Мир властителей.

Книга 1. Прекрасный новый мир.

ПРОЛОГ.

Герцог Эзнельмский травил зверя. Охоты в Эстрегонской чаще, которые устраивал герцог, славились по всей северной марке. Как и балы в его замке. Как и его парадные выезды, лошади в которых были подобраны по масти — вороные, черные как смоль, или белые с черными гетрами на передних ногах… По всеобщему признанию, герцог имел самый блестящий двор, начиная от южных отрогов Баннелонских гор и до северного побережья Тенгенского моря. И хотя граф Таммельсмейна и герцог Жадкейский готовы были с этим поспорить, но все понимали, что больше из собственного гонора, чем из чувства справедливости. А по ту сторону Баннелонских гор никаких дворов и не было. Там места были дикие, опасные, регулярно подвергавшиеся опустошительным набегам диких варваров и горных людоедов, так что тамошние замки ничем не напоминали роскошный, сияющий множеством окон с зеркальными стеклами замок герцога Эзнельмского. Уже не столько замок, сколько дворец, в котором от замка остались разве что только внешняя стена с десятком башен, давно исполнявшая скорее обязанности дворцовой ограды, чем крепостной стены, да старый покосившийся донжон, после перестройки замка превратившийся из его сердца в его же задворки. Те же замки все еще оставались угрюмым гнездом суровых воинов, всегда готовых при малейшем признаке опасности вскочить в седло и выметнуть меч из ножен. Так что о каком дворе там могла идти речь?

Впрочем, охоты герцога славились не только из-за пышности одежд и тщательной разработанности церемоний, а еще и потому, что Эстрегонская чаща являлась не чем иным, как длинным языком Запретной пущи, несокрушимой стеной окружающей Башню Владетеля Ганиада. Поэтому зверья в ней всегда было неиссякаемо.

Всем известно, что сила Владетеля, достигающая в Запретной пуще своего пика, заставляет жизнь бить ключом в ее непроходимых чащах, порождая невероятно могучих и необычных зверей. Но Запретная пуща для людей недоступна. Причем эту недоступность охраняют даже не столько запреты, а, скорее, те чудовища, что заполняют ее. Чудовища, когда-то, вероятно, имевшие в предках обычное зверье, ныне неузнаваемо превращенное, а вернее, извращенное могучей силой Владетеля. И чем ближе к ее сердцу, к Башне, тем более страшными и опасными они становятся. Но и по окраинам их немало. Недаром крестьяне ни под каким видом не селятся ближе дневного перехода от Запретной пущи. И тучные луга на ее опушках всегда стоят невыкошенными…

А вот Эстрегонская чаща была дарована Владетелем Ганиадом в ленное владение герцогам Эзнельмским. Зверье в ней хотя и было излишне злобливым и крупным (зайцы вымахивали с собаку, а косули чуть не с лося), но все же не слишком отличалось от обычного. И не в пример тварям Запретной пущи в пишу вполне годилось. Но иногда в Эстрегонской чаще встречались и более экзотические экземпляры…

Эта охота была последней осенней. Через неделю зарядят холодные осенние дожди, дороги развезет, и почти на месяц замки, так же как города, деревни и одинокие хутора северной марки, окажутся отрезанными друг от друга. До тех пор, пока не ударят первые морозы и землю не укроет пушистое снежное покрывало. Однако пока стояли теплые дни, и деревья все еще несли на своих ветвях почти по-летнему пышную, но уже совсем по-осеннему яркую и разноцветную листву.

Герцог выехал на вершину небольшого холма и остановился, оглядывая из-под руки отлично видимые с этой возвышенности лесные дали. Многочисленная свита остановила коней шагах в десяти сзади и тихо переговаривалась. Охота обещала быть интересной. И необычной. Неделю назад главный ловчий доложил, что на западной опушке чащи егеря наткнулись на следы Костяного вепря. Это было одно из порождений Запретной пущи, невесть по какой причине забредшее в Эстрегонскую чащу. Обычно столь могучие и опасные твари не покидают Запретной пущи. Ибо, являясь порождением силы Владетеля, не могут долго существовать без подпитки ею. А той части силы, что, как утверждают философы и алхимики, разлита в мировом эфире и имеется везде, а не только в Запретной пуще, им недостаточно. Поэтому вепрь, случайно выбравшийся из родных для него дебрей пущи, скорее всего, был уже изрядно ослабевшим. И охота на него вполне могла обойтись не слишком большим числом погубленных жизней. А трофей при удаче был бы знатным. Дай Владетель, один властитель замка из сотни мог бы похвастаться тем, что на стене его охотничьего зала висит нечто подобное голове Костяного вепря. Хотя как раз замок герцога Эзнельмского таким подобным похвастаться мог. Ибо на стене его охотничьего зала висела голова Адского пса. Но украшенной огромным рогом и покрытой, будто броней, чудовищными костяными наростами головы Костяного вепря там не было…

Герцог небрежно вскинул руку, затянутую в тонкую черную лайку, и главный ловчий тут же дал шенкеля своему коню, подъезжая к господину.

— Ваша светлость…

— Где он, Нашпригут?

Главный ловчий прислушался к еле слышному отсюда лаю собак.

— С востока гонят. От Бродяжьего брода.

— С востока? — Герцог качнул головой. — А мне кажется, что на юге лай громче.

— Так точно, ваша светлость, с юга громче. Там не меньше трех свор гон ведут. Да только у них лай азартный. Потому как привычного зверя гонят. А с востока, те глуше брешут. Пугливей. Будто сами боятся того, кого гонят.

Герцог небрежно кивнул.

— Хорошо. Свору Гоняя уже пустил?

— Никак нет-с, ваша светлость. Ждем, когда зверь подупреет. И на своры, что его уже гонят, бросится. Много собак положит. Ей-ей. А вот когда его потреплют маленько, да еще пикинеры-загонщики подоспеют, вот тогда и Гоняя со сворой пустим.

— Где думаете брать?

— А у Заячьей балки. Самое место.

Герцог снова склонил голову в небрежном жесте согласия. И, легким движением руки отпустив ловчего, тронул коня, выезжая на самую макушку холма. Он устал. Нет, не за сегодняшний день, а вообще. Даже нынешняя столь необычная охота его уже не радовала…

Лет двадцать назад слава о похождениях юного наследника домена, тогда еще звавшегося виконтом Бержаром, гремела по всей северной марке. По давнему обычаю, еще и подкрепленному договором, он в двенадцать лет покинул отцовский дом и отправился ко двору графа Таммельсмейна. Официально считалось, что воспитание в семье может только испортить мальчика. Ибо женщины слабы, и мать никогда не согласится отойти в сторону и никак не участвовать в воспитании (а следовательно, и не портить) будущего дворянина. К тому же дети вассалов, находящиеся при дворе господина, служили лучшей порукой соблюдения вассальных клятв, а дети властителей, отправленные ко двору соперников, — заключенных договоров. Ни один договор, заключаемый бывшими противниками, никогда не обходился без устной либо, если ожесточение предыдущей войны было слишком сильным, даже и письменной договоренности об обмене наследниками. Так что зачастую те, кому предстояло вступить во владение доменом, толком знакомились со своим наследством уже во вполне зрелом возрасте. Лет двадцати. Ибо, несмотря на то что обычно держать при дворе юношей, достигших семнадцатилетнего возраста и уже посвященных в рыцари, считалось неприличным, и обычно на замену таковым присылали более младших, а старших отправляли домой, наследников это правило касалось не всегда. А последняя война между Эзнельмом и Таммельсмейном была долгой и довольно жестокой. Так что виконт Бержар, наследник герцога Эзнельмского, пробыл при дворе графа Таммельсмейна до двадцати пяти лет. До того момента, когда его отец, прежний герцог Эзнельмский, скончался от удара прямо на одной из фрейлин его жены, урожденной баронессы Галлианд. В то время виконт Бержар такую смерть батюшки очень даже одобрял, поскольку и сам был весьма известным в свете задирателем юбок. По всеобщему мнению, он не пропустил ни одной смазливой мордашки в замке графа Таммельсмейна — от молочницы до фрейлины графини, а по слухам, добрался даже и до графской спальни. Впрочем, слухи и есть слухи, а графиня в свете считалась женщиной добродетельной и строгой. Хотя роскошные, черные как смоль, вьющиеся кудри виконта, влажные, чуть навыкате глаза, в глубине которых таилась самая откровенная и бесстыдная похоть, и чувственные губы совратили не одну добродетельную душу. А про его сумасшедшие пирушки, стоившие городу Таммельсмейну трех сгоревших трактиров и бесчисленного множества убытков в других, в графстве помнили до сих пор. Так же как и проделку с выпоротым капитаном городской стражи. Да, веселое было время…

Главный ловчий прислушался к лаю собак и перекличкам рожков ловчих и поднял свой рог. Окрестности огласил густой, басовитый рев. Нашпригут оглянулся на герцога, но тот продолжал равнодушно смотреть вниз. И главный ловчий махнул рукой, приказывая всей многочисленной свите, сопровождавшей герцога на этой охоте, двигаться вперед. На охоте именно он был главным… ну ладно, пусть формально, но фактически уж точно вторым после герцога. Пестрая кавалькада всадников тронула коней. Герцог проводил их равнодушным взглядом и вновь устремил его на открывшуюся панораму.

Герцогство Эзнельмское было одним из самых богатых доменов. В отличие от Таммельсмейна и Жадкеи оно не имело выхода к морю, зато ему принадлежала половина рудников, заложенных в Баннелонских горах. Да и самый удобный для сообщения с Загорьем перевал находился тоже в землях герцогства. Впрочем, особого дохода торговый тракт в Загорье не приносил. Загорские домены все сплошь были мелкими и бедными. Ну, может, за исключением Расдора. Но Расдорский барон был извечным противником герцогов Эзнельмских и предпочитал торговать через Жадкею. Хотя это выходило и дальше, и дороже.

Первые пару лет новоиспеченный герцог вовсю наслаждался свалившимися на него возможностями. О тех пирах с фейерверками, охотах и всяческих иных забавах до сих пор ходили легенды по всей северной марке. Но однажды утром герцог вызвал в опочивальню канцлера и потребовал заплатить торговцу редкими благовониями, приведшими в полный восторг его очередную пассию. Канцлер развел руками и с печалью в голосе доложил, что казна пуста.

Молодой герцог недоуменно воззрился на него.

— То есть как это нет денег?

В его представлении деньги были всегда. Это был непреложный закон природы. Деньги просто не могли не быть! То есть да, их могло ему не хватать, но за этим стояло не их физическое отсутствие, а нечто иное, скажем, скупердяйство папеньки или нерасторопность почтовой службы. Канцлер вздохнул. Он уже порядком устал от совершенно сумасшедших расходов своего молодого господина, умудрившегося всего за два года спустить достаточно тугую мошну, которую его папенька, несмотря на свою так же немалую приверженность всяческим жизненным удовольствиям, смог накопить.

— Вот посмотрите, ваша светлость, — он раскатал длинный свиток, который захватил с собой в опочивальню, не слишком, правда, надеясь, что он ему поможет, — всего доходов за прошлый год мы получили семнадцать тысяч восемьсот семьдесят три толара. На содержание дружины ушло…

К удивлению канцлера, где-то к середине его речи молодой герцог выбрался из постели, в которой все еще валялся вместе с куртизанкой, и принялся внимательно рассматривать свиток, продолжая при этом слушать доклад. Когда отчет о доходах и расходах за год был закончен, молодой герцог еще несколько минут рассматривал свиток, в котором все расходы были разложены на пять статей — армия и полиция, дороги и мосты, жалованье чиновников и слуг, содержание замка и (эти расходы канцлер специально вынес в отдельную статью) его собственные траты. Подняв голову, он удивленно спросил:

— Так это что, я за прошлый год прогулял больше, чем ушло на все остальное вместе взятое?

— Да, ваша светлость, — согласно склонил голову канцлер, у которого даже чуть екнуло под ложечкой.

— Лихо… — Герцог задумчиво потер подбородок.

— Так что, — капризно прозвучало из-под балдахина оставленной герцогом кровати, — ты купишь мне наконец эти флаконы? Я уже устала ждать, пока вы закончите эти свои мудреные речи.

Герцог покосился в сторону кровати, и его лицо внезапно перекосила гримаса раздражения.

— Пошла, — сердито крикнул он, — пошла прочь!

— Но, котик… — испуганно раздалось из-под балдахина, а в следующее мгновение оттуда высунулось пухленькое личико, обрамленное белокурыми волосами и украшенное яркими фиалковыми глазами, — неужели ты…

— Пошла прочь, я сказал! Стража! — нетерпеливо заорал герцог. А когда в комнату, громыхая щитками лат, ввалились двое стражников, раздраженно приказал: — А ну выкиньте эту дуру из моей спальни.

Всхлипывающую «дуру», впрочем, сопроводили из спальни весьма уважительно. Никто не хотел навлекать на себя гнев коннетабля неуважительным отношением к его жене. Она была на двадцать с лишним лет моложе мужа и обладала любвеобильностью кошки во время течки. Но он в ней души не чаял, прощая ей все ее похождения и свирепо отстаивая ее честь… вернее то, что ему казалось таковым. Так что по всему выходило — молодой герцог только что нажил себе нового врага в лице своего же коннетабля. Хотя, сказать по правде, его жена действительно была редкостной дурой, считавшей, что в мире есть только два достойных занятия — трахаться и веселиться, а все остальное не заслуживает никакого внимания.

А герцог с того момента нашел еще одну область приложения своей кипучей энергии и набросился на заботы властителя с той же молодой увлеченностью и неуемностью, с каковой доселе предавался увеселениям. Он мотался по всему герцогству не зная устали — строил мосты, закладывал лесопильни и сукновальни, мостил дороги. С жаром обсуждал с каменотесами, где и как выстроить новые сторожевые башни, а с хозяевами шахт и плавилен — как лучше плавить металл. Пиры и фейерверки были почти забыты, а на охоте теперь под звуки рожков не только травили зверя, но и договаривались о закладке новых мануфактур и расширении старых. Так продолжалось три года, до тех пор пока Жадкейский герцог, обеспокоенный неожиданным усилением Эзнельма, не подговорил Расдор напасть на окраинные владения герцогства. Расдорцы всегда считались неплохими воинами, и пограничные бароны-вассалы довольно быстро потеряли свои замки и бросились в Эзнельмский замок с просьбами о помощи и воплями о долге суверена. Новому для себя поприщу герцог Эзнельмский отдался с тем же жаром, что и всем предыдущим. Продвижение расдорцев было остановлено, что, впрочем, было не очень-то и тяжелой задачей, поскольку те и сами не собирались продвигаться слишком глубоко в пределы герцогства, прекрасно понимая, что Расдор все ж таки Эзнельму не ровня и максимум, на что они могут рассчитывать, это на получение контроля над перевалом. Но герцог Эзнельма не собирался отдавать им один из источников пусть и небольшого, но стабильного дохода. К тому моменту он уже неплохо разбирался во всем своем обширном хозяйстве. Так что спустя полгода после вторжения дружина герцога с созванным им баронским ополчением начала все сильнее давить на расдорцев, оттесняя их к перевалу, из-за которого они пришли и который хотели удержать. Однако решающую битву войско герцога проиграло. Из-за предательства коннетабля, так и не простившего господину не столько любовной связи со своей женой, сколько пренебрежения ею. Так что перевал на долгие пять лет оказался в руках расдорцев. Пять лет в Эзнельме не шумели пиры, не гремели фейерверки, не устраивались даже знаменитые охоты. Пять лет Эзнельм готовился к реваншу…

Согласно Законам Владетеля, Эзнельм, как общепризнано более сильный домен, не мог просто напасть на Расдор. Поэтому первый удар герцог направил на Жадкею. Перейдя границу, герцог Эзнельмский не стал терять время на штурм замков приграничных баронов, как предписывали все военные трактаты, а быстрым маршем двинулся прямо на столицу, не давая времени Жадкейскому герцогу собрать ополчение. Жадкейцы всегда предпочитали воевать золотом, а не мечом, науськивая на своих врагов соседей либо приплачивая пиратам. Так что, когда полки эзнельмцев подступили под стены Жадкеи, местный герцог, бежавший из своей столицы и укрывшийся в одной из горных твердынь, одновременно отправил послов к неприятелю, предлагая решить возникшие разногласия миром, и к расдорцам, слезно моля старых союзников потревожить северные пределы Эзнельма. Как выяснилось, именно этого и нужно было Эзнельмскому властителю. Поэтому, заслышав о том, что расдорцы вновь осадили замки его приграничных баронов, герцог Эзнельмский, удовольствовавшись вполне небольшой контрибуцией, быстро двинул свое уже отмобилизованное войско на север. К перевалу. Расдорцы защищались отчаянно. Но их было слишком мало. На одного расдорца у герцога было по десять солдат, и в конце концов перевал пал. Да еще и на земли Расдора пошли набегом горные людоеды, так что воины срочно потребовались расдорцам на севере. Поэтому барон Расдора был вынужден пойти на заключение тяжелого и крайне невыгодного для себя мира, не только отдав в качестве контрибуции вдвое больше денег, чем принес контроль над перевалом за эти пять лет, но еще и направив в Эзнельм на воспитание одного из своих сыновей. Уговаривались о наследнике, но тот погиб, отражая набег горных людоедов. Да и вообще потери расдорцев во время того набега оказались так велики, что герцог Эзнельмский смилостивился и согласился на любого из сыновей, по выбору отца. Выбор, естественно, пал на младшего, которому тогда не исполнилось еще и шести. Он был самым слабеньким, болезненным и совсем не походил на братьев, уже с младых ногтей демонстрирующих присущую расдорцам стать и силу. Возможно, дело было в том, что мать вынашивала его, уже будучи больной, и умерла при родах. С тех пор мальчик рос при дворе герцога Эзнельмского, не слишком, впрочем, одариваемый вниманием…

Потом были другие войны, перемежавшиеся, впрочем, вполне длительными периодами мира. А затем, доказав всем соседям, что связываться с Эзнельмом себе дороже, герцог вернулся к пирам и охотам. Хотя они его уже не слишком радовали. Но герцог, устав воевать, решил то, что ранее делал силой мечей, попробовать совершить блеском двора, привлекавшего к себе самых талантливых поэтов и художников, самых прекрасных дам, самых великолепных и богатых кавалеров. И это удалось ему не в меньшей степени, чем все остальное. Но теперь он устал и от своего двора…

Пышная кавалькада спускалась с холма пестрой, растянувшейся змеей. Дамы и кавалеры ехали шагом, переговариваясь между собой. Кое-где слышался мелодичный женский смех, а часть кавалеров нетерпеливо привставали в стременах. Хотя в этой кавалькаде практически не было тех, кто должен был бы напрямую вступить в схватку с чудовищем (все должны были сделать собаки, пикинеры, и лишь в самом финале, дабы окончательно поразить страшного, но обескровленного зверя, против него должен был выйти кто-то из знатных охотников), многие пребывали в предвкушении. Если не личного участия, то хотя бы зрелища схватки.

Кавалькада медленно спускалась с холма, когда главный ловчий вдруг насторожился и вскинул руку, требуя тишины. На этот жест отреагировали не слишком многие. Кто-то был занят светской беседой с хорошенькой спутницей, кто-то просто смотрел в другую сторону, а кто-то в собственном высокомерии посчитал, что не обязан реагировать на команды худородного. Охоты герцога Эзнельмского уже давно были чисто светским мероприятием, а не смертельно опасной забавой настоящих мужчин, тренировкой их искусства схватки.

Главный ловчий досадливо поморщился и, поспешно вскинув рог, протрубил остальным ловчим команду спустить всех собак. Из-за гомона, охватившего кавалькаду, он не смог расслышать, что такое творится внизу, где своры гнали главный приз сегодняшней охоты, однако, судя по тому, что услышать все-таки удалось, дело там повернулось как-то не так. А в следующее мгновение он увидел и прямое подтверждение этому выводу…

Костяной вепрь вырвался из чащи ожившим ужасом. Он совершенно не выглядел обессилевшим, как должен был бы. Наоборот, от его гигантской туши, в холке достигавшей высоты вскинутой лошадиной головы, веяло чудовищной мощью. Кони в панике забились, теряя разум и способность повиноваться командам всадников. И еще минуту назад пышная и роскошная кавалькада превратилась в обезумевшую толпу. Чудовищный зверь на мгновение замер, обводя месиво из хрипящих и бьющихся животных и вопящих от ужаса людей взглядом своих четырех кроваво-красных глаз, а затем зарычал, да так, что все будто окаменели, и бросился вперед. Лошади, люди, все смешалось в этой кровавой куче. Герцог, двинувший коня, уже когда хвост кавалькады проехал мимо того места, с которого он озирал окрестности, натянул поводья. Его Блислер был старым, опытным боевым конем, но и он весь дрожал, ощущая рядом воплощенный первородный ужас, однако пока еще оставался послушным своему всаднику. Несколько мгновений герцог смотрел на развернувшуюся бойню, а затем его губы тронула легкая усмешка, и он громко позвал:

— Нашпригут!

— Ваша светлость! — Главный ловчий вынырнул из обезумевшей толпы. Он был без коня, без шляпы и в разорванном колете. — Бегите! Ради всего святого….

— Где мое копье?

— Ваша светлость!!!

Герцог усмехнулся и, перекинув ногу через луку седла, спрыгнул на землю. В схватке с таким зверем нельзя полагаться на любого, даже самого опытного и тренированного, коня.

— Ловчий, ты что, не видишь? Он не просто убивает. Он ищет…

Главный ловчий обернулся. Действительно, если справиться с ужасом и попытаться внимательно присмотреться к поведению чудовища, можно было уловить, что оно не просто убивает всех, кто попадает ему на клыки. Оно целенаправленно прочесывает толпу вдоль и поперек, иногда вырываясь из нее, но не столько для того, чтобы убить какого-то человека, сколько для того, чтобы, сделав круг, будто умелый загонщик вновь согнать в кучу начавшую разбегаться добычу. А потом опять ныряет в самую гущу.

— Кого… ищет? — холодея, спросил главный ловчий, на самом деле уже зная ответ.

— Меня, — спокойно ответил герцог. — Я уже давно не развлекаю Владетеля так, как ему хочется. И потому он решил слегка освежить картинку. Так где мое копье?

— Сейчас, ваша светлость, — шумно вдохнув, прошептал главный ловчий и, утерев пот, бросился к огромной куче, состоявшей из чудовищной мешанины трупов лошадей, кусков людских тел, комьев вывороченной земли, наваленной Костяным вепрем в самом центре поляны. Где-то там, притороченное к седлу трупа его собственной лошади, находилось охотничье копье герцога. Но не успел он сделать десятка шагов, как Костяной вепрь, наконец-то учуявший свою главную добычу, выметнулся ему навстречу, походя вспоров левым клыком главному ловчему живот и грудину. Буквально вывернутый наизнанку труп главного ловчего сделал еще один шаг вперед и рухнул на траву этаким пластом окровавленного мяса. А Костяной вепрь приблизился к герцогу еще на шаг и замер, уставившись на того, за кем он был послан. Герцог взглянул в пылающие бешеной злобой глаза чудовища и, усмехнувшись, потянул из ножен шпагу. Это было не его старое боевое оружие, а парадная зубочистка с золочеными, густо украшенными алмазами и изумрудами эфесом и гардой и блестящим, полированным, но не слишком длинным клинком. Впрочем, даже с боевой шпагой у него не было никаких шансов против этого чудовища. Да что там шпага, даже тяжелое охотничье копье, способное остановить разъяренного медведя или обычного вепря, здесь не помогло бы. Но негоже дворянину и властителю гибнуть как свинье на бойне…

Костяной вепрь разинул пасть, дохнув на герцога чудовищным смрадом, и, поведя своей огромной, покрытой, будто броней, мощными костяными наростами головой, стремительно метнулся вперед. Эстрегонскую чащу огласил дикий, вибрирующий вой, заставивший лошадей тех, кто сейчас пробирался через чащу вдалеке от этой поляны, так же забиться в ужасе, а затем все смолкло…

Когда спустя час на поляну рискнули-таки выбраться в ужасе разбежавшиеся по лесу ловчие, Костяного вепря на ней уже не было. Герцог лежал на перепаханной мощными копытами траве, будто тряпичная кукла. Его правая рука была оторвана и валялась в десяти ярдах от него, на левой ноге не хватало голени и ступни, но в остальном тело выглядело почти неповрежденным. Скорее измятым. Так, будто в нем не осталось ни одной целой кости. Конечно, и в таком виде он выглядел ужасно, но если сравнивать с теми, чьи даже не тела, а части тел торчали из огромной кучи земли и ветвей деревьев вперемешку с кусками лошадиных туш, можно сказать, что тело герцога практически не пострадало.

Из двухсот всадников, что ранним утром покинули охотничий замок в свите герцога Эзнельмского, в живых осталось менее шестидесяти человек. Семнадцать из них были ранены. Двое — очень тяжело. Виконтесса Мелиль, великолепная юная красотка, попала под удар клыка, все еще пытаясь удержаться на взбесившейся лошади, так что она просто лишилась левой ноги до бедра и затем была придавлена трупом своей же лошади. Лекарь считал, что у нее есть шансы выжить. Хотя разве можно назвать то, что ей предстояло, жизнью… А вот мальчику-пажу клык зверя располосовал бок и спину так, что надежд на его выживание практически не осталось. Но придворный лекарь, осмотрев его, все-таки решил не давать ему темной цикуты, дабы сделать более легким его отход. В основном из-за того, что паж был в беспамятстве и вряд ли способен сделать хотя бы простое глотательное движение. Так что лекарь просто велел уложить пажа на подводу и отправить в замок, рассчитывая, что тот сам умрет дорогой.

Часть I. ПРЕКРАСНЫЙ НОВЫЙ МИР.

1.

Стражник, стоящий у входа в оружейную, откровенно скучал. Этот пост в замке герцога Эзнельмского давно потерял свою особенную важность. Так, традиция. Как и сама оружейная. Потому что теперь она скорее являлась просто кладовкой. Ну ладно, не кладовкой, а хранилищем, причем довольно-таки ценных вещей. Ибо эта оружейная была по большей части забита личным оружием герцога и его наиболее близких соратников, а оружие властителей всегда было не только самого высшего качества, но и богато украшено искусными насечкой и инкрустацией. Но все равно к тому истинному назначению, каковое имела оружейная, например, в замках за Баннелонскими горами, эта оружейная уже давно не имела никакого отношения. Поэтому сюда обычно ставили не слишком старательных стражей. Все равно пост формальный. Стражник зевнул, отлип от косяка двери и, вскинув на плечо алебарду, двинулся вдоль стены. Четыре шага влево — лестница, а столько же вправо — большая галерея, когда-то предназначавшаяся для арбалетчиков. Но уже давно зубцы галереи были расширены, бойницы — заложены, верх подведен под крышу, а промежутки между зубцами застеклены. Так что о давнем предназначении галереи теперь напоминали только необычайно широкие, как раз в толщину крепостного зубца, подоконники. Стражник дошел до угла и остановился. Этот мальчик опять сидел на том же самом месте. В нише одного из окон. Одна нога согнута в колене, и он обхватил ее рукой, а вторая… вторая, вывернутая так, что ступня смотрела наружу почти под прямым углом, осталась на полу. Рядом с толстой палкой-костылем. Стражник жалостливо вздохнул. Грустно. Грустно в пятнадцать лет стать инвалидом. Теперь этот юный паж не способен даже спуститься по лестнице. Во двор. Не говоря уж о том, чтобы вскочить на коня и промчаться по тем просторам, на которые он смотрел сейчас из окна замка. Единственное, что ему оставалось, это с трудом доковылять из расположенной здесь же, на этаже, спальни пажей до этого окна и устроиться в нише, глядя на огромный, но, увы, ставший теперь недоступным мир…

Додумать мысль стражник не успел. Потому что в противоположном конце короткого коридора дребезжаще загрохотало, и он торопливо бросился к дверям оружейной. Судя по звукам, к его посту приближался капрал Дур. Еще та сволочь. Несмотря на крайне дородную фигуру, из-за которой он едва-едва, цепляясь за стены и выступы наплечниками и юбкой кирасы, протискивался по узкой винтовой лестнице, отчего и производил столько шума, и быструю отдышку, капрал слыл в страже едва ли не самым занудным служакой. Ну кому еще придет в голову карабкаться по высоким ступенькам, чтобы проверить одинокого часового, которому отсюда и деваться-то некуда? Слава Владетелю, стражник не принадлежал к его капральству, поэтому с капралом Дуром сталкивался не слишком часто. Лишь на воинских учениях на плацу либо когда, как сейчас, заступал в караул.

С трудом протиснувшись в узкий проем, капрал Дур буквально вывалился в коридорчик перед оружейной и шумно перевел дух. Охохонюшки… да-да, такие упражнения уже давно не для него. Но что ты будешь делать, если, почитай, самый важный пост во всем караульном наряде находится на этакой верхотуре. Нет, изначально, когда крепость еще была крепостью, — все было вполне разумно, ибо эта оружейная предназначалась для хранения оружия офицеров и арбалетчиков, поскольку как до галереи, так и до донжона отсюда было рукой подать. Так что в случае внезапной тревоги все, чье оружие хранилось здесь, забегали в оружейную и, вооружившись, следовали дальше, не делая никаких крюков и не совершая лишних переходов. Но ныне покойный герцог Эзнельмский довольно быстро приучил врагов и соседей к тому, что самым разумным в международных отношениях с герцогством будет совершенно оставить мысль о нападении и не совершать ничего, что вызвало бы неудовольствие герцога. Так что замок постепенно начал превращаться из грозной крепости в жилище просвещенного государя, окруженного многочисленной свитой. А это привело к тому, что помещений стало катастрофически не хватать. Все остальные оружейные, расположенные этажами ниже, мало-помалу были переоборудованы в спальни, гостиные и даже, тьфу, и выговорить-то срамота, в туалетные комнаты. А эта — осталась. Ибо обитателям замка теперь уже совершенно не требовалось бежать сломя голову на верхушки башен и арбалетные галереи, да и ведущая сюда узкая винтовая лестница, устроенная прямо в толстенной стене донжона, была не слишком пригодна для передвижения в пышных нарядах и роскошных платьях. Так что в бывших стрелковых камерах и баллистных казематах оборудовали спальни для пажей, а оружейную забили оружием по самый потолок, снеся сюда все, что ранее хранилось в трех других. Вернее даже — лишь самое ценное из этого. А остальное пошло в переплавку.

Сказать по правде, капралу это не слишком нравилось. Однажды решив, что все, времена изменились и стали более просвещенными, и ужаснувшись тому, сколько приходится платить за безопасность, достигаемую военным путем, люди с отвращением навсегда отворачивались от всего, что связано с войной и оружием, и посвящали жизнь наукам и искусствам. И сколько баронств, графств и герцогств вследствие этого оказывались поверженными в прах? Причем чаще даже не новыми и ранее неведомыми могучими врагами, а теми, кого их предки, не столь подверженные гуманизму и просвещению и, следовательно, по мнению своих потомков, погрязшие в темноте и дикости, держали в узде, не сильно напрягаясь. Капрал вздохнул. В последнее время его не покидало ощущение, что эти его мысли были не просто отвлеченными рассуждениями. Похоже, со смертью прежнего герцога герцогство Эзнельмское вступало именно в такие времена…

— Ну как тут дела? — недовольно буркнул он, окидывая часового придирчивым взглядом.

— Все в порядке, господин капрал, — браво отрапортовал стражник.

Дур шумно вздохнул, отер лицо и, грузно переваливаясь, двинулся в сторону бывшей стрелковой галереи. В принципе в его задачу входила только проверка часового у оружейной, но раз уж он все равно забрался на такую верхотуру, почему бы не осмотреться.

Выйдя на галерею, капрал окинул ее орлиным взором, который тут же зацепился за щуплую фигурку пажа, сгорбившуюся в оконной нише. Капрал несколько мгновений смотрел на него, а затем тихонько вздохнул. Да уж, не повезло парню… мало того что все свое детство провел, почитай, вдали от родного дома, так еще и жизнь теперь окончательно искалечена. Ну кому он нужен такой убогий? Ни отцу, ни домену, ни даже бабе. Впрочем, шансов на домен у него и без того было не слишком много. Насколько капрал помнил, младший сын барона Расдора был всего лишь четвертым в списке наследников. Ибо у нынешнего владельца имелось еще трое вполне крепких и здоровых сыновей, служащих ему надежной опорой и в брани, и в хозяйстве, и в пиру. А без домена какой бабе из благородных он теперь интересен? Да и, по правде говоря, не всякой служанке тоже… Впрочем, это совершенно не его дело. Капрал еще раз бросил взгляд вдоль коридора и, развернувшись на каблуках, двинулся в сторону винтовой лестницы. Теперь ему предстояла трудная задача — спуститься.

Однако не успел капрал дойти до ступенек, как из-за поворота лестницы послышалось шумное сопение, а спустя пару мгновений в проеме нарисовалось еще более дородное, чем у капрала, тело мастре Эшлиронта, замкового лекаря. Капрал едва заметно сморщился, но тут же натянул на морду крайне почтительное выражение и, насколько возможно вытянувшись во фрунт, молодцевато отдал честь. Мастре Эшлиронт был в замке фигурой весьма влиятельной, хотя и не принадлежал к дворянскому сословию. Эта влиятельность была результатом того, что среди сонма придворных, околачивающихся в замке, существенную часть составляли люди в возрасте, мучимые множеством пусть и не смертельных, но зато хронических хворей. А мастре Эшлиронт проходил обучение в университете Гардида, очаге гуманизма и просвещенности, преподаватели которого уделяли большое внимание облегчению страданий больного (а по наблюдениям капрала, вообще только этому). Так что он весьма умело составлял мази, притирания и компрессы, снимающие суставные и ревматические боли, а также позволяющие легче переносить мигрени и подагру. Благодаря чему имел горячую признательность, в том числе и со стороны матушки покойного герцога. Но врачевать увечья или ранения мастре Эшлиронт не умел совершенно. Вот и тот паж, что маячил сейчас в окне стрелковой галереи, остался инвалидом лишь потому, что его сломанную ногу не заключили вовремя в лубки, и переломанные кости срослись как ни попадя, перекрутив мышцы и оставив ногу полупарализованной. Да их полковой костоправ справился бы лучше…

Мастре Эшлиронт с трудом протиснулся в узкий проем и, шумно выдохнув, утер обильный пот рукавом своего роскошного камзола. Судя по засаленности рукавов, это движение было для мастре привычным.

— А-а, капрал, — шумно отдуваясь, небрежно приветствовал он Дура. — Как дела, никто из стражников не поранился?

— Владетель миловал, — отозвался капрал. — Здравствовать желаю, мастре Эшлиронт.

— Спасибо, капрал, — важно кивнул лекарь, — ваши бы слова да Владетелю в уши. — И после короткой паузы поинтересовался: — Слышали новость?

Капрал слышал много новостей, например, что баронесса Ганзельм опять беременна и, судя по всему, опять не от мужа, или что на конюшне ожеребились сразу три кобылы, или что главный повар велел выпороть поварят, которые расшалились и опрокинули в хлебное тесто полную солонку драгоценной соли мелкого помола, но угадать, какую из них имел в виду мастре, он не рискнул. Поэтому капрал счел за лучшее просто отрицательно мотнуть головой.

— Нет, мастре.

Лекарь важно надул щеки.

— Ходят слухи, что Владетель избрал-таки нового герцога.

— Вот как. — Капрал заинтересованно подался вперед, краем глаза заметив, что стражник-часовой сделал то же самое.

Покойный герцог не оставил прямого наследника, поэтому решение о том, кому достанется столь лакомый кусок, как герцогство, оказалось всецело в руках Владетеля. То есть, если бы даже герцог и оставил наследника, решение, наследует ли он своему родителю, также оставалось бы в руках Владетеля, но в этом случае Владетель чаще всего поступал согласно традиции. Однако в этот раз никаких прямых наследников не было. Так что Владетель оказался совершенно не ограничен в своем решении. Даже традицией. Если, конечно, слово «ограничен» вообще было применимо по отношению к Владетелю.

— И кого же избрал Владетель?

Мастре Эшлиронт подбоченился.

— А вы, капрал, как думаете?

Капрал наморщил лоб. В принципе эта тема давно уже стала самой главной для обсуждения как в дворянских гостиных, так и в дворовых помещениях, и в солдатских казармах. Все понимали, что от того, кто станет новым герцогом Эзнельмским, будет напрямую зависеть жизнь замка и герцогства. Основных претендентов было трое — виконт Балуаз, юный гуляка и бонвиван, маркиз Ажуален, напротив, господин весьма сдержанный и рачительный, и маркиз Газнемий, когда-то также слывший жуиром и гулякой, но в последние три года изрядно ударившийся в религию и отписавший Владетелю едва ли не половину своего состояния. Было еще около полудюжины претендентов помельче, но их никто особенно во внимание не принимал.

— Да откуда мне знать-то, мастре? — сыграл дурачка капрал. — Да и не нашего это ума дело. Куда уж нам до вас, человека важного и ученого, — слегка подольстился он к лекарю.

Тот довольно кивнул.

— Ну да, ну да… герцогиня-мать тоже так считает. Потому и решила обсудить со мной последние известия. — Мастре Эшлиронт сделал короткую паузу, во время которой умудрился еще сильнее надуть щеки и задрать подбородок. — Так вот, должен вам заявить, что все измышления этих тупиц и недоумков оказались посрамлены.

Под тупицами и недоумками, похоже, мастре имел в виду вообще всех, кто хоть как-то обсуждал возможные варианты, особенно если они не слишком обращали внимание на попытки лекаря поучаствовать в подобных разговорах на равных.

— Новым герцогом станет… барон Ужаб.

— Спаси Владетель! — охнул капрал и невольно зажмурился.

Да-а-а, такого он не ожидал. Да что там он, такого не ожидал вообще никто. Барон Ужаб не значился в раскладах даже среди второй полудюжины. Третий сын двоюродной сестры герцога, прижитый ею, по слухам, от одного из бродячих циркачей, с первого же дня своей не слишком удачливой жизни отличался исключительными способностями вызвать в людях отвращение к себе. Тощий, долговязый, с редкими сальными и секущимися волосами, которые он отчего-то предпочитал не стричь, а, наоборот, отращивать до максимально возможной длины, с кривой усмешечкой, приклеившейся в углу рта, и с дергающимся левым веком. И это бы еще куда ни шло. В конце концов, не всем же быть красавцами и блистать породой. Есть много достойных людей, родившихся горбунами или, скажем, с ногой, которая на пядь короче другой. Мало ли сколько на твою долю отмерено милости Владетеля. Будь рад и этому и живи достойно. Но нет, барон посчитал, что обижен куда более других. И потому имеет право мстить всем и каждому за такую несправедливость в отношении своей особы. Причем мстил он грязно, мелко и в основном тем, кто не мог ответить. Зато не стесняясь присутствия тех, кто ответить был способен. И потому дом, который был выделен ему матерью, просто измучившейся жизнью рядом с таким чудовищем, довольно быстро перестал быть интересен даже тем, кто готов был вынести многое, лишь бы занять место поблизости от дворянина и смотреть ему в рот, по мелкому шакаля и ожидая всевозможных подачек. Так что, когда Ужабу исполнилось пятнадцать, его жизнь полностью сформировалась. Он жил в доме, стоящем на глухом отшибе, почти в одиночестве, всего лишь с двумя слугами, из которых один был немым горбуном, занимавшимся всем хозяйством — от закупки продуктов до обязанностей повара и кучера, а второй был умалишенным увальнем, основная задача которого заключалась в развлечении своего хозяина. По слухам, эти развлечения были немудреными, но довольно жестокими — от порки до прижигания конечностей раскаленными головнями. Но дурачок сносил все безропотно. С тех пор вот уже почти пятнадцать лет более никого поблизости от барона не наблюдалось…

И вот теперь, если слухи, принесенные лекарем, окажутся правдивыми, этот человек должен вскоре занять место нового герцога. Капрал еще раз качнул головой и тяжело вздохнул — да уж, свезло так свезло. Пожалуй, пора подумать о гражданской жизни. Капрал покосился на стражника, которого, судя по выражению его лица, одолевали точно такие же мысли.

— Ну да ладно, недосуг мне тут с вами рассусоливать, — резко оборвал размышления капрала слегка разочарованный голос лекаря. Эшлиронт ожидал от своего собеседника несколько другой реакции. В конце концов, он только что продемонстрировал этим тупицам, что он, мастре Эшлиронт, — лицо значительное и информированное… — Меня вон пациент ждет. — С этими словами мастре Эшлиронт развернулся и важно прошествовал в сторону галереи.

Капрал проводил его взглядом и, хмуря лоб, двинулся вниз по винтовой лестнице…

— Нуте-с, как наши дела, молодой человек?

Паж, сидящий на подоконнике, повернул голову и окинул мастре Эшлиронта спокойным взглядом своих чистых, ясных глаз.

— Все в порядке, мастре.

— Это хорошо, хорошо… — забормотал лекарь, наклоняясь и протягивая руку к больной ноге пажа.

Однако допустимый угол наклона его дородного тела оказался несколько меньшим, чем было необходимо для того, чтобы дотянуться куда-то ниже колена. Так что практически вся наиболее изуродованная часть ноги оказалась вне досягаемости толстых, похожих на сосиски пальцев мастре Эшлиронта. Лекарь на мгновение замер, не зная, что же делать, а затем досадливо сморщился и, небрежно пощупав коленную чашечку пажа, с облегчением разогнулся.

— Не болит?

— Нет, мастре, — отозвался паж.

— Вот, — лекарь наклонил голову и покопался в сумке, притороченной к поясу, — возьми, это настойка канитии луговой пополам с белым целемнитом. Если будет болеть…

— Спасибо, мастре, — скучающим голосом отозвался паж, — но у меня уже два ваших пузырька стоят с этой настойкой. Неиспользованных.

— Как это неиспользованных?! — оторопело переспросил Эшлиронт, недоуменно вытаращившись. Он в первый раз столкнулся с тем, что его пациент не употребляет назначенных им снадобий.

— Так не болит же… — пояснил паж.

Лекарь нахмурился. Да какая разница, болит или не болит, если лекарство назначено — надо пить. Кроме того что всякое лекарство полезно организму, ты, строго следуя назначению, еще и повышаешь свой собственный статус, подчеркивая перед окружающими то, что принадлежишь к людям, которым доступны услуги докторов. И даже не только доступны, но еще и необходимы… Во всяком случае, все пациенты мастре Эшлиронта считали именно так. А подавляющее большинство их составляли люди разумные и многого в своей жизни достигшие. Ну не могли же они ошибаться?

— Так ты не пьешь моих снадобий? — грозно шевеля бровями, возвысил голос мастре.

Паж непонимающе смотрел на него.

— А зачем?

— Вот глупый мальчишка! — Лекарь побагровел. — Мои снадобья не только облегчают боль, но и оказывают благотворное воздействие на селезенку, в коей, как это совершенно точно установил профессор Адикам, и сосредоточена большая часть жизненной силы человека. Именно благотворное воздействие на селезенку ускоряет выздоровление.

— Так у меня ведь все уже зажило и срослось, — отозвался паж, — только неправильно. Вон как ступню перекосило, — он вздохнул, — верно, наново ломать придется…

— Что-о-о? — Мастре Эшлиронт даже опешил. Этот… сопляк посмел в его присутствии пропагандировать самые гнусные предрассудки, свойственные деревенским знахаркам и безграмотным полковым костоправам, с темнотой и дремучестью которых следует не жалея сил бороться каждому истинному ученому! — Да ты понимаешь, что говоришь, бестолочь?

Паж недоуменно воззрился на раскипятившегося лекаря.

— Сам господин Эжервал, великий ученый и естествоиспытатель, установил, что природа человеческого организма не предусматривает никаких неправильных срастаний. Наоборот, кости после поломки следует возложить в возможно большей свободе, дабы не затруднять естественные циркуляции природных эфирных токов. Твоя нога срослась так, как и должно было произойти вследствие ее природы. И ежели ты не научился ею пользоваться, это результат твоей собственной лености и привычки к безделью. — Мастре Эшлиронт наставительно вскинул палец к носу пажа. — Запомните, юноша, природа сама знает, что лучше нашему организму, и долг каждого ученого всемерно способствовать естественному, природному течению выздоровления. Понятно?

Паж несколько мгновений всматривался в мастре Эшлиронта каким-то странным, совсем не юношеским взглядом, какового у столь молодого человека просто не могло быть, потом медленно кивнул.

— Конечно, мастре.

— Тогда возьмите и немедленно начинайте принимать, — сварливо завершил разговор мастре Эшлиронт. — Я назначаю вам двойную, нет, тройную дозу снадобья.

— Но… вы же сами говорили, что долг ученого способствовать естественному, природному…

— Боль — не есть естественное состояние организма. Поэтому всемерное облегчение боли как раз и является целью любого настоящего врача-ученого. Именно на борьбу с нею и должны быть направлены все его силы и умение, — вновь наставительно произнес лекарь, а затем, осердившись, заворчал: — И прекратите пререкаться. Мне лучше знать, что вам должно делать, а что нет. Извольте неукоснительно выполнять мои предписания, или я немедленно доложу герцогине-матушке, что вы отказываетесь следовать моим рекомендациям и посему я вынужден снять с себя всякую ответственность за ваше самочувствие.

Паж некоторое время продолжал смотреть на мастре этим своим неюношеским взглядом и наконец просто отвел глаза.

— Вам понятно, молодой человек?

— Да, мастре.

— Так я могу быть уверенным, что вы последуете моим рекомендациям?

— Непременно, мастре.

Лекарь покачал головой, протянув пажу флакон с целебным настоем, развернулся и двинулся в сторону винтовой лестницы. Нет, матушка-герцогиня, конечно, святое существо, просто переполненное заботой о страждущих и болезных, но ему, мастре Эшлиронту, ее заботы часто выходят боком. Подумать только, он просто измучился, взбираясь на этакую высоту по столь неудобной и тесной лесенке, и все для того, чтобы облегчить страдания юного пажа, а этот молодой сопляк вздумал поучать его, его, единственного во всем герцогстве обладателя диплома Гардидского университета, как ему лучше лечить! И куда катится мир?..

Стражник проводил мастре Эшлиронта почтительным взглядом, сохранявшим, впрочем, почтение лишь до тех пор, пока спина лекаря не заняла всю входную арку. Затем взгляд сделался откровенно насмешливым. Слава мастре как лекаря, к которому не стоит обращаться при любой мало-мальски серьезной травме, уже давно и прочно утвердилась в солдатских казармах.

Поэтому взгляд стража, направленный в спину мастре, самому мастре сейчас бы точно не понравился.

Едва раскаты эха от шумного сопения лекаря, доносящиеся с лестницы, утихли, как из галереи послышался стук костыля. Стражник повернул голову. Спустя пару мгновений из-за поворота коридора возник мальчишка-паж. Он остановился и несколько мгновений смотрел в арку винтовой лестницы, а затем перевел взгляд на стража.

— Солдат.

— Да, ваша милость? — Несмотря на учтивые слова, с каковыми и должен отзываться простой солдат на обращение пусть юного, но дворянина, тон, которым они были произнесены, отнюдь не был учтивым. Стражник отозвался небрежно, с этакой ленцой.

— У вас в казарме есть костоправ?

Стражник заинтересованно воззрился на пажа. Это что же, их милость решил отвергнуть уход дипломированного специалиста и обратиться к полуграмотному полковому костоправу? Чудны дела твои, Владетель.

— Есть… вроде как.

— Что значит вроде как?

— Ну… вправлять кости он вроде как умеет, но официально он простой стражник. Без дипломов и патентов.

— Мне такой и нужен, а то эти местные ученые… — неопределенно хмыкнув, пробурчал паж и, окинув взглядом стража, спросил: — Можешь привести его ко мне в комнату сегодня вечером?

— Э-э-э, ваша милость, — замотал головой страж, — это никак невозможно. Нашему брату в эту часть замка доступа нет, ежели только не по службе.

— Вот как… — Паж задумчиво прикусил губу. — А где этот ваш костоправ обычно принимает?

— Дык на конюшне, где ж еще? У старины Гыма никаких собственных апартаментов отродясь не бывало. А в казарме, окромя нар да пары лавок, никакой другой мебели и нет. Совсем ранетого положить негде.

— Угу, — кивнул паж, размышляя о чем-то.

Страж заинтересованно пялился на молодого барыча. Неужто тот собирается позволить себе кости ломать? Оно так по уму-то и верно, но это ж какую боль пацану терпеть придется. Да и непонятно, будет ли с этого толк? Эвон как ногу-то перекрутило, да и ходит молодой дворянчик ногу подволакивая. Совсем, видно, та не двигается.

— Вот что, солдат, хочешь заработать серебряный?

— Так ведь кто ж этого не хочет, — оживился стражник.

— Тогда передай этому вашему старине Гыму, что мне нужно ногу сломать. А затем по новой ее срастить. Чтоб я мог на своих двоих ходить, а не с костылем да по стеночке.

— Передать-то можно, — протянул страж, настойчиво сверля взглядом пажа, — отчего ж не передать.

Но тот не поддался на разводку. Лишь усмехнулся и качнул головой.

— Вот-вот, передай. А как принесешь мне ответ, когда и где ваш костоправ согласится меня попользовать, тогда и получишь свой серебряный.

Паж повернулся и, неторопливо ковыляя, исчез за углом, мерно стуча костылем. Стражник некоторое время прислушивался к удаляющемуся и становившемуся все глуше и глуше стуку, затем заскрипела дверь, и все стихло. Стражник недовольно поморщился, сдвинул шлем на затылок и почесал лоб. Эк барыч все повернул — теперь ему, чтобы заработать свой законный серебряный, надобно не только передать старине Гыму просьбу, но еще и уговорить того заняться этим делом. Впрочем, это было не слишком сложно. Старина Гым был мужчиной покладистым и, как и любой мастер, получал от своего умения не только прибыток и уважение, но и истинное удовольствие. Так что достаточно пары кружек сидра, и дело можно будет считать сделанным. От этих мыслей страж заметно повеселел и принялся теперь уже планировать, как и на что потратит заработанный серебряный. Впрочем, особых забот это планирование ему не доставило. Ну на что еще может солдат потратить свалившиеся на него деньги, как не на трактир? Так что все планирование свелось к тому, чтобы решить, в какой из трактиров идти и кого звать. А и по первому вопросу, и по второму все планы стражника были составлены уже давно и прочно…

2.

— А-а-а!!! — Грон откинулся на спину и судорожно вздохнул. От дикой боли его едва не вывернуло наизнанку.

— Вы уж потерпите, ваша милость, — прогудел над ухом густой бас, — а то вот возьмите кляп-то. Я вчера свеженький вырезал, березовый. Его, ежели чего, и погрызть вполне…

Грон послушно разинул рот, и тут же ему в зубы ткнулась сухая струганая деревяшка. Грон стиснул челюсти и некоторое время лежал так, не шевелясь и закрыв глаза.

— Ну как, отошли малеха? — вновь прогудел тот же голос— Продолжать-то можно?

Грон сделал еще несколько вдохов-выдохов и медленно кивнул. Спустя мгновение его правую ногу вновь захватили сильные пальцы, а затем…

— Мы-ы-ы-ы!!!!

На этот раз вопль прозвучал гораздо глуше. Но это было исключительной заслугой кляпа. Потому что голосовые связки Грона в этот раз работали ничуть не меньше, а как бы даже и не больше, чем в первый. Впрочем, вопли еще слегка заглушал хруст ломаемых костей.

— Вы кляп-то погрызите, погрызите, ваша милость, — вновь прогудел знакомый бас. — Береза — дерево сладкое, вреда от него организму никакого, одна польза. Я из Ставорья, так там у нас по весне, как первые прогалины появляются, и стар и млад с бадьями в лес идут. Березового соку набрать. Оченно вещь пользительная…

Голос бормотал, убаюкивая, и Грон почувствовал, как его глаза закрываются сами собой. Что было вполне объяснимо. Перед началом процедуры старина Гым влил в него два литровых кувшина сидра.

— Мы-ыыы-ы!

Это было нечестно! Он только собрался задремать.

— Да и все ужо почти, ваша милость, — вновь прорезался голос старины Гыма, — вот тут только чутка…

— Мы-ым!

— Вот и ладненько! — На этот раз голос прозвучал уже не успокаивающе, а удовлетворенно. — Эк вас покорежило-то, совсем жилы пережало. Отмирать начали. Оттого-то и нога не слушалась. Ну да ничего, мы их сейчас лезвием-то почистим.

— Ым!

— Вы уж терпите, ваша милость…

— Ым!

— А то от моего костоправства никакой пользы не будет…

— Ым!

— Окромя внешней красивости…

— Ым!

— Нога-тко так и не заработает…

— Ым!

— Ну вот и все! — Костоправ разогнулся и, покосившись за спину, рявкнул: — Шыг, корпию давай и тряпки. Вон кровищи-то натекло… И лубки готовь. Да не энти! Энти их милости будто кандалы будут, с ними еще похлеще ногу искалечить можно, вон те давай, легкие, буковые. А ты, Азар, чего стоишь столбом? Видишь, их милость весь взопрел? Вытри ему рожу-то!

Грон попытался выплюнуть деревянный кляп, но зубы так сильно вонзились в древесину, что справиться только лишь губами и языком не удалось. Пришлось помогать себе руками.

— А вы, ваша милость, молодцом, молодцом… у меня и покрепше мужики с досок спрыгивали и пытались деру дать. Токмо теперь вам надобно полежать. С седмицу, не менее. До того времени ногу лучше не тревожить.

— Спа… спасибо… Гым… вот… — Грон облизал пересохшие губы и потянулся рукой к кошелю, специально привязанному под мышкой.

— Да ладноть, чего уж там… что могем, то могем. Вы лучше скажите, куда вас отнесть-то теперь. Потому как наверх вас теперича никак не отволочь, в спаленку-то вашу. Там лесенка уж больно крутая и узкая.

— Я… здесь… полежу… на конюшне.

— На конюшне. — Костоправ задумчиво почесал в затылке. — А и верно. Нонича никаких охот да променадов точно устраивать не будут, ну покамест новый герцог не объявится, а я за вами тут присмотрю.

Грон наконец выудил из кошеля нащупанный золотой толар и несколько монет медью.

— Вот, это тебе и… остальным.

— А им-то за что! — удивился костоправ.

— За помощь.

— Так ведь это ж мои помощники, мне из своей оплаты им и долю выделять.

— Все равно… пусть…

— Ну тогда благодарствуем, — не стал отказываться костоправ. — А ну-ка, Азар, Шыг, аккуратненько взяли их милость и перенесли вон туда… да не на сено ложите, бестолочь! Сейчас ногу надо на твердом держать, на твердом. Чтобы косточки правильно срослись!..

Так, под добродушное ворчание старины Гыма, Грон и задремал…

Две жизни назад он появился на свет под именем Казимира Яновича Пушкевича. В четырнадцать лет он потерял всю семью и оказался ввергнутым в горнило самой страшной из боен, когда-либо устроенных человечеством. Пройдя всю Вторую мировую войну и выжив, он стал известен всем разведкам мира под агентурной кличкой Клыки, которая наилучшим образом отражала его внутреннюю сущность. Европа, Азия, Африка и обе Америки хранили следы его подошв. Он был бойцом, бойцом до мозга костей, бойцом, не знавшим, что значит не выполнить задачу либо потерпеть поражение. За это ему прощалось многое. Причем не только начальниками, но и самой судьбой. Так что когда он, уже глубоким стариком, вступил в свою последнюю схватку, в которой по любым логическим раскладам не был способен победить, судьба выбросила ему новый шанс. Шанс на вторую жизнь. Правда, уже не на Земле, а в другом мире, переместив его сознание в тело недоразвитого четырнадцатилетнего паренька, подвизавшегося на побегушках в припортовой груде на острове Тамарис. Тот мир был чист и свеж, как Земля во времена Древних Греции и Рима. Но это не было предопределено обычной логикой развития. Просто некто, именуемый Творцом и входивший в пантеоны всех религий того мира, а на самом деле являющийся всего лишь чрезвычайно сложным искусственным устройством, регулярно, с периодичностью где-то раз в тысячу лет, устраивал глобальный катаклизм сродни Всемирному потопу, стиравший с лица того мира цивилизацию, которую люди успели создать за время, прошедшее с предыдущего катаклизма. А за тем, чтобы этот порядок оставался неизменным, наблюдала специальная организация, именуемая Орденом.

Орден обладал кое-какими технологическими возможностями, частично недоступными даже цивилизации, стоявшей на лестнице технологического развития намного выше той, из которой вышел Казимир Пушкевич, в новом мире принявший имя Грон (уж больно сильно привыкло к этому прозвищу его новое тело). Например, они обладали возможностью засекать факт переноса разума. И, справедливо предполагая, что пришельцы из чужого мира никак не будут способствовать сохранению стабильности, тут же открывали охоту на прибывших. Более пятидесяти тысяч лет, пятьдесят Эпох, эта охота неизменно оказывалась успешной. Но не в этот раз…

Грон не только выжил, расправившись со всеми, кто за ним охотился, но и принял вызов, объявив войну Ордену. И затряслась земля от мерного шага огромных армий, и забурлило море, взбаламученное тысячами весел, и закрошились камни, разбиваемые в песок тысячами кованых лошадиных копыт, и… исчез в пламени атомного взрыва Остров, местообиталище Творца, и рухнула Скала, хранившая в своих недрах могущественное Око. Так окончил свою жизнь Великий Грон, Командор легендарного Корпуса, тот, перед кем склонились люди и боги…

Чтобы очнуться в изуродованном теле юного пажа, в новом мире, внешне совершенно отличном от того, который он только что покинул, но, как Грон теперь понимал, скованном столь же кандальной неизменностью. Здесь никто не слышал о Творце, но мир был ничуть не менее неизменен. И виной этому были Владетели…

— …Владетеля милостивого и всемогущего!

Грон проснулся оттого, что за стеной возносили молитву Владетелю. Некоторое время он лежал, прислушиваясь к мерному песнопению, а затем приподнял голову и скосил глаза вниз, рассматривая ногу. За ночь тряпки, которыми была обмотана его нога, изрядно пропитались кровью, но вскоре должен был прийти Гым и сделать перевязку. Грон опустил голову на пук соломы, который вчера вечером Шыг подоткнул ему под затылок, и задумался. Первый шаг его планов по обоснованию в этом мире он вчера сделал. Да уж, шаг, мать его… Впрочем, столь удачное, как он теперь понимал, его появление в прошлом мире было, скорее всего, как раз исключением из правил. После первого переноса для мало-мальского анализа параметров данного явления было явно недостаточно данных, но теперь можно уже кое-что прикинуть. Итак, перенос сознания осуществляется в момент смерти человека, если при этом ему на голову надет некий артефакт с условным названием Белый Шлем. Внешний вид и возможности этого артефакта в различных мирах если и не идентичны, то очень похожи. Это позволяет сделать вывод, что данный артефакт создан кем-то, кто знает о существовании того, что Люй назвал Змеем миров, и способен в какой-то, пока непонятной, мере на них воздействовать. Сам перенос осуществляется в тело подростка четырнадцати-пятнадцати лет, находящегося в бессознательном состоянии… Все? В общем-то да. То есть, возможно, некоторые выводы не совсем корректны. Например, можно предположить, что половая принадлежность нового носителя не является жестко мужской, а задается половой принадлежностью лица, использующего Белый Шлем, но для его частного случая это несущественно. А теперь представьте, в каком состоянии должно находиться тело крепкого пятнадцатилетнего пацана, если он сам при этом без сознания… То-то. Так что можно сказать, ему еще крупно повезло. При современном уровне развития медицины этого мира вообще можно благодарить бо… вернее, хм, Владетеля, что он все еще жив и даже вроде как с ногами. Вроде как — потому что узнать, насколько лечение полкового костоправа оказалось эффективнее, чем забота герцогского лекаря, можно будет еще очень не скоро…

— Ну как вы тут, ваша милость?

Грон повернул голову. Гым стоял у входа в денник, в котором он вчера и пользовал юного пажа.

— Я тут вам кашки принес. Не ваши разносолы, конечно, но не побрезгуйте — горяченькая, с маслом. Вам сейчас кашка — самое оно.

— Спасибо, Гым.

— Давайте-ка я вам сейчас соломы под спинку подоткну, чтоб сидеть легче было, — заботливо пробормотал костоправ, ставя котелок и опускаясь на одно колено.

— Может, лучше сначала ногу посмотришь?

— Пока буду смотреть — остынет, — резонно ответил старина Гым, — да и смотреть тут нечего. Я уже и сейчас вижу, что все в порядке. То есть крови, конечно, натекло, вона тряпки все заскорузлые, но так оно все и должно быть. Так что ешьте на здоровьишко, а уж как поедите, я вашей ногой и займусь.

Грон молча кивнул и, подхватив котелок, поднес его к лицу. Вдохнул пар и мгновенно почувствовал, как рот забило слюной. Это был хороший знак. Похоже, его организм действительно повернул на выздоровление, с юношеской жадностью расходуя на это бурные молодые силы.

— А вот и ложка! — довольно отозвался Гым, несомненно уловивший голод пациента и расценивший его совершенно так же.

Грон покосился на его довольное круглое лицо и взял протянутый столовый прибор. Прибор был под стать хозяину — раза в полтора больше обычного, оловянный и с изрядно погрызенным краем.

Покончив с кашей, Грон поставил котелок, тщательно облизал ложку, вытер ее рукавом своего камзола и протянул хозяину. Костоправ удовлетворенно кивнул и, завернув ложку в чистую тряпицу, засунул ее за голенище сапога.

— Ну а теперь уж посмотрим и вашу ногу.

С ней было все в порядке. Гым отодрал присохшие тряпки, осторожно обмыл ногу и удовлетворенно кивнул.

— Подживает все. А ну-ка, ваша милость, пошевели пальцами… А мизинцем? Хм, вот незадача. Похоже, та жила, что к мизинцу тянется, совсем отмерла. Ну да ее ужо… — Костоправ выудил из подкладки своего колета длинную иглу и, оглядевшись, подгреб поближе к себе пук соломы. Он сноровисто свернул солому в жгут, ловко щелкнув огнивом, подпалил его и хорошенько прокалил иглу. — Я, ваша милость, тут немного иголкой потыкаю, — сообщил он Грону, — надо, чтобы все те жилы, что мы вчера на свои места вернули, вновь чувствовать начали. А то все зазря будет.

Грон понимающе кивнул. Стимуляция нервов, грубоватая, правда, и болезненная, нуда откуда они здесь могли…

— Ы-ый!

— Эт хорошо, значит, жилы оживать начали, — удовлетворенно пробурчал себе под нос костоправ.

— Ый, ы-ый!

— Не волнуйтесь, ваша милость, теперь точно могу сказать: еще побегаете…

На конюшне Грон провел почти две недели. Когда он, все еще держась за стенку и подволакивая ногу, но уже без костыля, сумел наконец-таки забраться на свою верхотуру, его встретили недоуменные возгласы соседей по спальне.

— Собол, ты где пропадал? Мастре Эшлиронт о тебе уже дважды справлялся. И сильно сердился.

Грон, из которого вся эта дорога наверх высосала все силы, с шумом рухнул на свою кровать и вытянул ногу.

— Чтоб ему пусто было, — пробурчал он себе под нос, — этому мастре Эшлиронту.

Тай и Борнус, с которыми он делил спальню, переглянулись и весело прыснули.

— Ну в этом-то мы с тобой согласны. Но если он нажалуется матушке-герцогине, жди неприятностей.

Грон искривил губы в легкой усмешке. Да уж, непременно… и рассмеялся. И все-таки, несмотря ни на что, здорово вновь оказаться в юном теле и в статусе подростка. Когда самая большая неприятность, которая тебя волнует, — это неудовольствие матушки-герцогини… И Тай с Борнусом тоже подхватили его смех, хотя и не очень понимали, чем он вызван. Впрочем, в этом возрасте, для того чтобы смеяться, совершенно не нужно никаких особенных причин.

— Так ты к костоправу ходил, что ли? — поинтересовался Борнус, заинтересованно поблескивая влажными глазами, на которые уже засматривалась не одна придворная дама.

Грон молча кивнул.

— Слушай, Собол, а больно было?

Грон неопределенно пожал плечами. Как тут ответишь-то, если Соболу — то больно аж жуть, а если Грону — то и не слишком. Больнее бывало. Да и вообще он чувствовал некоторую раздвоенность. Все знали его как Собола ад Градана, младшего сына барона Расдора, но сам он воспринимал себя именно как Грона. Притом в полной мере пользуясь памятью и навыками Собола. Причем, похоже, прозвище Грон, которое он приобрел в предыдущем мире, оказалось как-то слишком уж сильно сцеплено с его новой, объединенной сущностью, потому что, скажем, Казимиром Пушкевичем он перестал считать себя довольно быстро. Едва ли не мгновенно. А обращение Собол буквально с первого же момента, когда он пришел в сознание, вызывало у него стойкое неприятие. Нет, он вполне спокойно отзывался на него и пользовался им, но скорее как псевдонимом, быть же ему хотелось по-прежнему именно Гроном. Конечно, существовала возможность принять его старое имя как прозвище, но в связи с этим существовала определенная трудность. Люди получают прозвища, которые нечто означают, например, Кремень или Лысый, ну или, скажем, Белый либо Говорун. Да мало ли у людей прозвищ… Но в этом мире и на этом языке слово Грон представляло собой бессмысленный набор звуков, не означающий ничего.

— Слушай, а ты успеешь выздороветь к приезду нового герцога? — прервал его размышления Тай.

— А когда он приезжает?

Борнус и Тай снисходительно переглянулись.

— И в какой дыре ты торчал все это время? Всем уже давно известно, что он приезжает на день Пречистого Владетеля Фараила.

Грон наморщил лоб.

— Так это ж через седмицу!

— Ну да.

Грон насупился.

— Не знаю, может, и успею, но, наверное — вряд ли.

Тай разочарованно покачал головой.

— Жалко… говорят, Владетель пожаловал ему целую сотню Безымянных.

— Насовсем?! — изумился Грон.

Безымянные считались личными слугами Владетеля. Насколько Грону удалось раскопать в памяти Собола, они были чем-то вроде зомби, но не мертвыми, а живыми. Люди, из которых каким-то непостижимым образом удалили их личность, индивидуальность. Они были чрезвычайно послушны, великолепно обучаемы, слабо чувствительны к боли, что делало их изумительными слугами, совершенными воинами, но вот только назвать их людьми никто бы не осмелился…

— Ты что, совсем того? — удивился Тай. — На время коронации. А то у нас тут ходили слухи, что нового герцога не очень-то и жалуют.

— Не очень-то… — фыркнул Борнус, — скажешь тоже. Все просто терпеть его не могут. Половина стражи уже расчет попросила. Тавга, Журия и Бону домой поотзывали. Да и среди девчонок-фрейлин тоже целый переполох.

Вечером, уже лежа в постели, Грон вновь перебрал в уме свои ближайшие и дальнейшие планы. Составил он их на следующий день после того, как очнулся в теле Собола ад Градана. Во-первых, ему предстояло выжить, во-вторых, занять в этом мире некое довольно спокойное место и, в-третьих, отыскать Белый Шлем. Если уж судьба так распорядилась, заканчивать свое существование в этом, на его взгляд, не слишком-то гостеприимном мире как-то не хотелось. Любопытно было дойти до конца того, что можно было условно назвать дорогой Белых Шлемов, и посмотреть, что там окажется. Но вновь взваливать себе на плечи непосильную задачу изменения этого мира он не собирался. Пусть в этом все идет так, как идет…

Буря разразилась на следующий день, когда мастре Эшлиронт добрался-таки до его спальни. Увидев, что ступня юного пажа теперь смотрит туда, куда ей и положено смотреть, он закатил бурный скандал, грозя ослушнику всеми мыслимыми карами. Однако, подостыв, он осмотрел его ногу и, поджав губы, признал, что, в общем, так совсем не хуже. А когда Грон подольстился к лекарю, заявив, что все это время усердно пил его снадобья и совершенно не сомневается, что именно они, а отнюдь не костоправ, и послужили благотворному изменению его состояния, мастре Эшлиронт даже немного сменил гнев на милость. И выдал ослушнику еще один флакон собственного зелья. Который Грон, едва за мастре Эшлиронтом закрылась дверь, благополучно отправил за окно вслед за первыми тремя.

Следующие несколько дней Грон провел относительно спокойно. Несмотря на то что замок был охвачен приготовлениями к встрече нового герцога и все пажи носились как угорелые, паж Собол ад Градан считался больным и потому никуда не привлекался. Занятия тоже были отменены, поэтому большую часть времени Грон проводил в своей спальне, лежа в постели либо сидя у окна. Выздоровление шло довольно быстрыми темпами, и в принципе можно было уже потихоньку начинать разминать мышцы. Тело ему досталось неплохое, хотя до физических кондиций тела мальчика из груды, доставшегося Грону в предыдущем мире, ему было далеко. Обычное тело пятнадцатилетнего мальчика из мира, где владение оружием, умение переносить нагрузки и совершать длительные вояжи на лошадях в иерархии ценностей стояло гораздо выше грамотности и умения считать. Хотя это Собол ад Градан умел тоже. Покойный герцог Эзнельмский держал для своих пажей не только учителя словесности, в обязанность которого в первую голову входило обучение юношей даже не столько грамотности, сколько одному из рыцарских искусств — стихосложению, но и ученого философа (должность коего так и именовалось — ученый философ, ну типа, дрессированный попугай…). А в эти времена и в этом мире сия должность непременно включала в себя знание великих наук — арифметики и геометрии. Остальное было как обычно, как и во всех остальных замках — фехтование, вольтижировка, уход за лошадьми и оружием и тому подобные науки. Но после смерти герцога занятия проводились от случая к случаю. А когда стало известно, кого Владетель избрал новым герцогом, так и вообще прекратились. Во многом из-за того, что часть учителей попросту затребовали расчет и покинули замок. Так что беспокоить Грона было совершенно некому. Но к концу недели он основательно заскучал.

Прибытие нового герцога Эзнельмского было обставлено крайне торжественно. Несмотря на то что нога все еще не до конца зажила, Грон рискнул-таки спуститься вниз, во внутренний двор, и занять место на пролете одной из лестниц. Новоиспеченный герцог прибыл в свою столицу еще прошлым вечером и остановился в одном из самых богатых постоялых дворов «У коромного петуха». В принципе он въехал в городские ворота за три часа до заката, и ничто не мешало ему сразу же направиться в замок, тем более что торжественная церемония встречи уже была подготовлена, и все, кто был в ней задействован, даже успели занять свои места. Но герцог отчего-то решил переночевать на постоялом дворе, отправив гонца с требованием подготовить торжественную встречу к следующему полудню.

Зрители заполонили все окна и балконы уже за час до полудня. За полчаса до назначенного срока дорогу к замку и ковровую дорожку, раскатанную во внутреннем дворе, обрамили шпалеры герцогских стражников, облаченных в ярко начищенные кирасы и шлемы. Пространство между стражниками и стенами, обрамляющими внутренний двор, заполнили толпы празднично одетых придворных и горожан. В бойницах надвратных башен и между зубцами стен вывесили флаги. А на центральном балконе, расположенном над парадным входом во дворец, занял место оркестр. Все было готово.

Карета герцога выехала к воротам замка через час после полудня, хотя от постоялого двора, на котором он соизволил провести ночь, до замковых ворот было от силы двадцать минут неспешным шагом. Отчаянно скрипя колесами, карета вкатилась внутрь центральной воротной башни и спустя несколько мгновений выкатилась во двор замка. Грянул оркестр, заполнившая двор толпа разразилась громкими приветственными криками, стражники вытянулись во фрунт. Карета остановилась. Все замерли, жадно пожирая глазами закрытые дверцы. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем из-за занавески высунулась худая, вялая, похожая на снулую рыбину рука. Рука пошевелила пальцами. Старик-сенешаль торопливо подскочил, придерживая болтающиеся у пояса ножны со своим фамильным мечом. Из-за занавески что-то сказали. Сенешаль изумленно встопорщил усы.

— Но, ваша светлость, как же…

Рука втянулась внутрь, и занавеска вновь задернулась. Сенешаль растерянно огляделся, затем откашлялся и зычно выкрикнул:

— Капитан!

— Да, ваша милость. — У левого плеча сенешаля тут же возникла рослая фигура капитана замковой стражи.

— Его светлость повелел убрать… — Сенешаль запнулся, как будто ему было трудно выговорить дальнейшее, но довольно быстро взял себя в руки и твердо продолжил: — Убрать все старые знамена.

— Старые? — переспросил неверяще капитан. Желтый с зеленым были цветами герцогства Эзнельмского уже чертову тучу поколений.

— Да. Владетель пошел навстречу нашему герцогу и изменил цвета Эзнельма. Теперь наши флаги будут… — Он запнулся и ошеломленно уставился на фигуры, в колонну по пять выходившие из распахнутых ворот.

Они шли молча, не кидая по сторонам горделивые взгляды, не подкручивая усы и не подбочениваясь, как обычно это происходит, если в город или в замок входит воинское подразделение. Нет, они шли в ногу, мерно передвигая конечности, с лицами, больше всего напоминающими посмертные маски. Но самым главным, из-за чего толпа, заполнившая двор, ошарашенно вздохнула, было не это. Самым главным было то, что первая шеренга несла в руках. Это были знамена. Они были черными. А посредине черного полотнища злобно скалил зубы волосатый череп…

— Да, удружил, Жаба, нечего сказать, — уныло произнес Борнус, когда они поднялись в спальню после пышного, но прошедшего весьма уныло торжественного приема и последовавшего за ним ужина.

Тай и Борнус прислуживали за столами, а Грон наблюдал за всем происходящим с верхней галереи. Гостям явно было не по себе, поэтому все торжества завершились довольно быстро, уже к вечерним сумеркам, не затягиваясь, как это было при прежнем герцоге, далеко за полночь. Так что Борнус, прислуживавший у стола, где сидели купеческие старейшины, освободился довольно рано, и они с Гроном поднялись в свою спальню, не став дожидаться Тая — тому выпала честь прислуживать за герцогским столом, за которым все еще продолжалось пиршество.

— Теперь над нашим герцогством вся северная марка потешаться будет.

— И никто не будет, — примирительно отозвался Грон. — Это же Владетель знамя даровал. Ну кто посмеет потешаться над Владетелем?

— Ну и что, что даровал? Жаб же сам пожелал…

С первой же минуты пребывания нового герцога в замке его никто иначе, как Жабом, уже и не называл. Хотя внешне он напоминал скорее глисту. Бледный, с унылым лицом и кривой усмешечкой. Вернее, ему больше подходила характеристика, которую Грон еще в бытность Казимиром Пушкевичем как-то прочитал на стенде «Их разыскивает милиция» в местном райотделе. Там вывешивались ориентировки с крайне некачественными фотографиями и изложенными казенным птичьим языком словесными портретами. Вот в одной такой ориентировке полковник Пушкевич однажды и прочитал нечто типа: «Рост средний, телосложение щуплое, волосы редкие, глаза серые, водянистые, общее впечатление — гнида». И сия характеристика как нельзя лучше обрисовывала впечатление, формирующееся у человека при взгляде на нового герцога Эзнельмского.

— Нет, это ж надо было додуматься поместить на знамена волосатый череп. Он бы еще Костяную корову туда намалевал.

Костяная корова, как, впрочем, и волосатый череп, были персонажами крестьянского фольклора. Первая олицетворяла собой падеж скота, а второй — мор. Барон Ужаб был в своем репертуаре.

— Тебе-то хорошо, — вздохнув, покосился на Грона Борнус, — тебя отец у Жаба теперь точно не оставит. А нам куда деваться?

Это предположение имело право на жизнь, ибо особого смысла в пребывании младшего сына барона Расдора в замке герцога Эзнельмского (особенного такого) более не было. Вряд ли у новоиспеченного герцога существовали какие-то воинственные планы в отношении Расдора, а самому Расдору, судя по доходившим оттуда известиям, тоже было не до свар с герцогством. В той неудачной войне Расдор потерял слишком много воинов и все никак не мог оправиться. Так что пребывание Собола в замке превратилось в некую формальность еще при старом герцоге, и он продолжал оставаться в замке скорее по привычке и заключенному уговору, чем по какой-то разумной необходимости. Но новый герцог никаких уговоров с Расдором не заключал, а привычки, судя по сцене его появления в замке, у него тоже были другие. Так что по всему выходило, что Соболу скоро придется паковать вещи. А вот Борнус в отличие от Собола был сыном барона — вассала герцогства, да еще и наследником, и деваться ему было совершенно некуда.

— Ничего, тебе всего шесть месяцев до посвящения, скоро тоже уедешь, — утешил его Грон.

— Скорей бы, — уныло отозвался Борнус.

— Эй, ребята, вы видели?! — возбужденно заорал Тай, врываясь в спальню. — На посту у оружейной выставили Безымянного.

— Что?! — сотрясли стены спальни два слившихся изумленных возгласа.

Борнус вскочил и бросился к двери, ведущей на стрелковую галерею. Грон последовал за ним со всей скоростью, на которую был способен.

Он добрался до поворота к лестнице, когда Тай и Борнус уже успели все рассмотреть и, спрятавшись за углом, возбужденно обсуждали увиденное.

— А ты видел…

— А у него вот такой кинжал…

— А наплечники из волчьего сплава видел…

— А набойки на каблуках…

Грон несколько мгновений прислушивался к этому обмену репликами, но затем любопытство, возбужденно бурлившее в крови пятнадцатилетнего подростка, взяло верх, и он, вытянув шею, осторожно заглянул за угол. Безымянный неподвижно, будто статуя, стоял у дверей оружейной. Совершенно спокойный взгляд его неподвижных глаз был устремлен на арку винтовой лестницы. Грон несколько мгновений напряженно разглядывал Безымянного, а затем за его спиной послышалось сдавленное хихиканье, и четыре крепких мальчишеских кулака толкнули его в спину, отчего его буквально вынесло в коридорчик, и он оказался в паре шагов от неподвижной статуи Безымянного. Грон замер. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем Безымянный медленно повернул голову и… втянул носом воздух, будто принюхиваясь. Грон рефлекторно сглотнул (вернее, это была реакция тела пятнадцатилетнего подростка, в котором он находился). А Безымянный внезапно согнулся в поясе, отвешивая ему глубокий поклон, и громким, но лишенным всякого выражения голосом произнес:

— Повинуюсь, господин…

3.

Грон проснулся от крика петуха. Он разлепил глаза и ошалело повел головой. Судя по громкости крика, петух должен был находиться где-то в районе подмышки, ну, в крайнем случае, на расстоянии вытянутой руки. Но, кроме лошадей, поблизости никого не было. Грон блымнул глазами и повернулся на другой бок, собираясь поспать еще, но в этот момент петух завопил снова. Нет, он был не в конюшне, но при такой луженой глотке этой чертовой птицы данным фактом можно и пренебречь, ибо столь громкий крик просачивался сквозь крытую дранкой крышу с минимальными потерями. Грон глухо выругался и сел.

Замок герцога Эзнельмского он покинул почти седмицу назад. Тайком. Не сообщив никому о том, что собирается бежать. Даже Таю и Борнусу. А что еще прикажете делать? Тот Безымянный оказался не одинок в своем стремлении служить Грону.

Ввалившись в спальню, Грон позволил перепуганному Соболу забраться под одеяло и накрыться им с головой. Не слишком типичная реакция для пятнадцатилетнего пацана, но ведь с ним произошло что-то настолько ужасное, что рассудок отказывался в это верить. Безымянный назвал его господином! И выразил готовность повиноваться! Но ведь Владетель вряд ли приказал своим слугам повиноваться кому бы то ни было в замке, кроме новоиспеченного герцога. Он, скорее всего, вообще не представлял, что в этом замке живет некий юноша по имени Собол. Нет, возникни в том необходимость, совершенно понятно, что он смог бы выяснить о Соболе все. И довольно быстро. Но зачем ему это? Кто такой Собол, чтобы им заинтересовался Владетель? Или… все начинается по новой, и в этом мире тоже есть технология, позволяющая засечь перенос сознания? Но почему тогда Безымянный не попытался сразу же убить Грона, а, наоборот, выказал готовность повиноваться ему? Голова раскалывалась от вопросов. Грон некоторое время лежал, ожидая, пока отчаянно колотящееся в груди сердце хоть немного умерит свой ритм и ему удастся вновь вернуть себе более-менее надежный контроль над телом Собола, а потом откинул одеяло и повернул голову. Борнус и Тай сидели на кровати Тая, которая стояла у противоположной стены, и испуганно смотрели на него. Грон сел на кровати.

— Ну чего уставились? — несколько грубовато пробормотал он.

Тай мгновенно наклонил голову, отводя глаза, а Борнус испуганно дернул кадыком. Грон принялся поправлять рубаху. В спальне повисла напряженная тишина. Оба юных пажа осознавали, что там, в коридоре, на их глазах произошло нечто невероятное, но как к этому относиться, пока было непонятно. Первая реакция была привычной. Все, кто жил в этом мире, давно четко усвоили, что все, связанное с Владетелем, — страшно и запретно. Так что изначальной реакцией на произошедшее был страх. Но вот уже прошло десять минут, и ничего ужасного ни с кем не приключилось. На смену страху начало пробиваться неуемное юношеское любопытство.

— Собол, а чего это он? — наконец осмелился обратиться к приятелю Борнус.

— А я знаю? — отозвался Грон.

Ему наконец-то удалось взять под контроль адреналиновый выброс, поэтому теперь он мог общаться со своими приятелями относительно спокойно. Тай осмелился поднять глаза и окинул старого, но внезапно открывшегося с незнакомой стороны приятеля любопытным взглядом.

— А ты взаправду можешь чего-нибудь приказать Безымянному?

— Да откуда мне знать? — пробурчал Грон. — Пробовать это я совершенно не собираюсь.

Оба приятеля понимающе кивнули. Вот еще, идти наперекор воле Владетеля — дураков нет… Но с другой стороны, все в этом мире происходит по воле Владетеля, значит, то, что Безымянный выказал готовность повиноваться Соболу, несомненно, тоже его воля… Или нет? Подобный теологический тупик оказался совершенно непроходимым для недостаточно развитых юношеских мозгов (впрочем, не исключено, он оказался бы таковым и для мозгов намного более развитых и изощренных), так что Тай отбросил всякие рассуждения и перешел к конкретике:

— А почему?

— Потому что потому, — отрезал Грон.

Ну не объяснять же мальчишке, как по идее должен отреагировать один из… богов, что ли (он пока так до конца не разобрался, кто же такие Владетели), этого мира, выяснив, что один из его слуг, до сего момента считавшихся априори абсолютно ему преданными, внезапно выразил желание повиноваться кому-то другому. Причем тому, кому он такого права не делегировал… Или все-таки делегировал? Грон стиснул зубы. Ну что за загадка?! Так знает Владетель что-то о нем или это какая-та ошибка, накладка?.. Вызванная, например, неким сбоем в одном конкретном Безымянном либо тем, что его, Грона, то есть Собола, сильно поранила магическая тварь, созданная с помощью силы Владетеля, и от его организма до сих пор неким образом попахивает магией Владетеля. Или еще какими-то пока еще непонятными причинами. Ну, скажем, как это часто бывает в бульварных романах, его мамашка пригуляла его с Владетелем. Вроде как здесь принято считать, что этот самый Владетель выглядит вполне человекообразно…

— Слушай, а может… — подал голос Борнус, возбужденно сверкая глазками.

— Нет, — жестко отозвался Грон. — И вообще, давайте ложиться спать. Поздно уже. Кто знает, как оно завтра все будет.

Тай и Борнус разочарованно переглянулись, но Грон был прав. Поэтому, еще немного пошушукавшись, оба пажа разобрали постели и улеглись, затихнув довольно быстро. Грон еще некоторое время лежал в своей кровати, ожидая, пока дыхание приятелей окончательно выровняется, а затем медленно, стараясь не выдать себя ни единым звуком, сел. Тело немного затекло. Оно же все еще оставалось хоть и довольно развитым, но пока недостаточно натренированным телом пятнадцатилетнего юноши, находящегося в самой серединке пубертатного периода. И настойчиво требовало движения. Грон некоторое время сидел, прислушиваясь к мерному сопению Тая и Борнуса, а затем положил руку на грубую спинку своей кровати и рывком поднялся. Ногу слегка прострелило болью. Кровать скрипнула. Грон замер, прислушиваясь, но оба его соседа по спальне продолжали мерно дышать. Грон перевел дух и осторожно двинулся к двери.

Безымянный торчал на том же самом месте. И в той же позе. Грон взволнованно сглотнул (пока ему еще не удалось взять под контроль рефлекторные реакции тела, но он по этому поводу не слишком волновался, поскольку так же было и сразу после предыдущего переноса) и осторожно выбрался из-за угла. Безымянный медленно повернул голову в его сторону, снова принюхался и опять согнулся в низком поклоне.

— Повинуюсь, господин.

Грон сделал шаг вперед, затем еще один и… оторопело замер. Перед ним стоял другой Безымянный. Значит, это не сбой одного конкретного Безымянного. Ну хоть что-то удалось прояснить. Грон облизнул пересохшие губы.

— Ты… готов мне повиноваться?

Новый поклон, и вновь повторенное:

— Повинуюсь, господин.

Грон вдохнул, повел плечами и тихо спросил:

— А почему?

Безымянный поклонился в третий раз.

— Повинуюсь, господин.

Грон досадливо поморщился. Ну как заставить его объяснить-то?

— Кто я?

— Господин.

— А почему ты считаешь меня своим господином?

Безымянный опять поклонился. На этот раз молча. Понятненько, не тот вопрос.

— Сколько у тебя господ?

— Ты — господин.

И как это понимать? Он — один? Или он — самый главный? Или господа властвуют ситуационно, то есть который рядом, тот и господин, а появится новый — он станет господином. Грон рефлекторным жестом потер щеку о плечо.

— А как ты меня узнал?

— Ты — господин.

Вот тебе и ответ. Мол, чего тут обсуждать, все и так совершенно понятно. Ты — господин. Но почему? Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

— Сколько в замке твоих господ?

— Ты — господин.

— А герцог?

На этот вопрос Безымянный не отреагировал. Либо предположение о ситуационной власти господина оказалось верным, либо… герцог не обладал статусом господина. Ладно, попробуем уточнить.

— А кто для тебя герцог?

Безымянный молчал. Да что же это?.. Как спросить-то так, чтоб понял?

— Кто для тебя тот, кого ты сопровождал сюда? Ну, который приехал в карете, что вы охраняли?

Безымянный продолжал молчать. То ли он просто не понимал вопроса, то ли не желал отвечать, то ли не мог. Грон тяжело вздохнул. Получил информацию, нечего сказать… Ладно, попробуем выяснить что-нибудь о пределах своей власти над этими флегматичными парнями.

— Ты можешь сесть?

Безымянный опустился на пол.

— Встань.

Безымянный поднялся.

— Подойди к лестнице.

Безымянный сделал два шага вперед.

— Отдай мне свой меч.

Клинок с коротким шелестом выскользнул из ножен. Грон осторожно перехватил протянутую ему рукоять и некоторое время стоял, пялясь то на меч в своей руке, то на Безымянного, а затем ухмыльнулся.

— Значит, ты выполнишь все, что я скажу?

— Да, господин.

— Даже если я прикажу тебе убить себя? — выпалил он и в следующее мгновение отчаянно закусил губу.

Но было уже поздно. Безымянный не понимал отвлеченных размышлений. Он просто качнулся всем телом вперед, одним движением насадив свою грудь и находящееся внутри нее сердце на лезвие меча, зажатого в руке Грона…

— Эй, парень, а ну вставай! Ты заплатил только за ночь, а уже утро.

Грон открыл глаза и сел. В проеме приоткрытых ворот конюшни маячила фигура хозяина придорожного трактира. Грон моргнул и, подняв руку, выдрал из волос запутавшиеся в них соломинки. Значит, он задремал-таки после того чертового петуха.

— Ну, проснулся, что ли?

— Да, господин, — кивнул Грон и уперся в земляной пол, поднимаясь на ноги.

— Жрать будешь?

Грон рефлекторно сглотнул, жрать хотелось, но в его тощем кошеле было всего лишь два толара и семь медных монет. Вытаскивать на свет божий золотые толары в этом трактире было бы верхом безрассудства, как, впрочем, и в любом другом придорожном трактире на тракте. А на медную монету он мог бы получить всего лишь миску горячей требухи. До Жадкеи же было еще как минимум четыре дня пути, как раз на четыре медных монеты. Так лучше уж поесть вечером. Тем более что в этом случае ему, как уважаемому (ну условно) и платежеспособному посетителю, могут за ту же медную монету разрешить переночевать на конюшне. А то придется платить за ночлег в зале. Ночевать на улице уже было нельзя. По какому-то капризу природы на эту неделю, что он был в пути, выпало относительное затишье — осенние ливни будто решили сделать паузу, а зима еще не вступила в свои права, но лужицы поутру уже вовсю подергивались ледком.

— Нет, господин.

— Тогда вали отсюда, — пробурчал хозяин и исчез из проема приоткрытых ворот.

Спустя десять минут Грон, прихрамывая, шагал по обочине размокшего, но уже начавшего слегка подсыхать торгового тракта, связывающего Эзнельм с Жадкеей.

Из замка он выбрался спустя полчаса после того, как на пол у его ног грянулось тело Безымянного. Несколько мгновений он ошарашенно пялился на труп, а затем до хруста стиснул зубы, чтобы не заорать. Черт, черт, черт, черт!!! Проклятье! Ну что за сволочное невезение?! Это тело никак не желало подчиняться ему в полной мере, реагируя на внешние раздражители с непосредственностью и порывистостью пятнадцатилетнего. А в этом возрасте руки, ноги и, главное, язык живут не просто намного впереди мозгов, но еще и по большей части совершенно отдельно от них. И все реакции крайне просты и однозначны, а суждения резки и безапелляционны. И как теперь быть? Грон оглянулся. Коридор, слава богу, был безлюден. Его никто не видел. Но можно не сомневаться, что расскажут Борнус и Тай тем, кто будет проводить расследование по поводу убитого Безымянного. Несколько мгновений он размышлял над тем, а не сделать ли так, чтобы Борнус и Тай никому ничего уже не смогли рассказать, но затем отверг этот вариант. Никакого серьезного выигрыша это не сулило. К тому же едва в пределах его досягаемости окажется какой-нибудь Безымянный, то, что он хотел бы сохранить в тайне этими смертями, мгновенно сделается очевидным. Да и, если честно, рука не поднималась на пятнадцатилетних пацанов, которых та часть его личности, которая относилась к Соболу, продолжала воспринимать как друзей-приятелей. Значит, оставалось одно — бежать. Причем немедленно. Первого Безымянного сменили с поста довольно быстро, так что замена второму может прийти с минуты на минуту. Грон, прихрамывая, бросился к дверям спальни. В спальне все было тихо. Он торопливо наклонился и вытащил из-под кровати плетеную корзину с личными вещами. Что брать? Нога все еще не работала в полной мере, так что много вещей он унести не сможет. Да и совсем уж хорошие вещи ему не нужны. Не вызывает сомнений, что, после того как обнаружат мертвого Безымянного и выбьют из Тая с Борнусом все, что им известно, его начнут искать. А кого будут искать? Молодого дворянина, младшего сына барона Расдора, раненного в ногу. И что мы с этим можем поделать? С молодостью — ничего. С дворянством?.. Притвориться недворянином — возможно. Но не с его одеждой. Значит, надо изыскать возможность поменять ее, а пока натянуть что-нибудь наиболее неприметное. С ранением… ну будем стараться не хромать. Насколько возможно. С сыном барона Расдора? Значит, двинемся в сторону от владений отца. Какой из всего этого сиюминутный практический вывод? Из вещей, кроме вот этих простых штанов, обычно надеваемых на разные хозяйственные работы, такой же рубахи и старенькой, давно ставшей ему маловатой и потому столь же давно не надеваемой куртки из овчины, захватим немного исподнего на смену. Остальное — бросим.

Грон затолкал в корзину большую часть личных вещей и на мгновение задумался. Может, остальное сжечь? В замке вон какие собачьи своры. Но в памяти Собола не было ни одного случая, когда с собаками разыскивали людей. К тому же это его намерение было слишком затруднительно осуществить. Для надежности следует сжечь не только личную одежду, но и простыни с подушками, и тренировочное оружие из учебной оружейной, и попону с седлом, хранившиеся на конюшне. Да с его ногой на это потребовалось бы полдня… вернее полночи.

Он спустился по винтовой лестнице во двор и замер, притаившись в проеме боковой двери. Замок спал. Никакой смены Безымянного ему по дороге также не встретилось. Похоже, пока боги на его стороне… или Владетели, кто их разберет. Грон несколько неуклюже выскользнул из проема и с замирающим сердцем двинулся в обход двора, стараясь держаться в тени.

Ему удалось миновать дверь кухни, обогнуть конюшню и подобраться к воротам, как в проеме ворот внезапно что-то шевельнулось. Грон замер, стиснув зубы. А он-то рассчитывал, что привратная стража уже успела заснуть. Ну что им еще делать у запертых ворот герцогского замка, возвышающегося в самом центре весьма большого, по здешним меркам, столичного города герцогства? И что теперь?

— Повинуюсь, господин, — гулко пророкотало из темного проема ворот.

Сердце Грона едва не выскочило из груди через горло. Несколько мгновений он отчаянно пытался остановить дрожь всех своих конечностей, а затем шумно выдохнул и утер пот. Пронесло.

— Эй ты, потише говори, шепотом.

— Повинуюсь, господин, — отозвался часовой Безымянный уже на два тона глуше.

— Хорошо. — Грон наконец сгреб в кучу все свои конечности и получил-таки возможность двинуться вперед. — Открой калитку, только тихо.

В темноте что-то едва слышно звякнуло, а затем послышался тихий скрип отворяемой двери.

Грон приблизился к едва различимому в темноте проему и, повернувшись к Безымянному, приказал:

— Как только я выйду, закроешь за мной калитку и… забудешь, что меня видел. Кто бы тебя ни спрашивал, ты меня не видел и ничего обо мне не знаешь, понятно?

— Да, господин.

Грон с сомнением покачал головой. Кто их знает, этих Безымянных, как у них все там, в голове, происходит. Не исключено, что на прямой вопрос типа «Что велел тебе такой-то?» это чудо заявит: «Господин велел забыть, что я его видел», но с этим он ничего поделать не мог. Поэтому Грон решил просто положиться на удачу. И, слава богу, она его не покинула. Как минимум в ту ночь…

Отойдя от трактира на пару миль, Грон свернул в лес и через сотню шагов остановился, скинул со спины мешок и потянул с плеч куртку. Еще в первый вечер, который Грон рискнул провести в лесу, в полумиле от Жадкейского тракта, он вырезал ножом из найденной на земле старой дубовой ветки несколько шариков и вот уже который день мял и крутил их в руках, тренируя пальцы и укрепляя связки. А два дня назад начал устраивать себе пока еще короткие, получасовые тренировки, занимаясь в основном растяжкой и упражнениями с собственным весом. Собол был, конечно, парнем, по местным меркам, вполне развитым, но до кондиций Великого Грона ему было еще очень далеко. Впрочем, подобных кондиций ему, пожалуй, не достичь. Во-первых, тело Собола все-таки заметно уступало тому телу, что получил Грон в своем предыдущем мире, а во-вторых, нога, даже если и заживет, все равно никогда уже не сможет выдать всю заложенную в ней природой скорость и силу. Похоже, придется даже смириться с хромотой, будем надеяться, что легкой…

Размявшись и поделав растяжку, Грон упал на кулаки и принялся отжиматься. Согнув и разогнув руки семьдесят два раза, он лег на опавшую листву и некоторое время отдыхал. Неплохо. Два дня назад он закончил на шестидесяти пяти. Но на семидесяти двух, пожалуй, стоит сделать «полку». Дня на три-четыре. И уже перед самой Жадкеей попытаться довести до восьмидесяти. Поприседав на здоровой ноге и с десяток раз подтянувшись на ветке, Грон обтерся старой рубахой и принялся одеваться. Кроме повышения физических кондиций эти тренировки преследовали еще одну цель. Грон приучал свое новое тело повиноваться его воле. И это уже начало приносить кое-какие результаты.

К деревне он подошел уже в сумерках. Жадкейский торговый тракт был обустроен давно и основательно, поэтому расстояния между деревнями и придорожными трактирами обычно составляли где-то половину дневного перехода торгового каравана, чья скорость движения примерно соответствовала скорости пешего путника. Так что торговцы могли себе позволить на половине дороге остановиться и перекусить горячим обедом, а затем продолжить движение, не сомневаясь, что в конце утомительного дня обязательно доберутся до очередного комфортного (по местным меркам) убежища. Грон, путешествуя в одиночку и жертвуя обедом, успевал за день отмахать где-то вполовину больше, чем торговый караван, останавливаясь на ночевку не во втором, а в третьем встретившемся за день трактире. Что его вполне устраивало, поскольку он появлялся в трактире к тому моменту, когда большинство путников успевали не только поужинать, но и опрокинуть несколько стаканчиков сидра или смородиновой настойки. Так что у них уже не было особого желания (да и возможностей) внимательно вглядываться в лица вновь прибывших. Что Грону и было надо. Однако когда он миновал околицу и двинулся по улице, в конце которой маячил трактир, у Грона засосало под ложечкой. Похоже, сегодня рассчитывать на бесплатный ночлег нечего. Вся площадь перед таверной оказалась забитой возами. Это означало, что в деревню прибыл большой караван, ну или два, если обычных. А значит, все места на конюшне будут заняты. Да и лавки в зале тоже. Во всяком случае, надеяться, что ночлег обойдется в одну медную монету, не стоит. Да и порция требухи вполне могла изрядно вырасти в цене. Эвон ртов-то сколько. Грон остановился у широкого крыльца, тщательно счистил заранее припасенной палочкой грязь с башмаков и… влетел в зал, распахнув дверь собственным лбом, от крепкого удара по спине, сопровождаемый радостным гоготом.

В зале было темновато. То есть Грону, с сумерек, показалось, что достаточно светло, но сквозь густой дым от трубочного зелья, по вкусу и аромату скорее напоминавшего высушенную хвою, однако пользовавшегося у местного простого люда немалой популярностью, огоньки свечей едва просматривались. Грон сделал несколько шагов вперед, затем два в сторону и лишь после этого обернулся, чтобы посмотреть, кто это так над ним пошутил. Внутри него клокотала высокомерная ярость юного дворянина Собола ад Градана, но за прошедшее время он довольно сильно нарастил возможности контроля этого тела, поэтому снаружи вся эта буря обозначилась лишь слегка порозовевшими щеками.

— Что, соплячок, испугалси? — весело поинтересовался рыжий детина, улыбаясь во весь свой щербатый рот.

Грон неопределенно повел плечами. Оприходовать этого дылду он, даже в своем нынешнем состоянии, скорее всего, сумел бы за пару минут, чего-чего, но «выключающие» точки на человеческом теле он сумеет отыскать даже с завязанными глазами, однако затевать шумные разборки ему по-прежнему было не с руки.

— Не боись, дядя тебя сильно обижать не будет, — покровительственно кивнул детина и попытался с размаху хлопнуть Грона по плечу. Каковое действие, по его мнению, непременно должно было привести к очередной крайне веселой, на его вкус, сцене — валяющемуся на полу и громко стонущему сопляку.

Но Грон чуть качнулся в сторону и максимально опустил плечо, так что опущенная с силой рука детины лишь скользнула по его плечу, и детина едва сам не шмякнулся на пол. С трудом удержавшись на ногах, он разогнулся и обиженно воззрился на Грона.

— Ты чего это?

— Ничего, уважаемый, — еще раз попытался обойтись без шумного выяснения отношений Грон, — просто собираюсь перекусить.

— Чего?! — взревел детина и, выбросив вперед руку, ухватил Грона за плечо будто клешнями. — А ну стоять!

Грон тихонько вздохнул. Шансов разрешить дело тихо и мирно практически не осталось. Ну встречаются на земле люди, которым очень тяжело жить с ненабитым рылом. Вот они и цепляются ко всем встречным-поперечным с громкими просьбами облегчить им их столь тяжкую и незавидную долю. И им облегчают… Впрочем, Грон сделал еще одну, последнюю попытку.

— Уважаемый, я собирался просто перекусить. Не мешали бы вы мне, — негромко, чтобы не провоцировать вероятного противника «на слабо», произнес он, однако на всякий случай перенося левую руку на правое запястье потенциального противника.

— Да я тебе, сопляк!.. — взревел детина и… дико завизжал, когда Грон надавил ногтем на достаточно широко известную болевую точку в основании его большого пальца.

Грон перехватил его локоть, развернул и резко дернул. Раздался хруст. Детина взревел и, вопя, шмякнулся на задницу. Таверна содрогнулась. Разговоры мгновенно смолкли. Лица всех присутствующих обратились к Грону. Он вздохнул. Да уж, перекусил незаметно. С другой стороны, границы Эзнельма он пересек еще полтора дня назад и теперь находился в Жадкее. Может, и пронесет. Тем более что никаких гонцов, со срочными приказами мчащихся по торговому тракту, он пока тоже не видел.

— Ну ты! Ты напал на моего побратима! — взревел грубый голос от одного из столов.

Грон скрипнул зубами. Еще и массовой драки ему здесь не хватало. Пожалуй, надо уносить ноги. В конце концов, деревня — не одинокий придорожный трактир, при удаче вполне возможно пробраться на чей-то сеновал либо заночевать в стогу сена где-нибудь за околицей. Задубеешь, конечно, — в стогу нет лошадей, своим телом греющих воздух в тесной конюшне, но лучше уж померзнуть, чем устраивать махач, о котором потом неделю будут судачить во всех придорожных тавернах от Эзнельма до Жадкеи.

— Эй, погонщик, насколько я видел, все было с точностью до наоборот. Твой друг напал на него, а этот славный юноша только защищался.

Все тут же повернулись в ту сторону, откуда донесся новый голос. Он принадлежал тощему, долговязому человеку, одетому как дворянин, но на его стоптанных сапогах виднелись простые стальные шпоры-колючки. На лавке рядом с долговязым лежали потертая кожаная шляпа с широкими полями и бронзовой пряжкой, толстый шерстяной плащ и узкий меч-шпага, носящий здесь наименование ангилот, в простых ножнах.

— Да ты кто такой?! — взревел погонщик, размерами ничуть не уступающий тому, который сидел сейчас на полу, баюкая сломанную в локте руку.

— Гость моей таверны, — послышался от стойки не менее громкий и грубый голос.

Головы всех повернулись уже туда. В проеме кухонной двери стоял дюжий мужик в широких штанах и кожаном фартуке на голое тело. В правой руке у него был зажат массивный тесак с налипшими на лезвии волокнами мяса.

— И мой друг. А если кому-то не нравятся мои друзья, то им следует шустро покинуть мою таверну. Пока я сам не занялся такими неуважительными гостями.

Погонщик, уже почти выбравшийся из-за стола, притормозил, озадаченно крутя головой и бросая взгляды то на долговязого, то на хозяина таверны, а затем оглянулся на своих.

— Да ладно тебе, Пург, — примирительно произнес пожилой мужик, сидевший за тем же столом, что и погонщик, и сильной рукой притянул растерявшегося дебошира к лавке, — не заводись. Замяли.

Хозяин таверны обвел зал угрюмым взглядом, а затем скорчил скучающую рожу и, не торопясь, отступил в кухню. Грон проводил его взглядом и развернулся в сторону одинокой фигуры. Человек в одежде дворянина поймал его взгляд, улыбнулся и сделал приглашающий жест.

— Присаживайтесь, юноша.

Повторять приглашение не потребовалось. Тем более что, как заметил Грон, других свободных мест в зале не было.

Не успел он опуститься на лавку, как у столика возникла крепенькая служанка.

— Что желает молодой господин?

— Требухи, — живо отозвался Грон и осторожно поинтересовался: — Почем тарелка?

Служанка бросила взгляд на соседа Грона, и скромно, но оч-чень завлекательно потупив глазки, пробормотала:

— Для вас — один медяк.

Грон кивнул и, покопавшись под курткой, выудил из кошеля один медяк.

— Пить что будете? — поинтересовалась служанка, засовывая медяк за лиф.

— Воду.

— А принеси-ка нам, Алтея, сидра, — внезапно встрял в его заказ сосед по столу. — Почему бы нам с молодым человеком сегодня немножко не расслабиться?

Грон повернулся к долговязому.

— Прошу простить, ваша милость, но я не…

— Я вижу, молодой человек, — спокойно сказал тот. — Давайте будем считать, что я вас сегодня угощаю. — Он сделал паузу и, дождавшись, когда служанка отошла от стола, качнулся вперед, наклонившись почти к самому лицу Грона, и тихо произнес: — Ведь мы, беглецы, должны помогать друг другу. Не правда ли?

4.

— Укол, еще укол, блок, опять укол… ноги, ноги где? А корпус? Ты будешь работать или нет?!

Грон, запыхавшись, остановился и отпрыгнул назад, одновременно опуская эспадрон.

— Я работаю, — пробормотал он, задыхаясь.

— Это — не работа, — безжалостно отрезал Батилей, — Это — так, что-то похожее на работу. Деланье вида. Чтоб отвязались! Понятно?

— Да, учитель.

Грон шумно выдохнул и сглотнул. Да… давненько его так не гоняли. Тот вечер в придорожной таверне закончился тем, что он сменил ближайшие планы и направление движения. Фраза Батилея о том, что беглецы должны помогать друг другу, привела Собола в некоторую оторопь, так что Грону не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы вызвать на лице этакое глуповато-испуганное выражение. Батилей несколько мгновений внимательно рассматривал его лицо, а затем едва заметно удовлетворенно кивнул и, протянув руку навстречу служанке, уже вернувшейся с кувшином сидра, уверенным жестом принял кувшин и наполнил стаканы.

— Не беспокойтесь, молодой человек, вряд ли кто еще из здесь присутствующих умеет читать по лицам столь же хорошо, как я. А я не собираюсь вас выдавать. — Он сделал короткую паузу, улыбнулся и поднял свой стакан. — Давайте выпьем за встречу.

Грон ухватил свой стакан, мгновение поколебался, раздумывая, пить ли до дна или просто пригубить, а затем решил, что столь сопливая особь, каковой, без сомнения, выглядел он в глазах своего неожиданного собеседника, после подобного заявления непременно должна выпить стакан залпом. Так он и поступил. Батилей вновь едва заметно кивнул. Похоже, этот жест был у него рефлекторным. Существенный недостаток для человека, который, похоже, когда-то обретался в довольно высокопоставленном обществе. В этот момент у стола вновь появилась служанка с тарелкой похлебки из требухи и здоровенным ломтем хлеба с тонкой пластинкой сала на нем.

Грон удивленно воззрился на служанку.

— Но я это не заказывал.

Служанка сверкнула завлекательной улыбкой.

— Это за счет хозяина. Он велел передать, что ему понравилось, как вы держались. — И она шустро отскочила к стойке, напоследок весьма завлекающе подбросив попкой подол юбки.

Грон пару мгновений рассматривал неожиданный подарок, изо всех сил борясь с наполнившей рот слюной (все-таки он очень сильно проголодался), а затем бросил вопросительный взгляд на своего соседа. Тот поощрительно улыбнулся.

— Ешьте, — милостиво разрешил он, — Пург не часто делает какие бы то ни было подарки, но когда делает, то от чистого сердца.

И Грон, отбросив сомнения, торопливо схватил хлеб с салом и вонзил в него крепкие молодые зубы…

— Меня зовут Батилей, — вновь вступил в разговор сосед по столу, когда хлеб с салом занял почетное место в брюхе голодного юноши, а ложка уже начала скрести по дну тарелки.

Грон на мгновение замер, с некоторым усилием протолкнул кусок требухи дальше в пищевод и представился:

— Грон.

— Грон? — несколько удивленно переспросил Батилей.

Грон настороженно кивнул. Он уже в начале их разговора решил назваться Гроном и сейчас с некоторым беспокойством ждал реакции.

— А позволено ли мне будет поинтересоваться, откуда у вас такое странное имя? — мягко и даже вкрадчиво спросил Батилей.

— Из прошлой жизни, — честно ответил Грон. — А что?

— Да так, некоторые ассоциации, — едва заметно улыбнулся Батилей и сменил тему: — Не желаете ли поделиться своими проблемами?

Грон мотнул головой:

— Нет.

— Считаете, что справитесь с ними сами?

— Да. Но не только. Просто в ответ вы можете взвалить на меня свои. А зачем мне чужие проблемы?

Глаза Батилея слегка округлились, а затем он тихо рассмеялся.

— Да вы не по годам мудры, молодой человек. — И он вновь разлил вино по стаканам. — Ну, за знакомство!

На этот раз Грон выпил только половину. Батилей это заметил, но, окинув Грона острым взглядом, ничего говорить не стал.

— И куда направляетесь? — небрежно поинтересовался он.

— В Жадкею. Пока.

— Пока?

Грон пожал плечами:

— Дальше не знаю. Посмотрю. Я не слишком-то разбираюсь в местной географии.

Он не видел в этом признании какой-то опасности. География не была одним из обязательных предметов в местных школах, да и там, где ее все-таки изучали, уровень преподавания был весьма посредственным. Так что признание в собственном невежестве в этой области никак не могло уронить человека, скорее наоборот, излишние знания могли вызвать настороженность.

— И как далеко вы собираетесь бежать?

— До того места, пока не решу, что наконец-то можно остановиться, — спокойно ответил Грон.

Батилей посмотрел на него долгим взглядом, а затем вновь кивнул.

— Да, вы очень интересный молодой человек. Обычно люди в вашем возрасте и положении чувствуют себя менее уверенно.

Грон промолчал и, подняв стакан, сделал глоток вина. Батилей же некоторое время сидел, склонив голову и, похоже, о чем-то напряженно размышляя, а затем вновь упер взгляд в Грона.

— А знаете, Грон, у меня есть к вам деловое предложение. Вы, как я вижу, немного поиздержались, и вам совершенно не помешают деньги. Поэтому, если вы не так уж твердо настроены следовать именно в Жадкею, я готов предоставить вам место своего слуги.

Грон сделал еще глоток и с минуту поизображал задумчивость. Деньги-то у него были, но прицепиться к человеку опытному и неплохо знающему местные условия было очень заманчиво. Познания Собола в части путешествий дальних и в одиночку были по существу никакими.

— А на каких условиях?

— Я думаю, мои условия вас удовлетворят, — тонко усмехнулся Батилей, — я готов платить вам по полсеребряного в неделю. Но это еще не все. Я вижу, что вы обучались, как благородный человек… не спорьте, — прервал он возможные возражения, которые, впрочем, Грон и не собирался делать, — упражнения с мечом особенным образом формируют осанку. Например, у вас хорошо развитое запястье, а правое плечо даже сейчас, когда вы не в стойке и просто сидите, слегка выдвинуто вперед. И ноги вы ставите не косолапо, по-крестьянски, а разбрасывая носки, как человек, овладевший как минимум основами вольтижировки. Но, как мне представляется, ваше обучение не было закончено. Я же известен в некоторых местностях как неплохой учитель фехтования, да и наездник я неплохой. И я готов в счет оплаты давать вам уроки. — Он замолчал, испытующе глядя на Грона.

Тот допил остатки вина и поставил на стол пустой стакан.

— Щедрое предложение, — осторожно ответил он. — И я готов его принять, как только пойму, чем вызвана подобная щедрость.

Батилей несколько мгновений напряженно вглядывался в его лицо, а затем вновь тихонько рассмеялся.

— Да… я не ошибся, вы действительно крайне необычный молодой человек. Считайте, что мое предложение вызвано моим интересом к вашей персоне. Я люблю и умею разгадывать загадки. — Тут его улыбка стала немного грустной. — Именно любовь к загадкам привела меня в эту таверну. Но она же, как и натренированное ею умение их разгадывать, позволили мне до сегодняшнего дня оставаться в живых. А вы — интересная загадка. К тому же, как мне представляется, вы достаточно умны, чтобы понимать, что в вашем положении так или иначе рано или поздно вам необходимо будет обзавестись друзьями. А друзьям все равно придется рассказать хоть что-то из того, что вы пока так боитесь открыть. Я же терпелив и предпочитаю сам распутывать загадки и раскрывать тайны. И потому не буду слишком сильно назойлив. Так почему бы нам не попробовать подружиться?

Грон еще пару мгновений подержал паузу, улыбнулся и кивнул:

— Что ж, пожалуй, на таких условиях я готов… взвалить на себя часть ваших проблем…

— Ну, продолжим, — сердито хмуря брови, нетерпеливым тоном приказал Батилей.

И Грон послушно встал в позицию. Сказать по правде, он считал себя очень неплохим фехтовальщиком. И опыт жизни в прежнем мире вроде как давал ему все основания для этого. Но теперь, после двух с половиной месяцев занятий с Батилеем, ему стало понятно, что все его прежнее искусство — не более чем любительщина. Нет, в строю или, там, в конной лаве он чувствовал бы себя, наверное, вполне на уровне, но как индивидуальный боец был весьма слаб. Во всяком случае, здесь, в мире, переживающем времена едва ли не пика фехтовального мастерства. Порох здесь был неизвестен, и поэтому тяжелые рыцарские латы, как и сам рыцарский стиль боя, были все еще в большом ходу. Но само развитие лат привело к тому, что их использование оказалось полностью вытеснено в крайне узкие рамки непосредственно поля боя или турниров. То есть они перестали, как это было характерно ранее, при использовании более легких и, так сказать, практичных доспехов, являться частью повседневного костюма дворянского сословия. Что опять-таки послужило причиной того, что тяжелые и массивные мечи также оказались не слишком востребованы в повседневной жизни и были почти повсеместно заменены некой помесью легких мечей и тяжелых шпаг, типа того же ангилота. А это привело к бурному росту искусства фехтования. Ибо тяжелым мечом или палашом, предназначенными для проламывания мощных доспехов и для работы по тяжелому пехотному щиту, не очень-то и пофехтуешь. Тут большее значение имеет физическая сила и общая подвижность. То есть, конечно, для развития фехтования были и иные причины, социального толка, например, привычка решать вопросы силой, но, насколько помнил Грон, во времена повсеместного главенствования тяжелого вооружения поединки были делом довольно трудоемким в организации и, как правило, имели вид конных турнирных схваток, а здесь, как в Европе во времена Людовика XIII и незабвенного кардинала Ришелье, были в ходу и обычные дуэли.

Закончив тренировку, Грон быстро расшнуровал и стащил с Батилея кожаный нагрудник, привычно вылез из своего и, подойдя к стойке с тренировочными мечами, тщательно развесил нагрудники на деревянных вешалах. Их еще предстояло смазать свиным жиром, а мечи отбить и зашлифовать выщербины. Но сначала он стянул через голову рубаху и, наклонившись над бадьей с водой, предназначенной в основном для смачивания тренировочной арены, как следует умылся. Вытершись чистым полотном, Грон присел на корточки, открыл банку с густым взваром грашинника и принялся тщательно смазывать свежие синяки и ссадины. Особенно много их было на правой руке. Целых пять. Впрочем, это еще с чем сравнивать. Если с результатами хотя бы полуторамесячной давности, то пять ссадин на правой руке — это, считай, почти и ничего. На первых спаррингах его рука вообще превращалась в один сплошной синяк. К тому же сегодня он достал-таки Батилея целых два раза. В левое бедро и в нижний правый край нагрудника. Впрочем, Батилей-то достал его аж восемнадцать раз…

В Кадигул они приехали полтора месяца назад. Насколько Грон смог понять из случайных (а может, искусно замаскированных, нарочитых) обмолвок своего учителя, тот прибыл в Жадкею откуда-то из-за моря. И на побережье задерживаться не собирался. Что гнало его все дальше и дальше, пока оставалось загадкой, которую Грон решил не торопиться разгадывать. Две его прошлые жизни приучили его к тому, что не все загадки требуется разгадывать. Часть спустя некоторое время разгадываются сами по себе. Разгадок другой, большей части следует искать больше для того, чтобы находиться в тонусе, а вовсе не из-за непременной важности узнать правду. А некоторые вообще лучше бы не разгадывать. И эта, совершенно точно, относилась либо к первой, либо к третьей категории. Вот только он упустил из виду, что подобный подход отнюдь не характерен для юноши, только вступившего в самый романтичный и порывистый возраст. Чем заслужил еще один задумчивый взгляд Батилея.

Кадигул был столицей небольшого графства, находящегося под рукой Владетеля Грагга, по всеобщему мнению враждовавшего с Владетелем Ганиадом, под рукой которого пребывали Эзнельм и Жадкея. В силу этого торговые связи Кадигула и Жадкеи были несколько ограничены, и основные торговые тракты, ведущие из Кадигула, были ориентированы на запад и юг. Грону и Батилею пришлось почти неделю пробираться по заброшенному и уже кое-где сильно заросшему тракту, а потом еще объясняться с патрулем стражников. Впрочем, Кадигул был пограничьем Владений Грагга, а следовательно, местом относительно тихим и спокойным. Во всяком случае, до последнего времени. Почему это так, Грону разъяснил Батилей.

— Понимаешь, — задумчиво начал он как-то вечером в ответ на достаточно точно дозированно-наивный вопрос Грона, — как ты уже, наверное, понял, основу верховной власти в нашем мире составляет магия. Никто не может противиться Владетелю. Зато он вполне способен сокрушить огромные армии, воздвигнуть горы или, наоборот, обрушить их. Стереть с лица земли огромный город, защищенный мощными стенами, либо создать залив, одарив ранее захолустный поселок, прозябающий в глубине бесплодных земель, удобной гаванью и поместив его этим самым в центр пересечения торговых путей. Владетели обладают великими силами. Но… эти силы тоже ограничены. — На его лице возникла легкая усмешка, как будто знание об ограниченности сил Владетелей доставляло ему лично некое удовольствие. — Этому не учат ни в одной из школ или университетов, об этом не принято говорить даже среди самых посвященных, но это факт.

— И как же они ограничены? — поинтересовался Грон, на всякий случай добавив: — Если вон даже горы могут двигать?

— А ты никогда не задавался вопросом, почему границы Владений являются практически неизменными вот уже на протяжении тысячелетия?

Грон задумался. А ведь и действительно, их учили, что их могучий Владетель Ганиад неустанно хранит границы Эзнельма «и прилегающих земель» вот уже тысячу сто лет. О других Владениях им особенно не рассказывали, только в контексте приграничных войн, каковых, как он внезапно сейчас осознал, случалось едва не на порядок меньше, чем войн между доменами внутри одного Владения. Но даже и того, что им рассказывали, было достаточно, чтобы сделать вывод: границы соседних Владений, во всяком случае, те, которые примыкали к Владению Ганиада, также оставались практически неизменными на протяжении очень и очень долгого времени.

— И почему?

— Потому что сила Владетеля зависит от того, как далеко от его Башни ему требуется ее применить. — Произнеся эти слова, Батилей откинулся на спинку кресла, на котором сидел, и заинтересованно уставился на Грона.

И Грон понимал почему. Батилей применил стандартный педагогический прием, задал своему ученику направление мысли и теперь собирался проследить, к каким выводам придет ученик. Что ж, это было нетрудно.

— Значит, в сердце своего Владения, Башне и Запретной пуще, Владетель практически всемогущ, а чем дальше, тем его сила все больше и больше убывает?

— Верно.

— Поэтому в чужом Владении Владетели практически бессильны.

— Опять верно.

Грон ненадолго задумался.

— Это означает, что различные размеры Владений связаны как раз с тем, какой силой обладает каждый из Владетелей?

— Точно. — Батилей удовлетворенно кивнул. Похоже, Грон оправдал все его надежды. И учитель плавно закруглил: — Именно поэтому он чаще всего запрещает приграничным доменам ввязываться в большинство свар. Ибо именно на границах силы Владетелей практически уравниваются, и, если возникнут трения между Владетелями, их исход будет в основном зависеть от обычного оружия. Поэтому приграничные домены, как правило, наиболее спокойны.

Но его ученик не собирался на этом останавливаться.

— Значит, — задумчиво начал он, — если Владетель окажется на границе своего Владения, то он по возможностям будет не слишком отличаться от обычного человека?

Батилей окаменел. Похоже, столь простая мысль ни разу не приходила ему в голову. Несколько мгновений он сидел, устремив напряженный взгляд в стену, затем едва заметно качнул головой и пробормотал:

— Невозможно. Владетель почти никогда не покидает своей Башни, а если и покидает, то в сопровождении нескольких сотен своих Безымянных и многочисленных отрядов гвардейцев из подвластных доменов. Нет, невозможно…

Грон промолчал. Что ж, он оказался прав. Загадка Батилея только что сбросила первый из своих покровов. А его в этом деле радовало еще и то, что, оказывается, не только он один умудрился вляпаться в неприятности с Владетелем…

Однако вопреки (а может, и благодаря) подобному захолустному затишью спрос на фехтовальную науку в Кадигуле явно намного превышал предложение. Поэтому Батилей решил обосноваться в этом графстве на некоторое время, чтобы, как он выразился, «привести себя в порядок, пополнить кошелек и слегка погонять одного бестолкового молодого человека». И следует признать, что все три поставленные задачи Батилей решал с неизменным успехом.

Они начали с частных уроков. При этом Батилей сразу же задействовал тогда еще довольно неуклюжего Грона, поручив ему обучение новичков — постановку ног, стойки, хваты — во многом, как сразу же понял Грон благодаря своему прошлому опыту, из-за того, что, обучая других, ученик должен намного быстрее усваивать все это и сам. Обучая обучайся — древний и очень эффективный педагогический прием.

Спустя полторы недели несколько учеников из обеспеченных семей, впечатленные уровнем преподавания Батилея, вскладчину сняли для своего учителя дом на окраине Кадигула с обширной конюшней, которую приглашенные рабочие за пару дней превратили в довольно приличный тренировочный зал. И с тех пор все занятия Батилей проводил именно здесь, в этой окраинной усадьбе, что позволило ему практически в два раза увеличить количество учеников и почти расплатиться за годовую аренду усадьбы. Со следующей недели фехтовальная школа должна была начать приносить прибыль. Вернее, они могли бы расплатиться уже на этой неделе, но Батилей решил сделать это семью днями позже, а на появившиеся деньги заказал себе пару новых камзолов, а также сапоги и новую меховую куртку Грону. Старая сделалась ему совсем уж мала.

А индивидуальные занятия и спарринги они перенесли на вечер. На время после занятий. Что было очень разумно, потому что если бы они занимались этим утром, то после спаррингов Грон вряд ли был бы способен выполнять свои тренерские обязанности со сколь-нибудь удовлетворительной эффективностью. А так благодаря взвару грашинника и крепкому сну к утру он приходил в норму. Но уборку в тренировочном зале ему приходилось делать, морщась от боли и поохивая.

Грон уже заканчивал грабление опилок, которыми густо был засыпан земляной пол бывшей конюшни, когда в зале снова появился Батилей.

— Заканчиваешь? Давай быстрей.

— Да, учитель, — несколько озадаченно отозвался Грон. Куда торопиться-то?

Но следующие слова Батилея все объяснили:

— Только что приезжал Тавир с капитаном стражи. Мы приглашены на прием к графу Кадигула.

— Мы?

— Да, оба.

Грон недоуменно повел плечами. Они с Батилеем считались в графстве простолюдинами. То есть не совсем, конечно. Никто не верил, что простолюдины могут владеть искусством фехтования на столь высоком уровне, как им владел Батилей. Поэтому его считали дворянином, который по каким-то тайным причинам не афиширует свое благородное происхождение. А какие слухи ходили по поводу его самого, Грон не знал. Может, и никакие. Ну кто он такой на фоне Батилея? Однако официальный статус есть официальный статус. И вот их отчего-то приглашают на прием к самому графу. Грон почувствовал, как у него екнуло под ложечкой. Ну ладно Батилей, но почему еще и его? В конце концов, Батилей завоевал в графстве некоторое уважение и считается солидным владельцем школы фехтования. А он-то при чем? Или со стороны границы Владения Ганиада, до которой от Кадигула было всего-то два десятка миль, просочились какие-то сведения о нем? Да тоже как-то не слишком вероятно. За все время бегства из Эзнельмского замка Грон не заметил ни единого признака того, что его кто-то разыскивает. Да вообще ничего слышно не было. Как будто никакой смерти Безымянного не было и поисков виновника сего происшествия не предпринималось. Что же все-таки случилось в замке, после того как он его покинул?..

— А ты помнишь Барга, с которым ты столько возился?

Грон кивнул и улыбнулся. Барг был еще совсем юным, ему вряд ли исполнилось больше одиннадцати лет, и еще он страшно смущался. А на Грона смотрел с тайным обожанием.

— Так вот, на самом деле его зовут Баргион ад Кадигул, и он единственный сын графа Кадигула. А сегодняшний прием граф устраивает как раз по случаю его двенадцатилетия.

Грон удивленно улыбнулся. Да уж, неожиданность.

— Так это я ему обязан приглашением?

Батилей, улыбаясь, кивнул.

— Да, причем не ты, а мы. Граф души не чает в сыне. Тот появился на свет шестым по счету, когда граф уже почти потерял надежду на наследника. Потому что пятеро предыдущих его детей были девочки. Так что когда тот попросил его пригласить на прием своего такого важного и взрослого, — Батилей усмехнулся и подмигнул Грону, — тренера по фехтованию, отец не смог ему отказать. Ну а заодно пригласил и владельца фехтовальной школы.

— Понятно. Но… — Грон озадаченно нахмурился, — мне же не в чем идти. — Он оглядел рубаху и штаны, в которых занимался уборкой зала. Это была его единственная одежда.

Батилей легкомысленно махнул рукой.

— Ничего, Тавир согласился подождать с долгом еще седмицу, так что сейчас поедем подберем тебе что-нибудь поприличнее. Из-за этого я тебя и тороплю.

Прием, посвященный дню рождения наследника, начался на закате. То есть довольно рано. Зимой балы обычно начинаются часа через полтора-два после захода солнца, но нынешнему виновнику торжества было всего лишь двенадцать, так что празднество перенесли на более ранний час. И Грон с Батилеем едва успели к началу. Вернее, они опоздали. Допуск обычных гостей в замок был уже прекращен. Но поскольку они считались приглашенными лично виновником торжества, места для них были зарезервированы. И за столом, и в зале приемов. Так что, когда они, слегка разгоряченные торопливой скачкой, влетели во внутренний двор графского замка, так же как и Эзнельмский больше напоминающего дворец, хотя и гораздо меньший по размерам (ну да разве можно сравнить Эзнельмское герцогство с Кадигулом?), их встретил все тот же Тавир, нервно меряющий в длину нижнюю ступеньку парадной лестницы.

— Батилей, ну где же вы? Все уже собрались. Вот-вот объявят графа с наследником.

Тавир был основным инициатором сбора денег на фехтовальную школу, поэтому он вел себя с Батилеем по-приятельски.

— Да так, одной вертихвостке вздумалось попримерять наряды, — отшутился Батилей, спрыгивая с седла и кидая повод подбежавшему стражнику.

Грон соскочил с коня менее картинно, но также быстро.

В парадный зал они влетели буквально за несколько мгновений до появления графа, когда мажордом уже грянул жезлом об пол и разинул рот, набирая воздух. Грон перевел дух, поправил слегка сбившийся от бега по лестнице новенький кружевной воротник и скосил глаза, оглядывая соседей. Его окружали весьма солидные господа в роскошных костюмах, изо всех сил делающие вид, что они его не замечают. А может, они его действительно не замечали. Ну как мы не замечаем всяких там червячков или жучков, сонмы которых копошатся у нас под ногами. По разнице в статусе Грон был для них где-то на таком же уровне.

— Граф Кадигул с наследником! — громко провозгласил мажордом.

Грянули литавры, и из распахнутых внутренних дверей показались две фигуры — одна высокая, а другая заметно ниже. Грон улыбнулся уголком рта. Он узнал Барга, вернее Баргиона ад Кадигула, милостью Владетеля будущего правителя графства. Тот с пунцовым румянцем во всю щеку важно вышагивал рядом с отцом.

Официальная часть оказалась не очень длинной и не слишком официальной. Граф с сыном приняли поздравления наиболее важных гостей, подарки от которых, согласно местным правилам, были заранее переданы дворецкому, затем пообщались с несколькими менее важными гостями, а затем всех пригласили в залу, где были накрыты столы. К удивлению Грона, их места оказались за графским столом. Наверное, сын графа действительно буквально веревки вил из своего отца… или Батилей все-таки был настолько неубедителен в роли простолюдина, что его напрочь отказывались считать таковым. Вот ведь интересно получается: иной господин из кожи лезет, чтобы его считали дворянином, и самую роскошную одежду покупает, и выезд у него из самых-самых, и стражники вокруг, куда бы он ни направлялся, и пальцы драгоценными перстнями унизаны, а все равно крестьянин крестьянином. А другой вроде как и одет неброско, и ведет себя не шумно, но все вокруг уверены, что он благородного сословия. Грон обратил на это внимание, еще когда был Казимиром Пушкевичем. Вроде как в Советском Союзе и класса такого не существовало — дворянства, и даже модно было щеголять рабоче-крестьянским происхождением и тем, что, мол, мы всяких там университетов не кончали, ан нет, все равно из некоторых благородство так и перло. Причем это не обязательно были потомки дворян (хотя многие были), заметная часть как раз из рабочих и крестьян вышли, но останься по-прежнему в России-матушке царь на престоле — быть им дворянами непременно.

Ужин вопреки традициям оказался недолгим. Всего с тремя переменами блюд. Похоже, весь прием был подстроен под юный возраст виновника, и одним из условий, учитываемых уже на стадии его планирования, была необходимость закончить сие мероприятие до полуночи. Так что не прошло и часа, как мажордом снова грохнул своим жезлом об пол и огласил приглашение вновь вернуться в парадный зал. Там уже все было обустроено для танцев.

Грон получал от вечера истинное удовольствие, не говоря уж о том, что все происходящее было для него отличным местом для сбора информации. Нет, в памяти Собола имелись кое-какие сведения о подобных приемах в Эзнельмском замке, причем приемах куда более пышных и многолюдных, но Собол во время этих приемов выступал в качестве прислуги, а не гостя. К тому же его воспоминания были эмоционально окрашены восприятием восьми-девяти-десятилетнего мальчика, а в этом возрасте обычно больше внимания обращается на яркую мишуру, на блестки, детали, вычурность, эпатаж, чем на то, к чему действительно стоит присмотреться.

Потанцевать ему так и не пришлось, хотя Собола обучали этому нелегкому искусству, но с его ногой… А вот Батилей пользовался успехом. Тем большим, что танцевал он отменно. Так что, когда спустя два часа они покинули празднество, по всем признакам уже явно клонящееся к завершению, учитель был возбужден и доволен. Они не торопясь спустились по лестнице, Батилей махнул перчаткой конюху, делая знак привести лошадей.

— Ну как тебе сегодняшний вечер?

— Интересно, учитель, — отозвался Грон.

— И все? — фыркнул Батилей. — Хотя да… ты почему-то прятался от женского внимания за спинами мужчин. А зря, между прочим. Женщина — не только источник множества проблем, но и при умелом обращении неплохой способ их решения. А также источник незабываемого наслаждения и горького разочарования. Короче, целый мир, окунуться в который очень притягательно. Ну да, я думаю, у вас в пажеской спальне все это уже обсуждалось…

— Ваши лошади, ваша милость, — глухо прозвучало за спиной Грона, прерывая поэтические излияния Батилея.

Грон понимающе кивнул и развернулся, протягивая руку, чтобы принять повод из рук конюха. И замер… уставившись взглядом в лицо того самого Безымянного, который насадился сердцем на меч в узком коридорчике Эзнельмского замка…

5.

Батилей появился в тренировочном зале поздним вечером. Грон давно закончил уборку и правку тренировочных клинков и теперь сидел на низкой скамеечке, прямо под подсвечником, латая один из кожаных тренировочных нагрудников. Когда учитель стремительным шагом вошел в зал, он как раз откусывал дратву.

— Приятно, — усмехнулся Батилей, останавливаясь и стягивая перчатку с левой руки, — когда тебя встречают столь низким поклоном. Хотя и сидя.

Грон неторопливо разогнулся, сплюнул маленький кусочек дратвы, застрявший между зубами, и, поднявшись на ноги, отвесил уже полноценный поклон.

— Так лучше, учитель?

— Несомненно, — серьезно кивнул Батилей и, не выдержав, рассмеялся.

Грон усмехнулся в ответ.

— Кстати, у меня хорошие новости, — заявил Батилей, стягивая перчатку с правой руки.

За последние полтора месяца их отношения серьезно изменились, перейдя из категории «учитель-ученик» (отношений «слуга-господин» у них как-то изначально не сложилось) в скорее дружеские. Нет, на людях они по-прежнему соблюдали все, так сказать, правила субординации, но наедине… И причиной этому во многом было то, что каждый из них теперь знал о другом много больше. Этакий взаимный обмен личными тайнами.

Тогда во дворе Грон буквально остолбенел. Конюх, натолкнувшись на его взгляд, испуганно отшатнулся и вскинул руку с поводьями, будто заслоняясь, но Батилей, быстро сориентировавшись, вклинился между ними, торопливо выдернул поводья из рук конюха и, сунув ему серебряный, повелительно произнес:

— Спасибо, милейший, вот тебе, иди! — А затем, развернувшись к Грону, приказал: — Подержи мне стремя, ученик!

Грон вздрогнул и поежился, а затем, спохватившись, бросился вперед и вцепился в стремя. Батилей нарочито неторопливо, давая Грону время окончательно прийти в себя, утвердился в седле и тут же дернул поводья, разворачивая коня в сторону ворот и подчеркивая этим, что пора ехать, а ждать, пока нерасторопный ученик взгромоздится на свою лошадь, он не намерен.

Они успели отъехать от замка где-то на полмили, когда Батилей повернул голову в сторону Грона и тихо спросил:

— Что, увидел призрака из своего прошлого?

Грон, уже успевший полностью вернуть контроль над своими реакциями, кивнул и глухо произнес:

— Да.

— По-прежнему не хочешь ничего рассказать?

Грон покосился на Батилея. Теперь, возможно, стоило. Они вместе уже два месяца, и ему удалось узнать Батилея получше. Даже получить намек на некоторые скелеты в его шкафу. Причем, очень вероятно, намек сознательный, да даже если и нет и намек — всего лишь оговорка, то Батилей, несомненно, заметил ее, и сейчас по-любому очередь Грона открывать свои тайны. Если, конечно, он собирается выстраивать отношения с этим весьма, как теперь уже стало совершенно ясно, неординарным человеком на основе доверия и возможной дружбы.

— Лицо конюха… — тихо отозвался Грон.

— Я понял, что дело именно в конюхе, — поощряюще произнес Батилей.

— Он похож на одного Безымянного. Ныне мертвого.

— На мертвого Безымянного? — удивился Батилей. — Но Безымянных невозможно убить.

Грон усмехнулся.

— А если Безымянному развалить мечом сердце?

— Только сердце? — уточнил Батилей.

— Да, — слегка похолодев от вспыхнувших сомнений, кивнул Грон.

Батилей пожал плечами:

— Тогда рана заживет спустя пару часов. То есть не совсем, конечно, — на груди останется шрам, который будет заметен где-то с неделю, а затем исчезнет и он.

Грон резко натянул поводья, останавливая лошадь. Так вот в чем дело? А он-то голову ломал!

— Но ты все равно рассказываешь удивительные вещи, — продолжил Батилей, когда они снова тронули коней. — Безымянного очень сложно проткнуть мечом. Это — идеальные машины для убийства. Мне самому известно только о двух подобных случаях, и то один из них, похоже, всего лишь легенда, а что касается второго, то там против Безымянного сражались сразу пятеро. Причем все весьма неплохие фехтовальщики. И троих из них он зарубил. — На лицо Батилея набежала тень, ставшая заметной лишь потому, что в этот момент они проезжали мимо факела, воткнутого в держатель на стене. В отличие от Эзнельма, имевшего ламповое освещение трех центральных улиц, Кадигул все еще пользовался гораздо менее эффективным факельным.

— Это произошло случайно, — пробурчал Грон.

— Случайно поразить Безымянного невозможно, — спокойно констатировал Батилей. — Но я не принуждаю тебя рассказывать мне все. Я же обещал, что не буду слишком назойливым.

Грон не ответил.

— Однако я готов помочь тебе разобраться в этом деле, — сказал Батилей шагов сорок спустя.

Грон все так же молча принял правый повод, сворачивая к усадьбе, и, уже когда они въехали в ворота, произнес:

— Я бы хотел узнать, не было ли у этого конюха каких-нибудь братьев, и если да, то что с ними стало.

Первые сведения о родственниках конюха Батилей сумел раздобыть через неделю. У того действительно оказался брат, причем близнец, который несколько лет назад покинул Кадигул и отправился попытать счастья на север. Последняя весточка, которую семья от него получила, пришла из Таммельсмейна. Так что удивительное сходство лиц получило объяснение. Хотя, каким образом тот сделался Безымянным, оставалось неясно. Но версии появились. В свете того, что Батилей рассказал Грону о том, как появляются Безымянные… На самом деле точно никто этого не знал. Скажем, в памяти Собола Грону удалось раскопать две версии. Одна из них заключалась в том, что Безымянных создает сам Владетель, напрямую. Ну как Первый Творец, сотворивший небо и землю, создал людей из первородной глины, замесив ее морской водой (отчего кровь у людей до сих пор соленая), слепив из нее фигурки и вдохнув в них жизнь. А потом, когда новые игрушки ему наскучили, подарил их Владетелям. Другая была вариантом первой и заключалась в том, что сам лично Владетель Безымянных не создавал, а использовал для этого женщин-варварок из племени горных людоедов, зачаровав их чрева, из которых и появлялись Безымянные. Версия Батилея, показавшаяся Грону более похожей на правду, заключалась в том, что Безымянные — обычные люди, которые вызвали какое-то неудовольствие Владетеля, и он в наказание их лишил души и разума, взамен наполнив своей силой. Этим и вызвано не только их абсолютное послушание и столь невероятная живучесть, но и ставшая уже притчей во языцех ограниченность, или даже откровенная тупость. И короткий опыт общения с Безымянными, имеющийся у Грона, лишь подтверждал эти предположения.

А еще через месяц ему наконец-то удалось за весь часовой вечерний спарринг не пропустить ни одного укола Батилея. В тот вечер он как-то резко, рывком, поймал ритмику схватки длинным и узким клинком, так сказать, врубился, как часто бывает, когда долгое время упорно занимаешься одним и тем же делом, не опуская руки и не давая себе поблажек, и, похоже, перешел на следующий уровень. Так что в тот вечер всякий раз, когда Батилей пытался нанести укол, Грон успевал принять выпад на лезвие, гарду или уйти. Правда, самого Батилея он так ни разу не достал, но это было совсем не важно. С его прошлым богатым опытом реальных боевых схваток и очень неплохой теоретической подготовкой, которую он приобрел еще на Земле, когда изучал различные виды оружия и стили фехтования от дестрезы до кен-дзюцу, это было делом времени, причем очень непродолжительного. Так что, когда Батилей сделал шаг назад и, отсалютовав клинком, обозначил окончание самой последней тренировочной схватки за вечер, Грон почувствовал, как его охватило ощущение победы. Он уже почти забыл подобное ощущение. Ибо в прежнем мире последние несколько лет схватка велась на таком уровне, который можно было бы охарактеризовать расхожим штампом «Победа или смерть», и это означало, что каждый выигрыш всего лишь давал шанс ввязаться в новую, следующую схватку, а здесь у него пока еще не было никаких побед.

— Поздравляю, Грон, — как-то особенно, можно сказать торжественно, произнес Батилей, — ты прогрессируешь просто невероятными темпами. Я думал, что до подобного результата тебе придется работать года полтора-два, и это при том, что я изначально считал, что ты обладаешь большим потенциалом. Несмотря на твою ногу.

— Вашими трудами, учитель. — Грон отсалютовал Батилею клинком, а затем склонился в низком поклоне. И это был еще один шаг к их большей близости, постепенно перераставшей в дружбу.

Следующий шаг навстречу друг другу они совершили около двух недель назад. О своей прежней жизни Батилей заговорил сам. Однажды вечером. Когда они сидели у камина с кувшином сидра.

Кувшин опустел почти на две трети, Батилей на некоторое время замер, уставившись на почти погасшие угли в камине, а затем тихо и будто бы про себя произнес:

— Совсем как в моем замке.

Грон застыл, опасаясь неловким словом или несвоевременным движением оборвать эту новую тонкую ниточку доверия, внезапно возникшую между ними. А Батилей тихо продолжил:

— Я был первым сыном, наследником герцога Садерай. Мой отец был могущественным властителем, а наше герцогство считалось самым богатым и обширным доменом во всем Владении Владетеля Огенида. Наша семья правила герцогством уже на протяжении двухсот лет, неизменно пользуясь благосклонностью Владетеля и любовью и уважением подданных. И я все разрушил… — Он замолчал.

Грон тоже молчал. Батилею не нужно было никаких вопросов. Более того, вопросы могли бы сбить его, заставить вновь закрыться в своей скорлупе, а ему надо было выговориться.

— Я считался самым завидным женихом во всем Владении и был сильно избалован женским вниманием. Не было в герцогстве женщины, которая отказала бы мне. Женщины — существа эмоциональные и подверженные порывам, но и весьма прагматичные. Так что та крепость, которая не выкидывала белый флаг перед юной красотой, страстным напором и искусством галантного обольщения осаждавшего ее полководца, часто принимала решение сдаться, собираясь воспользоваться плодами вспыхнувшей страсти в будущем, когда наследник станет герцогом. Тогда я не понимал много из этого, да и, если честно, совершенно не собирался во всем этом разбираться, с юношеской самоуверенностью считая, что я сам по себе весь такой желанный и неотразимый… — Батилей протянул руку и, ухватив кувшин с сидром, налил себе стакан, залпом выпил и продолжил: — Ее звали Аздея. И она тоже привыкла к тому, что ей все дозволено. Ну еще бы, она была младшей и самой любимой дочерью герцога Корама, самого богатого властителя Владения Эгина, соседнего с нами, да к тому же яркой красавицей. Поэтому, когда она узнала, что ее собираются выдать замуж за графа Адиата, который был старше ее на двадцать восемь лет, она закатила дикий скандал, думая, что и на этот раз отец отступит и сделает так, как ей хочется. Но отец лишь сказал ей, что вся та роскошь, в которой она выросла, принадлежит их семье не просто так, а в обмен на обязательства всеми способами делать жизнь подданных более счастливой. И необходимость избирать супруга не по порыву души, а по велению долга — одна из непременных обязанностей каждого, кто принадлежит к семье властителя. Так что ей остается только подчиниться, причем не столько даже решению отца, сколько ее собственному долгу одной из властительниц. Но Аздея не привыкла подчиняться, ведь она с младых ногтей лишь повелевала, а ее отец, ослепленный любовью и обожанием, не смог научить ее повиноваться ни себе, ни долгу, ни хотя бы обстоятельствам. Поэтому она принялась всеми силами расстраивать нежеланный ей брак, а когда не удалось, всем сердцем возненавидела мужа. — Батилей горько усмехнулся. — Свадьба была пышная. На нее были приглашены самые знатные семейства трех соседних Владений. Так что без меня там никак не могло обойтись. И на свадебном пиру она увидела меня. — Он замолчал и прикрыл глаза.

Грон сидел не шевелясь, опасаясь неловким движением или просто громким выдохом прервать нить рассказа.

— Я влюбился. Сразу. Она была чудо как хороша. Своенравие и порывистость только добавляли ей очарования. А она… Не знаю. Возможно. Но, скорее всего, она просто выбрала наиболее устраивающий ее вариант отомстить мужу, отцу и всему миру, который в этот раз не подчинился ее прихоти. Ну еще бы, я был молод, красив, весьма искушен в любви, да еще и принадлежал к весьма могущественному семейству. По ее расчетам, я был идеальным вариантом…

Она заманила меня в свою спальню в первую же ночь. Едва только ее смятые простыни остыли от тела ее законного мужа. О-о, она показала мне все, что способна показать женщина в постели. И на следующую ночь тоже, и на следующую… Я совершенно потерял голову и внушил себе, что влюблен, что только что встретил свою мечту, что без ее прекрасных глаз, столь часто орошаемых горькими слезами, мне нет и не будет счастья в этой жизни. Поэтому, когда спустя семь дней свадебные торжества закончились, она бежала вместе со мной…

Батилей налил себе еще сидра. Грон вылил остатки из кувшина в свой стакан. Они залпом выпили.

— Дома разразилась гроза. Отец орал на меня, мать плакала. Братья… о-о, братья, скорее всего, были на моей стороне. Ведь в этом возрасте мы все считаем, что самое главное в жизни — это любовь. И что ради любви можно пожертвовать всем, даже собственной жизнью… не зная, что никто и никогда еще не сумел расквитаться с судьбой одной лишь жизнью. И когда ты ставишь ее на кон из-за чего бы то ни было, будь готов утроить, удесятерить, а то и утысячерить плату…

Батилей резко поднял глаза к потолку, чтобы не позволить слезам хлынуть по щекам. Какой же была его боль, если даже сейчас, спустя десятилетия, воспоминания о ней заставили взрослого, сурового и битого жизнью мужчину-воина плакать как ребенка…

— Они пришли ночью. Не знаю, почему Владетель отдал именно такой приказ. Возможно, он просто ошибся или не слишком раздумывал. Но во всяком случае, похоже, он приказал убить всех в замке. И Безымянные начали убивать. Всех. Стражников, слуг, поваров, конюхов, служанок, детей, лошадей, овец, кур. Похоже, они убили даже сверчков за камином. Мне, отцу, брату, капитану замковой стражи и еще двум нашим гвардейцам удалось спрыгнуть в ров и, переплыв его, добраться до конюшни, что у городских ворот. Там оставляли лошадей путешественники, ночевавшие в дешевых городских трактирах, в которых не имелось конюшни. Лошадей оказалось всего четыре. Отец взял к себе младшего брата, которому исполнилось только шестнадцать, мне и капитану замковой стражи досталось по одному коню, а последнего оседлали гвардейцы. Кони еще не успели отдохнуть после дневного перехода, поэтому первый, на котором ехали гвардейцы, пал спустя два часа. Но мы успели добраться до горной тропы. Бежать по дороге смысла не было. Наше герцогство лежало в самом сердце земель Владетеля Огенида, так что нас довольно скоро перехватили бы. Если не в нашем герцогстве, то в следующем домене. Поэтому нам было необходимо запутать следы. И, как считал мой отец, такая возможность была, если бы нас продолжили искать в герцогстве либо на дороге, ведущей на юг, а мы, свернув на тайную горную тропу, быстро преодолели бы Сегрейский хребет и никем не узнанными прошли бы через владения барона Даглада до побережья. Там мы должны были сесть на корабль, переплыть Тенгенское море и укрыться во Владении Ганиада. Поэтому мы впятером отправились в горы, а один из гвардейцев, связав поводы всех оставшихся лошадей, помчался дальше по дороге, надеясь увести за собой погоню. Но Безымянных эта уловка не обманула. Они пошли именно по нашему следу. А может, они разделились… не знаю. Во всяком случае, они настигли нас спустя два дня, как раз когда мы только что перешли по висячему мосту через ущелье. Если бы они были чуть умнее либо Пург оказался менее внимательным, они бы положили нас всех, а так…

Пург заметил их, когда мы уже почти скрылись за поворотом тропы. И бросился назад, крича остальным, чтобы они бежали. Но это было бессмысленно. С одним Пургом они расправились бы в две секунды, а потом догнали бы нас. И отец приказал развернуться и встретить Безымянных вместе с Пургом. А мне пришла в голову счастливая мысль обрубить канаты моста. И мы принялись их рубить. Безымянные не обратили на это никакого внимания и ступили на мост… — Батилей тяжело вздохнул, и его голос зазвучал гораздо глуше. Как будто он пытался говорить сквозь сжатые зубы: — Мы почти успели. Мост рухнул, когда на нашу сторону успел вступить только один Безымянный. Так что мы оказались впятером против одного… и мы его убили. Не просто поразили в сердце и голову, а еще и разрубили на куски. Вот только в живых после этого боя остались лишь я и Пург, капитан нашей замковой стражи. Причем Пург был очень плох. Настолько, что я не пошел к побережью, а остался в горах и прожил там целый год, выхаживая Пурга. Как потом выяснилось, именно это меня и спасло…

Батилей замолчал. А Грон сидел неподвижно, размышляя над рассказанным.

— А почему Владетель отдал такой приказ? — тихо спросил он спустя некоторое время. — Зачем он вообще послал Безымянных? Ведь все, что можно посчитать преступлением, вы совершили в другом Владении, а перед своим никак не провинились.

Батилей горько усмехнулся.

— Да потому, что мы осмелились противиться воле Владетеля. Браки такого уровня заключаются только с согласия Владетеля, а иногда и устраиваются им. Как было в случае с графом Адиата. Аздея обманула меня, сказав, что все придумал и устроил ее отец. Она вовсе не считала обман чем-то чудовищным или хотя бы постыдным, особенно если он был в ее интересах. Я вообще не понимаю, как в благородной семье могло вырасти такое убожество… Из-за своего своенравия она принесла смерть моей семье и несчастья своей. Ибо ее отца Владетель лишил всех титулов, имущества и изгнал его и всю его семью за пределы своего Владения. А мы провинились еще больше, ибо посмели открыто противиться воле Владетеля. Ну а это преступление — единственное, за которое виновных жестко карает каждый Владетель, вне зависимости от того, против воли кого из них они выступили.

Грон понимающе кивнул. Все понятно. Владетели могут сколько угодно собачиться между собой, но против любого покушения на саму их власть, на их права карать и миловать выступают единым фронтом. И это держало этот мир в его неизменности куда более крепко, чем самая великая и могучая магия. Когда правящие слои четко осознают свои общие интересы и готовы отстаивать их жестко, при возникновении малейшей угрозы забывая раздраи и выступая как единое целое, — никакие революции невозможны априори. Ведь Ленин не зря записал в качестве одного из главных признаков революционной ситуации положение — «верхи не могут». Причем революции случаются, когда, как правило, верхи не могут уже давно, потому что, только когда верхи уже давно это самое «не могут», появляется вторая половина этой формулы — «низы не хотят». А здесь пока с этим все было в порядке…

— И как же ты жил все эти годы?

Батилей пожал плечами.

— Когда Пург выздоровел, мы, как и планировал отец, добрались до побережья, но поплыли не на восток, во Владение Ганиада, а на юг, во Владение Икурума и дальше. Там нанялись в Цветной отряд и пять лет воевали во славу императора Негледа. А затем и в других местах. Там, на юге, Владения куда больше здешних, а сами Владетели, похоже, намного более уверенны в собственных силах. Так что там приграничные провинции отнюдь не островки спокойствия. И войны довольно часты. В общем, было чем заняться. Но там чужаку не подняться никак. Даже если ты разбогатеешь или получишь дворянский титул — все равно останешься в глазах местных ниже самого последнего нищего на припортовом базаре…

Грон кивнул. Такая национальная замкнутость на Земле тоже была весьма характерна. И очень часто становилась причиной крушения множества могучих держав, элита которых, лишенная прилива свежей крови и пребывавшая в иллюзии собственной исключительности, определяемой лишь родословной, постепенно вырождалась. Из тех, кто держит страну на своих плечах и с обнаженными шпагами в руках впереди строя пикинеров либо, стоя на качающихся палубах боевых и торговых кораблей, ведет ее за собой, вперед, к новым вершинам, представители этой элиты превращались в обузу и гири для своей страны и народа. Доступность социальных лифтов для тех, кто хочет и, главное, способен стать элитой, — ключевой вопрос эффективности любого государства. Впрочем, особенно облегчать тоже не следует. Фраза «Помогайте талантам, бездарности сами пробьются» применима только в очень узкой области, скорее относящейся не к элите, а чаще всего к элитным сервисным функциям типа музыки или изобразительного искусства. Да и там она тоже частный случай. Ибо для истинной элиты одной из самых ключевых является компетенция воли. И если ты, будь хоть трижды талантлив, не способен реализовать свой талант, не способен убедить (ну или заставить) людей встать за тобой, действовать вместе с тобой так, как именно тебе кажется верным и нужным, — никакого отношения к элите ты не имеешь.

Излишняя доступность вообще ничуть не менее, а возможно, и более вредна, чем излишняя закрытость. Даже если речь идет не об элите. Вон европейцы провозгласили у себя торжество гуманизма и общечеловеческих ценностей — и постепенно перестают быть Европой. Ибо молодые эмигранты из стран, имеющих совершенно другую культурную парадигму, либо потомки таковых, уже родившиеся во Франции, Бельгии или Германии, но выросшие в замкнутом культурном гетто, которых становится все больше и больше, решили не прилагать усилия, становясь европейцами, а, напротив, переделать Европу под себя. Нагнуть ее. И разве вина за это лежит только на них? Им, пусть и из самых гуманных, самых высоких соображений, дали возможность жить в Европе, не становясь европейцами — датчанами, итальянцами, немцами, голландцами. Пусть иного — арабского, тюркского, азиатского происхождения, причем осознающими ценность своих истоков, но именно европейцами. То есть не поставили в условия, когда необходимо заставить себя измениться, чтобы получить право на важную для них возможность жить здесь и чувствовать себя полноправными гражданами. Вот теперь и пожинают плоды…

— Поэтому мы вернулись, — закончил Батилей.

Некоторое время они сидели молча, глядя на огонь. Если бы Грон был Соболом, тем самым пятнадцатилетним юношей, каким он виделся окружающим, то, скорее всего, сейчас бы его охватило возмущение. И горячность. Он возмутился бы жестокостью и подлостью Владетеля, заодно осудив и вероломного Батилея, столь жесткими словами, по существу, предавшего свою любовь. Ведь Аздея погибла, убитая жестоким Владетелем, а потому в глазах порывистой и горячей юности была априори невиновна. И даже героична. Ведь она отдала жизнь за любовь, а Батилей выжил. И потому совершенно точно был виновен более погибшей… Но он был Гроном. И хорошо знал людей. Поэтому он ни на мгновение не усомнился в правдивости рассказа Батилея. И в том, что тот давно осудил себя за то, что совершил. Причем сильнее, чем осудил бы его любой, даже самый суровый суд. А потому Батилей имел право на прощение. Тем более что он, Грон, не судья ему.

— И что ты думаешь делать теперь? — тихо спросил Грон спустя некоторое время.

Батилей пожал плечами:

— Просто жить. А что я могу?

Грон понимающе кивнул. А затем задумался о том, что сделал бы в этом случае он. Просто жил бы? Да нет, вряд ли. Однако и бросаться очертя голову в героическую, но безнадежную схватку не стал бы. Ведь, и теперь он знал это совершенно точно, выступая против одного Владетеля, ты выступаешь против всего устоявшегося миропорядка. Смерть — или еще какой-то заметный ущерб — даже одного из них, если это стало бы делом рук обычного человека, нанесла бы такой сильный удар по всему мирозданию, каковым оно выглядело в представлении здешних людей, что ни один из остальных Владетелей не смог бы остаться безучастным. Что однозначно сделало бы всех без исключения Владетелей этого мира врагами смельчака. А это означало схватку, на фоне которой война с Орденом покажется детской забавой. Так что ему пришлось бы изрядно поломать голову и много потрудиться, прежде чем он перешел бы к действию. Ибо изменять мир (а о другом исходе в этом случае вопроса не стояло), не имея возможности или хотя бы сколь-нибудь реального шанса на успех — прерогатива неудачников либо глупых романтичных юнцов. А он был мудрым стариком. Дважды. И такой глупости от него было не дождаться. Недаром, приняв решение противостоять Ордену, он был вынужден взвалить на себя задачу создания Корпуса и с его помощью, используя его не столько как военную силу, а как инструмент переформатирования сознания людей, сначала изменить здоровенный кусок того мира, создав одновременно и свою опорную базу, и образец мира будущего, мира без Ордена. То есть то, что можно было предъявить людям в ответ на их иногда прямой, а часто даже не высказанный, но непременный вопрос: «А как оно будет там, в новом, но чужом и непривычном мире?» А здесь никакой Корпус не помог бы. Впрочем, это совершенно не его забота…

— И что же это за новости?

Батилей обвел рукой стены дома.

— Этот дом теперь наш. Мастре Ганелой предоставил мне кредит на год всего лишь за треть суммы годовых.

Грон усмехнулся. Тридцать три процента годовых при стабильной инфляции в доли процента в год… Лихо. Впрочем, насколько он помнил, для земного Средневековья подобные ставки были вполне в порядке вещей.

— Значит, обустраиваемся здесь надолго.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Батилей. — Тем более что и Пург недалеко. Когда окончательно устроимся, съезжу к нему, узнаю, не захочет ли перебраться в Кадигул.

— А не боишься? — осторожно поинтересовался Грон.

С лица Батилея мгновенно исчезла улыбка, он стиснул зубы, так что на скулах налились желваки.

— Надоело боятся, — глухо произнес он, — сколько можно…

Грон отвернулся. Что он мог ему сказать? Он еще слишком мало знал об этом мире, чтобы давать сколько-нибудь достоверный совет. Итак, что он мог сказать? Что беглецу не стоит надолго задерживаться на одном месте? Батилей это знал. Что его преступление, скорее всего, относится к тем, которые не имеют срока давности? Батилей знал и это. Что быть солдатом-наемником или даже владельцем постоялого двора в глуши — это одно, а вращаться в высшем обществе — совершенно другое, ибо на это общество направлено куда как больше глаз? Он не сомневался, что и это не было для Батилея откровением. Тогда что говорить? Просто воздух сотрясти, повторяя уже известное? Глупо.

— А… как так получилось, что Пург уже успел здесь обустроиться, купить или, там, арендовать трактир, а ты только появился? — спросил Грон.

Батилей помрачнел. Видно было, что ему не хочется отвечать на этот вопрос, но все же он нехотя заговорил:

— Ну… я был капитаном личной гвардии эске Нарракота. И он пожаловал мне дворянство. Так что… ну я подумал, что, возможно, мне удастся… — Он оборвал речь, не закончив фразы.

Но Грону и так все было понятно. Невозможность вновь вернуться к прежнему социальному статусу ранила Батилея куда сильнее, чем отсутствие денег или необходимость пребывать в бегах. И, похоже, одной из основных причин, по которой он (пока неясно, опрометчиво или нет) решил обосноваться в Кадигуле, было то, что здесь у него появился шанс снова заслужить дворянство. Как много люди уделяют внимания всяческим эфемерным вещам… или не эфемерным? С этим еще тоже предстояло разобраться.

6.

Грон проснулся оттого, что в доме кто-то был. Причем чужой. А главное, что тот чужак, который находился в доме, изо всех сил старался остаться незамеченным. Грон понял это совершенно точно. А это означало, что в доме — враг.

Он едва заметно приоткрыл глаза и двинул руку к краю покрывала.

Дом они приобрели почти пустым. Из мебели в нем были только кухонный стол, лавка, старое кресло, которым ни Грон, ни Батилей не пользовались, уж больно оно скрипело, и огромная кровать в спальне на втором этаже. Еще был сундук, сейчас уже начавший заполняться кое-какими вещами.

Когда они вселились, Батилей сразу предложил спать вместе, на кровати, но она сильно напоминала супружеское ложе, поэтому Грон отказался. Лавка для него была слишком узкой, сундук — слишком коротким, поэтому после нескольких проб он остановился на варианте — на полу, перед камином, на ворохе старых тряпок, прикрытых потертым покрывалом, обнаружившимся в дальнем чулане. Похоже, когда-то им застилали кровать, но оно обветшало еще при старых хозяевах. Поэтому сейчас Грон лежал перед камином, укрывшись плащом, и, оглядывая большую комнату из-под приоткрытых век, медленно, чтобы находившийся в комнате чужак ничего не заметил, передвигал руку к кинжалу, засунутому под покрывало.

Чужаков в комнате оказалось четверо. Вернее, в тот момент, как они попали в поле зрения Грона, их еще было трое, но затем в приоткрытую дверь проскользнул еще один. Все четверо топтались у порога. Камин уже потух, поэтому фигуры были слабо различимы. По полу сильно тянуло. Похоже, изначально Грон проснулся именно от сквозняка, но почти сразу же включилось тренированное подсознание, мгновенно почуявшее опасность.

Фигуры несколько мгновений оставались на месте, видно привыкая к более густому, чем на улице, сумраку, а затем разделились. Три двинулись вверх по лестнице, на второй этаж, где располагалась спальня, а четвертая направилась в сторону Грона, тускло поблескивая зажатым в руке кинжалом. Для того чтобы зарезать спящего, более длинный клинок и не нужен… Но пальцы Грона уже успели нащупать и крепко обхватить рукоять его собственного кинжала, поэтому он чувствовал себя достаточно уверенно. Теперь предстояло решить — метать ли кинжал либо дождаться, пока враг подойдет поближе, и попытаться просто ударить. Первый вариант позволял раньше предупредить Батилея, но мышцы со сна еще были в истоме, поэтому вероятность неудачи представлялась необоснованно высокой. Причем она заключалась не столько в опасности промахнуться (уж попасть в столь большую мишень он мог, даже если бы метал кинжал ногами), сколько в том, что вследствие закрепощения мышц бросок получится слишком медленным и противник сумеет увернуться. Это могло обернуться тем, что он останется безоружным против вооруженного врага. Возможно, и не одного. Так что Грон принял решение ударить. Трое остальных двигались по лестнице гуськом и осторожно, вдоль перил, стараясь, чтобы ни одна ступенька не скрипнула. Так что время было…

Грон дождался начала замаха, когда рука врага с зажатым в ней кинжалом пошла вверх, и ударил сам. Без замаха. В горло. Выведя локоть так, чтобы одновременно заблокировать непременный удар нападающего. Который он все-таки нанес, хотя уже и мертвым. Вернее, умирающим. Ну да для того, чтобы опустить кинжал из верхнего положения вниз, много сил не нужно… И сразу же после этого Грон заорал:

— Батилей, опасность!

С верхней площадки лестницы послышался приглушенный досадливый вскрик, а затем звук сильного удара ногой в запертую дверь. Но Грон не смотрел вверх. Он лихорадочно елозил рукой по левому боку мертвеца. По лестнице грохотали каблуки одного из троих поднявшихся, мчащегося вниз, чтобы заняться непредвиденной помехой, с которой не удалось справиться по-тихому, и в его руке сверкал обнаженный клинок. Выходить против ангилота с одним кинжалом, учитывая здешний уровень фехтования, было очень неразумным поступком.

Грон едва успел извлечь ангилот мертвеца, как убийца набросился на него. Несколько мгновений Грон отбивал выпады из крайне неудобной позиции, почти согнувшись, но затем ему удалось выпрямиться и почти сразу же, приняв клинок противника на гарду, провести удачный укол. Противник вскрикнул и, отскочив назад, зажал рану на руке. Он оглянулся на лестницу, но там уже никого не было. Дверь в спальню была распахнута, и оттуда доносились звуки схватки — звон клинков, вскрики, рычание и ругань. Воспользовавшись тем, что противник отвлекся, Грон наклонился к трупу первого нападавшего и выдернул из его горла свой кинжал. Схватка со шпагой (вернее, ангилотом) и дагой здесь пока была еще не очень распространена, но уже применялась. Тем более что он и не собирался пользоваться кинжалом как классической дагой.

— Я вырежу тебе печень, щенок, — злобно прошипел противник, вновь бросаясь вперед, однако в его голосе слышались нотки разочарования. Похоже, он рассчитывал на помощь.

Грон молча принял его клинок на лезвие и некоторое время фехтовал, ожидая, пока рана на руке заставит противника вновь разорвать дистанцию. Он бы на его месте уже давно перехватил ангилот в левую руку, но тот, похоже, не владел левой рукой, поэтому ему приходилось драться, используя уже раненую правую. Отчего он должен был быстро устать. Наконец противник нанес особенно сильный удар и качнулся назад, собираясь отпрыгнуть подальше. Грон ждал именно этого момента. Короткий замах, бросок… и противник опрокинулся на пол, сверкая в полосе лунного света рукояткой кинжала, торчащей из глазницы. Грон прыгнул вперед, подхватил кинжал, столь славно послуживший ему уже дважды за эту ночь, и, прихрамывая, устремился вверх по лестнице, стараясь, чтобы старые ступеньки не заскрипели. Внезапность всегда дает огромное преимущество в любой схватке. Тем более ему с его ногой.

Когда он приблизился к двери спальни, там внезапно прекратила звенеть сталь. Видимо, Батилей оказался для убийц слишком крепким орешком и те тоже решили немного передохнуть. Их соратнику внизу это принесло большие проблемы. Похоже, и с ними дело вскоре будет обстоять таким же образом. Хотя, пожалуй, Батилей вполне мог обойтись без помощи Грона. Но врываться в спальню сейчас, когда его появление не маскировал шум схватки, было явно рановато. Грон замер у косяка. И тут из спальни послышался голос Батилея:

— Кто вы и почему хотите убить меня?

В ответ послышался короткий смешок.

— А то ты не знаешь?

— Значит, новый герцог Садерай все никак не успокоится? — В голосе Батилея слышалась насмешка.

— Он не может. — На этот раз голос был другой. — Владетель поставил условием его возвышения найти и убить всех, кто сумел сбежать из вашего замка. Таковых оказалось одиннадцать человек. Ты, пятеро тех, кто бежал вместе с тобой, и еще двое стражников, один конюх и столяр со своей пятилетней дочерью.

— И сколько из них еще живы?

— Я думаю, только ты один. Да и то — все еще.

— Ах ты…

И в спальне вновь зазвенела сталь. Грон досадливо поморщился. Батилея поймали на распространенную уловку — задеть за больное и вывести из себя. И таким больным для него оказалась тревога за судьбу Пурга. Вот ТЕПЕРЬ ему точно требовалась помощь. Грон глубоко вдохнул и качнулся вперед, поудобнее перехватывая кинжал. Бросать его он собирался только в самом крайнем случае, поскольку вероятность того, что в столь подвижной схватке, как фехтование на ангилотах, при промахе он может задеть Батилея, была неоправданно высока.

Кинжал не потребовался. Свирепая атака Батилея вывела его из угла, где он вполне успешно оборонялся, почти на самую середину комнаты, и убийцы сейчас как раз пытались воспользоваться этой его ошибкой. Один из них медленно смещался в сторону двери, выманивая на себя Батилея, так что от Грона до него оказалось всего около трех шагов, а второй, хищно оскалясь, заходил сбоку. Поэтому Грон просто с ходу сделал дальний выпад, вгоняя лезвие ангилота под левую лопатку, отчего ночной налетчик захрипел и завалился на пол. Батилей же мгновенно развернулся к последнему противнику и, направив на него шпагу, требовательно спросил:

— Почему ты так уверен, что я — последний?

Налетчик, мгновенно растерявший весь свой гонор, испуганно отшатнулся.

— Я не уверен, господин, совсем не уверен. На самом деле в живых осталось двое. Вы и капитан замковой стражи. Но его тоже отыскали. Он — хозяин таверны на Жадкейском тракте. Половина наших остались, чтобы расправиться с ним, а мы поехали сюда.

— Откуда вы узнали о нас?

— Я не знаю, это все Ирг. — Он мотнул головой в сторону трупа. — Это он нас нанял. Я всего лишь наемник, зарабатываю себе на хлеб.

Грон зло осклабился. Сколько раз в истории всех миров еще будут звучать эти слова: «Я всего лишь выполнял приказ»! Но ты же человек, а не Безымянный. Изволь отвечать за свои поступки, чьими бы приказами они ни диктовались.

— Что ж, — усмехнулся Батилей, — сам видишь, у меня нет времени с тобой рассусоливать. Прощай.

Наемник, как видно, не рассудком, а какой-то глубинной, животной верой надеявшийся хоть как-то вывернуться, осознал, что эта надежда тщетна, и, зло ощерившись, прыгнул вперед. Но в одиночку он был Батилею совершенно не соперник. Так что спустя пару мгновений все было кончено. Батилей наклонился и, отмахнув клинком солидный кусок плаща наемника, вытер свой ангилот.

— Собирайся, — глухо приказал он Грону, — выезжаем немедленно.

Грон отрицательно качнул головой.

— Нет.

Батилей вскинул голову и изумленно воззрился на него.

— Что?

— У нас много дел, — мягко пояснил Грон, — надо избавиться от тел, обратить в деньги вещи убитых, разобраться с лошадьми, на которых они приехали, подготовить отъезд.

— Но Пург…

— Либо жив, либо мертв. Я думаю, что жив и даже уже едет сюда, нахлестывая коня, чтобы успеть нас предупредить. Поэтому к его приезду мы должны быть готовы тронуться в путь.

Батилей несколько мгновений напряженно размышлял над словами Грона, а затем задумчиво покачал головой.

— Да… ты очень необычный молодой человек.

Грон согласно кивнул:

— Да, необычный, но не такой уж молодой. Я расскажу тебе. Позже. А сейчас давай займемся неотложными делами.

Тела они сложили в сарае. А следующей ночью Грон загрузил их на пару лошадей и, довезя до излучины реки, милях в двух ниже Кадигула, просто сбросил в воду, привязав к ногам по тяжелому камню. Рано или поздно они всплывут, но хотелось надеяться, что к тому моменту их с Батилеем уже и след простынет и им не придется отвечать на вопросы графского коронера о том, что это за люди, а также как и, главное, с какой целью оказались в их доме. Информация о том, что Батилея ищет один из Владетелей, могла им изрядно навредить… Лошади убийц обнаружились привязанными к кустам в сотне шагов от усадьбы. Из собранного оружия решено было оставить два ангилота и один кинжал, выглядевшие вполне прилично, а остальное продать. Пропоротые и испачканные в крови плащи и камзолы Грон выстирал и повесил сушиться там же, в сарае, где сложили тела. После того как они высохли, он отнес их в штопку, собираясь потом загнать какому-нибудь уличному торговцу. Впрочем, на том, которого он ухайдакал первым, были такие обноски, что их вряд ли кто взял бы, кроме старьевщика. А вот за камзол и плащ главаря можно было оторвать солидный куш. Вернее, за камзол. Плащ Грон решил оставить себе.

Пока Грон хлопотал по, так сказать, хозяйству, Батилей все это время занимался чрезвычайно сложными расчетами по поводу того, сколько денег он должен отдать мастре Ганелою, если расплатится за кредит сейчас, а не в конце года. По его расчетам вышло, что где-то сто двадцать один толар. Саму усадьбу, учитывая спешку, вряд ли удастся сбыть дороже, чем за сто толаров, да и это будет большой удачей. Либо, если не удастся продать, просто передать на нее права мастре Ганелою. Но это обошлось бы еще дешевле… У них на двоих оставалось где-то толаров шесть. В кошелях у налетчиков оказалось аж пять толаров на четверых и еще где-то на два толара серебром и медью. Не хватало еще восьми толаров, но Батилей надеялся, что Пург приедет не пустым. Вариант, что Пург не приедет, он не рассматривал. По всему выходило, что особо жировать им в ближайшее время не придется. Слава Владетелю, с лошадьми вопрос решился сам собой. Двух их коней и четверых коней налетчиков было вполне достаточно для долгого путешествия трех человек.

Пург появился на четвертый день, поздним вечером. Грон как раз проводил инспекцию их инвентаря, ломая голову по поводу того, как за это барахло выручить еще хотя бы пару-тройку толаров. Если за шесть кожаных нагрудников еще можно было попытаться получить где-то около толара, то тренировочные клинки, сделанные из грубого металла, точно пошли бы по цене металлолома. Конечно, существовала возможность вообще не расплачиваться за кредит, но по зрелому размышлению Батилей ее отверг. Обострять отношения с банкирами не стоило — во все времена это выходит боком. Пург въехал во двор на запаленной лошади, держа ангилот в руке и шаря вокруг сузившимися глазами.

— Где Батилей? — хрипло выдохнул он.

Грон молча кивнул в сторону дома. Пург сплюнул, тяжело слез с лошади, покосился на Грона, продолжавшего старательно натирать жиром нагрудники, и нехотя сунул ангилот в ножны. После чего привязал поводья к столбу коновязи и вошел в дом.

Батилей выглянул из дома только спустя двадцать минут.

— Грон, ужин готов.

Сразу после налета они в целях экономии перешли на домашнюю готовку. Грон аккуратно сложил приведенные в максимально блестящее состояние нагрудники, отнес их в зал и вошел в дом.

Батилей и Пург уже сидели за столом, а перед ними стоял котелок с горячей кашей с салом. Когда Грон вошел, Пург оторвался от своей миски и посмотрел на него долгим взглядом.

— Значит, говоришь, он прикончил троих… — задумчиво произнес он, когда Грон уселся на лавку и бухнул себе в миску черпак каши.

— Я же тебе говорю, он очень необычный молодой человек, — усмехнулся Батилей.

— Мне просто повезло, — скромно отозвался Грон. — Первого я застал врасплох, второго мне удалось подранить прежде, чем он стал воспринимать меня всерьез, а третьего я подколол сзади.

Но на Пурга его объяснения не произвели особого впечатления, он только качнул головой и вновь склонился над миской. Как опытный воин, он понимал, что везение чаще всего дело рук самого человека.

Выехать решили через день. Надо было еще дораспродать остатки имущества, которое они не собирались брать с собой, продать лошадь Пурга, поскольку он изрядно ее загнал, и нанести визит вежливости графу. Ну и, конечно, расплатиться с мастре Ганелоем.

Найти покупателя на дом так и не удалось. Возможно, во многом из-за того, что времени было маловато. Так что одной из основных задач на встрече с мастре Ганелоем являлась необходимость убедить его принять дом в обеспечение основной части долга. К мастре направились первым делом и втроем. Причем Пург, пробормотав, что знает, как Батилей ведет дела, явно собирался выступить в качестве основного переговорщика.

Мастре принял их в своей ссудной лавке. Вежливо поздоровавшись с Батилеем, он ласково кивнул Грону и настороженно покосился в сторону Пурга.

— Позвольте вам представить, мастре, мой старый друг — Пург, — учтиво представил банкиру незнакомца Батилей.

— Весьма рад, — все с той же привычной любезностью наклонил голову мастре Ганелой. — Друзья господина Батилея — мои друзья. — И вновь развернулся к Батилею: — Что привело вас в мою лавку, мой друг? Вам нужен еще один кредит?

— Нет, мастре, — отрицательно качнул головой Батилей, — наоборот, я собираюсь рассчитаться за взятый. Дело в том, что мой друг, — он коротко качнул головой в сторону Пурга, — принес мне известия, которые понуждают меня срочно тронуться в путь. Поэтому я должен покинуть ваш гостеприимный город.

— Хм… — Мастре Ганелой наморщил лоб. — Весьма прискорбно, господин Батилей. Мы все успели проникнуться к вам весьма и весьма дружескими чувствами, — начал он, вполне возможно, что и искреннюю, но несомненно ритуальную фразу. — Ну да неисповедимы пути, которыми ведет нас Владетель. Да пошлет он вам удачу на вашем пути. Вы принесли деньги?

— Часть. А еще документы на дом. Я надеюсь, что вы примете его в обеспечение большей части моего долга.

— Ваш дом… — мастре задумчиво пожевал губами, — не думаю, что он стоит так уж много. Насколько мне помнится, в свое время господин Жкан, продавший его вам, выкупил его у городской казны, которой он отошел после смерти от мора его прежних хозяев, всего за пятьдесят два толара.

— За сколько?! — изумленно вытаращил глаза Батилей.

Пург помрачнел. Они рассчитывали минимум на восемьдесят толаров. Батилей растерянно оглянулся на Пурга и Грона. Вперед выступил Пург.

— Мастре, с того момента прошло довольно много времени. И, насколько я знаю, моему другу дом обошелся в сто восемь толаров. Так что, я думаю, мы могли бы рассчитывать получить за дом пусть не такую же, но сравнимую сумму, а не более чем вполовину меньше.

— Ну почему же вполовину? — грустно отозвался мастре Ганелой. — Ведь мне придется вновь продать его, причем, скорее всего, опять господину Жкану. Мне самому он совершенно не нужен. А тот вряд ли согласится вновь заплатить за него такую же сумму. Ведь дом еще больше обветшал. К тому же я должен поиметь и свой интерес.

От подобной наглости банкира Батилей аж задохнулся, а Пург угрожающе положил руку на эфес своего ангилота. В ответ двое охранников, стоявших по обеим бокам банкира, тоже положили ладони на рукояти своих дубин, а в проеме открытых дверей в глубине дома замаячили еще четверо.

— Но… — дрожа от возмущения, начал Батилей, однако его прервал негромкий голос Грона.

— А позволено ли мне будет узнать, мастре, какую цену за дом вы сами считаете справедливой? — мягко вступил он в беседу.

Мастре окинул его румяное юное лицо ласковым взглядом, в котором, однако, промелькнуло пренебрежение. Он совершенно не воспринимал всерьез этого весьма молодого человека, с которым Батилей носился как с собственным сыном. Во всяком случае, такие о них ходили слухи. Юноши, пользующиеся повышенным вниманием взрослых, обычно или издерганны, или избалованны, что делает из них людей весьма и весьма посредственных деловых способностей. Он еще не подозревал, насколько ошибается.

— Ну, я думаю, сорок толаров будет весьма справедливой ценой.

Грон весьма демонстративным жестом извлек из-за пояса небольшой кусочек пергамента и что-то старательно, высунув язык, записал на нем свинцовой палочкой.

— Ага, понятно, а сколько, вы сказали, заплатил за него господин Жкан?

— Пятьдесят два толара.

— …десят два, — пробормотал Грон, старательно выводя и эту цифру. Потом задумался, почесал лоб свинцовой палочкой, отчего на нем появилась серая полоска, и записал еще одну цифру, пробормотав ее себе под нос: — Девяносто два, — а затем поднял взгляд на мастре, постаравшись придать выражению своих глаз максимум наивности. — Скажите, а сколько мы вам должны всего?

Мастре Ганелой, которому все это уже начало надоедать, придвинул к себе местный вариант калькулятора (этот мир уже дожил до чего-то вроде конторских счетов, только более массивных, стоящих на полу, и с меньшим числом проволок), пощелкал костяшками и выдал результат:

— Сто пятьдесят толаров.

— Сколько?! — не выдержал Батилей и, не обращая внимания на попытки Пурга удержать его, с горячностью продолжил: — Да это же форменный грабеж! Я знал, что банкиры жадные акулы, но такого…

— Не сходится! — чуть возвысив голос, чтобы прервать выступление Батилея, способного испортить все дело, заявил Грон.

Человека, с которым собираешься договориться, нельзя оскорблять. У оскорбленного человека иначе работают мозги. В ослеплении он не способен увидеть никаких разумных и обоюдовыгодных выходов из ситуации.

Батилей запнулся и развернулся в сторону Грона. Как и все остальные. Грон пояснил:

— Всего у нас девятнадцать толаров, — (так оно и было, учитывая деньги, что привез Пург, но они пока не продали одежду налетчиков, лошадь Пурга, тренировочное снаряжение и еще кое-что по мелочи). — Прибавить сорок толаров за дом. Получается пятьдесят девять. Еще не хватает девяносто одного толара. — Грон огорченно развел руками.

Все воззрились на него с немалым изумлением. Грон несколько мгновений не понимал, чем оно вызвано, а затем выругался про себя. Ну конечно, он не только показал глубокое знание столь мало здесь распространенной науки под названием арифметика, но еще продемонстрировал такую скорость счета, какой, по здешним меркам, обладал дай бог один из миллиона. С такой скоростью счета он может выступать на местных рынках и брать за это деньги.

— А вы не думали сменить хозяина, молодой человек? — внезапно раздался голос мастре Ганелоя. Банкир развернулся к Батилею. — Если вы уступите мне своего слугу, я готов скостить вам десять толаров, господин Батилей.

Тот едва успел открыть рот, чтобы ответить крайне грубо и высокомерно, как Грон, просияв всем лицом, как будто его только что осенило, поспешно заговорил:

— А я понял, я понял… не волнуйтесь, мастре, я знаю, как мы отдадим вам долг.

И все вновь воззрились на юношу, каковым им казался Грон.

— Девятнадцать толаров нам самим еще пригодятся, — начал перечислять Грон, — да еще и мало будет. Так что лучше пойти и продать дом сразу господину Жкану. Уж не меньше сорока мы за него выручим, правда ведь? А на всю сумму нашего долга вы оформите нам длительный кредит.

— Кредит? — восторженно всплеснул руками мастре Ганелой. — Надо же! И на сколько вы хотите получить кредит, молодой человек?

— Ну… — Грон задумчиво покосился на Батилея и Пурга, недоуменно пялящихся на него, — мне кажется, мы не сможем вернуться в Кадигул довольно долго. Лет пять, а то и шесть. Короче, для надежности надо оформить лет на десять, — с уверенным видом заявил он.

Мастре Ганелой аж глаза вытаращил. Такой наглости он не ожидал.

— Понимаете, молодой человек, — вкрадчиво начал он, — для того чтобы получить кредит, мне нужно…

— Поручительство, — важно кивнул Грон, — я знаю. — И, с победным видом оглянувшись на совершенно изумленного Батилея, деловито спросил: — Поручительство графа Кадигула вас устроит? Мы как раз сегодня вечером собираемся к нему на аудиенцию, так что я не сомневаюсь, что господин Батилей сможет решить там все необходимые вопросы.

В помещении ссудной лавки повисла настороженная тишина. Батилей, Пург и мастре дружно пялились на Грона. Затем их взгляды сползли с наивно-довольной физиономии юноши и скрестились. Некоторое время все молчали, затем на лице мастре Ганелоя расцвела слащавая улыбка.

— Вы собираетесь на аудиенцию к графу? — самым любезным тоном поинтересовался он.

— Да, мы приглашены к шести часам пополудни, — так же любезно ответил Батилей, не слишком понявший, что такое творит Грон, но решивший довериться этому «необычному молодому человеку». Тем более что кое-какой результат его действий уже был налицо. Ганелой явно демонстрировал готовность к дальнейшему обсуждению.

Мастре пожевал губами.

— Я думаю, — начал он, натянув на лицо свою самую ласковую улыбку, — обременять графа нашими личными делами не слишком хорошая идея.

«Ну еще бы», — усмехнулся про себя Грон. Ни один олигарх, пусть даже местного разлива, не горит желанием вступить в финансовые отношения с политической властью. Особенно когда вследствие сословного устроения общества еще и находится на официально куда более низкой ступени социальной лестницы, чем эта самая власть. Ибо эта власть не раз демонстрировала весьма вольное отношение к собственным обязательствам, посылая вместо денег — солдат с заявлениями типа: «Я должен тебе сорок тысяч? Дай мне еще шестьдесят, и я буду должен тебе сто. Отличная круглая цифра». Но теперь пора бьшо продемонстрировать свою истинную сущность. Грон убрал с лица глуповато-восторженное выражение и деловито осведомился:

— Хорошо, каковы ваши предложения?

Пург невольно вздрогнул от его столь мгновенного перевоплощения, на губах Батилея появилась легкая усмешка, а мастре Ганелой окинул Грона долгим взглядом и, качнув головой, вновь произнес:

— Может, все-таки задумаетесь о смене… — он покосился на Батилея и переиначил фразу, — рода деятельности? Должен вам сказать, в банковском деле перед вами, несомненно, откроются блестящие перспективы.

— Нет, но спасибо за ваши слова, — мягко отозвался Грон. — Тем больше у нас причин договориться. Мало ли как нас в дальнейшем может столкнуть судьба, и я бы не хотел, чтобы глупые обиды развели нас в разные стороны.

Мастре вновь покачал головой, повернулся к Батилею и произнес:

— Хорошо, я готов дать задом восемьдесят толаров.

— Сто, — тут же жестко произнес Грон.

Мастре поморщился.

— Молодой человек… — поучающе начал он.

— Вы сомневаетесь, что мы сможем договориться с графом? — картинно-удивленно воззрился на него Грон. — Тем более что я собираюсь непременно зайти попрощаться с его сиятельством Баргионом ад Кадигулом. — Он покачал головой. — Как мне представляется, мы сможем договориться даже о кредите в двести толаров, — убежденно заявил Грон.

Мастре снова пожевал губами.

— Ну хорошо… пусть сто. Но до ста пятидесяти толаров вам все равно не хватает…

— До ста двадцати одного, — мягко поправил его Грон. — Мы ведь пользовались кредитом всего чуть более седмицы.

— Я и так пошел вам навстречу, — раздраженно заговорил мастре, — ведь договор был заключен на сто шестьдесят тол…

— На год, — уточнил Грон и, разведя руками, со вздохом заметил: — Увы, вариантов всего два — либо вы соглашаетесь с тем, что мы отдаем вам сто двадцать один толар, из них в зачет ста толаров идет дом, либо мы договариваемся с графом о кредите. Других вариантов нет, — выделил он интонацией последнюю фразу.

— Знаете что, молодой человек, — раздраженно вскинулся мастре Ганелой, — я не люблю, когда меня пытаются…

— Мастре, — прервал его Грон, придав голосу крайне примирительный тон, — ну зачем вы так? Мы же действительно хотим договориться на взаимовыгодных условиях. Я же все подсчитал. Это действительно честная сделка. Мы же не пытаемся заставить вас согласиться на, скажем, сто десять толаров. Или вообще простить нам долг. Вот посмотрите… — Он шагнул вперед и защелкал костяшками счетов. — Вот основная сумма долга. Вот проценты, которые набежали за это время. Нам самим дом стоил сто восемь толаров. Мы согласны засчитать его как сто. Восемь толаров — премия за срочность и компенсация возможных рисков. Получается сто двадцать один толар. Мы же не пытаемся подогнать сумму к той, что у нас есть, и нам еще надо где-то найти два толара. Все честно.

Мастре некоторое время смотрел на выстроившиеся перед его лицом костяшки счетов, а затем перевел взгляд на Грона.

— А вы очень необычный молодой человек, должен заметить, — задумчиво произнес он.

— Знали бы вы, как часто мне это говорят, — со вздохом отозвался Грон, но затем вновь упер в мастре Ганелоя требовательный взгляд. — Ну и как, что вы решите, мастре?

Мастре Ганелой покачал головой.

— Пожалуй, для меня будет лучше, если я соглашусь с вашими доводами. А то я не знаю, с чем окажусь, если дам вам повод поупражняться в красноречии перед графом Кадигула…

7.

— Да уж… история, — задумчиво протянул Пург, лежа на спине и жуя травинку, — а мы-то с тобой считали, что страшнее, чем у нас, ничего и быть не может, — повернулся он к Батилею, который сидел у костра, сосредоточенно глядя на огонь. Костер уже почти потух. Не дождавшись реакции, Пург снова повернулся к Грону и спросил: — И сколько же тебе по-настоящему лет?

— Знать бы еще, как считать, — усмехнулся Грон. — Если просто складывать те, что прожил именно я, а не мои тела вместе взятые, то уже больше ста тридцати.

Пург присвистнул.

— А по виду не скажешь, — хмыкнул он.

— Ты не знаешь, как можно убить Владетеля? — внезапно спросил Батилей.

Грон и Пург развернулись к нему. Батилей смотрел на Грона горящим взглядом. Грон молча качнул головой, а Пург вздохнул:

— Ну что ты все никак не успокоишься?

— Он убил мою семью! — зло бросил Батилей.

— Да это когда было-то, — отозвался Пург, — знаешь, скольких он после того уже убил, и ничего. Люди живут и радуются. И ты радуйся.

— Я попробовал, не получилось, — зло отозвался Батилей.

— Так не там пробовал, — лениво ответил ему Пург.

Судя по его реакции, такие перепалки у них с Батилеем случались довольно часто и порядком ему надоели. — Ты же все опять наверх, в дворяне лезешь. И слушать не желаешь умных людей. Нет нам туда дороги теперь. Нет. Внизу жить лучше, среди простолюдинов.

— Никогда! — вскинулся Батилей. — Никогда я не соглашусь с тем, что древний род ад Садерай пресекся раз и навсегда.

Пург только вздохнул. Видно, все аргументы были озвучены уже не раз и каждый раз гневно отвергнуты. Так чего воздух зря сотрясать? Тем более что восток уже алел, а они еще и не ложились…

Кадигул они покинули неделю назад. Аудиенция у герцога прошла ожидаемо хорошо. Герцог посетовал, что столь умелый мастер фехтования вынужден покинуть Кадигул, а Барг откровенно расстроился. Но в общем все было мило. За коня, остатки снаряжения и остальное удалось выручить еще чуть больше двенадцати толаров. Продавал все Грон. Пург и Батилей отказались ехать с ним. Пург так и сказал:

— Никогда не встречал человека, который торговался бы лучше, чем ты.

Когда он, окончательно расплатившись с мастре Ганелоем, появился в усадьбе, где уже все было готово к отъезду, Пург и Батилей встретили его загадочными взглядами. Грон расседлал коня, задал ему корма и, выйдя из конюшни, спокойно присел на колоду, стоявшую у колодца. Батилей, который вместе с Пургом все это время сопровождал его нетерпеливым взглядом, не выдержал:

— Ну, сколько в нашем кошельке?

Грон делано неторопливо отцепил от пояса кошель, нарочито медленно развязал тесемки, заглянул туда, а потом вздохнул и этак картинно-грустно произнес:

— Маловато будет. Десять толаров и еще немного мелочью.

Пург и Батилей изумленно переглянулись и заржали.

— Не угадали, — утирая слезы от хохота, произнес Пург, — ни я, ни Батилей. Я думал, будет шесть, а Батилей настаивал на восьми. Ну ты даешь, Грон…

Грон пожал плечами. У него был свой способ торговаться, еще со времен Роула. Прежде чем перейти к процессу торговли, он старался максимально разузнать о конъюнктуре рынка, о норме прибыли, считающейся минимально возможной и приемлемой, о возможных затратах на перепродажу, после чего назначал цену. А когда партнер пытался ее оспорить, просто выкладывал перед ним свои расчеты. Это производило ошеломляющее впечатление.

В путь тронулись рано утром. Кадигул лежал всего лишь на десять дней пути южнее Жадкейского тракта, но если там наверняка еще лежал снег, здесь он уже сошел и кое-где даже начала пробиваться свежая травка.

Первые четыре дня они ехали по торговому тракту, связывающему Кадигул с внутренними доменами Владения, а затем ушли в сторону. Грон предполагал, что они отправятся в империю Негледа или ее окрестности, где у обоих его попутчиков, судя по их рассказам, несомненно, оставались кое-какие связи. Но, похоже, это были связи, которые лучше не возрождать. Поэтому они двинулись гораздо восточнее. Согласно дошедшим до них слухам, там располагались шесть королевств, бесконечно воевавшие друг с другом, поэтому им постоянно требовались люди, способные владеть оружием. В той кутерьме можно было переждать некоторое время и немного подзаработать, а затем уже решить, что делать дальше.

Сойдя с торгового тракта, они двинулись по дорогам, на которых было гораздо меньше трактиров, так что с ночлегом возникли некоторые проблемы. Впрочем, вполне разрешимые. Компания состояла из людей тертых, не раз ночевавших у костра, поэтому никаких особых неудобств никто не испытывал. Тем более что двигались они на юг, и с каждым днем весна все увереннее вступала в свои права…

— Значит, говоришь, сто тридцать… — снова задумчиво протянул Пург. — Слушай, а расскажи о своем мире.

— О каком?

— Да обо всех. Дорога долгая, времени хватит.

Грон задумался.

— Ну давайте начнем с последнего…

Беседа затянулась практически до утра. Пург и Батилей слушали завороженно, временами удивленно переспрашивая и даже вступая в яростный спор, когда, например, выяснилось, что в предыдущем мире Грона не было никаких Владетелей. Это просто не укладывалось у них в голове. Оба принялись утверждать, что мир без Владетелей существовать не может, что Владетели непременно есть, просто они по каким-то не известным никому причинам прячутся. Как, например, жемчужники.

— Жемчужники? — переспросил Грон.

Пург досадливо покосился на Батилея, а потом нехотя пояснил:

— Ну да… их так называют. Это… ну тоже маги, только очень слабые. Которые против Владетелей — ничто. Они умеют лечить, разжигать огонь, делать из морской воды пресную и еще много чего. Но по мелочам. Чаще всего они встречаются на юге, в отрядах наемников. Потому что ни один лекарь не может сделать того, на что способен даже самый слабый из жемчужников.

— А почему именно на юге?

Пург пожал плечами.

— Ну… говорят, сила Владетелей и жемчужников — одной природы. Так что любой Владетель, заполучив силу жемчужника, на сколько-то увеличивает свою. Но южные Владетели намного сильнее северных, и им сила жемчужников — тьфу, ничего особенно не прибавляет. Так что они охотятся за ними не в пример менее жадно, чем северные. Смотрят на их существование, так сказать, сквозь пальцы. Им это даже где-то выгодно, поскольку присутствие жемчужников заметно повышает боеспособность войск. А на севере любой жемчужник — самая лакомая добыча. Владетели отсыпают за любого из них его полный вес золотом. — Пург хмыкнул. — Рассказывали, что одна лихая команда из Владения Эгина как-то сумела заполучить жемчужника. И пока они везли его на север, кормили просто на убой. Так что, когда они передали его Владетелю, тот весил ровно в два раза больше, чем в тот момент, когда они его захватили. И Владетель все заплатил.

Грон усмехнулся:

— Значит, это дело весьма прибыльное.

— Да как сказать… — задумчиво отозвался Пург. — Я бы им заниматься не стал. И, если честно, не знаю никого, кто на этом сумел так уж сильно обогатиться. Даже те эгинские своим золотом воспользоваться так и не сумели. Кого еще по дороге зарезали, кто до дома добрался, и уже там его подкололи, а кто и вообще сгинул без следа. Да и получилось это всего лишь один раз. Остальные из северных, кто решил таким образом разбогатеть, вообще на юге пропали.

— Почему?

— Так ведь все жемчужники, как правило, в отрядах наемников, а те за них горло любому перегрызут. Жемчужник, если он в силе, способен буквально с того света вытянуть. Такие раны залечивает…

Грон невольно покосился на свою ногу.

— Вот-вот, — согласно кивнул Пург, — ему твою ногу в порядок привести — раз плюнуть. Поэтому клятва не причинять вреда и всячески оберегать жемчужника на юге входит в кодекс наемника. В некоторых отрядах не очень-то обращают внимание на такие его положения, как обязательство не грабить, пока старший не позволит, либо не утаивать часть добычи. В остальных смотрят на это сквозь пальцы, в конце концов, авторитет отряда — его собственное дело, тем, кто жестко соблюдает кодекс, обычно платят в разы больше. Но если где, не дай Владетель, не сподобятся защитить своего жемчужника либо вообще причинят ему вред, против таких подонков ополчатся все наемники. И в кодексе записано, что всякий, кто такое сотворит, лишается защиты кодекса и становится для любого встречного «зверем для охоты».

— И часто становятся такими зверями? — спросил Грон после некоторого раздумья.

— На нашей памяти было раз шесть, — вступил в разговор Батилей. — Четыре раза это были одиночки, а два раза таковыми объявляли целые отряды. Оноту Паглома Гнуса и команду Обелома Барыги. Причем Паглом это явно заслужил. Столь откровенно пренебрегать кодексом наемника не стоило. Он грабил любые города, в которых оказывался его отряд, вне зависимости от того, брал он их штурмом либо его нанимали для их защиты, а вот что касается Обелома… все не так просто. — Батилей помрачнел и замолчал.

— То есть и Паглом, и Обелом были объявлены этими самыми «зверями для охоты» не потому, что как-то не так повели себя со своими жемчужниками? — спустя некоторое время осторожно поинтересовался Грон, не дождавшись продолжения.

— Да не было у них в отрядах никаких жемчужников, — досадливо поморщившись, пояснил Пург. — Ты что же думаешь, жемчужник есть в каждом отряде, что ли? Как же! Дай Владетель в одном из сотни, в лучшем случае — из трех десятков. Да и в них, как правило, кто это именно, знают всего несколько человек. Сам онотьер, ну и еще, может, казначей и старший из лейтенантов. А от остальных все тщательно скрывают. Даже раненых лечат в палатке онотьера, в полной темноте.

— И что, никто не догадывается?

— Может, и догадываются. Но язык предпочитают держать за зубами. Во избежание. Жемчужники — лакомый кусок для любого отряда. Не дай Владетель проговориться какому чужаку. Если командир чужого отряда узнает кто, то может подослать людей и попытаться перекупить. Так и останется отряд без жемчужника. А если известно, что в отряде жемчужник, то такому отряду и платят больше, и нанимают куда охотнее. Со всех сторон выгода.

— И что, никто не пытается слухи распускать? Ну чтобы цену себе повысить.

— Пытаются, — хмыкнул Пург. — Только дураки. Ведь эти слухи — до первого боя. Если в отряде жемчужник есть, то все, кого на месте не убило, через сутки опять в строю, а если нет — то все раненые в окровавленных тряпках ходят. А за обман любой наниматель вправе не только цену скостить, но еще и штраф наложить… Да и вообще, отвлек ты меня, не о жемчужниках сейчас речь. Я просто хочу сказать, что в твоем прежнем мире Владетели так же где-то прятались и…

Грон слушал горячую речь Пурга, а сам напряженно размышлял над полученной информацией. Вот и еще один кирпичик появился — жемчужники. Стоит разобраться с ними поподробнее…

На следующий день они поднялись поздно. Судя по измятым лицам, и Батилей, и Пург спали плохо. Поэтому было решено не покидать стоянку. Когда Пург, чья наступила очередь кашеварить, отправился к ручью умыться и набрать воды в котелок, Батилей качнулся к Грону и, крепко вцепившись в его плечо, прошептал:

— Обещай помочь мне убить Владетеля.

Грон замер, слегка удивленный этой просьбой. Вроде как вчера все обсудили.

— Батилей, я же тебе сказал…

— Нет, ты уже убивал Владетелей, — устремив на него горячечный взор, воодушевленно заговорил Батилей. — Кем, как ты думаешь, были эти твои Хранители Ордена? Владетелями.

Грон изо всех сил постарался удержаться от усмешки. Людям свойственно видеть в необычном привычное. Греки, вон, куда бы ни приезжали, всюду отыскивали своих богов. Ра у них был Гелиосом, а причерноморского Папайоса называли Зевсом Скифским. Вот и Батилей ухватился за первую подвернувшуюся возможность натянуть неизвестный мир на каркас знакомой ему действительности.

— Батилей, я пока не могу тебе этого обещать, — примирительно сказал Грон, — но я даю тебе слово, что мы обязательно обсудим эту возможность. Позже. Через два-три года. Когда я побольше узнаю об этом мире.

Батилей некоторое время напряженно смотрел на него, а затем выпустил его плечо.

— Хорошо. Пусть так.

Часа через два, когда они плотно перекусили похлебкой, сваренной Пургом, тот отставил миску, сытно рыгнул и, растянувшись на плаще, закинул руки за голову.

— Ну что, рассказывай дальше. О другом мире.

Грон окинул его спокойным взглядом и качнул толовой.

— Нет. Пожалуй, я пока подожду.

— Это почему? — удивился Пург.

— Да кое-кого мои рассказы излишне возбуждают, — пояснил Грон.

Батилей помрачнел, а Пург, покосившись в его сторону, понимающе хмыкнул и, решив не настаивать, прикрыл глаза. Не будет рассказа — значит, есть время подремать. А подобную возможность ни один солдат никогда не упустит.

Через две недели они добрались до границ Владения Кнута. Это было одно из самых больших Владений. Именно к нему принадлежали те самые шесть королевств, которые, соединившись, составили бы огромную империю, по размерам превосходящую Римскую во времена ее расцвета. Однако никакой империи на ее территории не существовало. Зато существовало шесть королевств и с десяток доменов помельче. Причем Владетель Кнут пристально следил за тем, чтобы ни одно из королевств не могло резко усилиться в результате дипломатических ухищрений или династических браков. Военные успехи, напротив, весьма поощрялись. Но создать империю чисто военным путем еще никому и никогда не удавалось. Так что едва какое-то из королевств по тем или иным причинам оказывалось сильнее остальных и начинало могучей рукой оттяпывать себе значительные территории, как тут же оказывалось перед коалицией из двух-трех, а иногда и четырех других. Союзы против сильного врага Владетелем, наоборот, приветствовались. Так что спустя некоторое время самое сильное королевство, получив по сусалам в условиях войны на несколько фронтов, скатывалось едва ли не в конец списка, и все начиналось по новой.

Теперь предстояло решить, куда направить свои стопы. В тех королевствах, в которых назревала война, существовала возможность заработать больше, но и риск был немалым. А Батилей и Пург уже находились в том возрасте, когда рисковать не шибко хочется. И Грон полностью разделял это их убеждение. Но отправляться дальше, не имея солидного денежного запаса, тоже было бессмысленно. А их валютные резервы, несмотря на всю экономию, усохли более чем втрое. Особенно дорого, как и всегда по весне, обходился корм для лошадей. Так что они даже были вынуждены продать одного коня, лишившись подменного для Грона. Хотя разумнее было бы сделать это в Шести королевствах — там, где идет война, лошади всегда в цене.

К Бректу, столице приграничного баронства, не входящего ни в одно из шести королевств, они подъехали в сумерках. Городские ворота уже были закрыты, поэтому, объехав вокруг небольшого лагеря, разбитого торговцами и гуртовщиками, также не успевшими войти в город до закрытия ворот, они выбрали местечко на его окраине и принялись устраиваться на ночлег. Батилей, который предложил заночевать в придорожном постоялом дворе, встретившемся им два с лишним часа назад, все время ворчал на Пурга, настоявшего на том, чтобы продолжать движение.

— Вот, опять на земле спать, а послушались бы меня, так выспались бы как следует. И коней бы покормили. А то овса совсем не осталось. Все экономим…

Пург криво посмеивался, отшучиваясь и не вступая в спор.

Они разожгли костер, и Грон занялся приготовлением ужина, а Пург и Батилей отправились потолкаться среди торговцев и послушать разговоры. Вернулись они как раз к тому моменту, когда гуляш поспел. Ужин прошел в молчании. Батилей и Пург пребывали в задумчивости, а Грон решил не торопить события. Поглощать пищу лучше спокойно, а не размышляя над неприятностями, каковые, скорее всего, и сообщат ему его спутники. Ибо радостными вестями, как правило, делятся сразу и не с такими постными лицами.

Покончив с гуляшом, Батилей облизал ложку, завернул ее в тряпицу, засунул за голенище сапога и вздохнул:

— Да-а, дела…

— Это точно, — подтвердил его четкий и конкретный вывод Пург и, повернувшись к Грону, пояснил: — Война тут.

— Насколько я понял из ваших рассказов, для Шести королевств это совершенно не новость, — заметил Грон, больше чтобы поддержать разговор, чем из необходимости вновь озвучить всем известный факт.

— Это-то верно, но такой вроде как еще не было. Все шесть королевств воюют. И почти все домены помельче тоже. Будто с цепи сорвались. Только Брект и Шалуб пока мирные. Но тоже настороже. Свара идет, и никто не понимает отчего. Владетель почему-то тоже не вмешивается.

И они оба уставились на Грона. Как-то так получилось, что за время путешествия Грон начал играть первую скрипку в их трио. Сперва он взял в руки их совместные финансы, затем несколько раз за ним оставалось последнее слово в спорах, по большей части начатых Пургом и Батилеем, а теперь вот попутчики ждали его решения о том, что делать дальше. Со стороны это, вероятно, смотрелось странно, когда двое вполне взрослых и явно тертых мужчин ждут слова от совершеннейшего сопляка, однако в их компании это уже стало непреложным фактом. Впрочем, на самом деле это началось не во время путешествия, а гораздо раньше. Когда Грон принял решение не отправляться на выручку Пургу, а ждать его на месте, и сумел убедить Батилея согласиться с ним. Просто в дороге его лидерство оформилось окончательно.

— Ладно, завтра об этом подумаем. Раз здесь все так хреново — значит, наемники в цене. Въедем в город, поспрашиваем… тогда и решать будем. А сейчас — спать.

Но выспаться им так и не удалось. Перед самым рассветом из той части лагеря, что была расположена напротив ворот, послышались испуганные крики:

— Насинцы! Насинцы!

Грон вскочил, торопливо обнажая ангилот. Большинство костров в лагере давно потухло, но на фоне нескольких еще горевших проносились темные тени.

— Пург, Батилей, галопом за конями, — отрывисто приказал Грон, — я — собираю вещи. Встречаемся у опушки.

— Если это насинцы, то они точно перекрыли подходы к лесу. Все говорят, что насинцы — самые опытные вояки в Шести королевствах.

Грон кивнул.

— Понятно, тогда, как оседлаете коней, двигайтесь в обход города, вдоль рва. Если не найдем друг друга, встретимся на половине длины стены до южных ворот.

Пург и Батилей молча исчезли в темноте. Кони на ночь были отпущены в небольшой табун, который пасся чуть в отдалении. Это было не слишком удобно, но так делали все, ибо спать в окружении свежих лошадиных лепешек не слишком приятно. Грон быстро скатал использовавшиеся в качестве подстилок попоны, засунул котелок в свой дорожный мешок, порадовавшись тому, что вчера после ужина вымыл его (он сам установил такой порядок), натянул на спину мешок и… сцепился с каким-то вертлявым типом, наскочившим на него из темноты. Тип радостно взревел и бросился на него, размахивая кривым клинком, очень напоминающим саблю. Ввязываться в долгую схватку было нельзя, поэтому Грон отбил удар и сразу же метнул кинжал в грудь нападавшего. Тот захрипел и рухнул прямо на еще не до конца остывшие угли костра. Лагерь огласил дикий вопль, но Грон, прихрамывая, устремился к крепостному рву, по широкой дуге огибая лагерь. Кинжала было жалко, но шанс привлечь к себе целую группу врагов увеличивался с каждым мгновением. А в такой ночной заварушке пленных не берут. Просто рубят все, что попадется на пути.

Пург и Батилей нагнали его через сотню шагов. Из пяти оставшихся коней они сумели выдернуть из табуна четырех, да и те не были оседланы. Два седла были просто брошены на спины лошадей, еще одно Пург держал под мышкой. Рядом с Гроном они притормозили, и Батилей, протянув руку, помог ему взобраться позади себя на спину лошади. Без стремян Грон со своей ногой вряд ли сумел бы сделать это самостоятельно.

Больше в эту ночь им никто не встретился. Отъехав где-то на милю от Бректа, они остановили коней и, спешившись, оседлали их как положено. Если бы за ними увязалась погоня, уйти от нее, сидя верхом без седла и стремян, было бы очень проблематично. Пург, досадливо морщась, пояснил:

— Пятого искать времени не было. Могли бы вообще не уйти.

Грон молча кивнул.

Отъехав еще на милю, они остановили коней и отдышались.

— Ну, что будем делать? — спросил Батилей.

Пург покосился на Грона, но тот молчал. Если уж за ним как-то само собой оказалось старшинство, он собирался неукоснительно следовать морскому принципу — сначала высказываются младшие.

— Если мы решаем оставаться в Шести королевствах, — заговорил Пург, — значит, надо двигаться дальше. Насия на юге от Бректа, и, судя по тому, что болтали торговцы, она сейчас в самой силе. Из шести королевств только Агбер хоть как-то способен ей противостоять. Но он сейчас шибко занят с Генобом, и его король явно молится, чтобы насинцы не вцепились ему в загривок.

Грон кивнул. Насчет того, что они рассматривают вопрос поступить на службу королевства, солдаты которого их только что не убили, ни у кого вопросов не возникло. Такова доля наемников — сегодня они сражаются с одними против других, а завтра уже наоборот. Грон перевел взгляд на Батилея. Тот вздохнул.

— Я бы на насинцев не ставил. Резать путников, остановившихся на ночлег у ворот города, плохая политика. Похоже, они нанимают отпетых головорезов, а это означает, что платят мало. Зато вероятность того, что они раскрутятся на войну на несколько фронтов, максимальная. А я бы не хотел оказаться на стороне проигравших. У тех, как правило, с деньгами совсем плохо.

Грон снова кивнул и, разлепив губы, негромко спросил:

— Какие у нас еще варианты?

Пург и Батилей переглянулись.

— Информации маловато, — констатировал Пург.

— Тогда… продолжаем двигаться на юг и собирать информацию, — принял решение Грон, — варианты будем обсуждать, когда соберем ее достаточно. Либо… — он усмехнулся, — когда все решится само собой.

— Как это? — не понял Пург.

— Бывает, — несколько туманно заметил Грон…

Звуки схватки они услышали уже перед закатом. Торговый тракт, ведущий в Насию, они пересекли сразу после полудня. Двигаться по тракту было опасно. Судя по следам, в сторону Бректа все еще двигались войска, и существовала большая опасность наткнуться на какой-нибудь припозднившийся отряд или на патруль. А с тремя вооруженными людьми, не принадлежавшими к собственным либо союзным войскам, разговор у патруля должен был быть коротким… Поэтому единогласно приняли решение двигаться лесом, но так, чтобы дорога оставалась в поле зрения. Потому что местности никто не знал, и заплутать было очень просто. Но на ночевку следовало отъехать подальше и поискать овраг или низину, чтобы огонь от костра с дороги было не увидеть. Так что они уже как раз собирались сворачивать, как вдруг впереди, чуть ближе к дороге, послышались крики, хрип и звон клинков. Грон остановил коня и оглянулся на Пурга и Батилея. Пург качнул головой. Это не их дело. Батилей тоже, хотя было видно, что он делает это нехотя. Грон криво усмехнулся и, соскользнув с коня, принялся привязывать повод к суку.

— Ты хочешь ввязаться? — несколько удивленно спросил Пург.

— Пока только посмотреть.

— Глупо, — буркнул Пург, тем не менее перекидывая ногу через луку седла.

Грон почувствовал удовлетворение. Похоже, его статус старшего в походе постепенно переходит в статус командира. И это было хорошо. Если бы на должность командира претендовал кто-то из его попутчиков, он, скорее всего, отошел бы в сторону. Командир должен быть один. Два начальника в отряде куда хуже, чем один, даже если этот один и идиот. На любого идиота можно так или иначе повлиять. А вот когда в низкой стойке сцепляются два пусть и вполне умных и талантливых человека — туши свет. Но, если честно, из их тройки он считал себя наиболее подготовленным для того, чтобы играть первую скрипку. Несмотря на свое все еще гораздо худшее, чем у товарищей, знание этого мира.

Когда они приблизились к месту боя, оборонявшихся осталось всего трое. Причем двое из них были ранены. Один — серьезно. Он лежал на земле, тяжело дыша и держась за грудь рукой, сквозь пальцы которой толчками сочилась кровь. Двое отчаянно рубились с шестью нападавшими, но было видно, что долго им не продержаться. Рука одного из них висела плетью, а второй, похоже, самый искусный из всех, пока был только слегка оцарапан. Но, судя по тому, как судорожно вздымалась при дыхании его грудь, до первой серьезной раны ему было уже недалеко. Ну а на шляпах нападавших были кокарды насинцев.

Грон внимательно огляделся. Кроме шестерых нападающих, наседавших на двоих, на поляне, на которой развязалась схватка, лежало около дюжины тел, и более никого не было видно. Он поправил перчатку на правой руке, перехватил поудобнее ангилот и мотнул головой. Пург и Батилей молча двинулись вперед.

Их удар оказался решающим. Пург и Грон завалили по выбранному врагу с первого же укола. Противник Батилея, как видно, что-то почувствовал и успел качнуться в сторону, получив укол не в сердце, а в бок, что, впрочем, ему не очень-то помогло. Батилей заколол его уже следующим выпадом. А трое оставшихся явно были ошеломлены тем, что, еще совсем недавно обладая троекратным численным преимуществом, они вдруг оказались не только в меньшинстве, но и против свежих сил противника. Так что все закончилось раньше, чем они трое успели вспотеть. Этакая мини Куликовская битва…

— Могу ли я узнать ваши имена, господа? — когда все было кончено, хрипло произнес тот из обороняющихся, который сумел избежать серьезных ран.

— Грон. Батилей. Пург, — по очереди представились все трое.

— Барон Экарт, — учтиво представился их собеседник и, переведя взгляд с Пурга на Батилея и обратно, решил обратиться к Батилею: — Не соблаговолите ли пояснить мне, чем было вызвано несомненно спасшее нас решение вступить в схватку на нашей стороне?

Батилей повернулся к Грону. Мол, твое решение, ты и отвечай. Барон с некоторым недоумением перевел взгляд на Грона. Да, наверное, в его понимании это выглядело очень необычно. Уж слишком явно бросалась в глаза юность Грона.

— Люди с подобными значками пытались убить нас минувшей ночью, — Грон улыбнулся краешком губ, — а мне как-то не очень нравится, когда меня пытаются убить.

В глазах барона мелькнула легкая усмешка.

— Несомненно, мы с вами в этом совпадаем, молодой человек. — Он повернулся к своим спутникам. — Позвольте представить вам графа Эгерита, личного посланника короля Агбера. Вне всякого сомнения, он также искренне благодарен вам за крайне своевременное вмешательство. Во всяком случае, — барон усмехнулся, — с нашей точки зрения.

Грон учтиво поклонился графу и, повернувшись, бросил насмешливый взгляд на Пурга. Тот понимающе кивнул. Бывает…

Часть II. ОНОТЬЕР.

1.

— Эй, ты, сопляк, а ну поди сюда.

Грон приподнял пальцем шляпу и посмотрел, кто это обращается к нему так неуважительно. То, что обращаются именно к нему, было совершенно неоспоримо. Во-первых, самый молодой после него член оноты был старше его — в нынешнем теле — на восемь лет, и, во-вторых, на дворе казармы он сейчас околачивался в полном одиночестве.

В проеме ворот маячили трое всадников. Все трое были в потертых кожаных колетах, добротных, но явно знавших лучшие времена, и очень неплохо вооружены. Ангилот у пояса болтался только у одного, но кроме него к его седлу был приторочен прямо-таки роскошный двуручный боевой топор. За спинами двух других болтались замотанные в тряпки гуры, массивные двуручные мечи, формой клинка и изгибом лезвия смахивающие на японские нодачи. На двух подменных лошадях были навьючены объемистые мешки, в которых явно угадывались тяжелые доспехи. Грон довольно улыбнулся. Если уж в их оноту, как здесь именовались команды наемников, стягиваются гризли (так назывались бойцы, владеющие двуручным оружием, несомненно самая элита пешей рукопашной схватки), значит, дело действительно пошло.

В Агбер-порт, столицу королевства Агбер, они прибыли неделю назад…

Сразу после того как барон Экарт представил им графа Эгерита, все трое обнажили голову и отвесили графу самый учтивый поклон.

— Рады засвидетельствовать вам свое почтение, — озвучил требуемую форму вежливости Грон.

Граф в ответ лишь тяжело махнул рукой и закашлялся. На его губах выступила кровь. Грон вскинул тревожный взгляд на барона. Экарт улыбнулся.

— Не беспокойтесь, господа, ваши усилия не пропали даром. Пока вы сходите за своими лошадьми, мы справимся со всеми своими затруднениями.

Намек был более чем прозрачным, поэтому Грон, не говоря ни слова, еще раз поклонился графу, развернулся и двинулся к месту, где они привязали коней. Батилей и Пург последовали за ним.

Когда они отошли на несколько десятков шагов, Пург не выдержал.

— Как думаете, кто из них жемчужник?

— Наверное, третий. Ну которого барон не представил, — отозвался Батилей.

— Я тоже так думаю, — согласился Пург. — Уж очень неуклюже тот ангилотом махал.

— Сам барон, — коротко бросил Грон.

— Барон? Но…

— А третьего взяли только для того, чтобы все думали на него, — пояснил Грон. — Либо он просто какой-нибудь писец. Что, впрочем, все равно не исключает, что его задействовали еще и как прикрытие.

Пург и Батилей задумались.

— Может быть… — задумчиво произнес Батилей десяток шагов спустя. — Хитро придумано.

Когда они вернулись к месту схватки, все трое уже были на ногах. И вполне в порядке. Правда, граф время от времени, морщась, потирал грудь, а третий их спутник использовал левую руку с крайней осторожностью. Ну а лоб барона сверкал более светлой полосой. Как будто его не так давно вытерли рукавом или чистой тряпкой. Что полностью подтверждало предположение Грона. Ну какие еще были причины для того, чтобы уже после окончания схватки барону так сильно вспотеть?

— Господа, — обратился к ним барон, — я, конечно, понимаю, что это будет некоторой наглостью с нашей стороны, но вы видите, что эскорт графа практически уничтожен. А я и… наш спутник никак не сможем обеспечить графу во время его путешествия до Агбер-порта требуемый уровень безопасности. Могу ли я рассчитывать на ваши клинки?

— Несомненно, барон, — вежливо склонил голову Грон. — Мы как раз направлялись в Шесть королевств с желанием предложить свои клинки какому-нибудь из монархов.

— Так вы наемники? — задал скорее ритуальный, чем по-настоящему необходимый вопрос барон.

— Намеревались стать таковыми, — нейтрально ответил Грон.

Барон бросил взгляд на Пурга и Батилея, сидящих в седлах и не вступающих в разговор, и на его лице отразилась напряженная работа мысли. Трое мужчин, из которых один очень юн, а двое — весьма опытные воины. Но переговоры ведет именно юноша. И решения, судя по всему, принимает тоже он. Возможно, какой-то из властителей инкогнито отправил своего наследника поднабраться ума-разума в сопровождении пары старых рубак? Не исключено.

— В таком случае, господа, я готов предложить вам наем.

Грон молча поклонился, даже не покосившись в сторону Пурга и Батилея. Пожалуй, хорошо будет до поры до времени поддерживать у барона идею насчет наследника.

— Я нанимаю вас, дабы вы сопроводили графа Эгерита в столицу его суверена — короля Агбера. В случае благополучного прибытия графа в Агбер я гарантирую выплату тридцати толаров каждому из вас.

Грон вновь поклонился. Несколько мгновений над поляной висела тишина, взгляд барона из торжественно-высокомерного сделался удивленным, а затем послышался холодный голос графа:

— Вы что, отказываетесь? По-моему, это более чем щедрая плата.

— Несомненно, граф, — вновь склонил голову в вежливом поклоне Грон. — Но у нас были несколько другие планы. Мы не отказываемся сопровождать вас, причем даже не просим за это платы, но вынуждены ограничить протяженность нашего совместного пути только тем отрезком, который не потребует от нас изменения собственных планов.

Граф и барон удивленно переглянулись. Наемники отказываются не только от найма, что ответ Грона в общем-то объяснял, но и от оплаты? А это уже было неслыханно! Мысли барона, похоже, получили серьезное подтверждение.

— А позволено ли мне будет узнать, каковы эти ваши планы? — с некоторой вкрадчивой осторожностью спросил барон.

— Нашими ближайшими планами является получение патента онотьера, — невозмутимо заявил Грон, моля бога о том, чтобы Пург и Батилей не вытаращили глаза при этом известии. Решение не просто вступить в команду наемников, а попытаться организовать свою собственную возникло у него в последний момент.

Пару секунд над поляной висела этакая оторопелая тишина, а затем граф разомкнул губы:

— И как долго вы сможете нас сопровождать?

— Я думаю, около седмицы, — отозвался Грон, — возможно, чуть дольше. До того момента как проедем Загулем, мы вас не оставим. Я обещаю.

Граф и барон снова переглянулись. Это было почти две трети пути до Агбера, причем самый опасный отрезок. Загулем же граничил с Агбером, а на дорогах Агбера графу вряд ли будет что-либо угрожать. Если исходить из предложенной цены, Грон только что отказался от двадцати пяти толаров на каждого.

— Господа, я вижу перед собой благородных людей, — с ноткой торжественности в голосе заговорил граф, — которые пришли на помощь не тогда, когда она была оплачена, а абсолютно бескорыстно и в тот момент, когда она была необходима. И сейчас вы опять продемонстрировали готовность так же абсолютно бескорыстно помочь нам преодолеть самую опасную часть пути. Я не знаю, какие у вас основания рассчитывать на получение патента онотьера где бы то ни было, наверное, они достаточно веские, но я готов обещать вам, что, если вы согласитесь на наше предложение, я употреблю все свое влияние при дворе, чтобы вы получили таковой от короля Агбера.

Грон оглянулся на своих попутчиков. Пург и Батилей с каменными лицами сидели на лошадях, но Грон представил, какие усилия им приходится прилагать, чтобы оставить на месте свои нижние челюсти, и решил смилостивиться.

— Вне всякого сомнения, слово столь влиятельного и благородного слуги своего суверена, каким являетесь вы, граф Эгерит, не может не внушать нам уверенность в благополучном исходе вашего ходатайства. Поэтому мы с благодарностью принимаем ваше предложение. Можете располагать нами.

После этого на поляне закипела работа. Пока они втроем сноровисто обыскали трупы насинцев, каковые труды оказались вознаграждены почти десятью толарами разной монетой, граф со спутниками упаковали свои вещи и сложили на окраине поляны тела погибших соратников. Когда все уже сидели в седлах, граф окинул место схватки грустным взглядом.

— Как жаль, что наши доблестные спутники так и останутся непогребенными, — печально произнес он.

Барон обнажил голову, но спустя пару мгновений уже нахлобучил шляпу обратно и приказал Грону:

— Выделите одного в головной патруль.

Грон повернулся и кивнул Пургу. Тот дал шенкеля коню и, объехав их куцую кавалькаду, двинулся вперед шагах в двадцати от головы колонны.

В тот вечер они отъехали от места боя всего лишь на пару миль в глубь леса и заложили бивуак. Грон, Пург и Батилей не слишком хорошо отдохнули прошлой ночью, а у графа со спутниками вьщался довольно-таки хлопотный вечер. Так что глаза слипались у всех.

Когда все наскоро перекусили всухомятку, барон повернулся к Грону.

— Думаю, костер раскладывать не будем. Слишком опасно. На место схватки может наткнуться патрульный разъезд, и тогда они начнут нас разыскивать. А вот выставить часового необходимо. Я буду дежурить первым, а господина графа и господина Ожоле на эту ночь мы освободим от караула. Им еще надо оправиться от ран. Остальную очередность смен установите сами.

— Слушаюсь, господин барон, — отозвался Грон и после паузы предложил: — Может быть, и вас тоже освободим? Вам в схватке изрядно досталось, мы видели, да и после нее… — Он оборвал фразу.

Барон подобрался и упер в Грона напряженный взгляд. Но в глазах Грона не читалось никакой двусмысленной усмешки, только сочувствие и забота.

— Нет, я в порядке, — наконец отозвался барон.

Грон еще раз кивнул и, повернувшись к своим, приказал:

— Я дежурю после барона, потом бужу Батилея. Пург — последний.

Барон разбудил его через два часа. Он подошел к попоне, на которой лежал Грон, и, опустившись на колено, какое-то время молча рассматривал его лицо. Грон, проснувшийся, едва только барон подошел к нему, лежал с закрытыми глазами, мерно дыша. Наконец барон протянул руку и осторожно коснулся его плеча.

— Грон, — тихо позвал он.

Грон открыл глаза и повернул голову.

— Сейчас встаю.

Барон кивнул и, поднявшись, сделал шаг назад. Грон растер ладонью лицо и, помогая себе руками, поднялся на ноги.

— Где вы повредили ногу? — внезапно спросил барон.

— На охоте, — спокойно ответил Грон.

Барон снова кивнул и направился к своей попоне.

Путь до Загулема занял неделю. Как выяснилось, барон неплохо знал местность, так что они довольно быстро добрались до проселка, который вывел их к торговому тракту, связывающему Насию с Шалубом. Им, похоже, насинцы еще не занялись, поэтому на тракте было относительно спокойно. Никаких стражников или солдат. Только патрули ополченцев с ржавыми копьями на околицах деревень, провожающие их ленивыми взглядами. Похоже, старосты просто исполнили строгое указание, поступившее из столицы, не слишком озаботясь его эффективностью. Впрочем, в самом Загулеме все обстояло с точностью до наоборот.

На патруль они наткнулись еще за пару миль до Загулема. Грон, в свой черед ехавший в головном дозоре, заметил шестерых всадников, едва лишь перевалил гребень небольшой горки. Он натянул поводья, останавливая коня, но не делая никаких жестов и даже не оглядываясь. Только снял шляпу. Он еще на второй день их совместного путешествия предложил отказаться от каких бы то ни было сигналов, требующих для своей подачи действий, ясно показывающих, что одинокий всадник кому-то подает условный знак. Поэтому было решено, что простая остановка дозорного будет означать обязательность таковой для остальных, снятый головной убор — что есть необходимость и, главное, возможность спрятаться. То есть расстояние до замеченной опасности и условия видимости позволяют это сделать. Ну а что делать, если дозорный разворачивается и начинает удирать во все лопатки, никому объяснять не требовалось.

Заметив Грона, всадники пришпорили коней. Спустя полминуты Грон оказался окружен.

— Кто таков? — грубо спросил крупный детина, остановивший коня прямо перед Гроном. На его шляпе тускло поблескивала уже знакомая насинская кокарда.

— Иаках Новрон, писец, — учтиво наклонив голову, сообщил Грон, изо все сил стараясь соответствовать образу писца, который сложился у него в голове. Пока насинцы приближались, он успел продумать, в каком ключе строить беседу.

— Грамотный, значит? — Детина осклабился. — У купца служишь?

— Не у купца, уважаемый мастре, — подпустив в голос нотку испуга, забормотал Грон. — У казначея барона Загулема. Казначей вызвал меня с отчетом. Требовал прибыть как можно быстрее.

Информация о том, что встретившийся им юнец принадлежит к слугам властвующего дома, заставила рожи патрульных мгновенно поскучнеть.

— А пропуск есть? — подозрительно поинтересовался старший патруля.

— Откуда, уважаемый мастре? — удивленно воззрился на него Грон. — Я только что из поместья.

Старший с сомнением покачал головой. Согласно полученным инструкциям он должен был бы отрядить этому типу своего человека, чтобы тот сопроводил его до двора барона Загулема, где убедился бы, что все изложенное этим сопляком есть истинная правда, но патрулирование только начиналось. Кто знает, сколько еще придется выделять таких сопровождающих и с кем он в таком случае останется к концу патруля. А тип выглядел совершенно безобидно — сопляк с трясущимися поджилками.

— Ладно, вали, — буркнул он, поворачивая коня. Спустя несколько мгновений Грон вновь остался один на дороге. Он огляделся и нахлобучил шляпу. Через несколько минут подъехали его попутчики.

— Ну что? — спросил барон. — Кто это такие и что им от вас было надо?

— Патруль, — озвучил очевидное Грон. — Интересовались, кто я и куда направляюсь. Я назвался писцом из канцелярии казначея барона Загулема.

— Странно, — качнул головой граф, — патрули на таком расстоянии от Загулема? Тут что-то нечисто.

— Тем более что они спросили у меня пропуск, — добавил Грон.

— Что? — насторожился барон.

Но Грон не стал повторять. Вопрос был риторическим. Барон все понял…

— Нам надо решить, что делать дальше. Сворачивать и пытаться обойти Загулем либо рискнуть проехать через него.

— Вряд ли это возможно, — скептически скривился граф. — Если уж патрули вокруг Загулема требуют какие-то пропуска…

— Это трудно, — согласно кивнул Грон, — и рискованно, но намного ли трудней будет обойти город, прикрытый сетью патрулей? Тем более что один мы, считай, прошли. Не думаю, что с этой стороны и до самого Загулема нам встретится еще один патруль. И не стоит ли то, что мы сможем увидеть в Загулеме, этого риска? В конце концов, графство граничит с Агбером. Но… — он пожал плечами, — решать не мне.

Граф и барон переглянулись и с интересом уставились на Грона.

— Так вы, молодой человек, считаете, что у нас есть шанс проехать через Загулем?

— При сравнении шансов я думаю, что это более рискованно, чем попытка обойти город, но в случае удачи выгоды неоспоримы. Мы выигрываем и во времени, и в информации.

Граф и барон снова переглянулись.

— Что ж, мы готовы рискнуть. У вас есть план?

В ответ Грон повернулся к Пургу.

— Достань кокарды.

Значки насинцев он приказал поснимать с трупов на месте их первой встречи с графом и бароном. Все без возражений нацепили кокарды.

— Я поеду первым, — объявил Грон. — Вы знаете байки, барон?

— Байки?

— Ну да, байки, веселые истории, шутки.

— Ну… да, но я не пони…

— Отлично. Готовьтесь их рассказывать. Начинайте, когда мы приблизимся к воротам или раньше, если нам на пути кто-то встретится. А всем остальным — хохотать. И еще. Пург, Батилей, подкалывайте меня и издевайтесь надо мной.

— Чего?

Грон досадливо поморщился.

— Я же объяснил, вы должны издеваться над сопляком, которому невесть с чего взбрело в голову записаться в наемники.

— А-а…

— Отлично. Тронулись.

В ворота Загулема они въехали под хохот стражи, возглавляемые возмущенно пыхтящим, с ярко-алой физиономией Гроном. Он хлестал коня, сразу же натягивая поводья, отчего конь злобно фыркал и подбрасывал круп.

— Да он сейчас сверзится! — заорал какой-то стражник, тыча пальцем в Грона.

Это вызвало новую волну хохота…

Город был забит войсками. Повсюду на улицах рябили кожаные колеты наемников, камзолы офицеров и мундиры солдат. Они медленно продвигались сквозь толпу, заполнявшую улицы, вертя головами по сторонам. Грон ехал впереди, по-прежнему изображая возмущение, но все остальные позабыли о своих ролях. Барон замолчал, Пург и Батилей тоже разинули рты. Грон придержал коня и, наклонившись к барону, зло прошипел:

— Вы собираетесь выбираться из города или как?

Барон моргнул, но тут же опомнился и, натянув на лицо грубоватую усмешку, громко заговорил:

— А вот еще помню, господа, познакомился я с одной вдовушкой…

Они, не останавливаясь, проехали город насквозь, но, когда в конце улочки, на которую они свернули, уже замаячили восточные ворота, Грон чуть придержал коня. С этой стороны город охранялся заметно надежнее. В отличие от семерых стражников, встретивших их у западных ворот, восточные стерегли почти два десятка. К тому же в открытую арку ворот за опущенным подъемным мостом виднелся воинский лагерь. Грон несколько мгновений размышлял над ситуацией, а затем повернулся в сторону Пурга с Батилеем и жестко посмотрел на них, давая понять, что все будет зависеть от того, как они справятся с его поручением. После чего пришпорил коня.

Подскочив к стражникам у ворот, он натянул поводья, подбоченился и, окинув окрестности крайне презрительным взглядом, высокомерно бросил:

— Ну и где они?

— А тебе что, так не терпится под бочок к молодухе? — тут же отреагировал Пург.

Стражники, уже направлявшиеся к Грону с намерением поинтересоваться, кто он такой и что ему здесь надо, притормозили. Похоже, здесь намечалась потеха, вполне способная скрасить скучное течение караульной службы.

— Заткнись, идиот! — с крайне возмущенным видом заорал Грон, разворачиваясь к Пургу.

— Ко-ко-ко, наш петушок разволновался, — подыграл ему Батилей, — он хочет к курочке. А скажи-ка, петушок, как там насчет яичек? Они еще у тебя или уже у курочки?

Со стороны стражников послышались смешки.

— И ты тоже заткнись, урод! У меня-то курочка есть, а вот тебе остается только дрочить! — Грон постарался, чтобы его голос сорвался на фальцет.

Смешки усилились.

— Ну да, — глумливо скалясь, продолжил Пург, перемигиваясь с Батилеем, — только ведь знаешь, пока ты тут с нами прохлаждаешься, твою курочку уже кое-кто жарит.

— Что?! — возопил Грон, вполне натурально багровея.

Они вылетели из ворот, сопровождаемые криками и улюлюканьем стражников, проскочили через весь лагерь и вылетели за рогатки. Пург и Батилей продолжали орать Грону в спину что-то похабное, пока они не достигли опушки леса, начинавшегося где-то в полумиле от ворот. Едва дорога сделала поворот, укрывший их от глаз насинцев, Грон вскинул руку и остановил коня.

— Да… Грон, — выдохнул барон, натягивая поводья рядом с ним, — должен вам сказать…

— …Что вы очень необычный молодой человек, — закончил за него Грон. — Знаю, барон, мне уже не раз об этом говорили. Но сейчас, я думаю, нам стоит съехать с дороги и двинуться лесом. С этой стороны Загулема патрулей должно быть еще больше, чем с той.

Барон окинул его долгим взглядом и едва заметно усмехнулся.

— Вы правы, но местность до самой границы мне отлично известна. Не волнуйтесь, теперь остался самый простой участок пути.

Грон молча наклонил голову, давая понять, что с этого момента вновь снимает с себя общее руководство…

— Ну ты чего, не слышал? — вновь возвысил голос один из тройки.

Грон вздохнул и поднялся на ноги. И сколько ему еще страдать из-за своей молодости?

— Да, мастре.

— Проводи меня к капитану Батилею.

Грон повернулся.

— Следуйте за мной.

Батилей торчал в комнате, которую они обустроили под канцелярию. Когда Грон толкнул дверь, из-за его спины протянулась рука и вцепилась ему в загривок. Вероятно, обладатель этой руки собирался сделать так, чтобы сопляк, который не слишком споро отреагировал на его обращение, кувырком влетел в канцелярию оноты.

— Стучаться надо, когда входишь в комнату капитана, сопл…

Закончить торопыга не успел, потому что обнаружил, что не сопляк, а он сам летит вверх тормашками. Грон выпустил его запястье и устало качнул головой. Ну что за предсказуемость? Чуть ли не через одного его пытались сразу же поставить на место, одним и тем же тычком в спину, и все подряд ловились на простой, но крайне эффективный прием — рычаг руки наружу рывком.

— Хек… — хрюкнул торопыга, приземляясь на копчик, а в следующее мгновение музыкальное сопровождение торжественного прибытия трех новых кандидатов на должности в оноте капитана Батилея дополнилось грохотом катящейся табуретки, в которую он вписался.

— Ах ты… — угрожающе начал наемник, поднимаясь на ноги.

— Чем обязан, господа? — скучающе поинтересовался Батилей. Его тоже уже утомило это изо дня в день повторяющееся зрелище.

— Э-э-э… это, — наемник покосился на Грона и скорчил зверскую рожу, но решил отложить разборки на более позднее время, — вы капитан Батилей?

— Да.

Наемник приосанился.

— Я Медведь Барг, а это Кразий Один Удар и Потешник Бонг. Мы слышали, вы собираете оноту?

— Не я, — отозвался Батилей, — я всего лишь капитан. Патент выписан не на мое имя.

Это было правдой. Патент был выписан на имя Грона. Но он решил, что легче сделать капитаном Батилея, чем пытаться удержать за штаны каждого наемника, разворачивающегося в сторону выхода, едва он разглядит за столом канцелярии его юную физиономию.

— Ну… неважно, — после короткого раздумья по поводу того, как эта информация может изменить их планы, отозвался наемник. — Говорят, что граф Эгерит уже заранее нанял вашу оноту?

— Это правда, — согласился Батилей.

— Так вот мы с ребятами и подумали, что вам совершенно не помешают три опытных двуручника, — снова приосанился Медведь Барг.

— Может быть, — пожал плечами Батилей. — Если они достаточно опытны.

Наемник набычился:

— Вы сомневаетесь в нашей квалификации?

— Мое мнение в данном вопросе не слишком значимо, — нейтрально ответил Батилей, — и наниматель, и держатель патента поставили условие, что каждый, претендующий на место в оноте, должен пройти испытание.

Медведь Барг побагровел. В принципе человек, владеющий двуручником, да еще и обладающий полным комплектом вооружения, ни в каких особенных рекомендациях не нуждался. К тому же гризли не зря считались элитой пешей схватки. Элита, как правило, довольно известна. Если и возникали какие-то сомнения, то достаточно было спросить у оноты. Все сильные двуручники были наперечет — и в оноте обязательно найдется хоть пара-тройка человек, которые что-то знали о кандидатах.

— Мне еще никогда… — угрюмо начал Медведь Барг.

— В таком случае, господа, — оборвал его Батилей, — ничем не могу помочь. Это — непременное требование.

Все трое соискателей переглянулись. И Грон заметил, как двое товарищей Медведя Барга, Кразий Один Удар и Потешник Бонг, едва заметно кивнули. Значит, в их троице на Медведя возлагалась не столько командная, сколько публичная функция. Он служил рупором для остальных.

— Хорошо, — нехотя согласился он. — Что это за испытание?

— Его проведет мой первый лейтенант, — спокойно отозвался Батилей, — он же и объяснит условия. Лейтенант Грон, — повернулся он в сторону Грона, — они в вашем распоряжении.

Грон пару мгновений любовался на вот уж действительно оху… то есть изумленные физиономии всех троих наемников, а затем произнес все ту же фразу:

— Следуйте за мной.

В дальнем конце двора выделенной им казармы, за конюшнями, было оборудовано что-то вроде тренировочного плаца. Довольно убогого, конечно, но на первое время должно было хватить. Зайдя за ограждение, Грон сбросил плащ, расстегнул камзол и, выметнув из ножен ангилот, мотнул головой.

— Прошу вас по одному, мастре, с оружием, за которое вы собираетесь получать плату.

Это было существенное уточнение. Меньше всего стоил арбалетчик, за ним шел пикинер, потом мечник, а двуручники и конные латники обходились дороже всего. Конечно, при прочих равных, потому что, скажем, опытные пикинеры зачастую стоили гораздо больше мечников-новичков.

Первым на утоптанную землю за оградой ступил Медведь Барг с двуручным топором в руках.

— Ну держись, сопляк, — хищно усмехнувшись, прорычал он.

Грон молча рассек воздух перед собой своим ангилотом.

Барг был действительно опытным бойцом. Это чувствовалось и в том, как он держал топор, и в том, как ставил ноги, и, естественно, в ударах — быстрых, но экономных. Но Грону ни он, ни даже они трое, вместе взятые, теперь были не противники. Он ушел от первого, затем от следующего, крутанувшись на каблуках, уклонился от серии из двух ударов лезвием и обухом, а затем, поймав Барга на хлестком ударе лезвием поперек туловища, не стал отклоняться, а просто сел на шпагат и пригнулся, пропуская топор над собой. А как только остро отточенное лезвие с легким гулом пронеслось над его макушкой, он сильным ударом рукояти ангилота по обуху еще добавил ему инерции. Такого Барг не ожидал. Его развернуло и повело в сторону. Грон рывком вскочил на ноги и, сделав скользящий шаг вперед, двумя легкими хлесткими махами ангилота вспорол на Барге штаны. Барг отпрыгнул назад и, выпустив из левой руки топор, поспешно прикрыл ею обнажившуюся задницу. Несколько мгновений он яростно пялился на Грона, а затем… расхохотался.

— Прошу простить меня, господин лейтенант, — заговорил он, когда смог чуть-чуть успокоиться, — мне следовало понять, что должность первого лейтенанта не достается просто за спесь и смазливое личико, и… спасибо за науку.

Грон молча поклонился и бросил:

— Принят. — После чего повернулся к остальным: — Следующий, пожалуйста.

2.

Они стояли на склоне. Двести сорок человек. Вся онота капитана Батилея. Очень уж опытных среди них практически не было. Шесть королевств были охвачены войной, и почти всех опытных наемников давно растащили по другим онотам, либо они завербовались в регулярные войска. Так что ветеранов, выживших в не одном десятке схваток, в строю насчитывалось всего лишь около двух с половиной десятков. И в основном это были двуручники. Большую часть, около полутора сотен, составляли люди, прошедшие одну-две кампании. Что тоже в общем-то немало. Остальные — новички. Особенно много таковых было среди стрелков. По существу, опытными стрелками во всей оноте являлись только шестеро. В том числе и Грон. Его опыт обращения с арбалетом, по местным меркам, считался запредельным. Стрелковое искусство в этом мире, как выяснилось, вообще находилось в загоне. Здесь не практиковалась стрельба на скаку. Кочевники, если они где-то и когда-то существовали в этом мире, либо были уничтожены Владетелями, либо сидели в своих степях и не высовывались. Так что создать луку широкую рекламу было некому. Поэтому лук, как боевое оружие, был практически исключен из практики, да и в качестве охотничьего особенно не применялся. На мелкую дичь охотились силками, крупная считалась прерогативой знати, и на нее охотились с собаками. Так что практически единственным представителем боевого стрелкового оружия здесь оставался арбалет — штука довольно тяжелая и дорогая. Вследствие этого людей, вообще хоть как-то представлявших, что такое стрелковый бой, было чудовищно мало, стрелки в местных войсках были малочисленны, и боевой силой они считались не особой. Единственным типом боя, где полезность арбалета признавалась высокой, была защита крепостей. Поэтому, когда Грон обратился к барону Экарту с просьбой выделить из казны для его оноты пятьдесят арбалетов, тот удивленно воззрился на него.

— Зачем вам в полевом бою эти громоздкие и малополезные штуки?

— Так, есть мысли… — туманно ответил Грон.

А на следующий день заявил, что те, кто кроме своей основной специальности согласится обучаться еще и стрельбе из арбалета, будут получать на один толар в месяц больше.

Большая часть таковых, естественно, отыскалась среди новичков из числа мечников и пикинеров. Батилей ворчал, что это все глупости, что этих незадачливых стрелков еше гонять и гонять по их основной специальности. И все это было истинной правдой. Но других было взять неоткуда. Для опытных наемников и уж тем более ветеранов прибавка в один толар к месячному жалованью была слишком маленькой, чтобы побудить их напрягаться, осваивая эту, по их мнению, в общем-то практически бесполезную в бою науку. Так что пять с лишним десятков стрелков, появившихся в составе оноты за тот месяц, что выделил им граф Эгерит на формирование и боевое слаживание, к настоящему моменту умели лишь с трудом попадать в мишень в виде среза колоды размером в человеческое лицо шагах в тридцати от себя. На пятьдесят уже мазало около трети болтов. И только шестеро способны были попасть в мишень на сто шагов. Результат крайне удручающий…

— Сколько их… — негромко пробормотал Батилей, качая головой.

— Около восьми тысяч, — спокойно отозвался Грон.

Из Агбера они вышли полторы недели назад. Настроение в оноте было очень настороженным. Ни Батилей, ни Грон с Пургом, назначенные первым и вторым лейтенантами, не были известны в Шести королевствах. А солдат всегда более охотно идет за известным и прославленным командиром. Нет, теперь, спустя месяц, все признавали, что и капитан, и оба лейтенанта оноты люди, вполне отвечающие всем требованиям, которые предъявляются к командирам, но то было в мирное время. Не в бою. А как оно все повернется в бою, еще предстояло узнать. И еще один чрезвычайно важный момент — пока не было ясно, каковы взаимоотношения у командиров с удачей.

Вечером перед выступлением их вызвал граф Эгерит. Он принял их в своем домашнем кабинете. Барон Экарт также присутствовал при разговоре.

— Я вызвал вас, господа, в связи с тем, что более у нас нет возможности откладывать выполнение той задачи, ради которой его величество и выдал патент на создание вашей оноты. — Граф обвел взглядом всех троих, задержав его на Гроне. — Насинцы перешли границу.

Некоторое время в кабинете висела напряженная тишина, а затем Пург удивленно спросил:

— Так вы что, предлагаете нам остановить насинцев?

Граф пожал плечами.

— Других войск между столицей и насинцами в Агбере нет. Вы сами об этом знаете. Армия короля находится в Генобе. И положение дел там таково, что ни одного полка снять оттуда невозможно. Все очень шатко. А если мы уйдем из Геноба, не добившись решающей победы, это будет означать, что, когда насинцы подойдут к столице, с другой стороны нас зажмут генобцы. — Он криво усмехнулся. — Скорее всего, на этом строится весь расчет насинцев.

— Но… в Загулеме стояло как минимум восемь-десять тысяч солдат, — вступил в разговор Батилей. — Вы что, действительно собираетесь выставить против них одну нашу оноту?

— Кроме ваших людей у нас только крестьянское ополчение, — мягко заметил барон, глядя при этом, однако, не на Батилея, а на Грона.

А Грон молчал. Он уже давно вычислил, почему ему так спешно предоставили патент онотьера и, главное, мгновенно открыли довольно щедрое финансирование. Увиденное ими в Загулеме не оставляло сомнений, что Насия собирается в скором времени атаковать Агбер, а с войсками, по прикидкам Грона, который внимательно посматривал по сторонам на протяжении всей дороги от границы до Агбер-порта, у Агбера явно было туго.

— Но не думаете же вы, что мы способны… — вновь с горячностью начал Пург.

— Сколько вам надо времени? — прервал его Грон. После его слов в кабинете повисла напряженная тишина. Граф и барон переглянулись.

— Я не думаю, что вы, господа, действительно можете посчитать, что две с половиной сотни наспех собранных бойцов способны разгромить или хотя бы остановить десятитысячное войско, — мягко пояснил Грон. — Значит, вы рассчитываете, что мы сумеем их задержать на какое-то время. Вот я и спрашиваю — на какое?

Граф нахмурился.

— Ну…

— Мне нужен честный ответ, — прервал его Грон. — Сколько вам действительно нужно?

Граф стиснул челюсти, бросил на Грона угрюмый взгляд и наконец решился:

— Лето.

— Что?!! — в один голос вскричали Пург и Батилей.

Они заговорили одновременно, яростно скалясь и размахивая руками, но вся эта какофония была прервана спокойным голосом Грона:

— Спасибо.

Два его друга разом замолчали, развернулись к нему и уставились на Грона совершенно ошалелыми глазами. Потом Батилей нерешительно произнес:

— Грон, я не понял, ты что думаешь, что мы…

— Я пока не знаю, — отозвался Грон, — но как минимум уже представляю условия задачи. Как ее решить и есть ли, исходя из наших ресурсов, у нее решение в принципе… — Грон сделал паузу, качнул головой и, вздохнув, закончил: — Надо думать.

В кабинете повисла ошеломленная тишина. У всех собеседников Грона сейчас явно просилась на язык уже ставшая сакраментальной фраза: «А вы очень необычный молодой человек». Но все четверо молчали. Ибо она уже давно навязла у них в зубах.

— Хорошо, — разорвал тишину голос Грона, — задача ясна. Что мы получим, если преуспеем?

Граф ответил не сразу. Но твердо.

— Во-первых, дворянство и земли.

Грон мотнул головой.

— Не слишком привлекательно. Не вдаваясь в подробности, должен вас проинформировать, что мы не собираемся надолго задерживаться в Агбере. — Пока он считал необходимым поощрять легенду о сыне властителя.

Граф и барон обменялись понимающими взглядами, после чего граф кивнул.

— Я думаю, что король с уважением отнесется к вашему выбору. Но я только начал. Во-вторых, его величество поручил мне объявить, что те из вас троих, кто останется в живых после окончания кампании, кроме положенной оплаты получат еще по пять тысяч толаров золотом.

А вот это уже было серьезно. Опытный наемник за год хорошего контракта зарабатывал со всеми премиальными чуть больше тысячи толаров. На стол, услуги кузнеца, лекаря, стирку, штопку и так далее, содержание коня и наем комнаты в таверне в промежутках между боями и осадами уходило почти восемьсот толаров. И это если не было серьезных потерь. То есть не приходилось покупать коня взамен убитого или полностью обновлять доспех. То есть на круг в конце года в лучшем случае выходило где-то около двухсот толаров. Капитан и старшие офицеры оноты могли рассчитывать на триста пятьдесят — пятьсот. Им же за один сезон предлагали вдесятеро больше.

Пург, Батилей и Грон переглянулись, а затем первый лейтенант оноты капитана Батилея произнес:

— Что ж, это подходит. Что получат наши люди?

— По триста толаров.

— Каждый выживший?

— Да.

Грон кивнул:

— Хорошо, но у меня есть пара условий.

Граф чуть приподнял подбородок. С какой это стати какой-то наемник собирается ставить ему условия? Предложенные условия и так более чем хороши. Ни одна онота в Шести королевствах не получала ничего и близкого. С другой стороны, ни одной оноте до сего дня и не ставилось подобных задач…

— И каковы же они?

— Во-первых, нам нужен жемчужник.

Граф гневно вскинулся. Но Грон поспешно заговорил:

— Поймите, без жемчужника у нас нет никаких шансов. А так я берусь что-нибудь придумать. Все лето не обещаю, но как минимум пару месяцев я вам выиграю. Может, и больше, посмотрим… но только если у нас будет жемчужник.

Граф и барон обменялись взглядами. Все присутствующие знали, о ком на самом деле идет речь, ибо даже если в распоряжении графа и имелся какой другой жемчужник, засвечивать его перед ними тремя смысла не имело.

— А второе условие?

— Нам нужен ваш представитель в отряде. Возможно, нам придется мобилизовать крестьян на какие-нибудь фортификационные работы или еще как-то задействовать местные ресурсы, и не хотелось бы, чтобы нас при этом считали бандитами и как-то помогали нашему общему противнику. Например, выводили нам в тыл вражескую кавалерию.

Вообще-то опасность этого была не очень велика. В Средневековье крестьяне очень редко ввязывались в такое предприятие, как война. Это было не их дело, и если уж она приходила к их порогу, предпочитали бежать либо прятаться. А если не получалось — терпеть. До появления концепции тотальной партизанской войны оставались еще столетия. Что же касается мобилизации крестьян, то наличие за спиной крупного вооруженного отряда само по себе работало не хуже любых полномочий. Но это требование служило подкрепляющим моментом для решения о принятии первого. Насчет жемчужника. Потому Грон его и озвучил.

— Понятно, — согласно кивнул граф. — Но мы должны подумать…

— Они не воспринимают нас всерьез, — послышался из-за спины Грона голос барона.

— Так нам этого и надо, — усмехнулся Грон и, повернувшись, окинул взглядом выстроившийся отряд.

Боевой порядок оноты был почти привычным. Впереди стояли пикинеры, сразу за ними — двуручники и мечники. Два десятка стрелков располагались сзади. Это уже было отступлением от правил, но объяснимым. Зажатый между двумя массивами густого и колючего кустарника склон горы, по которому взмывала вверх дорога, был довольно крут, так что стрелки могли бить по приближающимся солдатам противника прямо через головы своих бойцов.

— Как ты думаешь, они атакуют?

— Непременно, — усмехнулся Грон. — Они, конечно, относятся к нам с пренебрежением, но слух у них хороший. А значит, им нужно как можно скорее выбить нас с этого склона.

Батилей понимающе кивнул. Грон имел в виду раздающиеся сверху звонкие звуки топоров. Место для обороны действительно было выбрано почти идеально. Северный берег Вьюнки, не слишком широкой речки, служащей рубежом между приграничным баронством Перген, соседствующим с Загулемом, и более близким к столице графством Авенлеб, почти на всем ее протяжении был заметно выше южного. Кое-где, как, например, в том месте, где они стояли, склон отходил от самого берега, образуя широкий луг, но сразу за ним все равно начинался довольно крутой подъем, причем по большей части густо поросший лесом и кустарником. Северный берег был настолько крутой, что, несмотря на обилие мелей и перекатов, бродов на Вьюнке было известно всего два — здесь и милях в семидесяти восточнее. А еще через тридцать миль западнее Вьюнка впадала в широкий и величественный Добол, гордо несущий свои воды в Истрийский залив, мосты через который имелись только в Набаргее и Агбер-порте. Так что на семьдесят-сто миль в любую сторону никакой дороги внутрь Агбера, кроме как той, на которой сейчас выстроилась их онота, не было. А их онота выглядела в глазах командиров противника слишком уж незначительной величиной, чтобы во имя победы над ней предпринимать усилия для осуществления глубоких обходов. Во всяком случае, пока на вершине склона не были подготовлены искусственные осыпи и бревна для сбрасывания вниз. Чем, по мнению этих самых командиров, сейчас и занимались те, кто работал топорами. На самом деле запас бревен был подготовлен уже давно, но Грону требовалось, чтобы насинцы почувствовали цейтнот и полезли напролом. Он собирался задать им хорошую трепку и заодно провести свежеиспеченную оноту через первый настоящий бой, который должен был окончиться непременной и грандиозной победой. Если все получится…

— Они двинулись!

Грон кивнул. Он и сам видел это. Противник отрядил на атаку его войска около двух тысяч бойцов, которые сейчас неторопливо, но держа строй двигались по лугу, протянувшемуся от реки до подножия склона. Остальная часть вражеского бивуака, расположенная на противоположном берегу Вьюнки, продолжала спокойно заниматься своими делами. Кроме небольшой, не более сотни человек, толпы зевак, вывалившей за рогатки, чтобы понаблюдать, как их лихие парни разнесут в клочки этих выскочек, осмелившихся заступить дорогу славным воинам великой Насии.

Солдаты врага шли не торопясь, вольно переговариваясь и держа оружие небрежно. Две тысячи против двух с небольшим сотен. Ну какие могут быть сомнения в успехе схватки? Грон еще раз оглянулся. Его бойцы стояли молча. И спокойно. Только лишь слегка побелевшие пальцы и тревожные взгляды, которые они бросали на своих командиров, выдавали их волнение. Грон тоже волновался. Несмотря на то что все было объяснено не раз и даже отработано, существовал шанс, что где-то произойдет сбой, кто-то запсихует и бросится вперед или, наоборот, струсит и побежит, заражая своим страхом стоящих рядом. Уж слишком много в строю было наемников, для которых этот бой первый…

— Ускоряются, — хрипло прошептал Пург.

Грон кивнул.

— Хорошо, как мы и ожидали. Давайте по местам. И все четверо развернули коней и поскакали по своим местам.

Онота занимала позицию в нижней трети довольно протяженного склона. Стрелки располагались шагах в двадцати позади последней, пятой шеренги. А еще немного выше по склону внимательный взгляд мог бы различить какие-то непонятные бугорки, стоявшие ровными рядами.

— Стрелковая команда, — возвысил голос барон, под начало которому Грон отдал стрелков, — кругом! Бегом арш!

И стрелки, так и не сделав ни единого выстрела, бросились вверх по склону. Вслед за ними отчего-то вверх по склону устремились еще около трех десятков человек, стоящих в последней шеренге. Со стороны это смотрелось как паника, охватившая обороняющихся. Насинцы обрадованно взревели. Грон подождал, пока стрелки отбегут шагов на сорок, и, приподнявшись в седле, заорал:

— Бегом, бегом! Назад, бегом!

И вся онота, развернувшись, полезла вверх по склону, демонстрируя насинцам свой улепетывающий тыл. На самом деле это был один из наиболее опасных моментов. Когда начинаешь бежать, всегда существует опасность не успеть вовремя остановиться…

Стрелки и те три десятка человек, что устремились за ними, остановились ровно посредине склона. И тут оказалось, что стрелков на самом деле не два десятка, а пять. Арбалеты остальных просто лежали на склоне, прикрытые травой. И, добравшись до них, все стрелки принялись торопливо натягивать тетиву, сноровисто работая «волчьей лапой». Грон тоже спрыгнул с коня и выхватил из густой травы свой арбалет.

Спустя полминуты до выровнявшейся и отвердевшей шеренги стрелков добрались первые из других наемников. Несмотря на то что, как теперь уже было видно и радостно мчащимся в их сторону насинцам, ни один из наемников не был одет в доспехи, все они изрядно запыхались. Склон действительно был сильно крутой. Даже торговые караваны, следовавшие этой дорогой, вынуждены были разгружать возы, оставляя на них половину или даже треть поклажи, и преодолевать склон в несколько приемов.

То, что вроде готовый и построившийся в боевой порядок враг не одет в защитное снаряжение, могло бы насторожить противника, но насинцам было не до того. Они, воодушевленно ревя воинственный клич, добежали до подножия и полезли вверх по склону, совершенно сломав строй.

Когда последний из наемников оказался в тылу стрелков, Грон чуть повернул голову и громко скомандовал:

— Целься!

Пять десятков арбалетов опустили жала своих болтов в сторону насинцев.

— Залп!

Одновременный хлопок пяти десятков стальных тетив гулко ударил по утреннему воздуху. Грон попал, но кроме него попали еще человек пятнадцать. Результат был не слишком хорош, впрочем, для этой дистанции вполне сносен. В конце концов, до насинцев была еще почти сотня шагов.

— Вразнобой! — скомандовал Грон и быстро натянул тетиву.

Следующий болт также ушел точно в цель. Грон оглянулся. В десяти шагах за его спиной шла лихорадочная работа. Почти две сотни наемников торопливо облачались в доспехи. Он снова развернулся к насинцам. Те упрямо лезли наверх. Но с гораздо меньшим пылом. Все-таки склон был довольно крут. И они, в отличие от его бойцов, тащили на себе доспехи с первой же минуты боя. Да еще и под постоянным огнем арбалетчиков. Слева и справа довольно часто хлопали тетивы. Грон выпустил еще один болт и пригляделся. Теперь попадания случались гораздо чаще. Ну еще бы, расстояние до насинцев составляло уже около пятидесяти шагов и продолжало медленно сокращаться. Когда карабкаешься по склону в полном доспехе, да еще и со щитом, силы кончаются как-то очень быстро. Даже если не учитывать прилетающие сверху арбалетные болты. Так что на самом деле у Грона была надежда, что первый натиск они отобьют, вообще не вступая в рукопашную. Одними арбалетчиками. Впрочем, чрезвычайно слабая надежда. Все-таки его стрелки — это не английские лучники при Пуатье, да и соотношение один к десяти — это один к десяти.

— Готовы, Грон! — послышался из-за спины крик Батилея.

Грон снова оглянулся. Наемники закончили облачаться в доспехи и теперь стояли в строю, ожидая его команды.

— Ждите. Скоро, — отрывисто бросил Грон и прищурился.

Насинцы еще приблизились. Пожалуй, пара залпов, и стрелков надо отводить.

Когда перекошенные от одышки рожи насинцев оказались на расстоянии десяти шагов, Грон выстрелил в последний раз, опустил арбалет и, выметнув из ножен ангилот, взмахнул им над головой.

— Вперед! — раздался слитный крик Пурга и Батилея. — Держать равнение!

И онота двинулась вниз…

Спустя час он смотрел на сотни полторы измученных людей, с трудом бегущих через прибрежный луг от места боя. Это было все, что осталось от двух тысяч воинов, попытавшихся атаковать его оноту. А за его спиной волнами накатывал восторженный рев. Грон перевел взгляд чуть выше. Около бивуака насинцев клубилась толпа численностью тысяч в пять. Они молча смотрели в их сторону.

— Ну, Грон, — возбужденно заговорил барон, подскакивая к нему со все еще обнаженным мечом в руке. — Такого я не ожидал. Двумя сотнями разгромить двухтысячный отряд… да вы заставите менестрелей захлебываться от восхищения.

Грон улыбнулся и напомнил:

— Нам нужно продержаться до осени. А у них еще от пяти до семи тысяч солдат.

Барон мгновенно остыл и, прищурившись, окинул взглядом угрюмо молчащую толпу насинцев.

— Как вы думаете, они сегодня нападут?

Грон пожал плечами:

— Не знаю. Я же ничего не знаю о том, кто ими командует. Как он мыслит, выдержан ли или порывист, опытен или молод, спесив или склонен к размышлению… Если бы знал, мог бы что-то сказать.

— А что бы сделали вы?

Грон качнул головой:

— Я бы никогда не попал на его место.

Барон понимающе кивнул.

— Ну да, но все же…

Грон опять пожал плечами:

— Я бы не стал лезть на рожон. И, оставив здесь, на бивуаке, пару тысяч, выслал бы остальных в обход. В тыл. Тогда тому, кто занимал бы такую выгодную позицию, пришлось бы быстренько отступить. И я бы сохранил солдат, а потерял не более недели. В самом худшем случае.

Барон понимающе кивнул и, обернувшись, посмотрел на их оноту, которую Пург и Батилей уводили вверх по склону.

— А я бы рискнул. Да, первая попытка оказалась неудачной, но передо мной всего две сотни наемников. Ну не Безымянные же они?

Грон усмехнулся.

— Вот и они рискнули, — отозвался он, кивая на отряд уже в три тысячи солдат, как раз сейчас выстраивающийся на лугу, на этом берегу Вьюнки. — Что ж, тем лучше для нас. Пошли, барон, пора показать насинцам и остальные наши сюрпризы.

Битва закончилась уже в сумерках. На этот раз потери насинцев были не так велики. Всего около тысячи солдат. К тому же они почти прорвались на гребень склона. Что было бы катастрофой для двух с небольшим сотен наемников. Но Грон вовремя оттянул к самому гребню двуручников, которые сумели задержать наседающих насинцев, а затем вниз полетели заранее заготовленные бревна. Подавило не слишком многих. Но еще никому не удавалось продолжать движение вверх по склону, если навстречу с грохотом катятся бревна. А после того как запас бревен почти подошел к концу и Грон приказал остановить сбрасывание, оставив с десяток на самый крайний случай, запала у насинцев уже не осталось.

Когда насинцы откатились снова, онота в полном боевом порядке, который дважды за сегодняшний день принес им победу, спустилась на две трети склона и остановилась. После чего семь десятков наемников, которых Грон выделил в трофейную команду, принялись споро обыскивать и освобождать от доспехов трупы насинцев. Со стороны бивуака послышался раздраженный гул, но атаковать заговоренную оноту в третий раз за день командир насинцев не решился.

— Возможно, это и все, — задумчиво произнес барон, подъехав к Грону. После того как насинцы откатились во второй раз, они вновь оседлали коней. — Три тысячи в первом же бою… На месте насинцев я не рискнул бы двигаться дальше. Они же не знают, что нас всего одна эта онота.

— Все не все, не знаю, но минимум месяц мы выиграли. А то и два. Вряд ли они рискнут двигаться в глубь королевства в таком расстройстве. Надо подлечить раненых, получить подкрепление…

В эту ночь костры разложили прямо на гребне. А где-то на середине склона устроили еще цепочку костров, на случай если насинцы решатся на ночную атаку. Вечером, после того как барон позаботился о раненых, снесенных в палатку Батилея, тот подошел к Грону, сидевшему у костра, и присел рядом.

— Вот и все, — немного грустно сказал он, — всякая необходимость в моем капитанстве исчезла. Можешь сам становиться капитаном. Теперь к тебе просто толпами начнут сбегаться. Одержать такую победу, потеряв всего пятнадцать человек…

Грон отрицательно качнул головой.

— Мы договорились о годе. Вот и командуй. Тем более что мне пока некогда забивать голову всякими тыловыми мелочами. Через год, когда я сделаю из оноты то, что хочу, я тебя сменю, но раньше — вряд ли.

— Эй, Грон, — послышался возбужденный голос Пурга, — у нас неплохая добыча. Почти тысяча толаров разной монетой, — гордо заявил он, подходя к костру.

Грон удивленно вскинул брови.

— Они что, казну с собой, что ли, захватили в атаку?

— Ну, казну не казну, но, как видно, ребята пограбили. На многих были пояса с монетами. Да и доспехи вполне добрые. Не то что у нас.

С доспехами и правда дело обстояло не очень. Нет, ветераны были оснащены и вооружены отлично, среди опытных встречалось всякое, а вот с новичками была просто беда. Единственным средством защиты большинству служил шлем, причем по большей части кожаный. Кожаный же нагрудник имел дай бог один из пятерых, а остальные были практически голыми.

— Вот вы с Батилеем этим и займитесь, — отозвался Грон, — причем желательно прямо сейчас. Чтобы десятники помогли новичкам за ночь подогнать обновы. А ну как завтра опять?

Когда Пург и Батилей ушли, Грон поднялся и двинулся в сторону своей палатки. К этому склону они вышли еще два дня назад, так что времени разбить полноценный лагерь было достаточно. Едва он зажег свечу и присел у легкого раскладного столика, полог распахнулся и внутрь заглянул барон.

— Не помешаю?

— Нет, заходите, — улыбнулся Грон.

— Как нога? — спросил барон, присаживаясь на раскладной табурет.

Грон благодарно посмотрел на Экарта.

— Как новая, спасибо.

Ногу барон вылечил ему еще в первую ночь по прибытии в Агбер-порт. Им всем отвели по комнате в городском доме графа, и поздно вечером, через час после обильного и долгого ужина, который граф закатил по случаю своего благополучного возвращения, пока, правда, для узкого круга, в дверь комнаты Грона постучали. Грон опустил руку, нащупав рукоять ангилота, но, поколебавшись, решил не обнажать его. Вроде как считалось, что они в доме друга.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в комнату шагнул барон Экарт.

— Доброй ночи, Грон.

— И вам, барон, — отозвался Грон, усаживаясь на кровать. — Чем обязан?

— Хочу сделать вам подарок, — улыбнулся барон, присаживаясь на кровать. — Вы произвели на меня очень сильное впечатление, к тому же я решил, что вы заслуживаете гораздо большего, чем то, что я вам уже предложил.

— Польщен, — скупо улыбнулся Грон и после короткой паузы поинтересовался: — И что же это за подарок?

— Закройте глаза, — мягко приказал барон.

Грон послушно зажмурился. В следующее мгновение его лба коснулись пальцы барона, а затем он потерял сознание…

Когда он очнулся, барона уже не было. Грон осторожно осмотрелся, отругав себя за излишнюю доверчивость. Но в комнате на первый взгляд ничего не изменилось. Какой же подарок имел в виду барон? Он решил осмотреться более тщательно и, резким движением скинув ноги с кровати, пораженно замер. Нога не болела. Совсем. И слушалась идеально. Он лихорадочно вскочил и, торопливо щелкнув огнивом, зажег свечу. После чего поднес ее к своей ноге. Страшные шрамы исчезли. Боль в колене и ступне тоже. Он задрал рубашку. Шрамов на боку и животе тоже не было. Грон нервно хмыкнул и покачал головой. Ну ничего себе…

— А знаешь, — внезапно спросил барон, — почему нас называют жемчужниками?

Грон замер. Похоже, сейчас ему предстояло прикоснуться к еще одной тайне этого мира.

— Нет.

Барон молча расшнуровал ворот и потянул за цепочку, на которой обычно носили оберег Владетеля. Он тоже оказался там, но рядом с ним, оправленный в тонкую серебряную сетку, мягко светился небольшой, размером с жемчужину, шарик. Но жемчужиной он не был…

Грон не отрываясь смотрел, как сквозь серебряную сеточку пробиваются тоненькие, с волос, трепещущие язычки, невидимые большинству людей, но, как он установил еще в своем прошлом мире, различимые для него самого. Как теперь стало ясно, вне зависимости от того, в каком теле он находился…

3.

— Четыре, три, удар… щит вверх, два, удар… стоп!

Стоящие шеренгой двенадцать человек замерли, тяжело дыша и сверкая глазами из-под низко надвинутых шлемов. Грон еще несколько мгновений пристально вглядывался в лица бойцов. Хотя лица были не особенно видны — так, узкие полоски между обрезом надвинутого на глаза шлема и верхним краем щита.

— Хорошо, свободны.

Шеренга еще мгновение стояла неподвижно, а затем мечники облегченно выпрямились. На серых от пыли лицах появились улыбки. Послышался шелест мечей, убираемых в ножны, звон доспехов, смешки. Грон развернулся и двинулся в сторону таверны.

В этом лагере на окраине Авенлеба они стояли уже полтора месяца. Две ночи после того боя на берегу Вьюнки их онота провела в лагере наверху склона. Дважды командир насинцев выводил свои войска из лагеря, но так и не решился напасть. Что было вполне объяснимо. Нет, скорее всего, если бы насинцы пошли на решительный штурм, они прорвали бы оборону, но потерять еще тысячу, а то и больше солдат убитыми и невесть сколько ранеными, то есть, по существу, практически половину армии, когда пройдена только треть пути… Поэтому утром третьей ночи дозорные не увидели бивуака насинцев. Сразу после этого Грон также поднял оноту и приказал отступать к Авенлебу. Позиции, идеально приспособленные для того, чтобы сдерживать многократно превосходящего противника, как правило, имеют один важный недостаток — затрудненные условия или вообще полное отсутствие возможностей для маневра. А это означает, что, как только враг появляется с любого другого, кроме одного, наиболее выгодного для обороны направления, все достоинства позиции мгновенно оборачиваются для обороняющихся ее недостатками. Так же было и здесь — стоило насинцам зайти с тыла, как оноту уже ничто бы не спасло.

Перед уходом барон собрал старост окрестных деревень и приказал закопать трупы, к тому моменту начавшие пованивать. Поскольку стороны не договорились о перемирии для сбора трупов, тела погибших так и провалялись на склоне все эти четыре дня. Так закончилась эта битва.

Слава о бое у Вьюнки летела впереди оноты. Так что, когда они подошли к Авенлебу, их уже ожидали около трех десятков наемников, горящих желанием вступить в их оноту. И это явно было только началом. В принципе этому не было никаких препятствий. Онота — формирование свободное по структуре и составу, типа коммандос у буров во времена Англо-бурской войны. Обычная численность оноты составляла от ста пятидесяти до трехсот человек, но прославленные онотьеры могли содержать формирования и в пятьсот, и в тысячу, и даже в две тысячи человек. Правда, они, как правило, имели долговременные контракты с одним из королей и в конце концов часто сами становились властителями доменов, в обмен на службу получая титулы и земли. И Грон держал этот вариант в своей голове, хотя сейчас, конечно, задумываться о нем было еще рано. Но если исходить из поставленной перед ним задачи, увеличение численности оноты все равно было совершенно необходимым. Даже для того, чтобы вести активную оборону, двух с половиной сотен наемников было явно недостаточно. Единственное, что они действительно могли сделать, — это закрепиться на наиболее выгодной позиции и отбить пару атак. Что они и показали на Вьюнке. Но Грон прекрасно понимал, что их успех — это результат не только его усилий, выразившихся в использовании им новых для этого времени и места тактических принципов, но и в немалой степени — ошибок командира врага. А поскольку эти ошибки в первую голову являлись результатом недооценки боевых возможностей оноты, на их повторение теперь вряд ли стоило рассчитывать…

Войдя в обеденный зал таверны, Грон огляделся. Таверна была забита наемниками. Занятия с личным составом в оноте были организованы строго по распорядку дня, но все наемники знали, что те, кому выпало заниматься с первым лейтенантом, пойдут на обед последними. Так что мест в таверне им не достанется. Впрочем, и остальные офицеры отнюдь не отличались благодушным нравом. Однако творцу такой победы наемники готовы были простить очень многое… Завидев Грона, наемники сграбастали стаканы и, взметнув их над столами, приветствовали первого лейтенанта своей оноты восторженным ревом. Грон благодарно склонил голову, но ничего не сказал, а просто проследовал к столу, за которым уже собрались офицеры.

— Барон, вы уже вернулись из Агбер-порта? — поприветствовал он Экарта.

Тот неделю назад уехал в столицу. За месяц онота увеличилась в численности в два раза, и потому потребовалось решить вопрос с распорядителем кредита, в качестве какового выступал граф Эгерит, по поводу дополнительного финансирования. Но с этим не должно было возникнуть проблем. В конце концов, даже со всяческими дополнительными выплатами их онота все рано обходилась казне короля дешевле, чем войско, которое потребовалось бы для обороны от насинцев при обычных условиях.

— Да, — кивнул головой барон.

Грон окинул взглядом довольные физиономии сидящих за столом и, усмехнувшись, заметил:

— Судя по тому, что у всех присутствующих хорошее настроение, наши надежды оправдались.

— Можете быть уверены, онотьер, я никогда не сообщу конфиденциальную информацию о деловых переговорах кому бы то ни было, прежде чем о ней узнает держатель патента, — с некоторым ироничным пафосом заявил Экарт и закончил в том же духе: — Так что их настроение всего лишь результат моего хорошего настроения, а отнюдь не того, что им известно нечто большее, чем вам.

Медведь Барг, вошедший в число лейтенантов совсем недавно, озадаченно покосился на барона и наморщил лоб, пытаясь продраться сквозь витиеватые фразы и понять, что же все-таки именно имел в виду барон.

— А-а, — выдал он спустя почти минуту, — я понял, барон сказал, что он нам ничего не говорил, а мы сами обо всем догадались. Так это верно все!

Все рассмеялись. В том числе и сам Медведь Барг.

— А как дела вообще? — поинтересовался Грон, усаживаясь за стол и придвигая к себе миску с мясной похлебкой.

Его вкусы в таверне уж успели хорошо изучить, так что никаких заказов ему делать не требовалось. Едва только Грон появлялся на пороге, хозяин уже знал, что и в какой последовательности подавать на стол офицеров.

— Все идет своим чередом, — нейтрально отозвался Экарт, но, судя по нотке напряжения в его голосе, этот самый черед ему не очень-то нравился.

В этот момент дверь таверны распахнулась, и на пороге нарисовалась щуплая фигура в серой мешковатой одежде. Разговоры мгновенно стихли, а лица всех наемников обратились к двери. Человек в сером обвел таверну прищуренным взглядом и, заметив Грона и остальных офицеров, направился к их столу.

— Онотьер, — приветствовал он Грона, подойдя вплотную.

— Шуршан, — отозвался Грон и, кивнув на свободное место напротив себя, предложил: — Присаживайся. Обедать будешь?

— Да хотелось бы, — отозвался вновь прибывший.

Грон поднял взгляд, и у стола мгновенно нарисовался сам хозяин таверны. На прибывшего он старательно не смотрел. Ну еще бы, Шуршан был известнейшим в графстве Авенлеб браконьером и дорожным разбойником.

Когда Грон прибыл в Авенлеб, Шуршан ожидал казни в темнице графа. Там же находился и остаток его банды. Но Грону была жизненно необходима служба разведки, потому что выполнить поставленную графом задачу он был способен только в том случае, если передвижение насинцев находилось бы полностью под его контролем. Но из кого ее организовывать, пока было не слишком понятно. Из числа наемников более-менее к данному делу можно было приставить человек семь-восемь, каковые и использовались Гроном для ведения конной разведки и патрулирования, но для создания сети патрулей этих людей было явно недостаточно. Ни по численности, ни по уровню квалификации. Так что надо было искать иное решение. Чем он и занялся, обратившись к барону Экарту с просьбой выяснить, нет ли в темницах местного графа какого-нибудь опытного браконьера. Так они и встретились с Шуршаном.

Тот сидел в отдельной камере, с руками и ногами, зажатыми в большую колодку. Грон вошел внутрь, окинул помещение взглядом и, повернувшись к сопровождавшему его толстому тюремщику, приказал:

— А ну-ка приберите тут… и снимите с него колодку.

Тюремщик окинул его лениво-презрительным взглядом — ну будут еще тут всякие сопляки ему приказывать.

— Не положено, — нехотя пробурчал он.

Грон несколько мгновений молча рассматривал тюремщика, а затем поднял ногу и со всей дури засветил ему по яйцам. Тюремщик всхрапнул и, тоненько завизжав, рухнул на колени. А Грон очень спокойно произнес:

— Встать.

Тюремщик продолжал визжать. Грон выметнул из ножен ангилот и, упершись острием в горло тюремщику, продолжил нарочито лениво:

— Я ведь графу жаловаться не собираюсь, просто прикончу тебя здесь, и графу придется искать нового надзирателя.

Это подействовало. Тюремщик резво вскочил и выметнулся из камеры. Спустя минуту в камере появились какой-то дохлый тип с метлой и бадьей для мусора и кузнец с зубилом и молотом для снятия колодки. Через пятнадцать минут Шуршан сидел перед Гроном на большой колоде и, жадно давясь, лопал краюху черствого и слегка заплесневелого хлеба. Более приличной еды в каморке тюремщика не нашлось. Похоже, и узники, и их надзиратели питались из одного котла.

— Благодарю, благородный господин, — шумно отдуваясь, произнес Шуршан, оторвавшись от кувшина домашнего сидра. — Даже не знаю, чем я заслужил подобную милость.

— Пока ничем, — усмехнулся Грон, — но можешь и заслужить.

— Слушаю со всем вниманием, — с готовностью отозвался Шуршан. Но в глубине его глаз мелькнула насмешка. И это Грону понравилось. Человек, даже в таких условиях и в преддверии неминуемой казни не павший духом, представлял большой интерес.

— Мне нужен начальник разведки для моей оноты. И то, что мне рассказали о тебе, дает мне основание надеяться, что ты мне подойдешь.

Шуршан долго молчал, а затем осторожно поинтересовался:

— Так это, значит, вы можете вытащить меня отсюда?

— Да, если ты согласишься поступить в мою оноту.

— Да это запросто, — расплылся в улыбке Шуршан. — А еще моих ребят бы…

— Я думал и о них.

Шуршан обрадованно потер руки.

— Только должен тебе заметить, — продолжил Грон все тем же спокойным голосом, — что хоть я и абсолютно верный для тебя способ выйти из этой темницы и оказаться на свободе, тебе не стоит пытаться меня обмануть.

Шуршан заинтересованно замер. На протяжении всей его жизни ему грозили самыми разными карами. Какие еще угрозы он услышит от этого гонористого соплячка?

— Если ты обманешь мое доверие, то…

Грон намеренно запнулся. И Шуршан с усмешкой продолжил:

— Вы поймаете меня и убьете.

Грон кивнул.

— Вроде того. Действительно, как только я пойму, что ты обманул меня, я отодвину все свои дела и займусь исключительно тобой. А как я делаю дела, за которые принимаюсь, тебе расскажут. Но когда я тебя поймаю, то убью не сразу…

Шуршан едва заметно скривился. Да слышали мы это все, слышали, сейчас будет обещать отрезать пальцы, уши, нос, пытать огнем, содрать с живого кожу…

— Пару лет ты поживешь у меня в оноте совершенно целым и невредимым, ну, может, натрешь мозоли на ладонях и коленях. Потому что на тебя наденут ошейник и прикуют к одной из повозок. А рядом поставят наемника с кнутом, в задачу которого будет входить следить за тем, чтобы ты передвигался за повозкой только на четвереньках. Как животное. И жрал так же, с земли.

Шуршан замер.

— Но это будет не месть, а урок. Причем не тебе, а окружающим. Потому что я считаю, что человек, способный обмануть доверие, уже и не человек вовсе, а животное. Причем не любое — скажем, на благородного оленя он не тянет, а вот на свинью вполне. Так ты и будешь жить, как свинья. Поэтому, прежде чем дать согласие, подумай, а стоит ли его давать… — Грон замолчал.

Шуршан некоторое время тоже молчал, переваривая сказанное, а затем спросил:

— Что вам от меня надо?

И с того дня Шуршан со своими людьми мотался по знакомым ему до последней веточки и камешка лесам и дорогам графства и его окрестностей, пристально следя за всеми передвижениями насинцев.

— Есть новости? — поинтересовался Грон, когда Шуршан выхлебал первую миску похлебки.

Первую, потому что рядышком уже стояла вторая, а еще чуть дальше на тарелке исходил паром целиком зажаренный цыпленок. Несмотря на щуплое телосложение, Шуршан был чрезвычайно прожорлив.

— Насинцы вышли из лагеря, — сообщил Шуршан, сыто отдуваясь.

Потерпев поражение у Вьюнки, насинцы откатились за пределы графства, где и разбили лагерь, вокруг которого, будто вороны, и кружили парни Шуршана. И вот теперь Шуршан сообщил, что насинцы возобновили наступление.

— Давно?

— Первая колонна вышла четыре дня назад. Около двух с половиной тысяч. Они двинулись в сторону восточного брода. Три дня назад вышли еще тысячи полторы. И двинулись уже на запад. А день назад тронулись остальные. Тысяч пять-шесть.

Грон нахмурился.

— Значит, они получили подкрепление и восстановили прежнюю численность. А то и увеличили ее. — Он задумчиво покачал головой. — Что ж, все как мы и ожидали. — Он обвел взглядом своих офицеров. — Выступаем завтра утром. А после обеда… собираем оноту на дальнем лугу. Еще раз отработаем западный вариант.

Основой победы в битве у Вьюнки являлось то, что Грон использовал в схватке непривычный для этого времени и места принцип боевого перестроения. Вся воинская наука этого мира, как и во времена земного Средневековья, строилась на весьма простых принципах. Воинское искусство античности, включающее в себя умение долго сохранять строй и даже изменять его, маневрируя силами и средствами в соответствии с изменением обстановки на поле боя, было забыто (а здесь, может, никогда и не существовало). Максимум, что умели местные войска и их полководцы, — это выстроиться в некий боевой порядок, расположив пикинеров в одном месте, мечников за ними, двуручников еще где-то, а конницу на флангах, и дать сигнал к началу боя. Далее все вступали в схватку в тот момент, когда до них доходила очередь. А многие сражения вообще часто напоминали просто большую свалку, где разнокалиберно вооруженные оноты противоборствующих сторон просто валом валили навстречу друг другу и рубились, пока до одной из сторон не доходило, что она проигрывает, и она не начинала удирать. Все как в голливудских фильмах, где великие сражения сводятся к красивым индивидуальным схваткам и даже известные и сильные, в первую очередь своим железным монолитным строем, спартанцы и македонцы красиво так скачут по полю боя в одиночку и парами, укладывая поочередно набегающих врагов живописными кучами. То, что показала его онота в битве у Вьюнки, несколько раз за битву коренным образом перестроив боевые порядки, настолько выходило за пределы имеющихся воинских умений, что, вполне вероятно, до врага так и не дошло, что же там произошло. Да что там говорить, даже собственным офицерам, с которыми он заставлял глухо ворчащих наемников заниматься «всякой дурью», отрабатывая перестроения, ему пришлось все объяснять практически на пальцах. Но сейчас, спустя полтора месяца после той легендарной победы, все было уже по-другому. Его онота была готова показать преимущества новой тактики во всей красе…

Все молча кивнули и начали подниматься.

— Мне опять заняться стрелками? — уточнил Экарт.

— Я был бы вам благодарен, барон, — согласно наклонил голову Грон.

Шуршан проводил уходящих офицеров задумчивым взглядом и придвинул себе тарелку с цыпленком.

— Как твои ребята? — поинтересовался Грон.

— Да нормально, — расплылся в улыбке Шуршан, — никогда еще не зарабатывали золото таким спокойным способом.

Грон понимающе кивнул.

Разговор с людьми Шуршана, которых в темнице графа оказалось четырнадцать человек, состоялся дня через три после того, как Шуршан дал клятву наемника. На этот раз Грон был более краток:

— Вы имеете возможность выйти из темницы и вступить в мою оноту. Каждому из вас все то время, что вы будете мне полезны, станут платить по восемь золотых в месяц. Аванс получите сразу, как принесете клятву согласно кодекса. По два золотых.

Народ переглянулся. В этом мире еще не было принято рассаживать подследственных, проходящих по одному делу, по разным камерам. Так что все четырнадцать человек содержались в одном каземате, вместе с еще семью десятками таких же горемычных.

— То есть вы вытащите нас отсюда? — робко поинтересовался кто-то.

— Да.

Все опять переглянулись. Угрожать кому бы то ни было Грон не посчитал нужным. Он сказал Шуршану, что готов вытащить из темницы всех, на кого тот укажет, но за своих людей браконьер будет отвечать сам. Так что если он в ком-то сомневается, пусть оставит такового в темнице. Всем будет меньше проблем. По зрелому размышлению Шуршан отказался поручиться за двоих.

— Жадные больно, — пояснил он, — и тупые. Золото им глаза застит. Такие, может, сейчас и от всей души уверены, что не хотят никакой глупости сотворить, но вот подвернется случай — обо всем забудут. И всех подведут…

— А что будет потом, когда мы вашей милости окажемся уже не нужны? — осторожно поинтересовался кто-то.

— Вернетесь сюда, — спокойно пояснил Грон, — а может, и прямо на виселицу.

На его слова соратники Шуршана отреагировали разочарованным гулом.

— Так не пойдет, ваша милость, — заявил все тот же осторожный голос— Этак вы нами попользуетесь, а потом выбросите, как тряпку.

Грон пожал плечами.

— Я вижу очень хороший способ этого избежать.

— Это какой же?

— Продолжать оставаться мне полезными.

В путь онота тронулась через час после рассвета. Авенлеб тоже уже не спал. Весть о приближении насинцев долетела до города еще вчера вечером, так что теперь Авенлеб активно готовился к обороне. Самого графа в городе не было (возможно, именно поэтому Грону с помощью барона Экарта и удавалось столь просто решать дела с выпуском разбойников из графских темниц), но его управляющий и начальник городской стражи развили бурную активность. В отличие от средневековых городов Земли, в местных не существовало обученного и заранее разбитого на роты по цехам и городским кварталам городского ополчения, которое было вполне боеспособным. Боеспособным не только потому, что для земных городов это, как правило, был вопрос выживания, но еще и оттого, что в мирное время соревнования между городскими ротами в воинском мастерстве, проводившиеся весьма регулярно, составляли этакий средневековый аналог шоу-бизнеса. Здесь же вопрос выживания вообще не стоял — а зачем, если есть граф и его стража, ну а на крайний случай можно в любой момент нанять оноту? Да и шоу тоже были иными, более традиционными. Но сейчас в городе графа с его стражей не было — он вместе с королем воевал в Генобе, — а единственная к северу от Агбер-порта онота уходила на запад. Так что для того, чтобы создать шанс на какую-то, даже самую небольшую возможность успешно выдержать штурм, городским властям следовало сильно потрудиться. Да и с запасами на случай длительной осады тоже было не слишком хорошо. Середина лета — время, когда крестьяне доедают остатки прошлогодних запасов, а если год был скудным, то и вообще солому с крыш.

Через два дня скорого марша Грон вывел оноту к заранее выбранной им за время расквартирования на окраинах Авенлеба позиции. Всего их было шесть — по две на каждом возможном маршруте выдвижения к столице графства, каковых насчитывалось три, соответственно двум бродам через Вьюнку и ближайшему мосту через Добол. Его план предусматривал, что вражеское войско, разделившееся, для того чтобы не терять людей, прорываясь напролом через ту позицию, на которой он их уже изрядно потрепал, не рискнет атаковать Авенлеб, не соединившись вновь. Поэтому сразу по получении сигнала от разведчиков о том, что насинцы возобновили наступление, он решил выдвинуть оноту навстречу наиболее слабому из отрядов и попытаться разгромить его. А потом отступить к Авенлебу. Пока до основных сил дойдет весть о разгроме, пока командир решит двигаться на город… вполне можно успеть. Так что он лично проехал по всем трем дорогам, которые вели к Авенлебу от обоих бродов и моста, и присмотрел местность, удобную для его планов. Конечно, ничего даже отдаленно похожего на тот склон не нашлось, но Грону этого и не требовалось. Вряд ли после той бойни командир какого бы то ни было отряда рискнет атаковать его оноту в похожих условиях. А он опять собирался строить тактику схватки от обороны. Поэтому требовалась местность, на которой враг посчитал бы себя не шибко ущемленным. Настолько не шибко, что в сердце вражеского командира вспыхнуло бы жаркое желание отплатить, а в голове — уверенность в том, что здесь, на этом поле боя, он может это сделать.

Насинцы показались на дороге уже ближе к полудню. Разведчики Шуршана не упускали их из виду, так что Грон дал своим людям немного побездельничать и вывел их на построение, лишь когда стали видны клубы пыли, поднятые полутора тысячами пар сапог. Насинцы приблизились и начали торопливо разворачиваться в боевой порядок. Грон рассматривал их из-под ладони. Нет, донесения разведчиков оказались вполне точными. Из полутора тысяч вражеских солдат большую часть составляли пехотинцы. Всадников было всего около сотни. Но если учесть, что штатных пикинеров у него в оноте около полутора сотен, при удаче вражеские всадники могли бы доставить им много неприятностей. Однако Грон надеялся, что и в этот раз не только умение, но и удача будет на его стороне.

— У них много двуручников, — обеспокоенно сообщил ему подъехавший Батилей.

— Вижу, — кивнул Грон, — похоже, именно поэтому они рискнули двинуться столь небольшим отрядом. Знают, что конных латников у нас практически нет. А в пешей схватке двуручники — короли.

Батилей покосился на строй их оноты, численно уступавшей нападающим почти в три раза, и покачал головой. Но ничего не сказал. В конце концов, один раз план Грона, построенный на маневре, уже сработал. Причем весьма эффективно. Значит, его онотьер знает, что делает…

Грон тоже повернулся и посмотрел на оноту. Она выстроилась стандартным порядком. Впереди — стрелки, за ними — пикинеры, потом сводный строй мечников и двуручников. Если конной атаки не предвиделось, то при приближении вражеских пехотинцев пикинеры оттягивались в тыл либо на один из флангов, туда же, разрядив арбалеты, перемещались и стрелки. Все как обычно. Не слишком обычным было то, что этот боевой порядок был выстроен практически в центре ровного открытого поля. В сорока шагах от ближайшей опушки леса и почти в ста от дороги, которую по идее они должны были перекрывать.

— Думаешь, купятся? — не выдержал все-таки Батилей.

Грон молча пожал плечами. Посмотрим.

В атаку насинцы двинулись, едва только закончили перестроение. И это было хорошо. Значит, командир у них нетерпеливый и склонный к необдуманности. Более опытный дал бы несколько минут на то, чтобы люди передохнули. В конце концов, они успели с утра пройти уже около десяти миль и слегка подустали. Грон несколько мгновений наблюдал, как ровные шеренги вражеского отряда надвигаются на его людей, а затем вскинул над головой обнаженный клинок и крутанул его в руке. Со стороны строя оноты послышались громкие крики командиров, и спустя мгновение его онота, развернувшись, двинулась вправо-назад, быстро, но организованно смещаясь как раз туда, где по идее она и должна была бы располагаться к началу битвы, в довольно узкий проход между двумя лесными массивами, по которому и пролегала дорога. Насинцы продолжали некоторое время двигаться в прежнем направлении, оторопело следя за наемниками, а затем послышались команды командиров, и строй насинцев начал заваливаться направо, вслед за онотой. Но у насинцев даже и близко не было выучки людей Грона. Так что вся первая линия строя мгновенно смешалась, превратившись в довольно хаотичную и извилистую. К тому же из нее чем дальше, тем больше начали разрозненными группами вываливаться люди, часть из которых то опережала основную массу, то, поняв, что слишком приблизились к противнику, растерянно останавливалась, оглядываясь на остальных. Похоже, вражеского командира это привело в бешенство, потому что спустя некоторое время насинцы, повинуясь приказу, перешли на бег. Грон усмехнулся. Пока все шло так, как он предполагал…

Они успели занять позицию и даже немного передохнуть. Конечно, кроме стрелков, каковых теперь в оноте было почти полторы сотни. Те успели сделать три залпа, после чего развернулись и припустили к своему строю со всей дури. Едва они просочились сквозь строй пикинеров, которые отчего-то, несмотря на то что конница маячила где-то на заднем плане, не оттянулись на фланги, как навстречу орущей и размахивающей оружием волне пехоты опустились пики. Причем не так, как навстречу коннице, когда пики опускаются под углом, поскольку затыльник непременно нужно упереть в землю, иначе даже если пикинер и примет на острие всадника, ему никак не удержать в руках пику, и всадник с конем просто раздавит его свой тяжестью. Нет, на этот раз жала пик смотрели параллельно земле. В три ряда. От локтя до полутора от поверхности. А задние концы пик были уперты в щиты меченосцев, занявших позиции сразу за пикинерами, выстроившимися в четыре шеренги.

Огромная толпа накатила на стену из пик и… остановилась. Первые несколько рядов оказались нашпиленными на острия пик. Причем если самые первые, завидев, куда их несет, попытались остановиться или упасть на землю, то ли не видя другого выхода, то ли надеясь проползти под пиками (что, впрочем, почти никому не удалось, они просто с размаху налетели на нижний ряд), следующие просто набегали, не видя, что творится впереди. И, случалось, насаживались на острие пики, вышедшее между лопатками у тех, кто атаковал в первом ряду. Несколько мгновений над первыми шеренгами насинцев висел многоголосый вой, но затем масса наступавших начала продавливать.

— Опустить затыльники! — громко скомандовал Грон. И спустя еще несколько мгновений: — Бросить пики! Пикинеры в тыл! Откат! Гризли — вперед!

В первых линиях оноты возникло суматошное оживление. Пикинеры, выпустив из рук пики, торопливо протискивались сквозь ряды мечников и двуручников, которые двигались им навстречу. Грон слегка поморщился — до идеально согласованных перестроений римских легионеров его оноте было еще далеко. Но как бы то ни было, маневр удался. Оставленные четырьмя шеренгами пикинеров пики, один конец которых бьш уткнут-таки в землю, а на втором оказалось наколото по два, а то и больше трупа, торчали перед фронтом оноты сплошным буреломом. Пробираться через него было очень непросто. Поэтому насинцы текли через этот бурелом весьма тонкими ручейками, встречаемые парой шеренг двуручников, которых довольно долго было гораздо больше, чем просочившихся. К тому же стрелки — их задние ряды мечников попарно вскидывали себе на плечи — вполне успешно поддерживали двуручников разнобойной, но довольно меткой стрельбой. Мастерство стрелков за прошедшие месяцы заметно возросло, да и расстояние было — рукой подать. Но мало-помалу часть пик были перерублены, часть трупов, наколотых на пики, просто свалились вбок, и насинцы поперли уже валом.

— Стрелкам — подготовить залп! — зычно выкрикнул Грон.

И те из них, кого мечники подняли к себе на плечи, вскинули арбалеты вверх, не спуская тетивы. Наконец, когда почти все полторы сотни стрелков оказались на плечах мечников, Грон заорал:

— Стрелкам — разобрать цели… залп!

Полторы сотни спущенных арбалетных тетив разорвали гул сражения резкой, звонкой нотой. По этому звуку все двуручники развернулись и бросились назад, в узкие проходы, открывшиеся в строю расступившихся мечников. Насинцы на мгновение замерли, а затем, взревев, бросились вперед, торопясь добить убегавших и ворваться в середину боевого порядка оноты. Но когда первые из них оказались на расстоянии вытянутой руки от первой шеренги мечников, их встретила сомкнутая стена щитов. Мечников Грон чаще всего тренировал сам…

4.

— Ну что, Грон, вы думаете, они снова пойдут на штурм?

— Несомненно, барон, — усмехнулся Грон. — После всего, что мы с ними сделали, они не могут себе позволить иметь нас в тылу. А их, как они уже убедились, слишком мало, для того чтобы оставить против нас часть сил и двинуться дальше, будучи твердо уверенными, что мы не сможем ударить им в спину. Чтобы двигаться к Агбер-порту со сколько-нибудь разумными шансами на успех, они могут выделить против нас пару-тройку тысяч, а этого слишком мало. Эту пару-тройку тысяч мы съедим за пару дней, а затем вцепимся им в загривок.

Барон понимающе кивнул и, вытянув шею, просунул голову между зубцами и посмотрел вниз, на подножие стены. Грон последовал его примеру. Внизу копошились трофейные команды. Первый штурм обошелся насинцам довольно дорого, они положили не менее полутора тысяч бойцов. Это, с учетом тех полутора тысяч, которые онота уничтожила на том поле, что на западном тракте, опять уменьшило все войско насинцев практически до той величины, к которой оно пришло после битвы на берегу Вьюнки. Не успев начать продвижение, насинцы снова вынуждены были остановиться.

— Да, вижу, графу нужно собирать деньги, — задумчиво произнес барон, выпрямляясь. — Теперь у меня нет никаких сомнений, что вы точно продержитесь до осени. А возможно, и до зимы.

Грон согласно кивнул.

— А знаете, — внезапно ударился в воспоминания барон, — я тогда сильно сомневался, что вам удастся разгромить полуторатысячный отряд на той позиции.

Грон пожал плечами. Ну что тут скажешь…

Насинцы ударили в мечников с неотвратимостью морского прилива. Несмотря на то что они с начала боя уже потеряли почти четыреста солдат, их численность все равно еще более чем в два раза превышала численность оноты Грона. Поэтому командир насинцев все еще пребывал в уверенности, что вырвет победу. Ведь все хитрости и уловки уже закончились, и теперь схватка должна была перейти в общую свалку. А там численность играет важнейшую роль. Должна была… но не перешла. Мечники встретили насинцев на щиты. Что само по себе уже было неожиданно. Обычно рубка тут же переходила в этакий набор индивидуальных схваток меч в меч, где место убитых по мере выбывания пополнялось из следующих шеренг. И так пока у одной из сторон не кончались резервные шеренги. Но на этот раз схватки меч в меч не случилось.

Мечники встретили нападавших на них насинцев на щит, отражая им удары либо принимая их на шлем и оплечья, но почти не работая мечом. Ожидая момента, пока появится возможность атаковать… нет, не своего противника, а его соседа справа. Классическая тактическая схема позднего римского легиона. Психологически это очень сложно, потому что ты сражаешься как бы сразу с двумя — отбиваешься от одного, а атакуешь другого. Причем вроде как по собственной инициативе, да еще в тот момент, когда можно биться всего лишь один на один. Но когда психологический затык удается преодолеть и сделать все как надо… Удар в бок, в незащищенную в момент замаха подмышку, с совершенно неожиданного направления, потому что вроде как враг-то вон, перед тобой, отмахивается щитом, — на это поймались даже опытные фехтовальщики, рассчитывавшие довольно быстро поразить своего противника и вломиться в строй. Так что первая линия меченосцев устояла. И первая попытка воспользоваться новой тактической схемой, которую Грон вбивал в голову своим мечникам, сразу же доказала свою эффективность. Некоторое время бой шел по всей линии, но затем до насинцев постепенно начало доходить, что все поворачивается как-то неправильно. Первая линия оноты стоит, как и стояла, а ее пытается пробить чуть ли не шестой ряд нападающих. И пыл атакующих резко пошел на убыль. Грон ждал именно этого момента.

— Гризли — вперед!

Меченосцы развернули щиты и повернулись чуть боком, снова пропуская вперед уже отдохнувших и пришедших в себя двуручников, и те с новой энергией вломились в уже затормозившуюся и слегка перепуганную толпу насинцев. Медведь Барг бешено заревел и резким ударом своего топора буквально развалил на две части какого-то замешкавшегося насинца. Это оказалось последней каплей. Сначала один, потом несколько, а затем уже десятки насинцев начали разворачиваться и торопливо проталкиваться в собственный тыл. Двуручники обрадованно взревели и еще сильнее заработали оружием. Так что спустя еще несколько минут насинцы развернулись и побежали всей массой. Грон приподнялся в стременах, вглядываясь в бегущих насинцев (по всему фронту были видны практически одни спины), затем оглянулся. Сзади него грозно клубилась лава конников… ну если особенно не приглядываться. Из полутора сотен пикинеров более-менее прилично держаться в седлах умела едва сотня. Конечно, ни атаковать сомкнутый строй пехоты, ни сцепиться с вражеской кавалерией эти горе-наездники не сумели бы, но рубить с седла бегущих… почему бы и нет. Тем более что он еще в Авенлебе несколько раз прогнал пикинеров через лозу. И хотя над полученными результатами надрывало бы животики все кубанское казачье войско, с донским и сибирским в придачу, следует отметить, что результаты третьего раза все-таки весьма заметно отличались от второго, не говоря уж о первом.

Он вскинул ангилот и, корча зверскую рожу, заорал:

— Клинки наголо! Вперед! В галоп!

И его импровизированная конная лава стронулась с места.

Следующие несколько дней прошли довольно спокойно. В лагере насинцев вовсю стучали топоры. Первый штурм, предпринятый ими наспех, доказал командиру насинцев, что взять Авенлеб с ходу им не удастся, так что теперь они готовились основательно. На обширном пространстве в центре лагеря над палатками возвышались крыша тарана и ломаные конструкции еще не достроенных осадных машин. Чтобы добыть высушенную древесину для своих механизмов, насинцы раскатали по бревнышку несколько десятков домов в ближайших деревнях. В принципе нового штурма можно было ждать не позднее чем через неделю. Если не разобраться с осадными механизмами…

Вечером Грон вызвал к себе Шуршана.

— Ну что, разведчик, как дела?

— Отъедаемся, — усмехнулся тот, — с той поры как нас за стенами заперли, работы совсем нет.

— А кулаки чешутся… — усмехнулся в ответ Грон.

— Да это так, привет из прошлой жизни. — Усмешка Шуршана стала кривой. — Мы ж вокруг Авенлеба промышляли, так что тут много народу наши рожи еще с лесных дорог помнит. Вот и взыграла кровь.

— А вы, значит, ни при чем?

— А мы че, мы ниче… — пожал плечами Шуршан. И отвел взгляд.

Грон покачал головой. Пятерых парней Шуршана действительно прижали в одном из трактиров возницы и купеческие приказчики, и быть бы им битыми, да один сумел вышибить окно и выскочить. На удачу, прямо на проходивших мимо наемников, причем из числа двуручников во главе с самим Медведем Баргом. А те, услышав крик «Оноту бьют!», вломились в трактир и разнесли там все и всех. Грон был призван бароном и графским управляющим на разбор, на котором присутствовала депутация от купцов и содержателей трактиров Авенлеба, требовавшая «немедленно избавить город от бандитов и разбойников». Пока управляющий и барон увещевали разбушевавшихся купцов и трактирщиков, Грон с крайне равнодушным видом разглядывал росписи на потолке судебной палаты. А когда разъярившиеся купцы и трактирщики насели на него, спокойно ответил:

— На моих людей напали. Они дали отпор. Я не вижу проблемы.

— Что?! — взвился глава депутации, один из самых уважаемых городских купцов. — Да как вы смеете?! Ваши люди разгромили трактир, принадлежащий уважаемому…

— В таком случае ему следовало нанимать более умелых вышибал, которые выкинули бы вознамерившихся дебоширить посетителей на улицу еще до того, как началась драка, — посоветовал Грон.

— Это… это неслыханно! Я требую, чтобы все убытки…

— Ну хватит! — рявкнул Грон и, обведя всех мгновенно осекшихся купцов ледяным взглядом, холодно произнес: — Если господа настаивают, чтобы те, кого они называют убийцами и бандитами, покинули город, я завтра же уведу оноту. Если же они хотят, чтобы онота осталась в городе, они обязаны позаботиться о том, чтобы инциденты, подобные вчерашнему, более не повторялись и чтобы компенсация моим людям, подвергнувшимся нападению, их удовлетворила бы. — Он замолчал, снова обвел всех присутствующих взглядом и, остановив его на бароне, закончил: — Барон, я попрошу вас сообщить мне о принятом господами решении. — После чего повернулся и вышел из судебной палаты, оставив депутацию в полной растерянности. Это что же, они не только не получат сатисфакции, да еще и будут вынуждены заплатить за причиненный им же ущерб?..

Вечером барон передал Грону кошель с толарами. Батилей, бывший в курсе разборок, усмехнулся.

— Пожалуй, я начал больше ценить ум мастре Ганелоя. Представлю, во что ему обошлось бы твое умение торговаться, доберись ты до графа…

Грон несколько мгновений в упор смотрел на Шуршана, и все это время шея начальника разведки сокращалась все сильнее и сильнее в рефлекторной попытке втянуть голову как можно глубже в плечи. Затем Грон наклонился и вытащил из-под своей кровати железный ящик с кассой оноты. Откинув крышку, он извлек из ящика тот самый кошель, что передал ему барон.

— Держи.

Шуршан недоуменно уставился на кошель.

— Чего это?

— Деньги. Компенсация твоим людям от граждан Авенлеба вместе с извинениями по поводу того, что отдельным несознательным личностям вздумалось напасть на их собственных защитников. Но извинения я решил оставить себе.

Шуршан оторопело воззрился на Грона, а затем на его лице расцвела понимающая усмешка.

— Так это вы… Лихо… — Он расхохотался. — Нашим расскажу — животики надорвут.

— Если еще раз вляпаетесь в драку, верну всех обратно в темницу, — резко охладил его пыл Грон. — Мне еще тут разборок с местной властью не хватало!

— Но они ж сами нарываются.

— Значит, думайте, в какие трактиры ходить, а в какие нет. И вообще ходите всюду с большой компанией наших. Чтоб не цеплялись. Понятно?

— Понятно, — кивнул Шуршан и, бросив на Грона несколько опасливый взгляд, осторожно протянул руку за кошелем.

— А теперь о деле, — продолжил Грон. — Нам нужно что-то придумать с осадными машинами.

Шуршан удивленно воззрился на Грона.

— А что придумать-то? Вылазку разве. Но они ж в самой середине лагеря. Пока пробьемся…

— Если бы мне нужно было подумать над тем, как организовать вылазку, я бы позвал Батилея, Пурга и барона Экарта. А раз я позвал тебя, значит, мне нужна не вылазка, а что-то другое.

Шуршан кивнул и наморщил лоб. Несколько минут в комнате висела напряженная тишина.

— Не… — наконец нехотя сказал Шуршан, — не получится ничего. Они же в самой середке лагеря. Не пробраться. Вот кабы все перепились…

— Перепились… — задумчиво повторил Грон.

Два дня спустя патрульный разъезд насинцев натолкнулся на обоз из восьми груженых подвод, заботливо накрытых белым полотном.

— А ну стой! — заорал сердитый десятник, вздымая кнут. — Кто такие? Чего везем?

Поводов для плохого настроения было хоть отбавляй. Осадные машины в лагере были уже почти закончены, так что со дня на день следовало ждать начала следующего штурма. А лезть на стены, защищаемые этой заговоренной онотой, жутко не хотелось. По лагерю бродили слухи, что ей покровительствует сам Владетель. В такие глупости десятник не верил, но все равно, когда он думал об этой оноте, на сердце веяло холодком. Ну не могли обычные люди без всякой магии творить такое. Сколько ведь народу положили, а самим хоть бы что.

— Так это… — забормотал возничий на первой подводе, торопливо стягивая шапку, — дык ведь оно самое…

— Чего? — презрительно процедил десятник и сдернул полотно.

Патруль замер. Некоторое время все зачарованно любовались на открывшееся их взору богатство.

— Господин хороший, — плаксиво затянул щуплый возчик, — отпусти ты нас Владетеля ради. Возьми сколько душе угодно, а с остальным отпусти. Все одно ведь офицера у вас все поотбирают. А то и побьют ведь…

— Молчать! — взревел сержант.

Выпустить из рук подобное богатство было выше его сил. Но плач возницы придал его мыслям совершенно иное направление. Прав ведь, шельмец, поотберут все. Десятник оглянулся на своих. Глаза у всех алчно блестели. Он мысленно скривился. Бесполезно… сдадут.

Если только…

Десятник вскинул голову и пристально посмотрел на лес, буквально кольцом окружавший Авенлеб. Тыл лагеря практически примыкал к опушке.

— А ну-ка гони к лесу, к лесу гони, кому говорю!

Вечером в лагере осаждающих началась суматоха.

Грон стоял на стене, пристально вглядываясь в мельтешение теней, особенно заметное у того конца лагеря, который примыкал к опушке леса. Похоже, их план удался.

Когда окончательно стемнело, Грон поднял свою оноту и приказал сосредоточиться у ворот. Не шуметь и огня не разводить. К полуночи принесли и раздали факелы из запасов городской стражи. Затем ждали еще несколько часов. Когда до рассвета оставалось часа два, Грон отдал команду строиться.

Онота выстроилась в колонну. Грон прошелся вдоль строя, придирчиво вглядываясь в лица своих наемников. Сейчас онота разительно отличалась от себя же, но до первого боя. Во-первых, все бойцы были одеты в добротный доспех. Вопреки традиции, по которой трофеи, полученные в бою, распределялись согласно стоимости заключенного контракта, Грон объявил, что забирает все захваченные доспехи и оружие себе. Особого ропота это не вызвало. После всего совершенного Гроном онота относилась к нему с почти мистическим обожанием. Тем более что, как вскоре выяснилось, практически все взятые доспехи и оружие он распределил между новичками. Так что сейчас практически каждый боец его оноты был в стальном шлеме и кирасе и вооружен добрым мечом. Все мечники имели щиты, а пикинеры — ангилоты. Большинство опытных наемников и все ветераны получили полный доспех.

К нему подбежал Батилей.

— Все готово.

— Вижу, — отозвался Грон. — Жди здесь.

Он поднялся на стену. Лагерь противника был укрыт утренним туманом. Полночи из-за рогаток доносились шум и пьяные вопли, но где-то час назад все стихло. Губы Грона искривились в хищной усмешке. Десять тысяч бутылок с сидром, которыми были загружены восемь возов, сделали свое дело. Теперь ребятам Шуршана осталось сделать свое…

Ворота открылись бесшумно. Еще с вечера в петли налили много масла, а перед самым открытием добавили еще. Вороты подъемных механизмов моста и опускной решетки обильно смазали жиром. Онота двинулась вперед. Сигнала от Шуршана еще не было, но, возможно, его просто не разглядели в тумане, и Грон решил рискнуть.

До передовых рогаток добрались быстро. У самих рогаток маячила сгорбленная фигура в обвисшем плаще. Шедшие впереди стрелки едва не спустили тетивы, но человек молча махнул рукой. Это оказался один из разведчиков, которые выступали в роли возниц обоза.

Грон сделал знак остановиться и, подойдя к разведчику, тихо спросил:

— Как все прошло?

Разведчик осклабился и дохнул ему в нос перегаром.

— Все в ажуре, онотьер.

— Пил?

— Пришлось, — усмехнулся разведчик. — Они как подпили, начали и нас спаивать. Но мы пили аккуратно. Эти-то все усосались. А нам никак нельзя было.

— Где Шуршан?

— Уже, — сообщил разведчик. — Наши мастеров режут.

Грон понимающе кивнул. Просто сжечь осадные машины было мало. Через неделю-другую мастера построили бы новые. А если убить мастеров… Он развернулся и махнул рукой. Задача поставлена была еще с вечера, так что теперь никаких дополнительных команд не требовалось. Из тумана послышался шелест и негромкий лязг, наемники обнажали оружие, а затем раздались щелчки огнив. Спустя несколько мгновений вспыхнули первые факелы. Грон потянул из ножен свой ангилот и взмахнул уже им. И через мгновение на спящий лагерь насинцев обрушился огненный ад…

На стену Грон поднялся уже ближе к вечеру. Сначала надо было отдать распоряжения, позаботиться о раненых, распределить задачи. Ближе к обеду он приказал всем спать и завалился сам, велев разбудить через четыре часа. Так что посмотреть на наглядные результаты ночной вылазки он выбрался только теперь. На стене его встретил барон. Заслышав шаги, он обернулся и тут же расплылся в широкой улыбке.

— Рад видеть. Позвольте поздравить вас с величайшим успехом.

Грон согласно кивнул и выглянул между зубцов. Да, успех был. Еще вчера строгие и ровные ряды палаток лагеря сегодня угрюмо чернели подпалинами. А сквозь прорехи хорошо была видна центральная площадь с обугленными останками осадных машин. Вокруг лагеря, у сильно поредевших рогаток, угрюмо маячили усиленные патрули.

— Как вы считаете, — обратился к нему барон, — каковы общие результаты вылазки?

— Главный результат один — они уйдут, — отозвался Грон, — а что касается убитых… ну может быть, сотен шесть. Не более. И все инженеры.

Барон понимающе кивнул. Опасаться того, что насинцы восстановят осадные машины или построят новые, больше не стоило. Теперь при штурме они могли рассчитывать только на лестницы.

— А у вас, как я слышал…

— Двадцать три человека, — ответил Грон. — Причем во многом благодаря вам, барон. Иначе число убитых увеличилось бы как минимум на десяток. А с ранеными вообще бы…

— Я просто выполняю взятые на себя обязательства, — отозвался Экарт. Помолчал, помялся и все-таки спросил: — А правда ли, что вы сумели захватить их казну?

Грон окинул барона пристальным взглядом.

— А с какой целью интересуетесь, барон? По-моему, согласно кодексу наемника все трофеи, захваченные на поле боя, принадлежат оноте, и работодатель не имеет на них никаких прав.

— Ну что вы, — вскинул руки барон, — у меня и в мыслях не было. Просто я удивлен, как вам все удается, Грон. Поразительно…

Грон ничего не ответил. А что отвечать-то? В общем-то со стороны все выглядело крайне удивительным и явно навевало мысли об удачливости. Но на самом деле доля удачи в его успехах была очень мала.

Конечно, в жизни любого человека от него самого зависит далеко не все, и элемент случайности очень важен. Но жизнь устроена таким образом, что, если ты готов, судьба то и дело подкидывает тебе шансы. Вернее, она подкидывает их, даже если ты к ним и не готов, но тогда это уже не твои шансы. А готовность человека чаще всего складывается из двух вещей. Первое — это умение хорошо делать то, что тебе не нравится. Ведь в любом, даже в самом нравящемся тебе деле всегда есть часть, которая вызывает у тебя отвращение. Например, в вечеринках. Потому что наутро надо будет убирать дом и мыть посуду. Или, как в той самой пословице, в катании с горки. Пока летишь вниз — все хорошо, но наверх санки придется тащить. Не говоря уж о любом другом гораздо более сложном деле, будь то экономика, музыка, наука или творчество. И если ты не сумеешь так или иначе приучить или, скажем, каждый раз заставлять себя хорошо делать ту часть работы, которая тебе не нравится, успеха не достичь. Ну а второе — это освоение наибольшего объема знаний и умений. У подавляющего большинства успешных людей основной, ключевой компетенцией, которая позволила им стать таковыми, являлось умение учиться. Всю жизнь. До последнего дня. Причем у всех и в любых условиях. Всем доступным и, с точки зрения более ленивых людей, совершенно ненужным вещам. Потому что чем больше компетенций ты освоишь, тем больше у тебя веер возможностей в каждой конкретной ситуации. И Грон обладал обоими этими умениями. Он учился всегда и везде. Даже на зоне. Хотя, казалось бы, какая там школа — дожить бы… Поэтому почти в каждой ситуации он видел нечто, не видное другим. Удобство склона, нюансы в уровне подготовки, на чем можно выиграть в дальности дневного перехода, как сделать так, чтобы подброшенные бутылки сидра попали в руки большинству вражеских солдат, а не маленькой кучке наткнувшихся на них… и многое другое. Но со стороны все это выглядело случайностью, удачей.

— Что вы думаете делать дальше? — после короткого молчания спросил барон.

— Я думаю, нам пора возвращаться в Агбер-порт, — ответил Грон.

Насинцы ушли ночью. Утром Грон приказал Шуршану выслать патрули по всем трем дорогам, ведущим к границе, а затем прибыл к управляющему и под большим секретом сообщил ему, что на самом деле насинцы планируют затаиться поблизости и атаковать. Естественно, через два часа об этом знал весь город. Поэтому никаких депутаций от купцов с требованием немедленно распахнуть городские ворота и восстановить в полном объеме торговлю ему принимать не пришлось. И это было хорошо. Повторения Авенлебом судьбы Трои ему было не надо. Достаточно уже того, что в капитанах его оноты ходит раскаявшийся Парис…

Вообще вся эта история с Троей его в свое время очень удивляла. Ну посудите сами. Один из семейки руководителей государства, чьей основной обязанностью было обеспечить своим подданным наилучшие условия жизни, поддавшись взрыву гормонов и основываясь на уверенности в собственной безопасности (а ведь оно так всегда — мол, меня богиня послала, у меня папа генерал, миллиардер, вице-премьер и вообще знаешь, какие у меня друзья), умыкнул чужую жену. Чем навлек на свой город бездну неприятностей, закончившихся полным уничтожением не только всех адекватных членов его собственной семьи, но еще и массовой резней вверенных этой семейке несчастных подданных. И ничего, оказалось — вполне себе романтическая история. Мол, любовь все освящает.

Значит, это получается, он полный идиот, потому что оставил любимую жену, детей и вообще все, что любил, потому что посчитал своим долгом навсегда освободить свой прежний мир от опасности возрождения Творца и начала новой череды Катаклизмов. Надо было отринуть все и любить, любить, любить, пока любилка не отпала бы. Ну чушь же… Ан нет, менестрели по всем кабакам поют именно об этом, а все пускают слюни.

Через четыре дня от Шуршана прискакал разведчик с сообщением, что насинцы уже в ста милях от Авенлеба и полным ходом двигаются к границе. Так что летнюю кампанию можно было считать законченной…

В Агбер-порт они прибыли через две недели. Граф Эгерит встретил их с бароном крайне любезно.

— Уважаемый онотьер Грон, должен выразить вам свое восхищение. А также передать вам личную благодарность короля, которому уже сообщили, что вам удалось совершить практически невозможное — отразить набег насинцев на земли королевства.

Грон учтиво поклонился и, повинуясь приглашающему жесту графа, опустился в кресло, стоящее у его рабочего стола.

— Вот, — граф раскрыл небольшую шкатулку, — здесь патенты на присвоение дворянского звания. Поскольку, как мне доложил барон Экарт, вы по неким своим причинам не жаждете стать дворянином короля Агбера, вы можете присвоить дворянское достоинство любым троим вашим подчиненным.

Грон взял патенты и уточнил:

— К ним прилагаются земли?

— Для вас и господ Батилея и Пурга — да. Что же касается остальных… — Граф улыбнулся и развел руками.

Грон развернул один из патентов и внимательно его прочитал. Он был полностью заполнен, и внизу стояла подпись короля и оттиск его перстня.

— Мне необходимо определиться немедленно?

— Вовсе нет, можете сделать это, когда посчитаете нужным. Но я не советовал бы вам откладывать это дело в совсем уж долгий ящик. Полученное дворянство следует утвердить королевским указом, а милость монархов, как вы знаете, переменчива.

Грон понимающе кивнул.

— Что же касается второй части нашего соглашения, — продолжил граф, — то вот вексель на двести тысяч толаров. Я думаю, этого хватит, чтобы закрыть все наши обязательства и по жалованью, и по дополнительным выплатам?

Грон придирчиво проверил вексель. Он был выписан на банковский дом Селиче, действовавший не только на территории шести королевств, но и имеющих отделения во многих других Владениях.

— Да, вполне. — Он скатал вексель, свернул патенты и, засунув их за отворот камзола, вновь поднял взгляд на графа. — Ваше сиятельство, у меня есть несколько вопросов.

— Внимательно слушаю вас, уважаемый Грон.

— Я хотел бы знать, собираетесь ли вы продлить контракт с моей онотой и на будущий год?

Граф улыбнулся.

— Ну как мы можем позволить себе оставить такую оноту свободной от найма? Еще, чего доброго, вас перекупят насинцы и вы просто преподнесете им А-бер-порт как омара на блюде. Даже в листьях салата…

Все вежливо рассмеялись, прекрасно понимая, что в словах графа не было ни грана шутки. Да, исходя из этики наемников, все могло быть именно так. Причем даже если бы насинцы предложили оноте в два раза большую сумму, чем Грон только что получил, им все равно это обошлось бы дешевле, чем их нынешняя, крайне неудачная для них летняя кампания. Более того, если бы граф отказался нанимать оноту, насинцы, вне всякого сомнения, непременно так и поступили бы. Ну не идиоты же они?

— Тогда у меня есть планы еще немного увеличить оноту.

Граф задумчиво пожевал губами.

— У вас сейчас, если я не ошибаюсь, около пятисот человек?

— Да, чуть меньше.

— И насколько вы хотели бы увеличить оноту?

— Я планирую вдвое, — спокойно отозвался Грон, — у меня практически нет конницы, саперов и инженеров. Да и численность пехотинцев тоже стоит увеличить.

— Зачем вам столько? — рассмеялся граф. — С таким войском и с вашими талантами вы сможете покорить любое из шести королевств.

Грон с самым невинным видом пожал плечами.

— Какова будет воля моего нанимателя, — нейтрально отозвался он.

С лица графа мгновенно исчезла усмешка, и он уставился на Грона крайне напряженным взглядом. Грон молчал.

— Я… не готов дать вам немедленный ответ. Мне необходимо снестись с моим королем.

— Хорошо, — согласился Грон, поднимаясь с кресла. — Я буду ждать ответа.

Когда Грон вышел из кабинета, граф еще некоторое время задумчиво смотрел на дверь, а затем повернулся к барону:

— Экарт, я прошу вас, расскажите мне поподробнее об этом крайне неординарном молодом человеке.

Барон усмехнулся.

— Знаете, граф, я как-то уже успел позабыть, что он молодой человек…

5.

— Грон, проснись!

Грон оторвал голову от подушки и, резко сев на кровати, потер лицо. Вчера он засиделся с графом и бароном, вставать пришлось рано, так что он решил ненадолго прилечь после обеда. Добрать минуток сто двадцать.

— Что такое, Батилей?

— Кабан Шагуб подбивает людей на бунт.

— Шагуб… — Лицо Грона перекосила кривая усмешка.

Ну наконец-то… Он давно ждал этого. Кабан Шагуб когда-то и сам был онотьером. И вроде как неплохим. Во всяком случае, его оноту никто не называл неудачливой. До тех пор, пока восемь лет назад в знаменитой битве при Бондо она не оказалась на пути латной конницы короля Геноба. Ту битву агберцы проиграли, так что кроме того, что от оноты Кабана Шагуба осталось всего три человека, он еще умудрился потерять патент. Нового ему не дали. С тех пор Шагуб подвизался как простой наемник, изрядно доставая своих онотьеров и капитанов советами, как им лучше руководить онотой. Об этом Грона предупредил Медведь Барг, еще когда Кабан Шагуб только появился в казарме и с крайне высокомерным видом поинтересовался, где он может найти капитана.

Но Грон давно искал случая проявить жесткость. Человек — существо крайне несовершенное, и большинство людей устроены таким образом, что не способны правильно оценить, когда только пряники. А его оноте при всем том, что она за лето поучаствовала в нескольких тяжелых схватках, по большей части доставались одни пряники. Грон чувствовал это. На занятиях люди уже работали с ленцой, ворчали. Караулы несли плохо. Грон приказал выпороть троих за сон на посту, и порка состоялась, но онота восприняла ее угрюмо. Один из выпоротых был ветераном, и среди остальных ветеранов пошел разговор, что новички-то еще ладно, но с ними-де так нельзя. Что онотьер уж больно круто берет. Что парень-то еще совсем сопляк. Весь авторитет, завоеванный Гроном за летнюю кампанию, начал постепенно таять под напором лени и привычки наемников к праздной жизни в промежутках между походами. Этим и воспользовался Кабан Шагуб. Он громогласно заявлял, что наемники — не солдаты, что умение сражаться — личное дело каждого. Недаром каждому из них положена разная оплата. И что искусство онотьера как раз и состоит в том, чтобы использовать каждого бойца на том месте, где он и будет полезен, а гонять да муштровать — это прямое нарушение их прав и самого кодекса. И многие к нему прислушивались. Особенно из вновь набранных наемников, каковых в оноте сейчас была ровно половина. И в отличие от первоначального состава, большинство из них принадлежали к самой элите наемничества, считавшей, что они и так уже все знают и пусть-де остальные сначала дорастут до их уровня. Если дорастут. А уж потом, если это произойдет, и они могут чему-то поучиться. Короче, назревал классический управленческий кризис «третьего дня», когда новое уж слишком сильно вступало в конфликт с привычным и одобряемым. Тем более что внешнего давления на субмирок оноты в виде угрозы восьми— или десятитысячного войска насинцев в данный момент не существовало. Все должно было закончиться взрывом. В полном соответствии с планами Грона. Хотя Кабан Шагуб об этом даже не подозревал.

— Где он?

— На тренировочном плацу.

— И много там народу?

— Да под сотню, — отозвался Батилей. — В основном вновь набранные, но есть и старые. Например, Кразий Один Удар и Шуршан.

Ну, эти, скорее всего, оказались там, чтобы, наоборот, попытаться не допустить обострения. Даже не подозревая, что их командиру требовалось иное.

Громкий голос Шагуба Грон услышал сразу, как только вышел из казармы. Тот разглагольствовал о соплячке, который непонятно на какие деньги купил патент онотьера и, только лишь с помощью удачи не провалившись в паре схваток, вдруг возомнил о себе… Что он такое о себе возомнил, Грон не услышал. Потому что как раз в этот момент прошел через расступившуюся толпу.

Увидев его, Кабан Шагуб замолчал. Грон неторопливо вышел на середину плаца и, повернувшись на каблуках, обвел взглядом притихших наемников, после чего развернулся к Шагубу. За прошедший год он подрос, раздался в плечах и поднакачал мышцы, но на фоне Шагуба все равно смотрелся довольно бледно. Особенно забавно выглядела легкая курчавая поросль на его щеках и верхней губе.

— Что здесь происходит? — самым спокойным тоном поинтересовался Грон.

— Да ничего, онотьер, — этак делано лениво ответил Шагуб. — Просто мы, наемники, собрались немного поговорить о своем житье-бытье, как это и записано в кодексе. А что? Вы собираетесь опять выстроить нас на плацу и поупражняться в задирании ножки? — с ехидцей осведомился он и заржал, явно рассчитывая на поддержку окружающих.

Но его поддержали всего лишь трое.

Вместе с Шагубом — четверо. Прекрасно. Хотя попотеть придется. Грон окинул всех ржущих оценивающим взглядом. Двоих и самого Шагуба он знал хорошо. В принципе неплохие бойцы, но с совершенно стандартным набором приемов. Четвертого он почти не знал. Ну… будем считать, что этот четвертый — самый опасный.

— Ты, ты, ты и ты, — ткнул он поочередно в Кабана и в каждого, кто его поддержал. — На конюшню. По сорок плетей каждому.

Толпа изумленно выдохнула. До сих пор самым тяжким наказанием, которое получали наемники, было пять плетей. Да и вообще, пороть наемника совсем не в традиции. Это ж не холопы какие. Но в первый раз онота это приняла — сон на посту согласно кодекса наемника считался тяжким преступлением, в боевых условиях за это просто вешали, но вот так, походя, за разговоры…

— А не слишком ли ты много на себя берешь, соплячок? — почувствовав, что на этот раз толпа на его стороне, ехидно поинтересовался Кабан. — Ты собираешься пороть людей, которые выходили меч к мечу еще тогда, когда твой папаша делал тебя, сопя на твоей мамаше.

Грон медленно обвел взглядом изрядно сгустившуюся толпу. Похоже, сейчас сюда сбежалось уже около трех сотен. Уже ничего. Достаточно для урока.

— Насколько я помню, — спокойно начал он, разворачиваясь к Кабану, — кодекс наемника предусматривает три выхода для наемника, который недоволен тем, как ведет дела онотьер. Во-первых, он может уйти из оноты, но в этом случае теряет право на оплату; во-вторых, он может потребовать суда; в-третьих, поскольку онотьер точно такой же наемник, как и любой из вас, он может потребовать поединка. — Грон сделал короткую паузу и продолжил: — Ничего из этого я здесь не услышал. Только брюзжание старого пердуна, который всю жизнь ходил за сохой, а не выходил меч к мечу на поле битвы.

— А не закрыть бы тебе пасть, соплячок, — угрожающе начал Кабан, — пока я… — он покосился на сдвинувшихся к нему троих прихлебателей и приосанился, — мы не взяли тебя за шиворот, не спустили штаны и…

— Не полизали мою задницу? — невинно поинтересовался Грон.

Толпа грохнула.

— …Отрежу тебе уши и!.. — донеслось до ушей Грона, когда хохот немного поутих.

Грон покачал головой и, усмехнувшись, спросил этаким ленивым тоном:

— То есть ты хочешь сказать, что вызываешь меня на судебный поединок?

— Вот еще, — презрительно скривил губы Кабан. — Буду я еще марать свой меч…

Грон слегка наклонил голову и демонстративно сощурил глаза, как будто к чему-то присматривался.

— Не понял… По-моему, Кабан, у тебя лужица натекла под сапогами. Или мне кажется?

Кабан действительно стоял на краю большой лужи, но заметил это, только посмотрев под ноги после слов Грона. Он недовольно отступил. Толпа снова грохнула.

— Да нет, для тебя одного многовато сырости, — покачал головой Грон, — разве что у тебя внутри нет ничего, кроме сидра. И если для головы и брюха так оно и есть, то по поводу жопы я не так уверен. Похоже, тут поработали все четверо.

Наемники снова заржали.

— …Сопляк, допросился! — пробился сквозь понемногу стихающий хохот взбешенный голос Кабана.

— Тихо! — вскидывая руку, громко произнес Грон.

Все мгновенно умолкли. Это был хороший знак.

— Наемник Кабан, — вкрадчиво начал Грон, — правильно ли я понял, что вы вызываете меня, онотьера и первого лейтенанта оноты капитана Батилея, на судебный поединок?

— Да, клянусь силой Владетеля, я отрежу твой поганый язык и…

— Вы? — перевел взгляд на троицу прихлебал Грон.

Те в растерянности обменялись взглядами. Грон подождал несколько мгновений, а затем поднял затянутую в перчатку руку и, указав на конюшню, жестко произнес:

— Сорок плетей.

— Не дождешься, щенок, — зло прорычал один, дергая завязки плаща и хватаясь за рукоятку ангилота.

Второй тоже потянулся к рукоятке двуручного меча, торчащей из-за плеча. А вот третий… тот, которого Грон решил считать самым опасным, внезапно окинул его цепким взглядом и… качнул головой.

— Я, пожалуй, предпочту конюшню.

— Что-о-о?! — изумленно выдохнули остальные трое.

А Кабан Шагуб оторопело спросил:

— Но, Газад, ты же… Почему?

Грон почувствовал, как у него под сердцем повеяло холодком. Он оказался прав, этот был самым опасным. Пожалуй, надо благодарить Бога… или Владетеля, что этот самый Газад отказался от поединка. Если бы он выступил на стороне Кабана, затея Грона могла бы окончиться для него очень печально.

— Барг, Шуршан, отведите наемника Газада на конюшню и отвесьте ему сорок плетей, — негромко приказал он, а затем развернулся к Кабану и двум его товарищам: — Ну что ж, начнем. Вы готовы?

Кабан уже опомнился от столь неожиданного для него предательства одного из тех, кого он считал своим верным сторонником. Поэтому он угрожающе тряхнул своим двуручным гуром:

— Иди сюда — попробуешь.

— В таком случае я расцениваю это как то, что вы полностью готовы к схватке, — спокойно произнес Грон, после чего сделал шаг вперед и, не доставая из ножен ангилот, поклонился противникам.

Фехтовальный поединок, если он не происходит на поле боя, всегда очень красивое зрелище. Его традиции довольно сильно разнятся от местности к местности. Где-то принято предварять атаку криком «Я нападаю!», где-то непременно требуется отсалютовать противнику клинком, где-то салют нужно отдать три раза — противнику, судьям и зрителям. А, например, по правилам фехтовального искусства Японии никаких салютов не требовалось. Более того, одним из наиболее красивых и эффективных, можно сказать одной из вершин японского фехтовального мастерства, считалось умение нанести смертельный удар одним движением с извлечением клинка из ножен. Рука сжимала рукоятку меча и начинала двигаться вперед, кисть разворачивала клинок, нога делала выпад, и в тот момент, когда острие клинка оказывалось напротив сердца противника, он пронзал живую плоть. Одно движение. Один взмах. Один удар…

В этом мире ничего не слышали об искусстве яйджитсу. Поэтому, когда первый из тройки, стоявшей перед Гроном, начал заваливаться набок, все изумленно замерли. Грон сделал еще шаг, заходя сбоку от падающего трупа, рывком выдернул лезвие ангилота из еще горячей плоти и тут же ударил снова, прямо над заваливающейся на землю головой мертвеца, то есть как бы сквозь барьер падающего тела. Этот удар также оказался неожиданным для его противника и потому тоже достиг цели. Хотя на этот раз противник оказался всего лишь ранен, но полноценно сражаться, после того как тебе распороли бок на восемь пальцев в глубину, уже невозможно. Поэтому спустя всего несколько секунд после начала поединка Кабан внезапно обнаружил, что остался один. Это было не просто неожиданно — это было невероятно. Никто и не думал, что Грон решит сражаться одновременно с тремя — по традиции каждый, вызвавший наемника на поединок, выходил против него один на один, по очереди. Но Грон напал сразу на троих. И двое из них уже валялись на утоптанной земле плаца, один мертвый, и второму, скорее всего, грозила та же участь. Ибо никто не сомневался, что жемчужник оноты вряд ли будет оказывать помощь наемнику, бросившему вызов онотьеру. А в любом другом случае человека с разрубленными ребрами ждет неминуемая смерть.

Грон отступил на пару шагов назад и, демонстративно повернувшись к Кабану спиной, нашел глазами Пурга, который тоже прибежал к тренировочному плацу. И вообще, похоже, здесь собралась вся онота. Хотя как почти тысяча человек могли разместиться на казарменном дворе, Грон не представлял.

— Уберите тела, — коротко приказал он Пургу и снова развернулся к Кабану Шагубу.

Тот стоял бледный, с помертвевшим лицом. Ну еще бы, он ожидал совершенно другого развития ситуации.

Грон несколько мгновений разглядывал Кабана, а затем неодобрительно покачал головой.

— Ладно, покончим с этим, — негромко произнес он, шагнув вперед и поднимая ангилот на уровень груди.

Кабан махнул гуром. Гур длиннее ангилота почти на пятнадцать пальцев, а Кабан был довольно искусным двуручником. Но его мышцы были закрепощены страхом, который уже поселился в его сердце, поэтому его удар получился слабым, неуклюжим и медлительным. Грон просто шагнул в сторону, пропуская удар, а затем этак замедленно, небрежно, так, как никогда бы не рискнул проделать это в обычном бою, вонзил ангилот в горло Кабану. Клинок пробил глотку насквозь и, разрубив позвонки, вышел в районе затылка. Руки бывшего онотьера разжались, и тяжелый гур со звоном обрушился на землю. Грон несколько мгновений продержал обмякшее тело Кабана подвешенным на своем ангилоте, а затем плавным движением выдернул клинок. Труп упал на утоптанную землю. Грон несколько мгновений смотрел на него, затем поднял глаза и обвел взглядом лица стоящих перед ним людей.

— Кто-нибудь еще? — очень тихо спросил он.

Но так как стоявшие вокруг него, в тот момент когда взгляд Грона коснулся их лиц, буквально затаили дыхание, все его прекрасно услышали. Это был ключевой момент. Грон вовсе не собирался устраивать кровавую бойню всем крикунам и горлопанам. Наоборот, он рассчитывал, что трех смертей будет достаточно, чтобы у подчиненных навсегда исчезла охота бросать ему вызов. Чтобы тот, кому по тем или иным причинам что-то не нравилось, счел бы для себя за лучшее просто по-тихому покинуть оноту, не обостряя отношений с онотьером. Поэтому он вступил в бой сразу с тремя. Поэтому он убил так. Но все это было возможно, если он сумел показаться настолько убедительным, что ни у кого сейчас не возникнет мысли пойти по стопам Кабана Шагуба и снова бросить ему вызов…

Секунды текли. Толпа молчала. Наконец Грон решил, что драматическая пауза слишком затянулась. Он перестал изображать из себя статую возмездия и, чуть наклонившись, воткнул в землю измазанное кровью острие ангилота, после чего выдернул клинок и легким небрежным жестом вогнал в ножны. Толпа облегченно выдохнула. Но это был еще не конец.

— Это моя онота, — все так же тихо, заставляя людей снова затаить дыхание и напрячь слух, произнес Грон, — поэтому, если кому-то не нравятся мои порядки, ему лучше уйти. Пока для этого есть возможность. Потому что когда на него обращу внимание я… — Он оборвал фразу.

И в этот момент со стороны конюшни послышался резкий звук плети. Как будто иллюстрируя, кто из четверых сделал более правильный выбор в том, как следует относиться к словам Грона.

На следующий день оноту покинули сорок шесть человек. А до конца недели еще тридцать два. Остальные безропотно месили осеннюю грязь сапогами на тренировочном плацу и обливались потом на маршах по полной выкладке. Онота Грона постепенно превращалась если и не в Корпус, то в нечто такое, равного которому этот мир еще не знал.

Однажды вечером в дверь комнаты Грона тихонько постучали. Грон, сидевший за записями, поднял голову и негромко произнес:

— Войдите.

Дверь распахнулась, и на пороге комнаты возник четвертый. Тот, кого покойный Кабан Шагуб называл Газадом. Грон несколько секунд молча разглядывал неожиданного посетителя, а затем отложил записи и все так же молча указал посетителю на стул напротив стола. Газад вошел, но садиться не стал, а остановился рядом со стулом. Грон не стал настаивать.

— Чем обязан?

Газад медленно потянул из ножен свой ангилот. В принципе в оноте он числился в гризли, но ангилот уже давно стал клинком на все случаи жизни, каковым в земном новом времени была шпага для мушкетеров, пикинеров и даже кирасиров, когда они не по полной форме, ибо постоянно таскать тяжелый палаш — еще та работка. Грон молча наблюдал за ним. Газад вытянул клинок из ножен и опустил руку. Грон немного напрягся. Вообще-то он не слишком опасался, что загадочный Газад проткнет его, — это только дилетанту кажется, что оружие лишь то, что самой своей конструкцией предназначено убивать. На самом деле вокруг нас столько предметов, которые в умелых руках вполне способны как лишить человека жизни, так и парировать удар, что только диву даешься. Например, подсвечник, брошенная в лицо чернильница, остро заточенное перо, вилка, фарфоровая тарелка, которая на изломе имеет очень тонкий режущий край, бутылка с остатками сидра, да мало ли еще…

— Кабан Шагуб был моим побратимом, — глухо произнес Газад.

Час от часу не легче. К побратимству в среде наемников относились очень серьезно. Грон почувствовал острое желание выхватить свой ангилот. Но его останавливало то, что в напряженной позе Газада не было агрессии. Скорее скорбь и надежда.

— Мы побратались с ним шесть лет назад. В Домине. — Он сделал паузу и поймал взгляд Грона, после чего продолжил: — С тех пор он дважды спасал мне жизнь. А я четыре раза спасал его.

Грон продолжал молчать. Газад еще несколько мгновений напряженно смотрел ему в глаза, а затем… бухнулся на колени. Ангилот взметнулся к его шее и лег на яремную вену.

— Я узнал тебя, Дважды живущий, — хрипло произнес Газад, — и требую от тебя сделать меня Идущим за тобой. Я первый из народа хелеб встретился на твоем пути и потому имею право стать Идущим. И если ты откажешь мне, я не выдержу позора. Моя кровь оросит твои ступни.

Грон замер. Похоже, этот мир подкинул ему еще одну загадку. И, весьма вероятно, разгадка ее заметно приблизит его к цели.

— Встань, — негромко произнес он.

— Нет, — упрямо мотнул головой Газад, продолжая держать свой ангилот у шеи. — Скажи.

— Я согласен сделать тебя Идущим за мной, — после секундного раздумья согласно кивнул Грон. — Но я не хочу, чтобы в мою комнату набилась туча народу и изумленно слушала наш разговор.

Газад просиял.

— Тогда… — он вскочил на ноги и, мгновенно задрав рукав, полоснул себя ангилотом по вене, — вот! — Он схватил стакан и подставил его под бьющую струйку. Заполнив стакан где-то на треть, он вытащил из кармана платок и перетянул рану на руке. После чего протянул стакан Грону.

— Вот, прими мою кровь в знак того, что забираешь себе мою жизнь. Прими.

Грон с каменным лицом принял стакан и, мгновение поколебавшись, выпил теплую, остро пахнущую солоноватую жидкость. До сей минуты он ни разу не пил кровь. Зализать рану или отсосать из нее немного крови, чтобы избежать заражения, — это было, но вот так, полными глотками… никогда. Но, как видно, он все сделал правильно. Потому что глаза Газада вспыхнули, и он горделиво вскинул подбородок.

— Приказывай, хозяин.

— Сядь, — негромко велел Грон.

Газад послушно опустился на стул.

— Во-первых, я запрещаю называть меня хозяином.

Газад сосредоточенно кивнул.

— Во-вторых, ты сейчас пойдешь и скажешь Медведю Баргу, что переходишь в мое полное распоряжение.

Газад снова кивнул.

— После чего пойдешь на кухню и возьмешь ужин на двоих. Этот ужин принесешь сюда. А по пути скажешь капитану Батилею, что я просил, чтобы нас никто не беспокоил. Тогда и поговорим.

Рассказ Газада был долгим. Сам Газад происходил из одного не слишком многочисленного горного народа, обитавшего где-то на самом западе континента. Наверное, территория этого народа входила в какое-то Владение, но самому Владетелю этот народ, называющий себя хелеб, был глубоко до лампочки. Они жили, рожали детей, охотились, собирали скудный урожай на своих террасных полях, умирали от голода в суровые зимы, отбивались от нападений волков и горных львов, чьи прайды время от времени забредали в их края. И так продолжалось до тех пор, пока однажды в тельце сына одной горянки, попавшего под каменную осыпь, не переселился дух великого воина из другого мира. Это произошло пару сотен лет назад. Сколько точно, Газад не знал. Старики говорили, что это было, когда деды дедов дедов дедов ныне живущих еще не носили усов. Осыпь повредила ему ногу и руку, но неукротимый дух бойца в нем от этого практически не угас. Он стал учителем для всего племени. Пять долгих лет он учил своему искусству всех мальчиков и молодых мужчин племени, а затем племя спустилось с гор. О-о, это были великие времена для народа хелеб. В песне, которую пропел Газад, говорилось о том, что народ хелеб покорил мир. Но после осторожных расспросов и нескольких повторов Великой песни хелеб Грон пришел к выводу, что несколько сотен бойцов, подготовленных попавшим в тело подростка кем-то вроде полусумасшедшего самурая (если считать, что он также был с Земли, в чем Грон был совершенно не уверен), скорее всего, захватили пару городов в предгорьях. После чего местные бароны обратились к Владетелю…

Из того великого похода в горы вернулась едва лишь двадцатая часть мужчин. Самого великого учителя схватили Безымянные и отвезли к Владетелю. Не в совсем целом виде, но живого. А тот в час своего пленения впал в нервный транс и заявил, что он — не последний. Что вослед ему придет еще один Великий воин, Дважды живущий. Который непременно закончит все, что он собирался сделать. То есть покорит весь мир. А долг народа хелеб отныне состоит в том, чтобы странствовать по миру и искать Дважды живущего. Дабы оказать ему всемерную помощь. С тех пор воспитание мальчиков народа хелеб идет по заветам, установленным великим героем. И лучшие из них, те, кто сдан строгому жюри, состоящему из старейшин, трудные экзамены, принимаемые по заветам великого учителя, избираются для миссии Ищущих. Тех, кто уходит в мир, искать Дважды живущего…

На самом деле вся эта история принесла Грону не особенно много. В конце концов, он и так знал, что далеко не первый на этой дороге Белого Шлема. А поскольку изначально считалось, что им могут овладеть только великие воины, словесный портрет этого самого великого учителя, свихнувшегося на своей миссии покорителя местной вселенной, причем именно военным путем, вполне укладывался в, так сказать, имеющийся анамнез. Но все равно полученные сведения стоило хорошенько обдумать.

Зима прошла более-менее спокойно. Король Агбера все еще сидел под Генобом. В столице властвовал граф Эгерит. Вексель графа Грон частью обналичил, частью отдал в рост мастре Селиче. Чему мастре оказался чрезвычайно рад. Череда зимних балов Грона затронула мало. Он отправил поблистать в салонах своих новоиспеченных дворян, а затем и остальных офицеров, но сам ни разу на балах не появился. Хотя барон и намекал, что истомленные отсутствием блестящего мужского общества, каковое почти в полном составе торчало с королем в Генобе, местные красотки очень интересовались молодым, но уже прославленным онотьером. Но Грон только отшучивался, предпочитая светским развлечениям долгие беседы с графом, бароном и с еще несколькими сановниками, которые вследствие совсем уж почтенного возраста не смогли отправиться в Геноб вместе с королем. Он продолжал изучать этот мир, впитывая опыт и знания тех, кто не только жил в нем уже довольно долго, но и находился очень близко к тайным нитям власти и могущества, приводящим его в движение. И это были очень любопытные беседы, в результате которых в его голове появились весьма и весьма интересные мысли и предположения. Ну и заодно он создавал себе в Агбер-порте довольно мощное лобби, способное представить его королю и его высшим сановникам в весьма выгодном свете. Потому что за эту зиму он еще не один раз слышал в свой адрес уже ставшую совершенно привычной фразу: «А вы очень необычный молодой человек».

Когда солнце повернуло на весну, Грона вызвал граф.

— Должен вам заметить, уважаемый Грон, что вчера я получил письмо от своего суверена. Он не сомневается, что еще до лета окончательно решит вопрос с Генобом, и королевская армия наконец-то займется вероломными насинцами. Но ждать так долго, в тот момент когда враги не дремлют, его величество считает неразумным. Поэтому он принял решение использовать вашу оноту для нанесения врагу максимального ущерба.

— Готов со всем вниманием и смирением выслушать волю моего нанимателя, — вежливо отозвался Грон.

— Я в этом и не сомневался, — тонко улыбнулся граф. — Вот, возьмите, я подготовил для вас некоторые инструкции. — Он протянул Грону свернутый пергамент, запечатанный его личной печатью.

— Благодарю вас, ваша светлость, — отозвался Грон, принимая пергамент.

— Как скоро вы способны тронуться в путь?

— Если необходимо, через два часа. Но если особенной спешки нет, то я бы попросил у вас одну седмицу. Тогда мы закончим все наши дела без всякого напряжения.

— Отлично, — улыбнулся граф. — Время вполне терпит. Так что через шесть дней жду вас вместе с бароном у себя с последним докладом.

— Барон снова будет сопровождать нас? — осторожно поинтересовался Грон.

— Ну не могу же я лишить вас столь приятного общества. Это было бы слишком жестоко с моей стороны, — всплеснул руками граф.

Грон согласно кивнул. Ну конечно, как можно оставить столь грозную силу, в которую превратилась его онота, без присмотра. Грон, разумеется, пока еще ни разу не дал повода усомниться в своей лояльности, но, как говорится, как раз из-за этого самое время — обдурить так обдурить.

Вечером того же дня Грон собрал офицеров. Теперь их в оноте было уже десять человек. Но полностью доверять Грон мог только Пургу и Батилею, хотя и их не следовало так уж выпускать из виду…

— Его величество король Агбера поставил перед нами новую задачу, — начал Грон, выкладывая перед собой на стол распечатанный пергамент, который передал ему граф Эгерит.

— И в чем же она состоит? — живо поинтересовался Медведь Барг.

Вернее, благородный господин Барг. Грон вручил-таки патенты трем своим офицерам. Так что теперь в его оноте служили трое дворян: Барг, Батилей и… Шуршан. Которого от подобного поворота дел оторопь взяла. Еще несколько месяцев назад он сидел в темнице в ожидании виселицы, а теперь — на тебе, дворянин. Да уж, поворот судьбы… Но Грон знал, что делал. Шуршан показал себя очень неплохим разведчиком, буквально на лету схватывая все, что рекомендовал ему Грон из своего прошлого опыта. И Грон считал, что Шуршана надо бы сохранить в оноте. Но сам Шуршан после завершения летней кампании стал поглядывать на сторону, как видно испытывая ностальгию по своей прошлой вольной жизни. Тем более что Грон взял в оборот и его команду, заставив заняться кое-какими небесполезными в разведывательном деле умениями и навыками типа читать карту и рисовать кроки. Ну и многим другим. Отчего те глухо роптали и вполне были способны окончательно склонить Шуршана к попытке вновь вернуться к прежней вольной жизни. Так что история с дворянством показалась Грону хорошим ходом. Ибо дворянство мало получить, надо еще иметь возможность его реализовать. А сделать это Шуршан мог, только находясь рядом с Гроном. Поскольку стоило Шуршану его покинуть, как все вокруг сразу же позабыли бы о его дворянстве и он не смог бы воспользоваться даже такой привилегией, как право на казнь мечом, а не веревкой. Стоило ему попасться в руки графских стражников — вздернули бы на первом же суку.

— Король хочет, чтобы этим летом мы снова приняли на себя задачу обезопасить Агбер от насинцев, — сказал Грон. — Поэтому он повелевает нам немедленно, как сойдут снега и дороги подсохнут настолько, что по ним можно будет опять перемещаться повозкам, двинуться на северо-запад, где на протяжении всего лета отбивать попытки насинцев вновь вторгнуться в пределы Агбера. — Грон замолчал и окинул взглядом сидевших перед ним офицеров.

Все молча смотрели на него, и ни в одном взгляде Грон не углядел страха. Каждый из присутствующих знал, что их онота теперь способна справиться с войском, равным по численности тому, от которого они отбивались прошлым летом. А то и слегка побольше. Но большему войску у насинцев взяться было просто неоткуда. Даже на такое же они вряд ли могли рассчитывать. Только если поменяли командование. На службу к неудачливому командиру идут неохотно. А лучшие командиры насинцам нужны были в другом месте. Они основательно увязли в Домине. И если бы не очень соблазнительная ситуация с застрявшим в Генобе войском короля Агбера, они вряд ли отважились бы атаковать Агбер даже прошлым летом. Поэтому слова Грона все встретили спокойно. Но они даже не подозревали, что Грон приготовил им на самом деле.

— Однако я думаю, что эта задача для нашей оноты слишком проста и даже не стоит нашего внимания, — продолжил Грон, — поэтому я предлагаю решить вопрос радикально. — Он замолчал.

Несколько мгновений в комнате висела тишина, а затем Барг недоуменно спросил:

— Как это?

— Захватить Загулем.

6.

— Онотьер, лейтенант Пург отводит пикинеров к лошадям!

Вестовой проорал доклад еще за двадцать шагов от Грона. Проорал бы и за сорок, но в этом случае Грон вряд ли услышал бы. Все заглушили бы лязг, шум и громкие вопли, доносившиеся до небольшого взгорка, на котором он стоял. В сотне шагов впереди него сейчас разворачивался самый пик сражения.

Агбер-порт они покинули, едва стаял снег. В Эзнельме в это время еще бушевали морозы, а здесь уже вовсю цвели первоцветы. До Авенлеба онота добралась спустя почти три недели. Дороги пока были не ахти, да и возросшее количество людей в оноте сказывалось. Но в Авенлебе выяснилось, что они покинули Агбер-порт очень вовремя. Разведчики Шуршана, высланные Гроном при подходе к Авенлебу, на четыре дня пути вперед обнаружили насинцев. На этот раз те сумели собрать почти двенадцать тысяч человек. Вполне достойное войско. Но его оноте оно при удаче вполне могло оказаться по зубам. В свое время Наполеон говорил, что один на один египетский мамелюк в девяти случаях из десяти убьет французского солдата. Десяток французских солдат уже будет практически равен по силам десяти мамелюкам, а сотня французских солдат непременно разгромит даже не сотню, а тысячу мамелюков. Потому что в этом случае дело решит уже не индивидуальная подготовка, а лучшая тактика и дисциплина. И в этом онота Грона превосходила любое местное войско даже не на две, а на двадцать голов. Но неполная тысяча против двенадцати — это все равно очень неравное соотношение. И если особых сомнений в победе у Грона не было, то вот насчет цены этой победы при прямом столкновении он как раз испытывал большие сомнения. Ему совершенно не хотелось разгромить насинцев ценой потери оноты. Он вложил в нее слишком много сил и времени. Кроме того, у него на нее были совершенно другие планы. Поэтому он решил пока не двигаться вперед, а дать первый бой насинцам здесь, недалеко от Авенлеба. Тем более что у него была надежда, да практически уверенность, что, подойдя к Вьюнке, насинцы вновь решат разделить силы, чтобы атаковать его с двух направлений. Особенно если онота снова перекроет им дорогу на том же самом склоне.

Так и произошло. Первые разъезды насинцев показались у Вьюнки через два дня после того, как Шуршан доложил Грону об обнаружении врага. Скорость марша у них была гораздо меньшей, чем у его оноты. Ну да и было их не неполная тысяча, а целых двенадцать… Подъехав к реке, разъезды перешли ее вброд и некоторое время наблюдали за суматохой лагеря, который, как и в прошлом году, был заложен на вершине склона. Онота подошла к склону часа за два до появления разъездов врага, и сейчас обустройство лагеря было в самом разгаре. Насинцы развернули коней и исчезли. Вечером Шуршан доложил, что насинцы встали бивуаком в двух милях от Вьюнки. Грон вызвал офицеров.

— Ну, какие мысли?

— Я думаю, надо рубить бревна, — предложил Медведь Барг. — Самое время.

Батилей задумчиво покачал головой.

— Я бы не стал. У нас в оноте почти полторы сотни тяжелых кирасиров, и, если забросать подножие склона бревнами, мы не сможем их использовать.

— Ну и что? И пусть не сможем! — горячо не согласился Барг. — Зато насинцы хорошенько получат. Тем более где их использовать-то, этих кирасиров? Да тут по склону лошадь только в поводу вести можно. Пока спустятся да выстроятся в боевой порядок, черепаха убежать успеет, не то что насинские пикинеры развернутся.

— Да они, я думаю, вообще не будут нас атаковать, — вступил в разговор Пург. — Как и в конце лета, вышлют сильные отряды в обход, а остальные будут ждать, пока мы сами не отойдем, чтобы не оказаться зажатыми в клещи. Так что лучше всего будет, как в прошлом году, дождаться, пока они двинутся, и…

Спор длился долго. Все уже привыкли к тому, что Грон перед любым серьезным боем собирает офицеров. И хотя все его решения, как правило, оказывались совсем не в русле обсуждения, самому обсуждению он не мешал. Во-первых, кое-какие новые полезные нюансы на этих обсуждениях обязательно всплывали, а во-вторых, это была хорошая школа для офицеров-новичков. Ибо здесь вспоминали все бои, в которых они участвовали как вместе, в составе этой оноты, так и ранее. Так что на этот раз Грон снова молча выслушал все мнения, а затем поднял руку, давая понять, что обсуждение закончено. Все мгновенно умолкли и повернулись к нему.

— Бревна мы рубить будем. Но для виду, вернее, — он усмехнулся, — для звука. Насинцы, скорее всего, действительно вышлют отряд-другой в обход. Мы дождемся, пока эти отряды отойдут на один-два дневных перехода, а затем спустимся, форсируем Вьюнку и навяжем бой основным силам, оставшимся в лагере. Ну а потом по очереди разгромим оба обходных отряда.

Несколько мгновений в его палатке висела изумленная тишина, а затем ее разорвал восторженный вопль. Пург начал вспоминать, что точно так же генерал граф Эвенлендский разгромил табесийцев, Барг ревел о каком-то своем «точно таком же случае», а Грон сидел и слушал с легкой усмешкой. Когда решение найдено, оно часто кажется простым и даже элементарным, но пока его нет… Вот и сейчас все были буквально заворожены сильными сторонами позиции, которую они уже занимали, тем более что в прошлом году удалось блестяще их использовать, так что все искали решение, как сделать это и сейчас.

Первый отряд вышел из лагеря насинцев на следующий день. Три с половиной тысячи скорым маршем двинулись к восточному броду. Еще через полтора дня отряд такой же численности двинулся на запад, к мосту. Так что оба отряда, совершающие обходной маневр, по идее должны были подойти к точке рандеву в тылу оноты практически одновременно. Грон выждал еще сутки, а затем поднял оноту и двинул ее к бивуаку насинцев.

Вестовой подлетел вплотную и остановился, резко развернув коня. Грон приподнялся в стременах и из-под руки оглядел поле боя. Пикинеры Пурга размашистой рысью бежали к обратному скату холма, за которым были укрыты две с лишним сотни лошадей. В руках у некоторых еще остались пики, но их было очень мало. Остальные, скорее всего, были сломаны, как это обычно происходит при отражении конной атаки. Удар общей массы коня и всадника, закованных в тяжелые латы, не могло выдержать ни одно древко. Слева, уже довольно далеко, мелькал значок его кирасиров. Выводя своих латников во фланг боевому порядку оноты, насинцы не ожидали, что пикинеры Грона способны так быстро переместиться с одного фланга на другой и встретить латников сплошной стеной пик. Конечно, стремительный бросок вдоль тыльной стороны строя не прошел даром — пикинеры не успели восстановить дыхание и как следует приготовиться к встрече, так что в паре мест латникам насинцев удалось вломиться в строй. Но они скоро завязли, потеряли темп, а затем Батилей ударил им во фланг своими кирасирами, так что спустя полчаса остатки насинских латников пустились в беспорядочное бегство. А потрепанных пикинеров Пург сейчас отводил в тыл, чтобы пересадить на лошадей. В конце битвы им опять предстояло выступить в уже почти привычной для себя роли конницы, преследующей разбегающегося противника. Впрочем, до конца битвы пока было еще далеко…

— Вестовой!

— Да, онотьер!

— Галопом к Батилею. Пусть отцепится от латников и рассеет стрелков на левом фланге. Ну которые против Барга.

— Слушаюсь, онотьер! — взревел вестовой и, хлестнув коня, умчался.

К лагерю насинцев онота подошла за час до полудня. Хотя вряд ли можно в полной мере назвать это лагерем. Единственной защитой лагеря был жиденький и прерывистый ряд рогаток, перекрывавший два выхода из лагеря и кое-где промежутки между крайними палатками. Никаких защитных сооружений типа рва, вала или частокола. Впрочем, в этом мире и в это время такой подход был сложившейся практикой. Укрепленных лагерей по типу римских войск не возводили, ну за исключением осадных. Да и то далеко не всегда. А зря. В прошлом году под Авенлебом это стоило им очень дорого.

Едва дозорные подняли тревогу, командиры насинцев сразу же начали выводить свои отряды из лагеря и выстраивать в боевой порядок. Но полностью развернуться Грон им не дал. Возможно, это не слишком благородно, но нечего было спать в лагере, ограничиваясь только дозорами у рогаток и напрочь пренебрегая конными патрулями. Да и вообще, никто их в Агбер не звал, а пришли — так получайте полной мерой.

Онота обрушилась на еще не закончивших построение насинцев, каковых успело выйти из лагеря около половины от общего числа, как горная лавина. Впрочем, командир насинцев, которому пришлось строить войска практически вплотную к лагерю, осознавал шаткость своей позиции и попытался навязать Грону встречный бой, бросив еще не выстроенные в боевой порядок войска в самоубийственную атаку и надеясь, что ему удастся остановить наступление оноты. После чего, подтянув отставшие отряды, он сможет ударить во фланг или даже вообще окружить противника. Но этим надеждам не суждено было сбыться. Пока основные силы оноты перемалывали смешавшиеся шеренги вражеской пехоты, Батилей со своими кирасирами обогнул лагерь и ударил в палаши по отрядам насинцев, скапливающимся у второго выхода из лагеря. Фланговая атака насинских латников нарвалась на строй пикинеров и в свою очередь подверглась фланговому удару вернувшихся кирасиров Батилея. Попытка сформировать из самых последних остатков кулак для еще одного флангового удара привела к тому, что командир насинцев, опасаясь кирасиров Батилея, начал выстраивать людей слишком далеко от места кипевшей схватки. И, судя по всему, даже если он успеет развернуть этот свой последний отряд, тот явно опоздает. Потому что та половина насинцев, которую командир бросил в бой первой, уже проявляла признаки явного желания отступить. Впрочем, этому последнему свежему отряду противника было вполне по силам доставить неприятности левому флангу оноты.

Грон оглянулся. Ни одного вестового рядом не оказалось, за его спиной маячил только Газад.

— Газад!

— Да, Дважды… — Газад запнулся и испуганно огляделся.

Грон строго-настрого запретил ему называть себя Дважды живущим, объяснив, что незачем сообщать всем и каждому такую великую тайну. И Газад согласился. Но иногда у него прорывалось.

— Слушаю, онотьер!

— Галопом к барону. Пусть разворачивает своих стрелков в сторону вон того отряда насинцев. Пусть хорошенько расстроит их ряды.

Газад молча хлестнул коня.

Бой закончился уже в сумерках. А кирасиры и посаженные на коней пикинеры Пурга вернулись к месту боя часа через два после заката. Онота потеряла около шестидесяти человек. Сколько потеряли насинцы, пока было не ясно, но по первым прикидкам около двух с половиной-трех тысяч. Кроме того, Грону достался почти нетронутый лагерь. Так что возвращаться в свой лагерь или переносить его сюда Грон не стал.

Раненых в этот раз было довольно много, ну да они сегодня выступили в качестве наступающей стороны, что всегда предусматривало немалые потери. Тем более что у них был жемчужник. Но для него такое количество раненых тоже оказалось слишком большим, и к полуночи барон едва держался на ногах. Зато из всех раненых на следующее утро в строй не могли встать всего около трех десятков человек. Да и теми барон обещал заняться через пару дней, когда немного отдохнет и восстановит силы. Наибольшие потери были у пикинеров, жесткая схватка с латниками обошлась им слишком дорого, но даже и эта часть оноты была вполне боеспособна. Так что в лагере царило приподнятое настроение, кроме самой победы подкрепляемое еще и богатой добычей, которую удалось захватить во вражеском лагере.

На следующий день Грон разбил оноту на трофейные команды. Он собирался уже следующим утром перейти Вьюнку в обратную сторону и выступить навстречу западному отряду насинцев. Несмотря на то что оба отряда насинцев были практически равны по силам, начать он решил именно с западного отряда, а тех, что двигались со стороны восточного брода, оставить на потом. У них был самый длинный маршрут, так что они должны быть наиболее уставшими.

Следующим утром в Авенлеб под охраной сотни кирасиров отправили повозки с трофеями, а остальная онота двинулась навстречу второму отряду насинцев. Наемники шли довольно быстро, время от времени разражаясь песнями. После того как был разгромлен самый большой отряд насинцев, оставшиеся два уже не казались чем-то опасным. И подобные настроения Грона очень беспокоили. Ибо пренебрежение противником — верный путь к поражению. Поэтому на первом же привале он собрал офицеров и в жесткой форме потребовал прямо на марше начать отрабатывать перестроения. Мол, пикинеры оказались не слишком расторопны и лишь потому понесли столь тяжелые потери. Да и мечники слишком уж провозились. Ну а о стрелках и говорить нечего, такой неуклюжести, какую показали они, еще свет не видывал. Это было не слишком справедливо, но только что одержавшему победу командиру войска прощают многое. Тем более если это такая победа. Поэтому, пусть и с ворчанием, наемники начали вновь тренироваться перестраиваться из колонны в развернутый строй, сдваивать ряды и разворачивать фронт на девяносто градусов. Это заметно замедлило скорость передвижения, но Грон считал, что результат того стоил.

Сведения о насинцах связной Шуршана принес, когда они уже отошли от брода на день пути. Восточный отряд слегка подзадержался, а вот западный, наоборот, шел даже с опережением графика. И это было хорошо, ибо создавало возможность после следующего боя дать оноте хотя бы дневной отдых. Три тяжелых боя за неполную неделю — это не шутки.

Со вторым отрядом насинцев онота сошлась на третий день после первого боя. Насинцы двигались походной колонной. Онота встретила их в развернутом строю в паре миль от того поля, на котором прошлым летом был разгромлен полуторатысячный отряд насинцев. Бой продолжался недолго. Три с половиной тысячи насинцев онота перемолола всего лишь за три часа, а затем конница еще два часа гнала остатки насинцев по дороге. Трофеев на этот раз взяли заметно меньше, но все равно добыча была достойной. И на следующий день Грон двинул оноту к Авенлебу. По всему выходило, что у них есть пара дней на то, чтобы передохнуть и привести себя в порядок.

Но утром следующего дня от Шуршана примчался посыльный с докладом, что последний отряд насинцев внезапно изменил направление движения. Вместо того чтобы двигаться к точке, в которой они должны были соединиться со вторым отрядом, и либо ударить в тыл Грона, если бы он еще оставался на склоне у брода через Вьюнку, либо дожидаться главных сил, насинцы скорым шагом направились к броду. Грон поднял оноту и устремился в погоню. Ему совсем не нужны были эти три тысячи полностью организованных и подчиняющихся своим командирам насинцев на стенах Загулема. Тем более что какая-то часть из уже разгромленных отрядов все равно доберется до города и усилит его гарнизон. Но то будут хотя бы разрозненные остатки уже разгромленных сил, а тут три с половиной тысячи свежих солдат.

За первые шесть дней пути они смогли сократить дистанцию до насинцев всего на три часа. Те улепетывали во все лопатки. Впрочем, насинцам еще предстояло обойти Ругберт, столицу баронства Перген. Они, как и в прошлом году, не стали брать город штурмом, а сразу двинулись на Агбер-порт, рассчитывая все-таки взять столицу до возвращения короля. Теперь же это обернулось тем, что Ругберт насинцам нужно было обходить стороной. Оноте же дорога через Ругберт была открыта.

Насинцы едва не ушли. Когда впереди показалась туча пыли, что свидетельствовало о том, что в нескольких милях перед ними движется большая масса людей и лошадей, до границы графства Загулем остался всего один дневной переход. Впрочем, Грон не собирался останавливаться на границе, а до самого Загулема им было еще не менее четырех дней пути. Поэтому вероятность того, что последний отряд насинцев все-таки сумеет укрыться за стенами Загулема, была не слишком высокой. Хотя как знать… Не исключено, в Загулеме еще оставались кое-какие отряды, да и солдат из состава уже разгромленных наверняка набежало изрядно. Так что к насинцам вполне могло выдвинуться подкрепление, и при небольшой удаче да на заранее подготовленной позиции они способны были нанести Грону такие потери, что он отказался бы от идеи штурмовать Загулем. А это означало бы проигрыш всей летней кампании и… полное нарушение планов Грона. Ну или хотя бы перенос их на гораздо более поздний срок. Чего ему не очень хотелось. Нет, этот мир был по-своему интересен и захватывающ, одни Владетели чего стоили, но он не собирался в нем слишком уж задерживаться. Поэтому и от женщин предпочитал держаться подальше, ограничиваясь, если уж совсем припекало (что, учитывая его организм, находящийся на гормональном пике, случалось довольно часто), случайными связями со всякими служаночками из трактиров, молочницами и иными покладистыми простушками и старательно сторонясь тех женщин, которые могли бы вызвать его искренний интерес. Еще не хватало и здесь семью завести…

Когда передовым дозорам начали попадаться отставшие насинцы, Грон вызвал Пурга и Батилея.

— Вот что, берите кирасиров, сажайте на лошадей пикинеров, а к пикинерам еще сколько-нибудь стрелков и галопом в обход. Зайти спереди, выбрать место и задержать их до того момента, как я ударю в тыл, понятно? — Грон вздохнул. — Хватит уже этих лошадиных бегов. Люди и так на последнем издыхании, и то, что насинцы в таком же состоянии, меня совершенно не радует.

Пург и Батилей переглянулись и, коротко кивнув, умчались к своим людям.

Звуки боя донеслись до оноты уже перед самым закатом. Грон тут же пришпорил коня и галопом понесся в голову колонны. Через пятнадцать минут они вышли к месту сражения. Грон окинул быстрым взглядом картину разворачивающегося боя, и его губы тронула улыбка. Пург и Батилей оказались очень способными учениками. Они перекрыли дорогу насинцам, выстроив позицию на берегу небольшой речки с довольно топкими берегами. Поэтому, несмотря на то что глубина речки едва доходила до груди, преодолеть ее с ходу было чрезвычайно затруднительно. Тем более под плотной стрельбой арбалетчиков. А единственный небольшой мостик был перекрыт пикинерами. Кирасиры же, спешившись, выстроились на своем берегу и добивали тех насинцев, которые сумели избежать арбалетного болта и добраться-таки до противоположного берега. Командир насинцев, похоже, совсем потерял голову от страха и гнал и гнал своих людей в эту чудовищную бойню. Грон привстал в стременах и развел руки в стороны, показывая Баргу и остальным офицерам рубеж развертывания в боевой порядок, а затем развернул коня и неторопливо поехал в сторону правого фланга. Можно было считать, что с войском насинцев, в начале весны перешедшим границу Агбера, покончено.

К Загулему они вышли через двадцать дней. Можно было бы и раньше, но Грон решил дать оноте недельный отдых. Люди были слишком измучены маршем и боями, и толку в том, чтобы прямым ходом идти к Загулему, Грон не видел. Ведь о том, что он собирается взять Загулем, насинцам пока не известно. Поэтому они вряд ли способны предположить, что он рискнет перейти границу и атаковать город. Наоборот, то, что он решился на разделение сил и обходной маневр ради уничтожения насинцев со своей стороны границы, должно было еще больше утвердить их во мнении, что он не собирается ее переходить.

За это время барон успел съездить в Ругберт и вернуться с кузнецами и плотниками. Во время прошлого проезда через Загулем они успели оценить толщину и высоту его стен и башен и совершенно справедливо предположили, что без осадных машин не обойтись. И хотя у Грона на этот счет были свои планы, он не стал останавливать барона. К тому же после тяжелых боев доспехи и оружие многих наемников требовали правки, а то и перековки, так что кузнецы совсем не помешали бы.

К Загулему они двинулись не спеша, тщательно ощупывая местность впереди довольно многочисленными конными патрулями. Первую линию патрулей составляли люди Шуршана, а следующие были сформированы из кирасиров и посаженных на лошадей пикинеров и стрелков. Патрульные из них, конечно, были не чета разведчикам Шуршана, но за счет численности они могли создавать более плотную завесу, перехватывая тех, кто мог бы сообщить в Загулем о приближении оноты, либо просто выгоняя их прямо на патрули Шуршана. Грон рассчитывал, что они сумеют подойти к Загулему незамеченными.

Стены города Грон увидел уже ближе к закату. Он ехал ближе к голове колонны, но не совсем впереди. Так что, когда он выехал из-за поворота, первые шеренги оноты уже двигались в сторону городских ворот. Судя по всему, им удалось подойти к Загулему незамеченными. Потому что только сейчас в надвратных башнях поднялась суматоха и массивные городские ворота начали медленно затворяться.

Съехав с дороги, чтобы не мешать маршу, Грон натянул поводья и остановил коня. Несколько мгновений он рассматривал город, размышляя, а не стоило ли рискнуть и попробовать выслать вперед кирасиров с задачей захватить ворота и продержаться до подхода остальных, но затем решил, что рисковать не стоило. Кирасир хорош в атаке, в рубке, в движении, а ставить ему задачу удерживать стационарный объект — это подставлять его. К тому же подобная атака требовала либо гораздо большего уровня взаимодействия, чем тот, которого оноте удалось достигнуть на данный момент, либо дополнительной тренировки. Так что пусть все идет как идет… Сзади послышался громкий топот. Грон скосил глаза. К нему подскакал барон. Несколько мгновений они молча рассматривали город, стены которого садящееся солнце окрашивало в розоватый цвет, а затем барон спросил:

— Вы все-таки намерены его штурмовать?

— Не только, — отозвался Грон.

— Не поясните ли, что вы имеете в виду? — после минутного раздумья над его ответом попросил уточнить барон.

— Я собираюсь взять его себе. Совсем, — выполнил его просьбу Грон и, повернувшись, посмотрел в округлившиеся от изумления глаза Экарта, а затем закончил: — Я думаю, его величество король Агбера не откажется взять под свою руку еще одно графство, во главе которого будет стоять верный ему человек.

— Но… это невозможно, — замотал головой барон, — домены распределяет Владетель, и он никогда не утвердит…

— Скажите, барон, — прервал его Грон, — а вас не настораживает, что в последние два-три года в Шести королевствах творится непонятно что? Эта тотальная война. То, что наш мудрый король вот-вот возьмет Геноб. Насинцы, лезущие во все дыры…

Барон сглотнул и попытался взять себя в руки.

— Настораживает, конечно, но я не понимаю, как все это…

— Просто я считаю, что Владетелю сейчас не до нас. И поэтому именно сейчас есть шанс сделать что-то, что он потом утвердит. Задним числом. Чтоб не влезать в дрязги.

Барон замолчал, напряженно обдумывая слова Грона. Его взгляд расфокусировался, а правая рука начала рефлекторно поглаживать правую щеку. Так продолжалось почти десять минут, а затем его взгляд вновь сфокусировался на Гроне.

— Так вы считаете…

— Что его величеству совершенно не обязательно восстанавливать на троне Геноба прежнюю династию. Он вполне может объявить Геноб частью своего королевства и, взяв вассальную клятву с властителей доменов Геноба либо изгнав из своих доменов строптивых и посадив там верных себе, сразу же увеличить свою армию раза в полтора. А с этой стороны его границу прикрою я, — поощрительно улыбнулся Грон.

Услышанное повергло барона в еще более глубокий ступор. Конечно, все сказанное имело смысл только в том случае, если Грон не ошибся в главном положении. А именно в том, что Владетелю сейчас действительно не до них. И что он действительно потом утвердит все случившиеся захваты. Но за этот год с небольшим, что они были знакомы, барон успел привыкнуть к мысли, что ко всем словам Грона следует относиться крайне внимательно. Тем более что эти его слова обещали Агберу империю. А когда и какой властитель не мечтал сотворить из своего домена империю? И как будет вознагражден тот, кто первым донесет до ушей монарха слух о том, что такая возможность наконец-то появилась? Если, конечно, Грон окажется прав…

Следующую неделю мастера и плотники строили осадные машины. Судя по расположению войск, любой опытный военачальник мог бы предположить, что Грон решил атаковать Загулем сразу с двух направлений — с западных и восточных ворот. В первый вечер он разбил лагерь только перед восточными воротами, оставив западные как бы без присмотра, но скрытно направив к ним сильные патрули. Поэтому к утру у него «в садке» билось аж трое «жирных» гонцов, отправленных из Загулема не только комендантом гарнизона, но еще и графским управляющим, и старшим среди офицеров разгромленной ими армии, часть остатков которой действительно успела добраться до Загулема. Для всех троих появление его оноты под стенами Загулема, как Грон и ожидал, оказалось сюрпризом, поэтому во всех трех посланиях содержались отчаянные просьбы о помощи. Кроме того, патрули захватили еще около сотни горожан разных сословий, впавших в панику и решивших немедленно покинуть город, в который столь неожиданно пришла война. Через два дня перекрестных допросов Грон уже довольно точно представлял, кто и с какими силами собирается оборонять Загулем. На его счастье, большинство солдат разгромленной им армии то ли еще не успели, то ли, прослышав о том, что по самой короткой дороге от Ругберта до Загулема стремительно движется онота, не захотели добираться до Загулема. Его небольшой гарнизон теперь насчитывал всего около двух тысяч вооруженных людей, из них почти полторы тысячи были городскими ополченцами. А самым приятным известием оказалось то, что граф Загулема, по возрасту превосходивший Грона всего лишь на пару лет, пропал без вести в этом походе. Причем, судя по докладу трофейщиков, графские доспехи, описание которых дали пленные, были сняты с одного из трупов после первого же сражения этой кампании. Так что если этот горемычный граф не пошел по пути Дмитрия Донского, во время Куликовской битвы надевшего свои доспехи на одного из бояр, можно было предположить, что престол Загулема ныне вакантен. Но основная ирония судьбы заключалась в том, что графом-то этот незадачливый молодой человек побыл меньше года, поскольку предыдущий граф, его отец, был убит во время прошлогодней кампании насинцев. И Грона можно было бы посчитать этаким родовым проклятием графского семейства.

Наконец все было готово. Вечером Грон вывел людей из обоих лагерей, построил оноту в виду городских стен и произнес речь, заявив, что на завтра назначен штурм, а затем велел выдать наемникам по бутылке вина на двоих. Правда, по чьему-то упущению раздача вина была произведена только в одном лагере — в том, что у западных ворот, в котором находилась половина осадных машин, и к вечеру и он оказался практически безлюден.

Гулянка затянулась надолго. А ровно в три часа пополуночи Грон встал, умылся, оделся и велел поднять офицеров. Спустя десять минут они появились в его палатке в весьма помятом виде. Грон окинул их насмешливым взглядом.

— Хороши, нечего сказать.

— Так ведь это… выпили маненечко, — зевая, пояснил Барг.

Грон делано понимающе кивнул, а затем коротко приказал:

— Ложись.

— Чего? — не понял Барг, но, наткнувшись на жесткий взгляд Грона, торопливо бухнулся на земляной пол палатки.

Грон шагнул к нему, наклонился, зажал ему рот и резко потряс за плечо. После чего, не отнимая руки ото рта, приложил палец к губам и лишь после этого отнял руку.

— Людей будить так. Поднимаете человек пять, затем тихо инструктируете и только потом будите дальше. Мне нужно, чтобы через час онота была полностью готова к атаке. Но чтобы при этом из лагеря не донеслось ни одного лишнего звука.

Когда все вышли, барон, слегка задержавшись, поинтересовался у Грона:

— Рассчитываете застать их врасплох?

Грон усмехнулся:

— Не только. Если честно, я рассчитываю на гораздо более ценный подарок.

Барон непонимающе вскинул брови.

— Ну неужели у них не найдется ни одного, кто бы не вспомнил о том, как в прошлом году мы напали на таких же перепившихся насинцев в лагере у Авенлеба и сожгли все осадные машины?

7.

— Его величество король!

Грон, стоявший третьим с конца в длинной шеренге придворных, одновременно со всеми низко поклонился. Подбородок тут же уперся в жесткое накрахмаленное жабо, которое к тому же передавило шею. И как люди умудряются существовать во всем этом часами?

— Рад приветствовать, господа.

Голос был сильный и глубокий. Грон медленно, чтобы, не дай бог, не опередить соседей, разогнулся. Так вот, значит, каков он, король Агбера? А ничего, на первый взгляд славный мужик. Крепкий, лицо открытое, и взгляд тоже хороший. Властный, но прямой, честный, без червоточинки. Ну да мало ли на свете было людей, производивших на окружающих великолепное впечатление, а потом выяснялось, что они полное дерьмо. Так что воздержимся от выводов, пока не познакомимся поближе…

Король остановился у дальнего конца шеренги, беседуя о чем-то с каким-то придворным. Граф Эгерит, который следовал за королем по правую руку, что, несомненно, говорило о его принадлежности к самому близкому кругу, покосился на Грона, но не подал никакого знака. Поэтому Грон остался стоять на месте.

Большой королевский прием, устроенный в ознаменование великой победы над давним врагом и не менее давним соседом (эти понятия, как правило, синонимичны) — королевством Геноб, только начинался. Армия Агбера прибыла в столицу из долгого похода всего около недели назад. Столица Геноба сдалась в самом начале осени. Осада, продолжавшаяся два с половиной года, увенчалась успехом. Причем не совсем понятно было, почему осада продолжалась так долго. По всем расчетам, припасы у осажденных закончились еще в начале весны. Но как бы там ни было, они все-таки сдались. И долгая война наконец закончилась. К вящему удовольствию Грона, которому пришлось выдержать в Загулеме не менее суровую, хотя и гораздо менее длительную осаду насинцев.

Загулем они взяли легко. Как Грон и рассчитывал, насинцы не могли не купиться на его демонстрацию с построением оноты и вечерней гулянкой. Так что едва он успел развернуть отноту в боевой порядок, от ворот города донесся приглушенный шум. Грон пару мгновений всматривался в темноту, а затем подозвал к себе Барга. Тот подбежал, позвякивая доспехом. Грон наклонился к самому его уху и прошептал:

— Бери гризли и двигай ко рву, но не к самому подъемному мосту, а чуть левее. Так, чтобы от ворот не разглядеть было. Как начнется свалка, атакуйте ворота и надвратную башню. Захватите их и продержитесь, пока мы не ворвемся в город. Понял?

Барг кивнул и исчез в темноте.

Грон подозвал одного из вестовых.

— Найди Батилея и передай, чтобы, как только начнется схватка, зашел со своими кирасирами справа, а затем ударил во фланг. Но не сразу, а чуть погодя.

Вестовой отдал честь и тоже исчез. А Грон вытащил ангилот и прислушался. Шум приближался. Уже можно было различить скрип сапог и позвякивание металла. Его онота производила гораздо меньше шума. Впрочем, в отличие от насинцев, она стояла на месте. Грон двинулся вдоль строя мечников, чьи глаза лихорадочно поблескивали из-за щитов. Они тоже уже все поняли и исходили предвкушением того, как прямо-таки смертельно удивятся загулемцы, твердо уверенные в том, что идут резать сонный лагерь перепившихся наемников, когда их встретит онота, уже стоящая в полном боевом порядке. Некоторая помятость, вызванная вчерашним возлиянием, у всех почти совершенно прошла. На что Грон и рассчитывал, когда велел выдать наемникам только по бутылке на двоих. И хотя некоторые еще добавили и из своих заначек, подавляющее большинство наемников сейчас чувствовали себя достаточно хорошо.

Впереди защелкали огнива, и Грон, поняв, что еще через мгновение скрывающая их темнота все равно прикажет долго жить, громко выкрикнул:

— Стрелкам — залп! Мечники — вперед!

— Так вот вы какой, этот самый необычный молодой человек, о котором мне столько писал граф Эгерит.

Король добрался до Грона где-то через двадцать минут. И сразу после того, как он остановился, шеренга придворных, повинуясь знаку графа Эгерита, распалась и смешалась с толпой. А до Грона дошло, почему его поставили почти в самом конце. Король собирался пообщаться с ним гораздо дольше, чем с остальными, поэтому его и оставили на закуску. То есть после него было еще двое, но, как видно, они были достаточно важны, чтобы их включили в эту шеренгу, однако недостаточно, чтобы король снизошел до личной беседы с ними. Грон вновь низко поклонился.

— Рад служить вашему величеству.

Когда он выпрямился, король Агбера подхватил его под локоть.

— Не составите ли мне компанию, уважаемый онотьер?

— Если на то будет ваше желание, ваше величество.

— Будет, — улыбнулся король.

И они неторопливо двинулись по залу.

— Расскажите мне о ваших героических деяниях.

— О-о, они совершенно не заслуживают вашего внимания, ваше величество.

— Ну почему же? Я, например, оцениваю все совершенное вами именно как героическое. С одной немногочисленной онотой целое лето отбивать атаки огромной армии, а на следующее лето не только разгромить вторгшуюся армию, но и захватить целое графство.

— Что может быть героического в том, чтобы исполнять ту работу, на которую подрядился? — вежливо улыбнулся Грон. — Никто же не хвалит косаря за то, что он выкашивает луг.

Король рассмеялся.

— А вы скромны…

— Вовсе нет. Просто я считаю, что дела громче слов, ваше величество, — отозвался Грон. — Тому, кто все уже сказал делами, нет необходимости использовать слова для представления себя.

Это утверждение слегка контрастировало с предыдущими словами Грона. Поэтому король остановился и окинул его внимательным взглядом.

— И что же, по вашему мнению, вы сказали делами?

— Всего лишь то, что я хороший косарь, ваше величество. Не более.

Король несколько мгновений смотрел в глаза Грону, а затем рассмеялся.

Насинцы появились под стенами Загулема через два с половиной месяца после того, как Грон его захватил. Первый месяц прошел в лихорадочной деятельности. Ворвавшейся в Загулем оноте хватило двух часов, чтобы подавить последнее сопротивление остатков наспех собранного городского ополчения и вражеских войск, попытавшихся забаррикадироваться в графском замке. И кое-где уже потихоньку начался привычный грабеж. Но Грон быстро стянул свою слегка распоясавшуюся оноту в центр города и приказал офицерам построить людей на главной площади. У обоих ворот были выставлены усиленные караулы, на тот случай если часть насинских солдат сумели затеряться в узких городских улочках и спустя некоторое время попытаются пойти на прорыв.

Наемники были недовольны. Их лишили их законного права. Испокон века захваченный вражеский город отдавался войскам на разграбление. Легенды говорили, что на три дня, хотя на самом деле так бывало чрезвычайно редко. Один, в лучшем случае два, но как минимум до вечера они были вполне в своем праве. И никакой онотьер (даже такой, как Грон) был им в этом не указ.

Грон выехал перед угрюмо молчащей онотой.

— Город грабить не будем, — не слишком громко, но так, что было слышно в задних рядах, произнес он.

Наемники глухо зароптали. Онотьер был ну совершенно не прав, и спускать ему это онота не собиралась.

— Мы просто заберем его себе, — продолжил Грон. — Весь. Целиком.

Наемники замерли. Грон обвел взглядом озадаченные лица и усмехнулся. Да, такого они не ожидали.

— Я собираюсь предъявить права на этот город и на титул графа Загулемского. И предлагаю всем, после того как мои права будут утверждены, перейти ко мне на службу в качестве моей личной стражи.

Наемники взволнованно загудели. В положении солдата личной стражи властителя домена, конечно, были кое-какие преимущества — стабильность, возможность обзавестись домом и семьей, надежда на пенсион по старости, но все это перевешивалось одним существенным недостатком: платили стражникам постыдно мало…

— При этом я собираюсь предложить всем в качестве должностных окладов уже оговоренные в ваших контрактах суммы.

Гул сразу же возрос на два тона. Это было уже совсем другое дело. Причем, прямо скажем, неслыханное.

— Онотьер, а ну как вас не утвердят? — послышался голос из глубины строя.

— В таком случае мы уйдем из Загулема, — спокойно ответил Грон. — Но перед уходом возьмем то, что недоберем сейчас.

Онота на мгновение примолкла, а затем из строя послышались довольные смешки.

— Но пока мы должны вести себя так, чтобы за то время, что мы здесь, богатства этого города приумножились, — продолжил Грон. — Мы так или иначе возьмем свое, так что пусть за то время, что мы здесь, на каждый толар, имеющийся в этом городе, прирастет еще один.

Онота возбужденно загомонила. Грон некоторое время вслушивался в этот гомон, стараясь уловить, чего в нем больше — недовольства, растерянности или предвкушения, а затем снова заговорил:

— С завтрашнего дня вы начнете исполнять обязанности городской стражи. Но это будет совершенно другая стража. Не нищие неумехи, получающие гроши и потом добирающие на скудную похлебку поборами с горожан, с десятком которых легко справится любой из вас, моих героев, а гордые и богатые воины. Не шелудивые псы, а пастухи. И весь этот город — наше общее стадо. Причем мы не просто пастухи, приставленные к овцам хозяином отары, а ее настоящие владельцы. Поэтому каждый, о ком я узнаю, что он берет мзду, которую по привычке будут совать ему жители этого города, как они всю жизнь совали ее шелудивым псам-стражникам, будет обвинен мною в утаивании трофея.

А вот это было уже серьезно. За подобное кодекс наемника предусматривал отрубание руки. Трофеи были общей добычей и распределялись в соответствии с назначенным довольствием. Ветераны, имеющие самые большие оклады, следили за этим очень строго.

— То есть даже если будут предлагать, не брать? — послышался недоуменный голос.

— А где ты видел пастуха, который каждый раз, как овца проходит мимо, отстригает по клоку шерсти? И сколько в таком случае будет стоить его стадо?

Наемники снова сдержанно засмеялись.

— Запомните, вы — не прежняя городская стража. Вы — совершенно другое! И самым ярким способом доказать это будет отвернуться от их жалких грошей. Вы стоите гораздо дороже! А гроши пусть останутся у этих нищих и приумножатся до толаров. Вот тогда мы и потребуем свою долю. По праву…

— Но, как мне докладывают, ваши таланты отнюдь не ограничиваются только лишь этим умением. Как следует из доклада барона Экарта, с которым я с удовольствием ознакомился, вы показали себя просто блестящим управителем.

— Об этом не мне судить, ваше величество. — Грон вновь поклонился. — Я всего лишь старался сделать так, чтобы люди искренне обрадовались смене суверенитета своего города и служили бы своему новому отечеству с радостью и благодарностью…

Первая же неделя повергла перепуганных горожан, ожидающих, что вот-вот начнется отчего-то отложенный грабеж, в оторопь. Грабежа не было. Напротив, наемники из захватившей город оноты принялись с усердием патрулировать все улицы и закоулки Загулема. Причем вновь испеченные городские стражники относились к своим обязанностям с гораздо большей ответственностью, чем своя, привычная городская стража. Во-первых, они отчего-то довольно высокомерно отказывались от мзды. С хохотом они заявляли хозяевам трактиров, лавок, уличным сапожникам, цирюльникам и всему остальному люду, слишком мелкому, чтобы защититься от поборов, но и уже считавшемуся достаточно зажиточным, чтобы с них было что взять, что им не нужны их «жалкие гроши». Не берущие городские стражники? Невиданно! Ох не к добру это… И народ испуганно притих. А во-вторых, они заходили даже туда, куда прежняя городская стража и носа не совала. Причем заходили именно как хозяева. Так что когда Жугеб-шахтер, главарь городских нищих и иного отребья, попытался было осадить зарвавшихся новичков, на пальцах разъяснив им, где место стражников в городских трущобах, его просто засунули головой в отхожее место. Жугеб этого не простил и на следующий день приказал своим людям напасть на один из этих новых настырных патрулей. Результаты схватки оказались не совсем такими, на которые рассчитывал Жугеб.

Его людям удалось убить двоих и ранить еще троих патрульных, но наемники порубили в капусту пятерых из восьми нападавших. А на следующий день три сотни наемников оцепили район трущоб и прошлись по нему частой гребенкой. И наглядно показали трущобным жителям, что тыкать ножом или кинжалом в толстое брюхо припозднившегося купчишки или лавочника в темном переулке — это одно, а выходить с тем же ножичком против ветерана-мечника или гризли в полном боевом доспехе — совершенно другое. Даже и в узких переулках.

Результатом этой операции стало почти полторы сотни трупов и двенадцать захваченных главарей трущобников. Грон побеседовал с каждым. А затем велел одиннадцати из них отрубить руки, ноги, ослепить и вырвать язык. После чего обезображенные тела выложили на паперти у кафедрального собора, сообщив через глашатаев, что питаться эти обрубки людей будут только на те средства, что подадут им в качестве милостыни сердобольные горожане. К концу месяца девятеро, известные своей самой большой жестокостью, сдохли от голода. А еще двое как-то прижились и долгие годы были этакой местной достопримечательностью. И наглядным уроком того, как не следует обращаться со своей кармой. На следующий день после экзекуции Грон велел привести к себе двенадцатого главаря.

Его звали Акмонтер Ловкие Руки, и он был всего на пару-тройку лет старше этого тела Грона. Грон принял его в кабинете графа. Когда слегка побледневшего парня, который уже знал об участи своих соратников, втолкнули в кабинет, Грон как раз читал отчеты городской стражи за прошлый год, касавшиеся этого типа. Кивнув на стул напротив себя, он отложил пергамент и посмотрел в глаза вору. Тот стиснул зубы, но встретил взгляд гордо.

— Лови, — негромко произнес Грон и бросил ему нож.

Акмонтер оправдал свое прозвище, поймав нож связанными руками, и недоуменно воззрился на Грона.

— Разрежь веревки, — приказал Грон и, дождавшись, когда его приказ будет выполнен, хлопнул в ладоши.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Газад с подносом. На подносе стояли бутылка хорошего вина и блюдо со свежим хлебом и нарезанной копченой кабанятиной. Ну и еще кое-какая закуска.

— Ешь, — снова приказал Грон, когда за Газадом закрылась дверь.

Акмонтер настороженно взглянул на Грона и нерешительно протянул руку к бутылке. Но спустя минуту в кабинете уже только треск стоял от стремительной работы крепких молодых челюстей.

— В прошлом году, — начал Грон, когда Акмонтер, сытно отдуваясь, откинулся на спинку стула, — в темнице Авенлеба я беседовал с одним браконьером и разбойником, приговоренным к повешению. Он сидел в одиночке, закованный в большую колодку, а его люди торчали в соседней камере с точно такими же перспективами.

— И что? — несколько развязно перебил его Ловкие Руки, которому вино ударило в голову.

— Если ты еще раз откроешь рот без моего разрешения, я отрежу тебе язык, — очень спокойно отреагировал Грон.

Акмонтер тут же протрезвел.

— Тебе понятно? — уточнил Грон.

— Да, господин, — поспешно отозвался Ловкие Руки.

Грон кивнул и продолжил:

— Хорошо. Так вот, тогда я сделал ему предложение. И он его принял. Я хочу, чтобы ты с ним познакомился. — Грон повернулся к двери и крикнул: — Шуршан, зайди! — После чего вышел из кабинета.

Вернулся он через час. Акмонтер встретил его с крайне озадаченным видом. Когда Грон вошел, Ловкие Руки поспешно вскочил. Непонятно, что рассказал ему Шуршан, но это явно произвело на него сильное впечатление.

— Садись, — негромко приказал Грон и, заняв свое место за столом, так же негромко продолжил: — У меня к тебе предложение. Мне нужно, чтобы трущобы меня больше не беспокоили. Я понимаю, что для этого нужно сделать что-то и для того, чтобы те, кто живет там, имели возможность кое-что зарабатывать легально. Но это дело долгое. К тому же даже и в этом случае все равно останется кто-то, кто предпочтет воровать и грабить. Мне нужен человек, способный вычислить и надеть ошейник на подобных псов. Ты меня понимаешь?

Ловкие Руки насупился. Ему предлагали стать легавым.

— Конечно, ты можешь отказаться и… присоединиться к остальным, к тем, кому я подобного предложения не делал, — спокойно закончил Грон.

Ровно через месяц к Грону пришла депутация купцов и ремесленников. Разговор с ними был довольно коротким, но вышли они из его кабинета с посветлевшими лицами. То, что пообещал им новый властитель города, открывало перед торговым и ремесленным сословием такие перспективы, что не воспользоваться ими означало бы показать себя полным идиотом. И уже через два дня город покинули первые торговые караваны. Загулем, стоявший на перекрестке двух больших торговых трактов, был городом торговым. Так что вся эта война с Агбером, напрочь перекрывшая один из двух торговых маршрутов, была ему совсем некстати…

— Но, как мне кажется, ваша героическая оборона города все равно доказывает, что вы больше военачальник, чем управитель.

Грон пожал плечами.

— Оставляю это решение в ваших руках, ваше величество. Хотя, должен сказать, без всемерной помощи барона Экарта мне было бы куда труднее.

Экарт действительно помог. И не в последнюю очередь тем, что перед самым переходом границы привел кузнецов и плотников. По какому-то странному выверту истории крепостные башни местных крепостей по традиции не оснащались метательной артиллерией. Хотя сами башни строились с размахом, так что на их верхних площадках вполне можно было разместить даже нечто вроде требушета. И еще у местной артиллерии были не слишком распространены зажигательные снаряды. Почему — Грону было не слишком понятно. Вообще-то огонь считался прерогативой магов — Владетелей и жемчужников. Но никакого прямого запрета или каких-то историй о непременной каре, в случае если используется огонь, Грон не отыскал. Сколько ни расспрашивал. Просто огонь как-то не использовался, и все. А может быть, дело в том, что применяемые зажигательные снаряды были не слишком эффективными. До зажигательной бомбы тут как-то еще никто не додумался. Самым мощным зажигательным снарядом, применяемым местными метательными машинами, был камень, обмотанный тряпками, вымоченными в масле. Так что едва Грон разобрался с неотложными делами, как тут же велел строить на башнях поворотные круги и собирать на них баллисты и катапульты. А также озаботился изготовлением и обжигом больших глиняных кувшинов, из которых собирался сделать зажигательные бомбы. Впрочем, уже на следующий день он отменил этот приказ, поняв, что в отношении зажигательных бомб находится в куда более уязвимом положении, чем вероятный противник. Город-то поджечь всяко легче, чем полевой лагерь. И подкидывать эту идею будущим осаждающим пока не стоило. Поэтому эта модернизация была отложена на более поздний срок.

Зато Грон занялся другим делом. Поскольку арбалеты не считались достаточно эффективным оружием на поле боя, местный граф, отправляясь на войну, оставил весь свой запас в городских и замковых арсеналах. В распоряжении Грона оказались три с лишним сотни неплохих арбалетов и солидный запас болтов. Что, учитывая полторы сотни его стрелков и еще около сотни мечников, также вооруженных арбалетами и обученных обращению с ними, увеличивало мощность суммарного залпа до почти шести сотен болтов. Самым главным теперь было подготовить еще три сотни сносных стрелков. Чем опять же занялся барон Экарт. Непонятно, как он отреагировал на весьма крамольные мысли Грона, которые тот высказал перед захватом Загулема, но во всяком случае барон по-прежнему оставался в городе. И с удовольствием занялся стрелками. Грон же взял на себя подготовку расчетов баллист и катапульт.

Через два месяца Грон начал понемногу беспокоиться. Лето в самом разгаре, а насинцев все еще не было. Нет, каждый лишний день ценился на вес золота, потому что приносил все больше и больше возможностей выдержать осаду. Закрома замковых погребов наполнялись провизией, а оружейные — копьями, мечами и арбалетными болтами. В эту же копилку сыпались и все более укрепляющиеся симпатии местных жителей, успевших привыкнуть к спокойствию ночных улиц и к городской страже, не берущей мзду и при этом справляющейся со своими обязанностями лучше прежней. Но Грон начал опасаться, что насинцы не рискнут напасть этим летом. А ему непременно нужна была попытка насинцев отбить город. Во-первых, потому что после этого они надолго оставят мысль о повторной атаке. Если уж не удастся сделать это, пока Грон сражается против них в одиночку, то что уж говорить о том времени, когда король Агбера покончит с Генобом и вернет армию в столицу. Ну и, во-вторых, не только захват, но и успешное отражение попытки отбить город сильно укрепляло его претензии на графство. А кроме того, совместная с жителями города победа над нападающими должна была еще выше поднять его популярность в среде горожан.

Насинцы появились уже в самом конце лета. И в довольно сильном составе. Не только Грон, но и барон, знавший о Насии много больше его, был озадачен вопросом, где это насинцы смогли набрать такое большое войско. Все провинции, близкие к границе с Агбером, уже должны были бы быть обескровлены подготовкой к прошлогодней и нынешней кампаниям, а войска из центральных провинций были полностью задействованы в других кампаниях, которые вела Насия. Тем не менее, по самым приблизительным прикидкам, армия, подступившая к Загулему, насчитывала не менее восемнадцати тысяч человек. Впрочем, потеря Загулема была для Насии очень болезненным ударом. Графство не только занимало стратегическое положение, но еще и было чрезвычайно богатым. Кроме торговых путей, приносивших просто баснословный доход, на территории графства располагались соляные копи и залежи отменного железа.

— Сильное войско, — задумчиво произнес барон, когда они рассматривали обустраивающийся лагерь. — Вы все еще уверены, что вам удастся выдержать штурм?

— У нас стены, — пожал плечами Грон, — и почти шесть сотен стрелков. У них нет ни одного шанса.

— Стены можно разрушить осадными машинами, — усмехнулся барон.

Грон промолчал. У осадных машин насинцев не было ни единого шанса. Установленная на башнях Загулема метательная артиллерия должна была бить заметно дальше стоящих на уровне земли машин насинцев. Тем более что Грон велел не жалеть дерева и металла и построить на башнях довольно большие машины. Все окрестности города были уже хорошо пристреляны подготовленными расчетами. Единственный серьезный недостаток в его оборонительных планах состоял в нехватке людей. Его оноты все-таки было недостаточно, чтобы обеспечить требуемое количество людей на стенах. К тому же практически все пикинеры и часть кирасиров были переведены им в состав расчетов метательных машин. Но и тут было кое-что сделано. Грон решил, что его популярность среди горожан уже достаточно велика и потому есть возможность без особых опасений пойти по пути прежнего управляющего, и набрал городское ополчение. Только не стал учить их строю и сложным приемам с оружием, а разделил на две части и велел Пургу тренировать новобранцев оборонять стену. Для чего выделил стены своего будущего собственного замка. Одна часть лезла на стены, а вторая, вооруженная палками и рогатками, отталкивала лестницы и колотила карабкающихся по головам. А потом они менялись. Все равно Грон собирался вооружить ополчение только топорами и кинжалами, так что этой подготовки должно было хватить.

— Сколько штурмов вы выдержали?

— Четыре, ваше величество. И, должен сказать, если бы не известие о блистательной победе вашего величества и возвращении вашей армии, следующий, пятый штурм вполне мог бы увенчаться успехом.

Это было не совсем правдой. Скорее всего, пятого штурма не было бы. Самым тяжелым был первый штурм. Три попытки хоть как-то повредить стены Загулема с помощью осадных машин привели к тому, что насинцы потеряли все шесть изготовленных ими таранов. Установленные на башнях метательные машины Грона разбили их снарядами еще на подходе к городским воротам, как и подавляющее большинство других осадных машин. И насинцы полезли напролом. Поскольку две атакующие колонны выстроились перед обоими воротами, Грон стянул к предполагаемым участкам штурма своих ветеранов, убрав из башен и со стен, прилегающих к надвратным башням, почти всех ополченцев. Так что двинувшиеся на штурм колонны насинцев встретила стрельба трех сотен арбалетов с каждой стороны. Столь плотный огонь привел к тому, что ров засыпали фашинами почти час. А потом еще около получаса к стенам волокли тяжеленные лестницы. Короткими перебежками по десятку шагов. За это время арбалетчики успевали выбить подавляющее большинство переносчиков, и лестницы грохались на землю. Насинцам приходилось вновь формировать команду переносчиков, причем числом на треть, а потом и наполовину большую, чем надобно, чтобы те, кто успевал добежать до лестниц, могли их поднять и перенести хоть на тот же десяток шагов. Но как бы там ни было, спустя почти два часа после начала штурма насинцы сумели-таки добраться до стен и завести на них лестницы. После чего начался настоящий ад. Насинцы лезли как остервенелые. Грону пришлось снять расчеты с башен, стянуть к участкам штурма большую часть ополченцев, да даже и самому с ангилотом в руке несколько раз бросаться в гущу этой схватки, чтобы очистить от насинцев уже захваченные ими участки стены. Вечером, когда осаждающие наконец отхлынули, в оноте практически не осталось ни одного не раненого наемника. Задело и его самого. А численность ополченцев уменьшилась больше чем наполовину. Впрочем, насинцам этот день стоил еще дороже. И намного. Похоже, в этом остервенелом штурме они положили как минимум сорок процентов армии. А то и половину.

Следующая неделя прошла спокойно. Насинцам и самим надо было прийти в себя и зализать раны. Поэтому они Грона особенно не беспокоили. Так что к концу недели только в строю оноты у Грона опять оказалось почти шестьсот мечей. Притом что сразу после штурма он смог бы выставить на стены всего около трехсот человек, и то лишь вместе с остатками городского ополчения. И все благодаря барону, который всю эту неделю старался как проклятый.

Только через неделю насинцы вновь пошли на штурм, бывший всего лишь бледной тенью предыдущего. Потом было еще два штурма, такие же слабые, как и второй. Причем во время последнего насинцы даже не дошли до стен, побросав лестницы еще на подходе. Похоже, они просто ждали момента, когда можно будет отступить, не потеряв лица. Потому что просто отступить они по каким-то причинам, видимо, не могли. И с огромным облегчением ушли от Загулема, едва до них дошли известия о победе над Генобом и возвращении короля Агбера…

— Ну что ж, — король остановился и повернулся к Грону, — должен вам сказать, что вы не разочаровали меня при личном знакомстве. Я вижу, что вы действительно очень необычный молодой человек. И для меня будет честью иметь вас среди своих самых близких и преданных вассалов. Поэтому, — его величество обернулся к графу Эгериту, который с легким поклоном передал ему какой-то свиток, — я дарую вам права на графство Загулемское и принимаю на себя обязательство добиваться его утверждения Владетелем! — И он передал Грону свиток.

Грон низко поклонился.

— Благодарю, ваше величество. Вы не пожалеете о принятом решении.

Он распрямился. Вот и все. Основной пункт его плана выполнен. Он получил базу, находящуюся на пересечении довольно оживленных торговых путей, и теперь сможет выстроить достаточно обширную сеть, собирающую для него информацию о всяких диковинках. Ну, типа Белого Шлема, или как он называется здесь, в этом мире. Ничего более эффективного в условиях этого мира создать было нельзя. Если, конечно, не лезть к Владетелям. Но уж делать это Грон не собирался. А его величество умен, умен… Версия Грона принята к сведению, но решено сначала ее проверить. А как на первый раз отнесется Владетель к изменению власти в одном-единственном домене?

— Знаете, граф, — обратился к нему король уже несколько другим, более светским тоном, — мне бы хотелось ознакомиться с новым приобретением моей короны.

— Всегда буду рад принять своего суверена, — вновь поклонился Грон.

— Ну, пока мне не до этого, — рассмеялся король, — впрочем… — Выражение его лица, означавшее, что ему только что пришла в голову какая-то мысль, могло бы обмануть любого. Ну почти. Его величество был очень неплохим актером, но, вероятно, на его уровне без этого просто не обойтись. — У меня появилась идея. — Он оглянулся и негромко позвал: — Мельсиль. — После чего вновь развернулся к Грону: — Вы можете показать графство моей дочери. Я думаю, это ее немного развлечет. Не находите?

— Сочту за честь, — несколько невпопад отозвался Грон, уставившись на ту, которая с легкой улыбкой на губах приближалась к ним.

Это была Тамара…

Часть III. БИТВА ЗА ЛЮБОВЬ.

1.

Грон сидел на поваленном дереве и, грызя травинку, смотрел в небо. Справа, там, где на несколько увядшей осенней траве был расстелен ковер, слышались звонкие молодые голоса, смех и тонкий звон соприкасающихся хрустальных бокалов. Принцесса Мельсиль со свитой изволила обедать.

Они покинули столицу через два дня после большого королевского приема. Удар по нервам от знакомства с принцессой оказался довольно сильным, так что Грон довольно долго (по своим меркам) приходил в себя. Нет, на самом деле, как он теперь, приглядевшись, видел, Мельсиль не так уж сильно напоминала Тамару, первую и единственную жену полковника Пушкевича. Во всяком случае, пока стояла. А вот когда начинала двигаться… в ней была та самая царственная грация кошки, которая буквально завораживала мужчин. Чем-то подобным, если верить Иосифу Флавию, обладала иудейская царица Береника, имевшая довольно заурядную внешность, на которую мужчины не слишком обращали внимания. Но только до того момента, пока она не делала первый шаг… А принцесса Мельсиль, кроме того что обладала царственной грацией, была еще и красавицей. Так что вся мужская часть их довольно пышной кавалькады, неторопливо направляющейся в сторону графства Загулем, сейчас напоминала свору охотничьих собак, услышавших зов охотничьего рога. Все они дрожали и рвались с поводка. Все, кроме Грона…

— Вы не составите нам компанию, граф?

Грон поднялся, несколькими сильными движениями отряхнул панталоны и двинулся в сторону ковра.

— Если на это будет ваше желание, принцесса.

Принцесса Мельсиль чарующе улыбнулась. Она никак не могла понять, почему этот очень необычный, но все-таки довольно молодой человек не поддается ее чарам. Ведь все остальные мужчины — и те, кто сопровождал ее из дворца, а таковых насчитывалось пять человек, и те, кто приехал вместе с Гроном, а именно Батилей и Барг, давно выкинули белый флаг. Среди этого кружка семерых мужчин, ловящих каждое слово, каждый взгляд, каждое движение красавицы, установилось ревнивое соперничество, как, похоже, всегда и происходило вокруг принцессы. Потому что она довольно эффектно управляла этим своим прайдом самцов, то гася излишне ярко вспыхивающие страсти, то, наоборот, поддразнивая мужчин — всех сразу или по очереди. Вот только с Гроном у нее ничего не получалось. Он избегал ее общества, хотя, если она, как сейчас, призывала его к себе, появлялся подле нее и покорно исполнял все ее капризы. Впрочем, без особого энтузиазма, отсутствие которого выпячивалось почти демонстративно.

— Развлеките даму интересной беседой, — попросила принцесса, когда Грон, сопровождаемый острыми мужскими и заинтересованными женскими взглядами, опустился на ковер и оперся на большую подушку, заботливо подоткнутую ему под спину слугой.

— Я не очень-то интересный рассказчик, ваше высочество, — делано тяжело вздохнул Грон.

Лорд Эжен, наследник герцога Аржени, при этом высокомерно фыркнул. Из всех составивших компанию принцессе в этом путешествии он принадлежал к самому высокопоставленному роду и сам назначил себя первым кавалером принцессы. Поэтому к любому покушению на свои права либо к тому, что ему казалось таковым, относился очень ревниво.

— Вот как? А мой отец говорил мне совершенно иное.

Грон пожал плечами.

— Это все домашние заготовки, ваше высочество.

— Домашние… что? — переспросила принцесса, отнимая ото рта яблоко, которое только что надкусила.

— Ну, вы же знаете, как хозяйки осенью заготавливают на зиму чеснок, лук, сохраняют в песке морковь и коптят окорока. Вот и я, зная, что мне рано или поздно придется встретиться с его величеством, заготовил несколько изящных фраз и вычитал в книгах и… забуртовал парочку умных мыслей. Чтобы не выглядеть перед его величеством таким уж болваном.

— Вот как? — Принцесса звонко рассмеялась.

А Грон почувствовал, как от этого смеха у него все встает дыбом. Та часть его существа, которая принадлежала юному Соболу и находилась сейчас на самом пике гормонального взрыва, буквально жаждала влюбиться в эту удивительную женщину… или девушку. И, похоже, все находящиеся поблизости мужчины испытывали то же самое. Но та часть, которая являлась Гроном, четко отметила отточенную согласованность жестов, тембра и громкости. Эта женщина прекрасно знала о том, как она действует на мужчин, и отлично владела всем своим арсеналом. Так, как иная, даже вдвое старше и познавшая не один десяток мужчин, не овладеет никогда… А интересно, той стороной женской власти над мужчиной она владеет так же хорошо или ей еще предстоит ее освоить? Принцессе было девятнадцать, и она была на полтора года старше его нынешнего тела. По здешним меркам, считай, перестарок. Здесь в этом возрасте женщины зачастую уже матери, причем иногда не одного, а двух или даже трех детей. Да и в его первом мире в таком возрасте девушки остаются невинными чрезвычайно редко. Но Мельсиль ведь еще не замужем, а здесь к девственности невесты относятся иначе. Или нет? В конце концов, она принадлежала к высшей аристократии, а та во все времена не слишком отличалась строгостью нравов. Но батяня у нее — молодец. Мог и присмотреть. А с другой стороны, он всегда в разъездах… Тьфу ты, ну что за мысли?!

— Благодарю вас, граф, это было мило. Ну… ваша шутка насчет домашних заготовок. Вот вам награда! — И принцесса протянула ему авагду, золотистый плод, по вкусу похожий на дуриан, но без его чудовищного запаха. Запах авагды был похож на запах фиалки. Может быть, поэтому поэты избрали авагду в качестве символа любви.

Лорд Эжен мгновенно побагровел. Впрочем, не он один. Как минимум у четверых из присутствующих мужчин явственно изменился цвет лица. Грон слегка разозлился. Ну вот, еще персональных врагов из высшей аристократии ему не хватало. И ладно бы из-за чего-нибудь серьезного, а то из-за какой-то избалованной сумасбродки.

— О-о, это слишком ценная награда, — благоговейно произнес он, принимая авагду и кладя ее перед собой.

Лорд Эжен с облегчением выпустил воздух между стиснутых губ.

— Но почему вы не едите? — вскинула брови принцесса.

По поэтическому канону влюбленный юноша, получив такой подарок, должен был разделить его с возлюбленной, очистив плод и разломив его на две части. Считалось, что этим он как бы вручает избраннице свое сердце. Но вот только кто тут избранница? Сегодня, спустя неделю после начала их совместного путешествия, Грон прекрасно понимал, почему король Агбера до сих пор не выдал замуж свою единственную дочь. Он еще не встречал столь эффективного инструмента по витью веревок из любого мужчины. Причем принцесса Мельсиль не только прекрасно осознавала свою невероятную власть над мужчинами, но и пользовалась ею с умением опытнейшего двуручника-ветерана. Хорошее подспорье для любого правителя.

— Я… собираюсь сохранить его в память о мгновении вашего расположении, принцесса. Если, конечно, — Грон печально вздохнул, — вы не потребуете от меня иного.

— Мое расположение уже с вами, уважаемый граф, — мягко ответила принцесса, хотя опытный слух мог бы отметить в ее голосе нотки досады. Правда, лишь очень опытный…

— Ваше высочество, — поспешно вступил в разговор виконт Омисерион, он был самым старым из всех присутствующих и числился при принцессе кем-то вроде ученого философа, — может быть, попросим мадемуазель Казирам спеть нам?

— Действительно, Мельсиль, — начал лорд Эжен, но тут же запнулся, наткнувшись на острый и жесткий взгляд из-под густых длинных ресниц, — то есть ваше высочество. Наш уважаемый… граф, — заминку перед титулом, долженствующую продемонстрировать снисхождение отпрыска старого и влиятельного рода к новодельному титулу, заметили все, — сам признался, что он не слишком хороший рассказчик. Так не будем же его…

— Но он тут же опроверг это заявление, — царственным жестом прервала Эжена Мельсиль, — признаться, я давно не слышала столь… удачной и умной шутки. Вы растете в моих глазах, граф. И должна заметить, что вы меня все больше и больше интригуете.

— Я? — Грон удивленно развел руками. — Да что же может быть во мне такого интригующего? Я прост и бесхитростен, как мой ангилот, ваше высочество.

— И так же опасен? — В голосе принцессы прозвучала требовательная нотка.

Грон вежливо улыбнулся:

— Только для ваших врагов, ваше высочество.

— И, несомненно, для своих, — закончила за него принцесса.

Грон наклонил голову. Некоторое время они молчали, думая каждый о своем, а затем принцесса задумчиво произнесла:

— Никак не могу понять, какой вы, граф. Вы для меня загадка. Вот вроде бы начинаю что-то понимать, и тут же оказывается, что я ошиблась, приняла за лицо очередную маску. Почему вы неискренни со мной? Вы мне не доверяете?

Грон замер. А вот это было уже серьезно. Красавица прекращала игру и предлагала поднять забрала. Это означало, что на данный момент ее арсенал оказался исчерпан и все уже отработанные приемы не принесли планировавшихся результатов. Теперь следовало быть особенно осторожным. И немного дерзким. Он не собирался делаться очередным влюбленным болваном, чья препарированная голова украсит уже явно довольно обширную стену виртуальной охотничьей залы принцессы, но вот заполучить ее в друзья… это было весьма заманчиво.

— Вы несправедливы ко мне, ваше высочество, — осторожно начал Грон, — на самом деле у меня нет никаких масок. Просто я… разный. — И, мысленно перекрестясь, выдал переведенное на местный язык и приведенное к местной рифме четверостишие из Евтушенко:

Я разный — я натруженный и праздный. Я целе — и нецелесообразный. Я весь несовместимый, неудобный, застенчивый и наглый, злой и добрый…

Принцесса некоторое время едва заметно шевелила губами, привыкая к необычным для этого мира ритму и ладу. А затем подняла на Грона взгляд, в котором он впервые увидел неподдельное удивление.

— Так вы поэт?

— Увы, нет. Это не мое. Это сочинил один великий поэт из очень далекой страны.

Принцесса задумчиво кивнула.

— Да, такой необычной рифмы я пока не встречала. А еще что-нибудь знаете?

Грон наклонился, взял с лежащего перед ним блюда небольшую гроздь винограда и, вновь откинувшись на подушки, начал:

Езжу, плаваю далече,[1] все куда-то тороплюсь, книжки умные читаю, а умней не становлюсь. Может, поиски, метанья — не причина тосковать? Может, смысл существованья в том, чтоб смысл его искать?

Он читал долго и разное. Не только Евтушенко, но и Ахмадулину, Цветаеву, Есенина, Бодлера, Шекспира и многих других. Принцесса слушала завороженно, как-то незаметно превратившись из пантеры на охоте в юную девчонку. Нет, ее грация никуда не исчезла, но перестала быть остро-расчетливой, выверенной, используемой разумом, и оттого Мельсиль стала более привлекательной.

— Еще… — потребовала она, когда Грон умолк.

— Прошу простить, ваше высочество, — покаянно наклонил голову Грон, — но я иссяк. К тому же нам пора двигаться дальше, а то мы не успеем добраться до постоялого двора.

Принцесса нахмурилась. Похоже, она не привыкла к тому, что мужчины ей перечат. Но возражать Грону не стала. Лишь, грациозно поднимаясь с подушек, позволила себе немного разочарованный вздох.

— Ну что ж, господа, наш гостеприимный хозяин, только что открывший нам еще одну толику своих столь тщательно скрываемых талантов, несомненно, прав. Нам пора в путь.

Грон, вскочивший на ноги, едва только принцесса начала движение, низко поклонился, но, когда он выпрямлялся, его лицо опалила волна ярости. Лорд Эжен сверлил его таким взглядом, что, если бы взгляд обладал материальной силой, Грон был бы уже смят, раздавлен, испепелен… Грон мысленно чертыхнулся. Все-таки это случилось, он заработал-таки себе ярого врага. Впрочем, иного варианта развития событий и быть не могло. Уж слишком ревниво лорд Эжен оберегал избранное им самим место первого кавалера при принцессе. Поэтому остальным оставалось либо изображать из себя этакую серую мышку, а в этом случае ни о какой вероятности дружбы с принцессой и речи идти не могло — наоборот, она скорее была бы взбешена тем, что ей показалось бы нарочитым пренебрежением, — либо идти на конфликт с Эженом. Молодой лорд уже пребывал на ножах практически со всеми мужчинами, состоящими в их небольшом круге (латники эскорта принцессы не в счет), но его только что вспыхнувшая ревность к Грону явно имела наивысший среди всех остальных накал. Грон тихонько вздохнул. Что ж, значит, так тому и быть, он и так оттягивал этот конфликт сколько возможно, надеясь продержаться хотя бы до Загулема. Как видно, не судьба…

Следующие четыре дня принцесса практически не отпускала Грона от себя. Он с некоторым трудом, но таки отбился от чести сопровождать ее высочество в карете, однако особенного облегчения ему это не принесло, поскольку принцесса со свойственным ей своенравием приняла решение передвигаться по большей части верхом. Так что Грону, повиновавшемуся ее решению, пришлось буквально приклеиться к левому стремени ее коня. И первые два дня он буквально физически чувствовал, как его спину буравит ненавидящий взгляд лорда Эжена, все попытки которого занять подобающее ему место рассыпались о раздраженную фразу принцессы:

— Лорд Эжен, вы меня утомили, дайте же мне возможность хоть какое-то время пообщаться с человеком, который не столь навязчив, как вы, а по-настоящему мне интересен.

Услышав эти слова, Грон аж скрипнул зубами. Ну все, пожизненная ненависть молодого лорда ему обеспечена. Впрочем, до сих пор ему как-то не удавалось жить без зависти и ненависти других, причем подавляющее большинство этих других были чрезвычайно могущественными, так что можно считать, что все идет как обычно…

Светские беседы, которые ему пришлось вести с принцессой, превратились для Грона в настоящую пытку. Нет, ничего лишнего он ей не поведал, но из раза в раз повторять фразы типа: «К несчастью, волею Владетеля и безжалостной судьбы я не могу рассказать об этом с откровенностью, которую ваше высочество, несомненно, заслуживает…» — либо: «К моему глубокому отчаянию, этот период моей жизни покрыт мраком забвения даже от меня самого…» — тоже было еще тем удовольствием.

Так что Грон вновь спасался стихами. А на одном из привалов даже взял в руки киаферу, этакий местный аналог гитары, но с восемью струнами, и, призвав на помощь все умения Собола ад Градана, которого в Эзнельмском замке обучали игре на столь сложном и своенравном инструменте, как, впрочем, и пению, кое-как спел:

Простите пехоте, что так неразумна бывает она — Всегда мы уходим, когда над землею бушует весна. И шагом неверным, по лестничке шаткой — спасения нет. Лишь белые вербы, как белые сестры гладят тебе вслед… —

Чем буквально поверг в ступор Батилея с Баргом. Впрочем, на вкус Грона, мадемуазель Казирам пела куда лучше него, и столь бурные овации, которых он удостоился, были скорее заслугой свежих, по местным меркам, рифм и образов, а также абсолютно непривычной слуху окружающих музыки Окуджавы.

Некоторое облегчение наступило в Авенлебе. Местный граф, до нынешней осени со своей дружиной и дворянским ополчением состоявший в войске короля в Генобе, теперь находился в своем домене и на правах хозяина завладел основным вниманием принцессы. Впрочем, судя по некоторым признакам, несмотря на всю внешнюю благосклонность, принцесса Мельсиль явно тяготилась и пребыванием в Авенлебе, и теми знаками внимания, которые как представитель правящей семьи была вынуждена оказывать гостеприимному хозяину. Но эти признаки были заметны лишь очень уж внимательному взгляду, так что граф Авенлеба просто купался в море наслаждения, гоголем выписывая круги вокруг самой желанной женщины королевства… а то и всех шести, вместе взятых.

Однако его удовольствие продлилось недолго. На третий день, когда граф Авенлеба закатил немыслимую по пышности охоту, явно существенно опустошившую его сундуки, Мельсиль воспользовалась моментом и, едва только они добрались до опушки леса, умело изобразила приступ внезапно разыгравшейся мигрени. А когда радушный хозяин принял решение отменить уже начавшуюся охоту, дабы сопроводить свою драгоценную гостью в отведенные ей покои, ловко ушла от столь почетного, но уже явно утомившего ее сопровождения:

— Ну что вы, граф, как можно?! Этим вы просто заставите меня мучиться неизбывным чувством вины. Охота — одно из любимых развлечений настоящих мужчин, и я не могу лишить столь благородных господ, как лорд Эжен или виконт Омисерион, а также множество ваших подданных столь нечастой и, несомненно, давно ожидаемой забавы. Нет-нет, вы ни в коем случае не должны разочаровывать ваших гостей. Несмотря на то что мне, к моему глубокому сожалению, придется на сегодня лишиться вашего блестящего общества.

Граф Авенлеба довольно зарделся. Ну еще бы, принцесса так сожалеет о том, что лишается его общества…

— Но, ваше высочество, не могу же я отпустить вас без сопровождения!

Мельсиль нахмурилась и своенравно повела плечиком, но затем слегка смягчилась.

— Ну хорошо, раз вы так считаете… — Она окинула несколько рассеянным взглядом окруживших ее и графа кавалеров и задумчиво улыбнулась.

В этот момент Грон понял, зачем все это было затеяно, а также кому придется сопровождать принцессу Мельсиль до графского замка. А в следующее мгновение принцесса оправдала его ожидания:

— Раз вы настаиваете, я, пожалуй, лишу вас одного из тех кавалеров, которые сопровождали меня в дороге. Ну скажем… граф Загулема, не могли бы вы ради спокойствия нашего гостеприимного хозяина сопроводить меня до его замка?

Грон вежливо поклонился в седле.

— Если на то будет воля вашего высочества и нашего, несомненно, чрезвычайно гостеприимного хозяина.

Граф Авенлеба бросил на него несколько настороженный взгляд и, развернувшись к принцессе, в свою очередь согнулся в глубоком поклоне.

— Не смею сомневаться в вашем выборе, ваше высочество, но должен заметить, что одного графа для сопровождения…

— Разве ваши земли настолько опасны? — не дала ему закончить Мельсиль.

— Нет, но…

— Тогда не вижу причин лишать удовольствия кого бы то ни было еще, — с обворожительной улыбкой закруглила не входящее в ее планы обсуждение принцесса. — Клянусь, я прекрасно добралась бы до замка сама, но раз вы настаивали на непременном сопровождении, я сочла, что будет не слишком вежливым не откликнуться на предложение хозяина. — Она вновь улыбнулась и еще более обворожительно, добавив в голос этакие многообещающие нотки, закончила: — Не смею вас задерживать, граф, ваши гости уже заждались. А я буду дожидаться вас в замке с, вне всякого сомнения, обильной добычей.

Принцесса поспешно тронула коня. Грон пропустил ее чуть вперед, а затем двинулся следом, явственно ощущая десятки завистливых взглядов, уткнувшихся ему в спину. Впрочем, не только завистливых…

Они отъехали от опушки, на которой оставили блестящую кавалькаду охотников, где-то на полмили, когда Мельсиль резко натянула поводья и, развернувшись в седле, сердито уставилась на Грона.

— И долго вы будете плестись за хвостом моей лошади, граф? Насколько мне помнится, согласно правилам этикета сопровождать означает еще и развлекать даму занимательной беседой.

— Если на то будет желание вашего высочества, — скромно отозвался Грон, подъезжая вплотную.

— Будет, — с нажимом заявила принцесса, — и вообще, куда это вы запропали? За последние три дня я видела вас, дай Владетель, раза четыре. И все время где-то далеко от себя. Где вы были во время бала? Так-то вы исполняете повеление вашего короля хранить и оберегать в пути его единственную дочь?

Мельсиль тронула лошадь. Грон пристроился на свое, за несколько дней пути до Авенлеба уже ставшее для обоих привычным место.

— Мне нет прощения, принцесса… — начал он.

— Мельсиль, — резко оборвала его она.

— Мм, прошу прощения.

— Когда мы вдвоем, я хочу, чтобы вы называли меня по имени. И имейте в виду, что я позволяю это очень и очень немногим. Так что не смейте меня разочаровывать!

Грон несколько мгновений переваривал это заявление, лихорадочно соображая, добавит ли ему столь резкое повышение его статуса в глазах принцессы еще больше проблем либо, наоборот, какие-то снимет, а затем, так и не придя к однозначному выводу, продолжил:

— Ни за что на свете, прин… кхм, Мельсиль! Как я могу обмануть ваше доверие?!

— Вы правы, граф, — нарочитая (а возможно, и не очень) сердитость принцессы слегка смягчилась, — не стоит обманывать моего доверия. Вы меня заинтересовали. Причем так, как до сих пор меня не интересовал практически никто. На вас почему-то не действуют мои чары. Но при этом вы не изображаете из себя буку и вполне дружелюбны. Более того, я вижу, что вы искренне стараетесь завоевать мое расположение. Сначала я подумала, что вы, возможно, из тех, кто предпочитает мальчиков…

Грон едва не поперхнулся. Да уж, за человека «модной» сексуальной ориентации его до сих пор не принимали ни разу.

— …но затем, понаблюдав за вашими взаимоотношениями с вашими офицерами, господами Баргом и Батилеем, я поняла, что это не так. А эти ваши стихи незнакомых поэтов… Нет, я ясно вижу, что их сочиняли разные люди, но признайтесь, вы же читали и кое-что из своего.

Грон вздохнул.

— Вынужден вас огорчить… Мельсиль, — ему еще было непривычно именовать ее по имени, — но… нет. Ничего моего там не было. К сожалению, я не обладаю даром стихосложения. Во всяком случае, столь ярким, чтобы его результат было бы не стыдно предъявлять окружающим.

Принцесса удивленно качнула головой.

— Удивительно. Человек, столь тонко чувствующий слово, и…

Грон досадливо поморщился. Пожалуй, он действительно сморозил глупость. В земном Средневековье умение сочинять стихи считалось неотъемлемым для всякого благородного человека. И намного более важным, чем умение писать, ибо входило в так называемые пять рыцарских искусств. Несмотря на широко распространенную неграмотность, подавляющее большинство дворян вполне неплохо рифмовали. Здесь, судя по всему, дело обстояло таким же образом. Так что его заявление было сродни тому, как если бы полковник Пушкевич в середине восьмидесятых заявил, что он не умеет читать и писать. Тем более что он, хотя поэтом себя действительно никогда не считал, рифмой все-таки владел и стишками когда-то баловался.

— Признаться, вы удивили меня еще раз, граф. Своей честностью, — продолжила между тем принцесса. — Редко кто способен на такую откровенность. Большинство на вашем месте совершенно точно попытались бы выдать какие-нибудь из стихов за свои. Тем более что никто здесь не слышал ничего из вами прочитанного. — Она замолчала и некоторое время ехала с очень задумчивым видом.

Грон тоже молчал, не рискуя нарушить размышления принцессы.

— Итак… — спустя некоторое время вновь развернулась к нему Мельсиль, — где же вы были эти три дня? Тискали по углам хихикающих служаночек?

Грон невольно хмыкнул. Да уж, резкий переход.

— Признаться, вы ставите меня в тупик, ва… то есть Мельсиль, — поправился он, отреагировав на ее мгновенно насупленную бровь. — Еще никогда меня в течение пяти минут не обвиняли сначала в предрасположенности к представителям собственного пола, а затем в неумной похотливости в отношении представительниц пола противоположного.

— А что я должна думать, граф…

— Грон.

— Что?

— Ну поскольку вы даровали мне право наедине обращаться к вам по имени, я думаю, будет справедливым, если и вы в подобной ситуации также будете обращаться ко мне по имени.

Принцесса понимающе кивнула.

— Ну хорошо… так вот, что вы мне прикажете думать, Грон? Последние несколько дней перед Авенлебом вы галантно развлекали меня, а как только мы достигли столицы графства, просто бросили, оставив на растерзание графу Авенлеба и Эжену. Разве это честно?

— Ну… я не рискнул вступить в конкуренцию за ваше внимание со столь высокородными господами. Тем более что один из них еще и являлся хозяином дома.

— То есть, — Мельсиль бросила на него лукавый взгляд, — у себя в Загулеме вы точно так же завладеете мной, как позволили это сделать графу Авенлеба? — Она озорно рассмеялась. — Что ж, великолепно! Завтра же отправляемся в путь! Мне просто не терпится поскорее добраться до Загулема… — С этими словами принцесса пришпорила своего коня и понеслась вперед, окончательно развеяв опасения о наличии у нее хотя бы слабых следов мигрени.

О скором непременном отбытии она заявила за завтраком, отчего Грон был тут же награжден злобным взглядом графа Авенлеба и злорадной усмешкой лорда Эжена. Похоже, эти двое на охоте неплохо спелись. А Грон едва заметно досадливо поморщился. Не хватало ему за время путешествия нажить себе могущественных врагов во всех доменах, лежащих между Загулемом и Агбер-портом. Пожалуй, стоит поймать Мельсиль на слове и проехать через Ругберт с минимальной задержкой. Делать врага из ближайшего соседа было бы не слишком хорошим подспорьем тем планам, которые он лелеял.

В первые два дня после отъезда из Авенлеба Грон мог наслаждаться спокойствием, поскольку вниманием принцессы вновь завладел граф Авенлеба, настоявший, что он будет лично сопровождать Мельсиль до самых границ своего графства. А вот когда они распрощались-таки с графом, которому принцесса уже открытым текстом напомнила о долге властителя вернуться в столицу графства и озаботиться делами своих подданных, Мельсиль вновь взяла Грона в оборот. Едва пышная кавалькада графа Авенлеба скрылась за поворотом дороги, принцесса, два предыдущих дня не покидавшая карету и удостаивавшая хозяина здешних мест короткими беседами из-за оконной занавески, жалуясь на все ту же мигрень, тут же повелела остановить карету и, требовательным жестом подозвав конюха, ловко взлетела в седло.

— А знаете, граф, — воскликнула она, легкой рысью догнав специально занявшего место во главе их кавалькады (то есть подальше от кареты) Грона, — мне кажется, я вас вычислила!

— Вот как? — Грон удивленно вскинул брови.

— Да! — Принцесса рассмеялась. — Слава Владетелю, как хорошо наконец-то избавиться от этого назойливого ухажера, графа Авенлеба, и снова самой определять, с кем тебе хочется ехать рядом, а с кем нет.

Грон вежливо промолчал.

— Так вот, я, как мне кажется, раскусила вас, — продолжила Мельсиль, — мне кажется, вы решили для себя, что вам не стоит рассчитывать на мою любовь и уж тем более на мою руку. Не так ли?

— А разве это неправда? — мягко спросил Грон.

Принцесса наморщила носик.

— Ну… с любым другим я бы нашла способ уйти от ответа, но с вами, я чувствую, лучше всего быть честной. Наверное, да. — Она вновь рассмеялась, на этот раз даже не заметив, как поспешно Грон отвел взгляд. Сейчас, когда она не играла, Мельсиль была просто мучительно хороша. — Ну так вот, сначала я, сбитая с толку вашей юной внешностью, просто не учла, что такой прославленный воин, как вы, просто не смог бы достичь столь впечатляющих успехов, если бы не научился властвовать над своими чувствами. Так что вы просто решили не позволить себе попасть в ловушку своих чувств. Я ведь права?

— Вне всякого сомнения, Мельсиль, — согласно кивнул Грон, мысленно улыбаясь.

— Так вот, — с ноткой торжества заявила Мельсиль, — я готова пообещать вам, что больше не буду пытаться влюбить вас в себя. Но взамен я требую вашу дружбу!

2.

— Значит, ты считаешь, что этих громил прислали насинцы?

— Да, господин. — Акмонтер Ловкие Руки сидел напротив него на табурете и голодными глазами смотрел, как Грон обгладывает ребро барашка.

Нет, предводитель всего трущобного отребья вряд ли жил впроголодь, просто он прибыл с сообщением еще в полдень, а Грон, занятый с принцессой и ее свитой, сумел найти время для того, чтобы его выслушать, только сейчас, далеко за полночь.

— А почему ты так думаешь? — Грон отложил обглоданную кость и, плеснув в стакан вина из кувшина, сделал большой глоток.

Он прекрасно видел глаза Акмонтера и, если честно, совершенно не собирался морить его голодом. Просто Грон считал, что, если собираешься поддерживать с человеком отношения слуга — повелитель, не следует сразу же реагировать на запросы того, кого желаешь оставить в позиции слуги. Любая милость господина должна быть заслужена. И, кроме того, слуга должен понять, что это именно милость. Так что Акмонтеру придется немного поголодать. С точки зрения общественных идеалов того мира, в котором Грон прожил самую большую из своих жизней, это выглядело не слишком правильным, но тот мир остался далеко в прошлом. А здесь все было правильным. Ну-ка попробуй заставь крестьянина тыкать своему сеньору. Да это можно сделать только под угрозой. Причем никакого удовольствия крестьянину это не принесет. Наоборот, всякий раз, когда ему придется назвать сеньора на «ты», крестьянина будет прошибать пот, а ноги сводить судорогой. И если продолжать настаивать, то он, скорее всего, не только не привыкнет, а еще, чего доброго, взбунтуется и поднимет сеньора, столь гнусно ломающего привычный порядок вещей, на вилы. Мол, измывается над бедным крестьянином свыше всякой меры, моченьки терпеть нету… И так оно и есть. Человек — существо традиционное. И несколько большая гибкость человека атомно-компьютерного времени вызвана всего лишь все той же привычкой, но уже привычкой к изменению, к тому, что мир привычно изменчив, причем не весь, а в какой-то части. Ну там в компьютерах, в моде, в машинах. А, скажем, с питанием дело уже обстоит гораздо более традиционно. И входить в помещение мы предпочитаем через прямоугольную дверь, смотреть на мир через прямоугольные окна, а спать на привычных простынях и подушках, лишь притворяющихся разными с помощью цвета, рисунка. Так что человеку атомно-компьютерного времени на самом деле только кажется, что он менее традиционен, чем вроде как косный и дремучий средневековый крестьянин… ну или сеньор. А на самом деле он каким был, таким и остался…

— Так они не работают, а вынюхивают.

Грон усмехнулся.

— Как это?

— Ну, по виду-то обычные дубинщики, — пояснил Акмонтер, — все по закону и традиции сделали: как появились, представились, мзду внесли за право работать, да только за три недели, что они в трущобах пасутся, всего двоих и прижали. Ежели не вынюхивают, чем занимаются-то? Стенки подпирают?

Грон понимающе кивнул. Что ж, Ловкие Руки заслужил награду. Он наклонился над бараньим боком, двумя движениями ножа отделил солидный кусок мяса и швырнул его вору. Тот ловко поймал кусок и тут же впился в него зубами.

— Молодец, хвалю, хорошо смотришь.

Акмонтер с трудом протолкнул в горло мясо, которое откусил, и расплылся в улыбке.

— Ловкие Руки дело знает.

— Завтра покажешь, где они остановились.

Улыбка Акмонтера мгновенно погасла.

— Э-э-э… господин, не шибко это…

Грон вперил в него недовольный взгляд, отчего Ловкие Руки мгновенно вспотел. Но все равно упрямо вскинул голову и продолжил, хотя уже абсолютно просительным тоном:

— Нельзя смотрящему на подручных стражу наводить. Не по воровскому закону это.

— Они же не местные.

Акмонтер качнул головой.

— Если мзду заплатили, то по закону все одно под рукой.

Грон задумался.

— Ладно, сами вычислим. Сейчас дуй к Шуршану, перескажешь ему все, что рассказал мне.

Когда за Акмонтером закрылась дверь, Грон отложил недообглоданное ребро и нахмурился. То, что в городе появились шпионы насинцев, совершенно не радовало. Это означало, что насинцы не отказались от мысли вернуть Загулем. А он-то рассчитывал, что у него есть несколько спокойных лет. Неужели летом надо ждать новой осады? Или раньше? Тогда нужно как можно быстрее отправить принцессу Мельсиль обратно, к ее отцу. Не хватало еще, чтобы ему на шею свалилась ответственность еще и за жизнь и свободу принцессы. Тем более что наличие принцессы в Загулеме могло бы заставить насинцев, буде они решатся на новое нападение, заметно увеличить войска. Уж больно славно было бы не только отбить Загулем, но еще и ухватить короля Агбера за наиболее чувствительное место…

До Загулема они добрались еще неделю назад. То ли принцесса действительно решила поскорее проверить, насколько внимательным хозяином он будет, то ли просто решила его поддразнить, но в Ругберте они остановились всего на пару дней. Впрочем, в отличие от графа Авенлеба, барон Пергена оказался мужчиной в летах, а из наследников имел только трех дочерей. Да и само баронство было не в пример захолустнее графства Авенлеб. Поэтому кавалеров, достойных принцессы (либо хотя бы считающих себя таковыми), в баронстве, слава Владетелю, не обнаружилось. Так что лорд Эжен оказался обреченным давиться своим ядом в одиночестве. А яда у него скопилось довольно много. Ибо по дороге от Авенлеба до Ругберта принцесса потребовала показать ей места былых сражений с насинцами. Грон, хотя и с трудом, отбился от чести повествовать о своих подвигах, но особенного облегчения это ему не принесло, поскольку эту самую честь с воодушевлением возложили на себя Барг и Батилей. Причем, по их рассказам, Грон вообще выглядел этаким былинным богатырем, успевавшим не только руководить бойцами, но еще и лично повергать в прах самых могучих воинов врага. Хотя, по его собственным воспоминаниям, он не особенно злоупотреблял личным участием в схватках, только в наиболее критические моменты.

Когда они уже приблизились к Загулему и сделали последнюю короткую остановку в придорожном трактире, располагавшемся в паре часов езды от ворот города, Батилей подошел к Грону.

— Я думаю, что нам с Баргом следует отправиться вперед и подготовить торжественную встречу.

Грон слегка поморщился, но обреченно кивнул. А куда деваться? Не так уж часто приграничные графства посещают члены правящей фамилии. Тем более в мирное время, когда полно времени для церемоний.

— Хорошо, только это… не особенно там. Нечего людей совсем уж напрягать, да и на фейерверки я тратиться совершенно не собираюсь.

Но Батилей лишь многозначительно хмыкнул. Что означало это хмыканье, Грон понял, когда они выехали из леса и поскакали по дороге к воротам города. Батилей постарался на славу. Онота в начищенных доспехах выстроилась по обеим сторонам дороги. А за шеренгами бойцов волновалось море людей. Похоже, здесь собрались не только буквально все жители Загулема, но еще и все хуторяне с окрестных хуторов и крестьяне из ближних деревень.

Когда до ворот осталось около сотни шагов, навстречу, горяча коня, вылетел Батилей, также в полном доспехе, и, лихо отдав честь ангилотом, отрапортовал своему графу и принцессе. Едва он закончил рапорт, как над надвратными башнями послышался треск и в воздух взлетели многочисленные шутихи. Грон нахмурился. Но Батилей склонился к его уху и проорал (в оглушающем грохоте фейерверка иначе было ничего не расслышать):

— Все как ты хотел, Грон. Никаких затрат из казны. Местные купцы расстарались.

Грон нехотя кивнул.

— А где они сами-то?

— Да в воротах стоят. Ждут. Я пытался их уговорить встречать вас в ратуше, так ни в какую. Желают именно в воротах. Потому мне и пришлось вам рапортовать здесь, перед воротами.

Депутация купцов и представителей наиболее знатных семейств Загулема оказалась довольно многочисленной. Выказывая уважение короны жителям новоприобретенного домена, Мельсиль даже сошла с коня и лично приняла все подношения. Впрочем, они того стоили. Купцы расстарались и заказали для принцессы у мастеров золотой гильдии великолепную диадему и ожерелье, к которым прилагались браслет и серьги. Когда глава купеческой гильдии раскрыл ларец с подарком, глаза принцессы изумленно расширились, а виконт Омисерион восторженно цокнул языком. Ну а вся женская часть свиты зашлась в завистливом вздохе.

— Да-а, граф, — качнув головой, произнесла Мельсиль, поворачиваясь к Грону, — не скрою, вы умеете удивить. Не ожидала, что вы и ваши подданные так щедры и обладают столь тонким вкусом.

Старшина купцов довольно зарделся и разразился речью, смысл которой сводился к тому, что город еще не знал столь рачительного и щедрого господина, чем нынешний граф Загулема. И что если бы жители города знали, кого корона Агбера поставит их господином, то намного раньше перешли бы под руку столь мудрого и милостивого государя. На протяжении этой речи принцесса пристально смотрела на Грона, а на ее губах играла задумчивая улыбка. У самого же Грона все это время неприятно сосало под ложечкой. Не хватало ему еще, чтобы принцесса, а главное, ее царственный папашка начали рассматривать его как одного из претендентов на ее руку и возможного преемника. Ну не собирался он вешать себе на шею заботу об одном из здешних государств. Другие у него были планы.

Шуршан постучался в дверь его кабинета через полчаса после того, как его покинул Акмонтер.

— Разрешите?

Грон махнул рукой:

— Заходи.

— Я насчет этих дубинщиков… — начал Шуршан, подойдя к столу. — Так вот, я тут подумал: а стоит ли их хватать? Ну чего они такого здесь разузнали? Небось сколько у нас народу и как тут все в Загулеме устроено, насинцам и без того хорошо известно. Чай, года не прошло, как мы здесь хозяева. А в связи со всеми энтими празднествами, ну и покамест вас в городе не было, робяты службу маненько того… посвободнее справлять стали. Так что ежели эти доглядчики все как есть расскажут, так и нам же лучше. А как гостей отправим, ну или ежели мои дозоры чего не того заметят, так вы же всех тут быстро в чувство приведете. Так пусть они считают, что у нас здесь завсегда так раздрайно.

Грон усмехнулся. Да уж… просто удивительно, как неграмотный бандит-браконьер сумел врубиться в оперативную работу и сразу же нащупал суть понятия «дезинформация».

— Значит, предлагаешь их просто так отпустить.

— Ну зачем же просто так, — осклабился Шуршан, — бока намять непременно надо. Как это дубинщики ни разу от стражи по шее не получали? Это ж совсем не по правилу. Так что прижмем где-нито в переулочке, да пошерстим слегонца, да по шеям надаем с наказом больше на глаза не попадаться. Чтобы собирали манатки пошустрее. Уж чего разглядели — то разглядели, а более нам доглядчиков здесь не надобно.

— Хорошо, действуй, — одобрил предложение начальника своей секретной службы Грон. — И не забудь выслать патрули к копям. Не хватало мне еще там на насинцев наткнуться.

На следующее утро принцесса собралась осмотреть соляные копи. И, несмотря на конвой королевских латников, сопровождавший принцессу при любом выезде за пределы городских стен, Грон решил еще подстраховаться, перекрыв ребятами Шуршана подходы к копям.

— Обижаете, господин граф.

Утром принцесса проснулась бодрой, как будто не протанцевала весь прошедший вечер на очередном балу, который в ее честь устроило дворянское собрание Загулема. Грону и на этот раз удалось сберечь свою казну, так как его затраты на бал ограничились двадцатью дюжинами свечей и несколькими разбитыми тарелками и блюдами с вензелями прежнего графского семейства. Ну и некоторой ломотой в мышцах, поскольку большую часть вечера ему пришлось выступать в качестве кавалера Мельсиль. Этим, кстати, и был вызван его вчерашний поздний ужин, ибо как следует поужинать перед балом он не рискнул. На полный желудок особо не натанцуешься…

— Ну что ж, граф, — заявила Мельсиль, когда они выехали за городские ворота, — должна сказать, что вы неплохо справляетесь с ролью радушного хозяина. Еще ни в одном городе мне не старались угодить столь много людей разных сословий и состояний. Даже горничная, которая взбивает мне постель, и та изо всех сил старается, чтобы не подвести «нашего графа». Как вам это удалось?

Грон пожал плечами.

— Не знаю, ваше высочество, я ничего такого особенного не предпринимал. Просто старался, чтобы любому человеку было наиболее удобно делать то ремесло, которое он избрал в качестве своего. Ну за некоторым исключением…

— Да уж, видела я эти исключения, — хмыкнула принцесса, — на паперти у собора. — Она повела плечами. — Жутковатое зрелище, скажу я вам.

Грон скромно промолчал. А что тут скажешь? Как когда-то написал поэт — каждый выбирает по себе. А жизнь штука, как правило, предельно справедливая. Хотя и не сразу, далеко не сразу…

До соляных копей они добрались через час после полудня. Пург, которого Грон отправил туда с полусотней кирасиров еще перед завтраком, успел заставить шахтеров переодеться в более-менее приличную одежду и подготовить обед на поляне у ручья, найденной в полумиле от копей. Грон не переносил, когда на виду у работающих людей располагалась праздная да еще сладко жующая компания, и подозревал, что и шахтерам это не придется по вкусу. Нет, по большому счету людям часто не по вкусу вещи, даже идущие им на пользу, если они хотя бы в минимальной степени затрагивают привычное. Так что если всегда ориентироваться на то, нравится что-то людям или нет, шиш чего сделаешь, но в данном случае никакой необходимостью это не вызывалось. А зачем раздражать людей, если есть возможность этого не делать?

Копи произвели на принцессу неизгладимое впечатление. Соль в здешних горах добывали испокон века, так что, когда мастер-рудокоп завел их в одну из уже почти исчерпанных выработок, принцесса невольно ахнула. В свете заранее укрепленных на стенах факелов перед ней предстал огромный, величественный и хрустально искрящийся зал.

— Как… красиво!

Мастер-рудокоп с достоинством склонил голову.

— Вы правы, ваше высочество, наш труд, конечно, тяжел и суров, зато нас всегда окружает красота, пусть и мало напоминающая красоту полей и лесов, озер и лугов, но ничуть не уступающая ей. А если учесть, что здесь, в пещерах, не бывает ни гроз, ни снегопадов и температура зимой и летом почти одна и та же, то я не знаю, кому в жизни повезло больше — рудокопу, добывающему соль, или крестьянину либо погонщику возов, никогда не заглядывающему в наши пещеры.

— А как много здесь соли? — спросила принцесса.

— Эту пещеру, — обвел рукой своды мастер-рудокоп, — начали разрабатывать еще при моем прадеде. И она все еще дает соль. Хотя здесь уже работать опасно. Высока вероятность обрушения свода. Но на наших копях есть еще три более молодых выработки, а благодаря вниманию графа, — он отвесил учтивый поклон в сторону Грона, — к осени мы заканчиваем разметку четвертой.

В общем-то внимание Грона свелось к тому, что он совершил довольно мудрый, но совершенно стандартный маркетинговый ход. Поскольку из-за войны с Агбером один из торговых трактов, причем наиболее выгодный, был перекрыт, месячная выработка копей оказалась больше, чем могли переварить купцы. Так что вскоре солевые склады трещали от непроданного товара, отчего цены на соль резко упали. И между рудокопами и купцами началась настоящая вражда, никак не идущая на пользу графству. Поэтому Грон оптом выкупил весь залежавшийся товар, да еще по цене на пару медяков выше, чем сложившаяся цена. После чего повелел мастеру-рудокопу резко снизить добычу, а высвободившиеся силы занять… чем-нибудь, ну например, разведкой новых залежей. А поскольку запасы соли в Агбере из-за той же войны оказались изрядно истощены, лишь только торговый тракт открылся, цены на соль мгновенно взлетели. И хотя Грон велел Пургу, оставленному на хозяйстве, дать зеленый свет купцам и рудокопам, продавая из своих запасов лишь ту часть, которая покрывала неудовлетворенный спрос, его собственные соляные запасы к настоящему моменту снизились на три четверти. Причем, поскольку он торговал уже по новым ценам, каковые были почти в три раза выше закупочных, его казна изрядно потяжелела. Уж больно велик оказался спрос на соль.

Принцесса повернулась к Грону и окинула его задумчивым взглядом.

— А вы продолжаете меня удивлять, граф. Даже здесь вы показали себя чрезвычайно рачительным хозяином.

Обед же прошел вообще на ура. Лорд Эжен, после Авенлеба и Ругберта окончательно оставивший любые попытки конкурировать с Гроном, во всяком случае открыто, даже пару раз одобрительно кивнул, пробуя блюда, приправленные совершенно необычным соусом, который Грон представил как майонский. Впрочем, название это присутствующим ни о чем не говорило. Соус восхитительно менял привычный вкус обычных овощей или мяса, хотя состоял из обычных ингредиентов — растительного масла, яиц, горчицы, уксуса и еще кое-чего по мелочи. Практически все присутствующие приняли его с восторгом, а принцесса немедленно потребовала, чтобы он откомандировал своего повара, знающего такой чудесный рецепт, к королевскому двору.

Так что в Загулем все вернулись крайне довольные.

Вечером принцесса давала прием для местных дам, так что у Грона вроде как неожиданно выдался свободный вечерок. То есть, конечно, все равно не совсем свободный, ну как может хозяин замка не заглянуть в музыкальный салон, в котором проводит время столь высокопоставленная гостья, но, во всяком случае, не полностью занятый, как все вечера до этого. И Грон напросился на спарринг с Батилеем. С того момента, как он в последний раз работал ангилотом, прошла чертова туча времени, а ведь он собирался освоить еще и гур, и топор…

Первая же схватка показала, что, несмотря на отсутствие тренировки, так уж заметно его уровень не упал. Во всяком случае, у Батилея он выиграл. Хотя и с трудом. Ну да и в лучшие времена он имел соотношение выигранных и проигранных схваток с Батилеем где-то шесть к четырем. В самом лучшем случае — семь к трем. Так что вроде как с этой стороны все обстояло нормально.

Они в хорошем темпе провели дюжину схваток, после чего стянули нагрудники и уселись прямо на песок арены.

— В столицу перебираться не думаешь? — отдуваясь, спросил Батилей.

— Нет, — шумно выдохнув, отозвался Грон, — зачем? Все, что я хотел, будет легче сделать здесь.

Батилей некоторое время помолчал, тяжело дыша, а затем задумчиво произнес:

— Не всегда наши поступки зависят только от наших желаний.

— Ну в этом случае, — усмехнулся Грон, — я надеюсь, доля моего желания в происходящем все-таки достаточно велика.

Батилей пожал плечами, а затем сообщил:

— Эжен пытался меня нанять. — И после короткой паузы пояснил: — Для того чтобы я как-нибудь на тренировке тебя достал.

Грон замер. Вот оно как далеко зашло…

— А это означает, что принцесса увлечена тобой всерьез, — продолжил Батилей.

— Принцесса?! Да брось, — не поверил Грон, — она чересчур прагматична и прошла слишком хорошую школу, чтобы позволить себе отдаться на волю чувств.

— Так и прагматика тоже за тебя, — ухмыльнулся Батилей, — ты очень перспективный принц-консорт. Не местный, то есть не принадлежишь ни к одному клану, умелый полководец, да и властитель неплохой. Вон как подданных всего лишь за год в себя влюбил. И богат. На одной соли заработал больше, чем вся онота прошлым летом. Да и графство не из бедных. Не всякое герцогство имеет подобный годовой доход. Чем не зять? Да и, — Батилей покачал головой, — не забывай, что ты предложил королю. Империю!

Грон наморщил лоб. Батилей был в курсе того его разговора с бароном, но Грон не понимал, к чему он клонит.

— А это-то здесь при чем?

Батилей пожал плечами.

— Кусок, конечно, лакомый, но кто его знает, как отреагирует Владетель? А ну как ты ошибся? Так почему бы не пустить вперед себя перспективного зятя? Если что, вполне можно и откреститься. Мол, виноват, недоглядел за пришлым… А если все сложится хорошо, так просто порадоваться успехам родственника. — Батален снова усмехнулся. — Тем более что, кто бы ни попытался создать империю из шести королевств, от такой императрицы он точно вряд ли отказался бы…

Грон некоторое время сидел, ошеломленный всем услышанным. Да уж, спец по человеческим душам, властитель, блин, психолог… Нет, ну надо же, как его развели! А он-то уши развесил… Впрочем, по большому счету все было объяснимо. Он всегда был человеком дела, разного — большого и малого, но именно дела. Поэтому, пока он делал свои маленькие дела (хотя и с большими, временами даже общегосударственными результатами), ему было не до интриг, а когда он в прошлом мире занялся делами большими, прямо-таки глобальными, никакими интригами его было не остановить. Ну почти… В конце концов интрига Ордена с Ягом чуть не стоила ему жизни… Так что опыт интриганства у него был практически никакой. Тем более что интриги казались ему занятием недостойным и крайне отвратительным. Вот и получил теперь по полной…

— И… что теперь? — спустя некоторое время растерянно-тоскливо спросил он.

Батилей покачал головой.

— Странно, я считал, что ты все это видишь и просчитываешь.

— Да ни хрена я не видел, — зло отозвался Грон.

Батилей, поразмыслив недолго, пожал плечами:

— Да я бы не стал ничего делать. Ну, подумаешь, станешь императором. Просто твои планы начнут осуществляться немного позже, зато гораздо легче.

— Не немного, а намного! — взвился Грон.

— Для твоего нынешнего тела это именно немного. К тому же помни, прежде чем уйти, ты обещал помочь мне убить Владетеля. А император еще на шаг ближе к нему…

— Я обещал тебе обсудить это, — огрызнулся Грон, но огрызнулся уныло.

Они еще некоторое время посидели в молчании, размышляя над сказанным, и разошлись.

На следующее утро принцесса затеяла конную прогулку. Поскольку это взбрело ей в голову внезапно, Грон не успел напрячь Шуршана. Того и не было во дворце. Он плотно занимался доглядчиками насинцев. Так что пришлось лично поднимать кирасиров и распределять их в патрули. А потом громоздиться на лошадь и отправляться на прогулку вместе с принцессой. Чего в свете всего услышанного вчера от Батилея ему очень не хотелось. Ну да недаром же говорится: дай нам, Господи, силы изменить то, что мы можем изменить, терпения пережить то, чего мы изменить не можем, и разума, дабы отличить первое от второго. Если уж он действительно рассматривается королевским семейством Агбера в качестве племенного жеребца/топ-менеждера по созданию империи, значит, так тому и быть. У него была собственная цель, достигнуть которую он собирался непременно, а каким образом — тут возможны вариации. В конце концов, у сидящего на императорском троне ничуть не меньше, а если быть честным, то и гораздо больше, возможностей собирать информацию, чем у властителя заштатного графства. Вот только детей они от него вряд ли дождутся. Придется этой ловкой и циничной особе для продолжения рода сходить на сторону…

— Чем вы так озабочены, граф? — поинтересовалась принцесса, когда они немного отъехали от городских стен.

— Да так, кое-какие хозяйственные заботы… — уныло отозвался Грон.

После вчерашнего разговора он действительно плохо спал, а сегодня утром все никак не мог сосредоточиться на делах. Хмуро выслушал доклад Пурга, хмуро отдал распоряжения Баргу, хмуро кивнул Батилею, окинувшему его озадаченным взглядом. И вот теперь всю дорогу старался отвлечься от всего вчера услышанного, но не получалось. Наоборот, рядом с принцессой он, к некоторому удивлению, поймал себя на чувстве, чем-то напоминающем этакую юношескую обиду. То ли дело было в гуляющих по молодым сосудам этого тела гормонах, то ли в юношеском максимализме Собола ад Градана, в отличие от паренька из припортовой груды, обладавшего намного более развитым мировоззрением и этак исподтишка курочащего сейчас Грону его великое бессознательное…

— Хозяйственные… — Принцесса с сомнением покачала головой. — Или бурная ночь? — слегка подначила она его.

— Да если даже и так, — внезапно даже для себя вскинулся Грон, — по-моему, я в своем замке. Почему бы властителю слегка не поразвлечься?

— Что-о?! — Принцесса натянула поводья и ошеломленно уставилась на него.

А Грон озадаченно прикусил язык. Это ж с какого его так понесло-то?

— Да вы… да я… да вы понимаете, что вы сейчас сказали?! — возмущенно прошипела Мельсиль, и Грон с изумлением обнаружил, что в ее глазах блестят слезы. — Да вы… хам… ничтожество… бестолочь! Да я… Господа, — воскликнула она, разворачивая коня, — мы немедленно отправляемся назад, в столицу! — Принцесса с силой вонзила шпоры в бока своей лошади, отчего та буквально взвилась на дыбы, а потом сразу же перешла на галоп.

А Грон остался стоять на месте, оторопело глядя ей вслед и не понимая, как же это все с ним случилось-то. А главное, если уж принцесса Мельсиль действительно расчетлива и цинична, почему она отреагировала на его слова так?

3.

Задвижка двери застонала и с сочным хрустом выломалась из косяка, дверь резко распахнулась и, задев стул, жахнула об стену. Стул от удара подпрыгнул и завалился набок. И только после этого Грон оторвал щеку от кулака и повернулся в сторону двери. В проеме двери стоял Пург.

— Ну чего еще? — недовольно пробурчал Грон.

Пург вошел в кабинет и, сграбастав бутылку, в которой еще плескалось самесльское, вскинул донышком вверх, губами приникнув к торлышку. Грон внимательно проследил, как Пург сделал пару глотков, окончательно опустошив бутылку, а когда тот оторвался от горлышка, ухватил с тарелки, стоящей перед ним на столе, ломтик ветчины и протянул Пургу. Тот молча взял ломтик, бросил его в рот, сделал пару движений своими мощными челюстями, а затем хрипло произнес:

— У нас проблемы, граф.

— Завтра, — недовольно буркнул Грон, — все завтра, сегодня я отхожу от визита нашей несравненной…

— Принцесса пропала! — оборвал его Пург.

— Что?! Как это?

— Торговцы, возвращавшиеся из Ругберта, сообщили, что сразу за Козлиным бродом следы жестокой схватки, а чуть ниже по течению Гремучьей под нарубленными ветками валяется около дюжины мертвых тел в плащах с вензелем короля Агбера. Ну и конвой принцессы им навстречу не попадался.

— Латники?! — Грон вскочил на ноги. — Шуршана ко мне, немедленно!

— Шуршана я уже отправил, — вскинув руку, остановил его Пург.

— Но… как, когда? Она же только вчера уехала?

Пург окинул его исполненным жалости взглядом.

— Не вчера, а четыре дня назад. Ты пьешь уже третий день.

— Как третий? — опешил Грон. Он окинул взглядом кабинет. Вроде как решил распить одну бутылочку, чтобы успокоить нервы, откуда же здесь взялось столько бутылок?.. — Но почему мне никто не сказал?

— А вся онота от сопливого пикинера до седого ветерана-гризли с умилением обсуждает, как их юный онотьер и граф страдает от неразделенной любви, — не без яда в голосе ответил Пург и с этаким сомнением добавил: — Сказать по правде, я начинаю испытывать некоторые сомнения по поводу твоего рассказа. Честно говоря, от статридцатилетнего старца я такого не ожидал.

Грон наморщил лоб и смущенно потер лицо. Он от себя тоже такого никак не ожидал. Похоже, что некоторые реакции оказались закреплены на гормональном уровне. Но как он мог не заметить, что прошло три дня? Ну да, он пил, но не так чтобы очень, хотя… Грон вновь покосился на дюжину пустых бутылок, валяющихся по углам кабинета.

— И вроде как прикорнул пару раз за столом, — смущенно пробормотал Грон, поводя плечами. — Ладно, проехали. — Он бросил взгляд в серебряное зеркало на стене. — Дай мне полчаса. И пришли Газада. Надо умыться и переодеться.

Пург молча кивнул и вышел из кабинета.

Спустя полчаса побрившийся и переодевшийся в крепкий кожаный колет Грон сбежал вниз по лестнице. У ее подножия толпились офицеры оноты и старшина купеческой гильдии мастре Эмилон.

— Граф… — торопливо начал он, но Грон нетерпеливо оборвал его жестом.

— Я благодарен вам за поддержку, но пока еще не знаю, как ее использовать. Как только пойму, я вас приглашу. Что-нибудь еще?

— Не-э-эт, — растерянно протянул мастре, — я, собственно, это и хотел…

— Я же сказал, я — благодарен, — закруглил разговор Грон и повернулся к Батилею: — Что в оноте?

— Две трети уже в казарме. За остальными послали.

Грон кивнул.

— Хорошо. Вряд ли мне понадобится сразу вся онота, но пусть будут начеку. А сейчас поднимай кирасиров.

Спустя двадцать минут почти две сотни всадников на рысях выехали из ворот Загулема, чтобы сразу после рва разделиться на два отряда: один, во главе с Батилеем, двинулся по восточному тракту, а сотня во главе с Гроном сразу же повернула на юг.

За остаток дня они проехали через три придорожных трактира. Грон гнал бы и дальше, но кони кирасиров подустали, а запасных у них не было. Строевой кирасирский конь — тварюга редкостная. Мощный, сильный, способный нести на себе дюжего мужика в полных доспехах и проламывать вражеский строй грудью, закованной в конские латы. Короче, дорогущий уникум, к чему-то другому, кроме узкоспециализированной задачи, слабо приспособленный. Да и как ходок на дальние расстояния он не очень. Так что редко в каких тяжелых кавалерийских полках у воинов имелись заводные лошади — не по карману, только вьючные, да и то далеко не у всех.

Свой отряд Грон поднял на заре. Он бы тронулся в путь еще раньше, но и людям, и, главное, лошадям требовался отдых. Да и мчаться сломя голову в темноте по незнакомой дороге тоже было не слишком разумно. Он за последнее время и так совершил чересчур много неразумных поступков, так что их число уже приблизилось к критической отметке. Если не превысило ее.

К вечеру они добрались до четвертого за день придорожного трактира, и там наконец-то обнаружились следы принцессы и Шуршана. Хозяин, сильно напуганный такой толпой солдат и присутствием самого графа, путаясь и заикаясь поведал Грону, что два дня назад в его трактире останавливался перекусить и напоить лошадей вооруженный отряд числом не менее трех десятков всадников, сопровождавший запыленную карету. У многих головы и руки замотаны окровавленными тряпками. Причем из кареты никто не вышел, а еду отнес внутрь один из воинов. И пока эта самая карета стояла, около нее постоянно торчали трое вояк. Ну а вчера ввечеру сюда заглядывал тип, по описанию хозяина очень напоминающий Шуршана. Причем ни есть, ни поить коней, ни ночевать не стал. Заглянул, расспросил и был таков.

Выслушав все это, Грон выскочил на улицу, окинул взглядом свою сотню и выругался сквозь зубы. В отличие от Шуршана и его людей, кирасиры не очень-то подходили для долгого и неутомимого преследования. И сейчас и люди, и кони явно нуждались в отдыхе. Причем, похоже, для того чтобы его сотня вновь приобрела полную боеспособность, ночи было мало. У Шуршана же всего дюжина всадников, так что если он даже и догонит отряд похитителей, вряд ли ему удастся отбить принцессу. А до границы графства осталась половина дневного перехода. Скорее всего, с надеждой нагнать похитителей по горячим следам стоит распрощаться…

Следующие два дня Грон провел в этом трактире. Отобрав среди кирасиров с десяток тех, кто бывал в приграничном насинском баронстве, он занялся тем, что принялся расспрашивать их о том, что и как расположено по ту сторону границы. Об окрестностях Зублуса, столичного города баронства, его наемники знали не слишком много, зато о самом городе рассказали довольно подробно. А шестеро из десятка в свое время послужили даже в Дагабере, столице Насии, и потому неплохо представляли себе всю дорогу от Дагабера до Загулема.

На третий день, около полудня, к трактиру подъехал Шуршан. Он был ранен, как и большинство его людей, но зато поперек седла одной из подменных лошадей болтался связанный пленник.

— Мы их упустили, онотьер, — хмуро доложил он, слезая с коня, — их было слишком много для моих ребят. И это стоило жизни Грабарю. Но они заплатили шестью бойцами. Вернее, — он покосился на тело, обмотанное веревками будто кокон гусеницы шелкопряда нитями, — семью. Я подумал, что вам захочется самому порасспросить одного из этих гадов.

Грон благодарно кивнул.

— Спасибо, Шуршан. Газад! — развернулся он в сторону входа в трактир, но его молчаливый Идущий уже стоял за плечом.

— Возьми пленника и договорись с хозяином трактира о том, что мы ненадолго займем его ледник.

Газад кивнул и неторопливо направился к лошади, на которой болтался «язык».

Через час Грон вышел из ледника и подозвал старшего десятника. Тот подбежал, придерживая палаш.

Пока Грон допрашивал пленника, старший десятник не терял времени даром. Вся сотня уже оседлала коней и была готова снова тронуться в путь. Грон одобрительно кивнул. Пожалуй, из десятника тоже выйдет достойный офицер, тем более что все равно кого-то надо ставить над кирасирами. Две сотни кирасиров — это, по местным меркам, солидное воинское подразделение. Так что к этому десятнику стоит присмотреться получше.

— Вот что, десятник. Вышли гонца в Загулем. Я хочу, чтобы Батилей прибыл сюда не менее чем с четырьмя сотнями бойцов. Шуршан!

— Да, онотьер, — мгновенно отозвался тот.

— Мне нужно человека три-четыре. Наиболее толковых.

— Ну… я, потом Гаруз, Брован…

— Ты со мной не поедешь, — оборвал его Грон, — во-первых, ты ранен…

Шуршан пренебрежительно хмыкнул, мол, тоже мне рана.

— …а во-вторых, мне нужно, чтобы ты организовал патрулирование, причем не только до границ графства, но и на день пути дальше от них. Мало ли кто будет висеть у меня на хвосте, когда я буду возвращаться.

Шуршан недоуменно уставился на него. Граф собирается в Насию, да еще, будто безродный браконьер, в сопровождении всего лишь трех-четырех человек. Но Грон не собирался разъяснять, что теперь, после того как они упустили принцессу, получить ее обратно можно, развернув либо полномасштабную войну (а это было не в его ведении, он всего лишь заштатный граф, да к тому же свежеиспеченный и с не подтвержденными Владетелем полномочиями), либо то, что в его первом мире называлось специальной операцией. А он был, наверное, лучшим специалистом по поиску и оперативной работе во всем этом мире. Хотя… судя по тому, как была организована операция по похищению принцессы, у него здесь нашелся достойный соперник. А он-то думал, что насинцы планируют всего лишь новую осаду… Впрочем, Шуршан, скорее всего, тоже догадывался, у него был достаточно живой ум, и после плотных занятий с Гроном он уже довольно многое умел.

В путь Грон решил отправиться дня через три-четыре. А до того момента Шуршан должен был попытаться вскрыть систему патрулирования границ, буде таковая у насинцев существовала. Патрулирование границы было совершенно не характерно для шести королевств, да и вообще Грон пока нигде с подобным не встречался в этом мире, где понятие границы по большей части было очень относительным. Но, после того как пленный «язык» рассказал ему о том, как было организовано похищение принцессы, Грон решил перестраховаться. Уж слишком сложная комбинация, совсем не характерная для привычек Средневековья, здесь просматривалась. И в выделении группы непосредственной разведки, что как раз и составляли те трое громил, о которых ему рассказывал Ловкие Руки, и в организации системы связи, и в особенностях засады, и, главное, в том, как был подготовлен и осуществлен отход. Очень странная картина складывалась, если приглядеться…

Газад, отправленный Гроном на поиски кое-каких вещей, которые, как Грон предполагал, ему пригодятся, нашел в соседнем селе кузнеца, способного справиться с этим заданием. Не успел Газад закончить доклад, из трехдневной разведки вернулся Шуршан. Спрыгнув с коня, он косолапя вошел в трактир и шмякнулся на лавку перед Гроном.

— Уф, запарился! С утра в седле. А вы оказались правы, онотьер! Они используют не только патрули, но и секреты. Мы обнаружили три лежки.

Грон усмехнулся. Он посоветовал Шуршану искать вражеские патрули не своими патрулями, а секретами именно на случай, если таковые используют и насинцы — хотя это уже было практически запредельной хитростью для этого мира, — да еще и выслать вдоль границы патрули из кирасиров. Так сказать, в виде живца.

— И они по-прежнему используют стрижей для отправки сообщений.

Грон задумчиво кивнул. Да уж, как говорила одна английская девочка, все чудесатее и чудесатее…

Батилей прибыл на следующее утро. А с ним почти пять сотен кирасиров, пикинеров и стрелков. Вечером Грон собрал военный совет. Выслушав офицеров, бурно предлагавших не ждать, а немедленно вторгнуться в Насию и, осадив Зублус, потребовать выдачи принцессы и тех гнусных тварей, которые, отбросив всякое представление о чести, посмели напасть на монаршую особу в пределах ее собственного королевства. Подобные планы Грон развеял всего лишь одной фразой:

— На их месте я бы уже отправил принцессу в Дагабер.

Тогда с ходу возникла идея захватить Зублус и потребовать обмена принцессы на домен. Но Грон отреагировал скептическим хмыканьем, и идея угасла сама по себе.

— Вот что мы сделаем, — начал Грон, когда обсуждение слегка поутихло. — Ты, Батилей, с кирасирами завтра рванешь по прямой дороге на Зублус. По пути будешь останавливаться в каждой таверне и, яростно ругаясь, расспрашивать о принцессе.

— Зачем? — недоуменно отозвался тот.

— Потому что ты — это я, — мягко пояснил Грон.

— Как это?

— Так. Ты оденешься похоже, сбреешь усы, надвинешь поглубже шляпу и будешь изо всех стараться, чтобы тебя не узнали.

— А-а, — понимающе кивнул Батилей и усмехнулся.

— Где-то поблизости от Зублуса на вас устроят засаду и попытаются тебя убить, — продолжил Грон. — Постарайся не дать им это сделать. Будь настороже и в доспехах. И сразу после нападения быстро отходите к границе. Причем надо сделать так, чтобы у любого, кто будет за вами следить, не осталось сомнений, что я ранен. И тяжело. Лучше всего в ближайшей от места засады деревне конфисковать телегу и дальше везти тебя лежащим на ней, да еще и обмотав окровавленными тряпками. Таковых, я думаю, после засады будет достаточно. — Грон замолчал и обвел взглядом своих офицеров. — Ты же, Шуршан, сразу после отбытия Батилея прекратишь патрулирование и будешь следить за насинцами только с помощью секретов, связь с помощью стрижей мы сейчас организовать не сможем, так что доклады от секретов будешь получать ночью, после смены. Ну и придумай какой-нибудь тревожный сигнал — дым там… А вот как Батилей с кирасирами вернутся, насинцы, скорее всего, секреты снимут. Чего им опасаться, если я тяжело ранен? Вот тогда и организуешь патрулирование, как я сказал. Все понятно?

Шуршан кивнул, но все же не удержался и спросил:

— А вы, онотьер?

— А я… — Грон на мгновение задумался, посвящать ли сидящих перед ним людей в свои планы, — пока Батилей будет устраивать шурум-бурум, тихонько проберусь мимо секретов и доберусь до Зублуса с другой стороны. Оттуда, откуда меня никто не ждет.

Впрочем, в последнем он был не слишком уверен…

Когда они уже разошлись, в комнату к Грону снова заглянул Батилей. Грон, сидевший над кроками, нарисованными им на основании расспросов наемников, поднял голову.

— Я хотел спросить, — негромко начал Батилей, прикрыв дверь, — а зачем тебе все это? Нет, ну я понимаю, поскольку принцесса захвачена на твоей земле, твой авторитет, конечно, будет изрядно подмочен, но по большому счету — ну и что? Год-другой вялой опалы, и все опять наладится. Зато это похищение решает все твои проблемы. Ведь, насколько я понимаю, тебя совершенно не обрадовала перспектива стать зятем короля и заняться построением империи. И если ты не вернешь принцессу, никто и не подумает нагружать тебя этим.

Грон задумчиво пожевал губами. Он и сам не слишком понимал свою мотивацию. Ему бросили вызов? Ну и что? Если это не отдаляет решение главной задачи, то пусть этими вызовами избросаются. Это похищение создает угрозу его планам? Ну да, некоторым образом. Но жизнь устроена так, что угрозы нашим планам создаются регулярно, и, если бросаться устранять все, не хватит ни ресурсов, ни нервов, ни самой жизни. Некоторые проще игнорировать, а другие просто принять как данность и озаботиться не их устранением, а работой с их последствиями. И похищение принцессы, скорее всего, относилось к последним. Однако он совершенно точно знал, что ввяжется в это дело по уши. Но что тогда ответить Батилею? Грон вздохнул.

— Понимаешь, один писатель в моем мире написал: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Батилей усмехнулся.

— Ты считаешь, что приручил принцессу?

Грон пожал плечами.

— Не знаю… но если не спрошу, так ведь и не узнаю никогда.

— И это единственная причина? — с легким нажимом спросил Батилей.

Грон скрипнул зубами. Ну нет же, конечно! Просто… ну если сформулировать крайне просто и примитивно, то настоящий, абсолютно верный и правильный мир устроен так, что в нем живут рыцари и принцессы. И если принцесс похищают, не важно кто — драконы, злобные маги, разбойники или оперуполномоченные ОГПУ, рыцари должны идти за ними следом и возвращать их обратно. И пусть реальный мир никогда не станет абсолютно верным и правильным, но долг и цель жизни любого мужчины как раз и состоят в том, чтобы максимально приблизить тот кусочек реального мира, за который он в ответе, к идеалу… ну насколько получится. Иначе он и не мужик вовсе, а так, самец животного происхождения с немудреными рефлекторными реакциями. И что с того, что самец ящерицы, скажем, любит нежиться на горячем камне, а самец человека на травке с пивком и шашлыками? Если подобный тип удовольствий единственный в перечне самца, он вряд ли может претендовать на гордое звание человека.

— Не единственная, — хмуро отозвался Грон, совершенно точно осознавая, что Батилей поймет его неправильно.

Тот покачал головой.

— А ты уверен, что она того стоит?

Ну вот, так оно и случилось… Но с другой стороны, это лучше, чем объяснять все.

— Нет, но я ведь не узнаю, пока не попробую.

— И ты представляешь, куда тебя может завести этот путь?

Грон окинул Батилея внимательным взглядом — так вот что его волнует — и медленно кивнул.

— Мне кажется, да…

Помолчав, Батилей кивнул.

— Что ж, если таково ваше решение, граф, я в вашем распоряжении.

Линию насинских секретов пятерка Грона преодолела за три часа до рассвета. Ползком. Для всех, кроме Грона, подобный способ передвижения оказался не слишком привычным, да и Грон уже отвык (вернее, в этом теле даже и не привыкал), но кое-как справились. Следующие несколько миль, до опушки ближайшего леска, они проскочили скорым шагом. И лишь войдя в большой лес, немного расслабились. Как оказалось — зря. Потому что едва они углубились в лес шагов на сто, как Газад, шедший первым, остановился и вскинул руку. Все замерли. Грон вслушался в темноту. Где-то впереди сквозь легкий шум листвы слышалось мерное похрапывание, а еще чуть дальше — всхрапывание лошади. Грон тронул за плечо идущего перед ним парня Шуршана и, когда тот повернул голову, махнул рукой назад. Тот кивнул.

Лесную стоянку, скорее всего обустроенную патрульными, они обошли по лесу за полмили. Слава Владетелю, все в команде были люди опытные. В курс обучения, который прошел Газад, входило умение передвигаться бесшумно, а ребята Шуршана были браконьерами и отлично умели незамеченными подкрадываться к дичи, поэтому удалось уйти, не разбудив спящих и даже убрав следы — распрямив ветки и подняв за собой траву. Так что существовала вероятность, что их прорыв за линию секретов и патрулей останется необнаруженным. Но к головоломке, крутящейся в голове Грона, добавилась еще пара интересных камушков.

До не слишком торной дороги, ведущей к заброшенной каменоломне, они добрались на третий день. Все это время они двигались на запад, практически параллельно границе, удаляясь от торгового тракта, ведущего от Загулема в Зублус. Батилей уже должен был второй день вовсю шуметь на нем, так что существовала вероятность, что основные силы, прикрывающие границу, сейчас спешно стягиваются к тракту. И поэтому можно поворачивать и двигаться к цели своего похода. По рассказам наемников, от границы до Зублуса где-то пять дневных переходов. Батилей верхами должен преодолеть их дня за три — три с половиной. То есть по всем расчетам завтра ему предстоит нарваться на засаду. Если, конечно, он уже на нее не нарвался…

Первые две деревни, повстречавшиеся им на этой дороге, они обошли по опушке леса, уж слишком те были бедные, так что шансы купить там лошадь и телегу практически равнялись нулю. Ну а припасы им пока были не нужны. А вот третья оказалась довольно большим селом, стоящим на пересечении той полузаброшенной дороги, по которой они двигались, и еще одного торгового тракта, который, скорее всего, в конце концов доходил до Бректа. К окраине села они вышли около полудня, но Грон решил сразу в село не входить, а день понаблюдать за обстановкой. К вечеру в село втянулся довольно большой караван. И у Грона, все это время напряженно размышлявшего, как им действовать в Зублусе, забрезжил некий пока еще достаточно схематичный план. Он приказал двум из трех парней Шуршана увязаться за караваном и войти в Зублус вместе с ним. Третьему, Бровану, отрекомендованному Шуршаном как большой специалист по замкам и запорам, предстояло также оторваться от них с Газадом и, проведя в сельском придорожном трактире пару-тройку ночей, двинуться дальше в одиночку. Войдя в Зублус, он должен был, не заходя в трущобы и не представляясь тамошнему смотрящему, начать промышлять кражами. Это неминуемо привело бы к тому, что его сдали бы городской страже сами трущобники. После чего он должен был ждать, пока ему в городскую тюрьму не поступят новые указания. Если же их не поступит в течение пяти дней, Брован воспользуется отмычками, зашитыми в швы его довольно поношенной одежды (специально подобрали такую, чтобы на нее никто не позарился), и выберется наружу, после чего самостоятельно вернется в Загулем. А Грон и Газад собирались купить коней и под видом наемников уже следующим вечером добраться до Зублуса.

Зублус встретил их несколько угрюмо. По размерам он был меньше Загулема раза в четыре и гораздо беднее. Вернее, сам город был меньше. А если считать с предместьями, то как бы и не больше. Во всяком случае, по территории. Городская стена защищала едва ли треть города, а остальные почти две трети, за исключением нескольких каменных домов, вытянувшихся вдоль ведущих к воротам торговых трактов, представляли собой скопище крайне непрезентабельных лачуг. Те, что располагались поближе к трактам, еще были ничего, зато вглубь от них тянулись такие трущобы, что бидонвили Южной Африки по сравнению с ними выглядели пятизвездочными отелями. Грон и Газад недоуменно переглянулись и тронули коней. Ни одному, ни второму за все время их путешествий не встречалось еще столь убогого поселения (если бы не стена, язык не повернулся бы назвать его городом). Казалось, будто город чуть ли не напоказ выставляет свою убогость.

Стражник у покосившихся ворот, петли которых настолько вылезли из стен надвратной башни, что створки вряд ли удалось бы закрыть даже при очень большом желании, дохнул им в лицо сильным перегаром.

— Откуда путь держите, господа наемники?

— Из Ожирага, — отозвался Газад.

— Да-алеконько, — уважительно протянул стражник. — Чего вдруг?

— Не твое дело, — гневно зыркнул на него Газад.

— Молчу-молчу, — вскинул руки тот. — Значится, с вас по медяку за въезд.

Грон, пряча свое слишком юное лицо под полями шляпы, выудил из кошеля требуемые два медяка, и они, тронув коней, въехали под своды башни.

— Да-а, пожалуй, мы бы легко взяли город, — прошептал Газад Грону, когда они миновали арку и оказались уже внутри кольца городских стен.

— Толку-то, — отозвался Грон. — Я бы на месте насинцев ни за что не обменял бы принцессу на такой убогий домен. Тем более что взять-то легко, а вот удержаться…

Газад согласно кивнул.

Следующие два дня они потолкались по рынкам, каковых в Зублусе оказалось аж два — «чистый», на центральной площади перед кафедральным собором, таким же ветхим и покосившимся, как и городские стены, и «требушиный», на котором, конечно, торговали не только требухой, но воняло там именно ею, — посидели в тавернах, послушали разговоры местных и приезжих. После обычной болтовни о ценах, трудных временах, болезнях и несчастливых знамениях самой модной темой было поражение «удачливого сопляка». Грон даже не сразу и понял, что здесь так называют именно его. В принципе эта тема находилась уже на последнем издыхании, поскольку самой новости было почти три дня от роду, и потому ее обмусолили со всех сторон, но так как Грон и Газад вроде как прибыли издалека, им с охотой все пересказали. Дав возможность Грону делано недоуменно спросить:

— А чего это он сюда-то поперся? Тоже город захватить хотел?

На что ему высокомерно ответили, что руки, мол, у сопляка коротки на Зублус покушаться. Просто местный барон, дай ему Владетель долгих лет жизни (при этом неизменно следовал испуганный взгляд по сторонам), провернул знатное дельце — выкрал из-под самого носа сопляка принцессу Мельсиль, дочь самого короля Агбера. Вот сопляк и бросился в погоню сломя голову. И почти уже догнал, да вот незадача, нарвался на засаду. Где был шибко ранен и теперь лежит при смерти. Вроде как все было понятно, но Грона не оставляла мысль, что он что-то упускает. Уж больно сильно контрастировали здешний разброд и убогость — вся эта ветхость, пьяные стражники, донельзя раздолбанные мостовые — с тем, с чем они столкнулись на границе.

Все выяснилось, когда они пересеклись с двумя ребятами Шуршана, прописавшимися в здешних трущобах. Это произошло в одном из трактиров в предместье. Трактир располагался в стороне от тракта и потому был довольно убог, впрочем, это Грона уже не удивляло. Они заняли дальний стол, демонстративно бросив на лавки ангилоты и передвинув поудобнее кинжалы. Так что все входящие, окинув взглядом зал, задымленный облаками вонючего трубочного зелья, и наткнувшись на открыто лежащее оружие и угрюмую рожу Газада, тут же поспешно отворачивались и ныряли куда-то в сторону. И лишь двое довольно дюжих парней, по виду типичных дубинщиков, рискнули занять стол по соседству.

Когда гомон голосов поднялся на полтора тона, Грон прислонился спиной к стене и, чуть повернув голову, тихо приказал:

— Докладывай.

Один из парней, продолжая уплетать заказанную похлебку из требухи, чуть разогнулся и, сделав вид, что обращается к соседу, заговорил:

— Смотрящий мзду принял, но велел нам быть осторожными.

— Почему?

— В Зублусе торчит Черный барон.

— Черный барон?

— Да. Советник самого короля Насии. Причем из ближних. Войсками, подавлявшими крестьянский бунт в Полидее, провинции личных земель короля, командовал как раз он. И ходят слухи, что, когда кто-то из знати состроил заговор против короля, дознание по этому заговору тоже проводил он.

Грон задумался.

— Хорошо, молодец. Попытайся разузнать, где он остановился.

Подчиненный Шуршана хмыкнул.

— Да тут и узнавать нечего. В городской тюрьме. Есть у него такая странность. Любит он в тюрьме останавливаться. Ну навроде как остальные в тавернах или, там, замках. Говорят, он даже свой замок перестроил в виде тюрьмы.

Грон отлепился от стены и склонился над тарелкой. Что ж, похоже, это след…

Следующие несколько дней Грон осторожно выяснял все, что только можно, о Черном бароне. Особенно много разузнать не удалось. Едва речь заходила об этом таинственном персонаже, собеседник, из какого бы сословия он ни был — от мещанина до дворянина, тут же рефлекторно втягивал голову в плечи и переходил на шепот. Однако кое-какой информацией Грон все-таки разжился. Во-первых, Черный барон происходил из не слишком родовитого семейства. Во всяком случае, родового домена у него не было. И баронский титул он получил на службе короне. Во-вторых, советником короля Черный барон стал всего несколько лет назад, как раз перед самым крестьянским бунтом в По-лидее. Причем сам бунт во многом был вызван непомерными налогами, которыми король обложил земли короны. Да и домены центральных областей тоже (пограничные земли трогать было совсем уж неразумно). В итоге даже знать начала роптать, ибо их домены начали постепенно превращаться в некое подобие Зублуса. Деньги требовались на армию, ибо нынешний король Насии был готов воевать со всеми подряд и сразу. А в том самом заговоре как-то очень удачно оказались замешаны те семьи, представители которых роптали сильнее всего. Так что король и на этом весьма удачно пополнил казну, не забыв, впрочем, и самого дознавателя. Что же касается принцессы, то о том, где она находится, никаких достоверных сведений получить не удалось. Кто-то говорил, что она давно отправлена в столицу, другие утверждали, что она личная гостья барона, но таковых было меньшинство. Впрочем, причина не слишком большой популярности последней версии заключалась еще и в том, что, несмотря на весь свой гонор, местные прекрасно осознавали: Зублус слишком слаб, чтобы, в случае если его осадит более-менее серьезное войско, послужить надежной темницей для столь важной пленницы.

Кроме того, Грон сменил трактир на более дорогой, но стоящий на центральной площади и, покапризничав по поводу запахов из кухни, шума от колес и тому подобного, заставил хозяина сдать ему угловую комнату на чердаке, из которой было видно городскую тюрьму. Пару ночей он провел у чуть приоткрытых ставен, наблюдая за числом караульных в смене и порядком несения караульной службы тюремной стражей. Также они с Газадом наведались в канцелярию барона.

Формально — чтобы поинтересоваться условиями найма в дружину, но на самом деле потому, что она располагалась по соседству с тюремным двором.

На очередной встрече в том же трактире парни Шуршана доложили, что Брован благополучно взят под стражу и препровожден в тюрьму. А они вошли в авторитет у местных. Грон мрачно усмехнулся. По всему настало время поближе познакомиться с пресловутым Черным бароном.

Едва стемнело и на улицах появились факельщики, расставлявшие чадящие факелы по довольно редким держателям, большая часть которых располагалась как раз на центральной площади, ставни крайнего из чердачных окон одного из городских трактиров, предварительно смазанные топленым салом, мягко распахнулись, и на крыше появилась гибкая фигура. Сразу после нее на крышу выбралась еще одна.

Грон указал Газаду на угол тюремной ограды, затем на трубу, а потом на тюремные ворота. Газад кивнул и распластался на крыше, положив на согнутую руку арбалет. Грон поправил завязки кожаных чулок, которые натянул вместо сапог, и осторожно двинулся по черепичной крыше. Похоже, хозяин изрядно сэкономил на стропилах, либо они уже подгнили, потому что первый же шаг отозвался предательским скрипом. Грон досадливо поморщился и в два скользящих шага взлетел на самый конек. Здесь его легче было обнаружить, зато стропила не скрипели. Он на мгновение замер, намечая маршрут, поправил моток веревки, перекинутый через плечо, ощупал кинжал, притянутый к ножнам тонкой ниткой, которую можно легко порвать при необходимости вытащить кинжал, и тронулся в путь.

Вряд ли Черный барон будет доволен сегодняшним посещением, ну да кто его собирается спрашивать…

4.

Грон очнулся оттого, что его окатили водой. Он открыл глаза и тут же снова зажмурился, потому что в глаза капало с бровей.

— Ну-с, граф, рад с вами познакомиться.

Грон тряхнул головой, сморгнул и наконец-то сумел открыть глаза и увидеть того, кто к нему обращался. Это оказался мужчина средних лет, довольно представительной внешности, но с крайне спесивым выражением лица. Он смотрел на Грона насмешливо.

— В свою очередь, как вежливый человек и дворянин, спешу представиться — барон Гуглеб, в простонародье, а впрочем, и среди некоторой части аристократии более известный как Черный барон.

Грон досадливо поморщился. Так вот оно что…

За тюремную ограду он проник достаточно просто. Тюремные стражники, как они с Газадом уже имели возможность наблюдать, не отличались особенным рвением, так что единственный часовой у ворот мирно дремал, обхватив алебарду. Подъем по выщербленной стене тюрьмы тоже оказался не слишком трудным занятием, а черепица ее крыши сгнила и держалась плохо, так что разобрать небольшой участок и проникнуть на чердак, как Грон и предполагал, оказалось делом нескольких минут. Пристроив черепицу на место, чтобы, если он вдруг задержится дольше, чем предполагает, никто снаружи не обратил внимания на дыру в крыше, Грон, неслышно ступая, подобрался к чердачному люку. Как он и думал, скобы, на которых висел замок, давно сгнили, поэтому ему удалось отворить люк, даже не трогая замка. Отхватив кинжалом кусок веревки, он протянул ее через стропила и закрепил на люке, изготовив примитивный механизм открывания-закрывания, после чего нырнул вниз, оказавшись на верхней площадке винтовой лестницы. Потянув за веревку, Грон закрыл люк и обмотал висящий конец вокруг замка. Оставалось надеяться, что у здешнего персонала нет привычки внимательно вглядываться в давно не открываемые чердачные люки. После того как путь его проникновения на лестницу был замаскирован, Грон присел и осмотрелся. Вход на верхний этаж перекрывала железная решетка, закрытая изнутри на массивный висячий замок. Сквозь решетку тянуло вонью гнилой соломы, давно немытого тела и мочи. Грон тихонько хмыкнул. Ну да, ватерклозетов в здешних тюрьмах не предусмотрено, так что в лучшем случае заключенные отправляют естественные надобности в бадью, а в худшем и вовсе в угол камеры. Но искать Черного барона на верхних этажах вряд ли имело смысл. Как, впрочем, и принцессу. Хотя Грон сильно сомневался, что, даже если она в городе, ее держат в тюрьме. Скорее в баронском замке. Но туда он наведается позже, а сейчас перед ним стояла задача разобраться с тем, что за талантливый самородок в области оперативной работы и специальных операций объявился в Насии. Потому что, если с ним не разобраться сейчас, это могло очень сильно осложнить его дальнейшие планы.

Еще одного часового он обнаружил на первом этаже, у входной двери. Тот сидел на нижней ступеньке лестницы и самозабвенно храпел. Грон осторожно спустился по лестнице, присел за его спиной и некоторое время прислушивался. Сон человека минует разные фазы, переходя то в так называемый быстрый, то в медленный сон, и в эти фазы человек спит неодинаково. В одной фазе — более крепко, а в другой — менее. А для того, что он собирался сделать, необходим крепкий сон… Когда часовой зашелся особенно громкой руладой, а затем завозился, Грон замер, но стражник только поудобнее перехватил алебарду и вновь мерно засопел. Грон выждал еще пару минут, затем нагнулся и присмотрелся к реакции век и губ. Похоже, момент был подходящий. Он осторожно положил палец на сонную артерию и прижал. Часовой чуть сморщил лицо, но так и не проснулся, а спустя некоторое время его фигура обмякла и осела на ступеньках. Грон удовлетворенно кивнул и, выпрямившись, перешагнул через фигуру, занимавшую почти всю ширину узкого проема винтовой лестницы. Очнувшись, часовой будет уверен, что все это время просто крепко спал. Грон тенью проскользнул мимо коридорчика, ведущего к запертой входной двери, заглянул за угол и бесшумным броском преодолел промежуток в два шага, ведущий к ступенькам вниз. В конце короткого пролета в пять крутых ступенек маячила массивная дверь, обшитая ржавыми железными полосами. Вход в тюремные подземелья…

— Я сказал «рад» и должен пояснить, что в данном случае так оно и есть, — Черный барон величественно вздернул палец, — ибо я действительно рад приветствовать в вашем лице собрата. Собрата-иномирянина. Разрешите представиться — колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхин Агхмигаг. — Барон вытянулся во фрунт и изобразил кулаком у плеча нечто вроде «Но пасаран!» испанских республиканцев.

Грон еще раз моргнул, сбрасывая с ресницы последнюю каплю, и усмехнулся. Что ж, нечто подобное он и подозревал. Еще один посланник Белого Шлема. Только из какого-то другого мира…

— Сказать по правде, я даже не ожидал от судьбы такого подарка, — продолжал разглагольствовать Черный барон, неторопливо прохаживаясь перед висящим на пыточном щите Гроном. — Я предполагал, что Бесцветная Корона— единичное устройство, и принципы его использования утеряны вместе с казнью правящей фамилии, но, как видно, я ошибся. И на Континенте угнетателей также имеется своя Корона. — Черный барон остановился и развернулся на каблуках. — Могу я узнать, к какому ведомству вы относитесь? Управление сбора специальных сведений или Федеральный комитет?

Грон указал взглядом на стоящего рядом громилу в маске палача. Черный барон пренебрежительно рассмеялся.

— Вы опасаетесь Бубну? Не беспокойтесь, он абсолютно предан, да и к тому же туп как пробка. Кроме того, у него вырезан язык и он неграмотен. Я все предусмотрел. Не существует способов получить от него информацию.

— Тогда почему я все еще прикован к этому? — Грон повел подбородком в сторону руки, закованной в наруч, накрепко приклепанный к пыточному щиту. Похоже, он не так давно использовался по назначению, поскольку спине было мокро и остро пахло кровью.

Черный барон дребезжаще рассмеялся.

— Это? Ну не считаете же вы меня наивным, коллега? Я полагаю, что здесь мы, два земляка, должны забыть о прошлых идеологических разногласиях и вместе как можно лучше обустроиться в этом мире. Тем более что у нас для этого имеются все возможности. Я довольно близок к королю Насии, да и вы, насколько мне известно, пользуетесь некоторым вниманием короля Агбера, вернее, — он довольно мерзко хихикнул, — пользовались. До того как я провел свою маленькую акцию. Так что у нас с вами блестящие перспективы. Я думаю, вы и сами это понимаете. Но пока мы не придем к определенному соглашению, пока я не получу гарантии того, что вы будете послушным и преданным соратником, я не собираюсь снимать вас с этого, можете мне поверить, чрезвычайно удобного для переговоров места.

Грон прикрыл глаза. Да-а, мерзкое положеньице. Нарваться на второго, как это называет Газад, Дважды рожденного (хотя в его собственном случае уже следует говорить Трижды) и обнаружить, что это извращенец с гипертрофированным самомнением, довольно низким уровнем развития и садистскими наклонностями, — ситуация хуже не придумаешь.

— Итак, коллега, судя по вашим военным успехам, дома вы занимались тактическими операциями, — продолжил между тем Черный барон, — и это хорошо. Мне крайне не хватало специалиста по тактике и военному искусству. Так что могу вас обрадовать, в моих глазах вы являетесь ценным инструментом. И поэтому…

Черный барон вещал довольно долго, и Грону постепенно становилось ясно, из какого мира пришел барон. Его мир состоял из двух крупных континентов, на одном из которых случилась трагедия, в первом мире Грона носившая название социалистической революции. Нет, как и везде, лозунги и идеи, под которыми началась кровавая вакханалия по вырезанию всех «богатых» и установлению всеобщего равенства, непременно долженствующего привести к всеобщему же братству, а уж затем и к абсолютной свободе для всех и каждого, были чрезвычайно привлекательны для любого человека. Вот только чуть позже выяснилось, что достигнутое на первом этапе намного большее равенство как-то все никак не приводит к возникновению братства. Наоборот, несмотря на устранение материальных основ неравенства и всемерное идеологическое воспитание, народ отчего-то в основной своей массе мельчает и оскотинивается. И в отсутствие возможности заработать себе лучшие условия для жизни, образования детей, отдыха, если они так уж заметно отличаются от тех, что доступны всем остальным, каковые считаются равными тебе, вообще перестает напрягаться, предпочитая не работать, а ловчить, формальничать и подворовывать. Так что для хотя бы мало-мальски эффективного функционирования экономики необходимо, во-первых, как минимум в некоторых ключевых областях, например в государственном управлении, науке, военной сфере и передовых технологиях, отказаться от принципов равенства, серьезно поощряя сначала хотя бы ключевые фигуры, и, во-вторых, создать кнут в виде мощных охранно-правительственных структур, перед которыми стоят две основные задачи.

Первая — постоянно отлавливать недовольных, недоумевающих, почему это в условиях все более ускоряющегося движения к светлому будущему становится все тяжелее жить, и не давать их числу дорасти до критической массы; ну и вторая — оказывать давление на совсем уж нерадивых, побуждая остальных в антипатии к работе не переходить определенной черты. Ибо без подобных мер экономика государства равных, носящего помпезное название Великое равноправное всемирное братство, вообще отказывалась функционировать, скатываясь к этакому варианту натурального хозяйства, когда каждый во многом жрал то, что вырастил сам на куцем приусадебном участке, и носил то, что не столько покупал, сколько обменивал на нечто важное, но доступное именно ему — продукты, медицинские услуги, возможности комфортного отдыха и тому подобное. И, судя по намекам и отвлеченным сентенциям, прорывающимся в разглагольствованиях бывшего колонтеля Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхина Агхмигага, этот репрессивный аппарат, как и любая бюрократическая система, в выполнении выше упомянутых задач оказался не слишком эффективным, давая в своей работе достаточно высокий процент брака. Ну и, так же как и в мире Пушкевича, этот брак репрессивных органов оборачивался десятками тысяч сломанных и исковерканных судеб. Впрочем, как и дома, все это оправдывалось происками врагов и обострением борьбы с пока еще остающимся враждебным миром угнетения…

Похоже, человеческая цивилизация на определенном этапе своего развития была обречена наступать на одни и те же грабли. Хотя для более-менее достоверных выводов сходства этапов развития всего двух цивилизаций пока еще было маловато. Может, это просто был вот такой уникальный случай относительного совпадения. Относительного, поскольку мир Мегхина Агхмигага находился пока еще в начале эры пара.

— …Вот такими я вижу планы наших с вами, коллега, ближайших действий, — плавно закруглил монолог Черный барон, окидывая Грона горделивым взглядом.

Помолчав, Грон спросил:

— А как вы меня вычислили, барон?

Черный барон довольно рассмеялся.

— Ну неужели вы решили, что меня смогли обмануть эти ваши отвлекающие маневры с наемниками-кирасирами?

Сказать по правде, Грон на это очень рассчитывал. Хотя на всякий случай еще подстраховался, на подходе к Зублусу разбив группу и войдя в город только в сопровождении Газада.

— Я сразу понял, — продолжил барон, — что вас стоит ждать лично. Хотя и предполагал, что вы заявитесь к городу во главе своей оноты. Но на всякий случай приказал взять под наблюдение и всех наемников, появившихся в городе в последнюю седмицу.

Грон криво усмехнулся и понимающе кивнул. Ну да… значит, господин бывший колонтель сумел еще и подготовить некоторое количество классных филеров. А он-то уши развесил… ведь ясно же было, что дело нечисто. Барон с удовольствием наблюдал за его реакцией.

— А скажите, коллега, как вы узнали, что я — иномирянин?

— Ах это… — Черный барон мелко рассмеялся, — ну это было просто. — Он повернулся и кивнул своему немому подручному, повелительно указав рукой в угол.

Тот грузно развернулся и, косолапя, двинулся в указанном направлении. Подойдя к куче тряпья, он наклонился и принялся рыться в ней, а затем ухватил что-то рукой и двинулся в обратную сторону.

— У меня большой опыт, коллега. В нашей структуре до звания колонтеля дослуживается дай бог один из ста, причем большая часть неудачников оказывается в умелых руках своих более удачливых коллег, — довольным голосом начал Черный барон. — Впрочем, кому я это рассказываю? Вам все это должно быть известно ничуть не меньше, чем мне. Недаром вы снабжаете своих агентов капсулами с ядом. Вы прекрасно осведомлены о том, что в наших руках говорят даже мертвые. Впрочем, отдаю вам должное, ВАШ заговорил ненамного раньше.

При этих словах его подручный приподнял предмет, который держал в руках. Это оказалась голова Газада. Грон несколько мгновений расширившимися глазами смотрел на мертвое лицо своего Идущего, а затем отключился.

— Да… я всегда считал, что в УССС служат слюнтяи, — пробился через туман беспамятства сожалеющий голос Черного барона. — А ну-ка, Бубна, освежи-ка его еще разок.

И на Грона вновь обрушился поток воды. Это окончательно привело его в себя, однако он решил еще некоторое время попритворяться бесчувственным. Во всяком случае, попытаться. Мало ли что можно услышать. Этот урод, похоже, склонен к пространным монологам, а такие типы способны вещать при минимальной аудитории и даже в отсутствие оной. Ну а умелый аналитик всегда может извлечь крупицы полезной информации из потока любого бреда…

Так и произошло. Особенно много важного для текущего момента он не узнал. Так, кое-что по мелочи. Но зато Черный барон выдал много информации по политической обстановке в Насии и, главное, совершенно уникальную информацию по Владетелям. Такую, что Грон едва не дернулся. Поскольку вещи, о которых он только начал догадываться, получили подтверждение, а главное, очень многие детали, которым он не находил никакого объяснения, внезапно сложились в очень ясную и стройную картину. Впрочем, все услышанное надо было еще тщательно обдумать и проанализировать. Чуть позже, когда в пыточную, прихрамывая, втащился горбун с подносом, уставленным тарелками с едой, Черный барон на некоторое время умолк, Грон получил возможность еще и наскоро обдумать свое положение.

К его полному разочарованию, его коллега-иномирянин оказался законченным подонком и настоящим садистом. У головы Газада, которую немой Бубна поднес к его лицу, были отрезаны уши, веки, губы и вырван язык. Вряд ли он в таком виде мог хоть что-то рассказать, так что, скорее всего, это было сделано с ним после того, как Черный барон извлек из него все нужные ему сведения. Да уж, похоже, эта Исполнительная стража Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства была еще той структурой. Да и он тоже хорош! Потерял сознание, будто нервная девица. Похоже, его предположение о том, что его взаимодействие с телом Собола ад Градана все еще во многом подчиняется гормональным реакциям, можно считать доказанным фактом. Не слишком приятное открытие, но деваться от него все равно некуда. Просто теперь это необходимо учитывать в своих раскладах. Человек вообще тварь жутко приспосабливаемая. Маресьев, вон, без ног снова начал летать, причем на истребителе, и даже сбил несколько вражеских самолетов. А сколько здоровых парней сгорели в первом же бою, не успев даже израсходовать весь боезапас? Или, скажем, такая известная личность, как Франклин Делано Рузвельт. Напористый, энергичный и спортивный молодой человек с большими амбициями внезапно заболевает полиомиелитом и становится инвалидом, регулярно испытывающим сильные боли и прикованным к инвалидной коляске. Казалось бы, полный крах всех жизненных планов. Ну кому интересен инвалид? Но нет же, парень находит в себе силы не сдаться и в конце концов становится президентом США. Да еще каким! Единственным за всю историю, который избирался на этот пост аж четыре раза…

Но сейчас не это было главное, сейчас Грону предстояло решить, что делать дальше. Плясать под дудку этого урода он совершенно не собирался, но на данный момент других вариантов действий, кроме как принять предложение Черного барона, не существовало. Ну если он, конечно, планировал оставаться в живых и в дальнейшем хоть как-то влиять на местную ситуацию. А она, если честно, пока вырисовывалась не очень. Этот садист с хорошими навыками оперативной работы и организации специальных операций мог ввергнуть этот мир в такую кровавую баню, что мама не горюй. Тем более если до него когда-нибудь дойдет, что в этом мире также может существовать устройство, именуемое им Бесцветной Короной, он точно не упустит возможности подгрести ее под себя. Так что Черный барон являлся прямым конкурентом Грона, и, к какому бы соглашению сейчас они ни пришли, в будущем их столкновение неизбежно. Ну и в конце концов, он совершенно не собирался прощать этому уроду смерть Газада.

Единственное, что его пока слегка напрягало, так это каким образом Черный барон собирается гарантировать его лояльность. Полковник Пушкевич никогда не занимался непосредственной агентурной работой, следовательно, обладал не слишком большим опытом вербовки агентов, но с основами этого дела был знаком хорошо. И прекрасно знал, что наиболее эффективной является вербовка, при которой человек совершенно искренне считает, что действует исключительно по своей воле, тщательно обдумав и взвесив все предложенные ему условия и приняв совершенно свободное решение. Причем лучше всего, если он будет считать, что он не столько работает на какую-то структуру, сколько, так сказать, сотрудничает с ней, решая свои вопросы, действуя в интересах самого себя и лишь используя для этого ресурсы и возможности этой структуры. Но Грон сильно сомневался, что бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства способен создать такую мотивационную конструкцию, которая могла бы подвигнуть хотя бы обычного человека прийти к подобному выводу. Не говоря уж о нем самом. Наоборот, все продемонстрированные им привычки и наклонности заставляли думать, что он изобретет нечто совершенно гнусное и отвратительное. Что-то, что повяжет Грона с бароном кровавой веревочкой и отдаст в его волю. Чтобы у Грона и мысли не возникло выйти из игры и тем более пойти против воли Черного барона.

— А ну-ка, Бубна, пошевели-ка его, а то сдается мне, господин граф нас дурит, — снова послышался гнусавый голос барона.

В следующее мгновение Грон вздрогнул и зашипел оттого, что ему в брюшину воткнулась раскаленная игла.

— Во-о-от, — на этот раз голос барона был исполнен удовлетворения, — другое дело. А то обвис, будто бесчувственный. Не надо нас дурить, граф… кстати, вы так и не представились. Кто вы на самом деле? В каком звании? Асаул или, может, отмистр?

Грон подтянулся на руках, разминая затекшие мышцы, и, облизнув губы, отозвался:

— Асаул, выше не успел выслужиться. — Кто такой асаул, он не представлял, но по строению вопроса и оттенкам интонации понял, что это некий чин и что отмистр — выше. — Не дадите ли попить, колонтель?

— Попить? — этак гнусненько-ласково улыбнулся Черный барон. — Это всегда пожалуйста. Бубна, дай-ка нашему гостю и будущему соратнику попить.

Через пару мгновений перед лицом Грона появился изрядно замызганный деревянный ковш. Грон потянулся губами, сделал несколько глотков и, оторвавшись от ковша, сплюнул. Вода была затхлой и противной.

— Что, не слишком нравится водичка? — захихикал Черный барон. — Ну да, вы там, на своем континенте, известные снобы. Вам подавай утку под кислым хангакским соусом, кисло-сладкий ниженский мелот с оттенком хвои, печень пурнель. А мы, равенцы, люди простые. Нам и кус хлеба с салом за деликатес, и водичка за мелот сойдет.

Похоже, там у себя, в своем мире, колонтель страшно завидовал собственным врагам, пряча зависть под маской классовой ненависти, или как там это у них называлось. И теперь не мог отказать себе в удовольствии поизмываться над бывшим недругом, несмотря на то что рассчитывал сделать его своим соратником ну или хотя бы послушным исполнителем. Этот человек был рабом своих желаний, достаточно волевым, чтобы успешно подавлять их, когда они могли ему неким образом помешать, но в условиях, когда он считал для себя возможным потешить их безнаказанно… По мнению Грона, это был самый опасный тип человекообразных существ, поскольку подобные люди не способны осознать, что можно жить не в рабстве, а властвуя над своей животной составляющей. Они опасны, даже если их желания не столь гнусны и извращенны, а сводятся всего лишь к желанию вкусно поесть, классно перепихнуться, оттянуться по полной и не заморачиваться по жизни, ибо губят в человеке все истинно человеческое. Потому что выбраться из этого болота и осознать, что ты есть нечто иное, чем просто вопли брюха, зов похоти и всевозможная стимуляция центров удовольствия, в случае если человек искренне считает, что его настоящая, истинная и единственно возможная жизнь есть именно вот это, а все остальное — занудная тягомотина, чрезвычайно сложно. А уж в данном конкретном случае…

— Ладно, давайте к делу, колонтель, — слегка добавив в голос раздражения, заговорил Грон. — Я выслушал ваши планы и должен сказать, что в целом согласен и с вашими основными намерениями, и с тем, чтобы вы играли ведущую роль в нашем дуэте. Хотя, как вы понимаете, если бы я сумел вычислить вас первым и, соответственно, первым пригласить на, — он усмехнулся, — беседу, можете не сомневаться, я бы настоял на изменении порядка подчиненности.

Это была лесть, замаскированная причем довольно грубо, но именно лесть. Впрочем, для психологического типа, к которому согласно наскоро сделанному анализу Грона принадлежал Черный барон, она была в самый раз. Так оно и оказалось. Черный барон захихикал.

— Ну да, ну да, не сомневаюсь. Но я всегда считал вашего брата слишком высокомерным и не способным влезть в самое дерьмецо да поглубже, поглубже… по локоть, а то и с головой нырнуть. А ведь наиболее ценное как раз там-то и находится. Ну да ладно, не будем об этом. Теперь-то мы с вами союзники. Не так ли?

— Так, — еще чуть добавив раздражения, отозвался Грон, — и как союзник союзнику должен вам заявить, что мне уже надоело висеть на этом пыточном щите, так что давайте побыстрее покончим с оформлением моей верности и подчиненного положения и перейдем к разговору как цивилизованные люди.

— А вы не торопитесь, не торопитесь, — наставительно воздел палец Черный барон. — Знаю я вас. Сейчас-то, пока на щите висите, вроде как на все согласные, а как только отлипнете, так про все свои обещания и думать забудете. Не-э-эт, меня не проведешь. Я уже на вербовке таких, как вы, кота съел. Ну не думаете же вы, что я просто возьму с вас какую-то бесполезную клятву или даже, — он мелко рассмеялся и произнес, будто сплюнул, — честное слово. На подобной соломе меня не проведешь. Опять же семьи у вас здесь нет. Так что заложник отпадает. И как же в таком случае мне быть? — Он замолчал, выжидающе глядя на Грона, будто загадывал ему загадку, причем заранее зная, что ответа тот не найдет и эта загадка послужит еще одним подтверждением его собственного превосходства.

— Ну уж не знаю, — не собираясь раздражать этого урода даже небольшим разрушением рисунка беседы, подыграл ему Грон.

— А я и не сомневался, — довольно задребезжал Черный барон. — Вы, чистоплюи, ужасно ограниченный народец. Вы не можете обнаружить огромные возможности, даже если они лежат у вас под носом. У вас просто мозгов не хватает посмотреть на ситуацию немножко под другим углом зрения.

Грон не сомневался, что точно такие же обвинения будут не менее справедливы по отношению к вот таким вот отбросившим все, что они считают зашоренностью и предрассудками, реалистам и прагматикам, но счел за лучшее благоразумно промолчать. Тем более что Черный барон разразился очередным монологом.

— Вы, воспитанные во всяких там частных школах, престижных университетах, считаете себя очень умными, а на самом деле вы — дерьмо, грязь. Ваши умишки забиты всяческим дерьмом, чушью, мусором, тем, что вы называете культурой, воспитанием, долгом и тому подобным. Ваш мирок удобен и обустроен, поэтому вам все в жизни достается легко. Но когда вы сталкиваетесь с человеком, которому с детства приходилось драться за кусок хлеба, который довольно рано понял, что жизнь — это вечная схватка, что он один против всего мира и все эти сопливые бредни насчет дружбы, верности, любви и сострадания придуманы как раз для того, чтобы делать из людишек бессловесную и безропотную скотинку, а единственное, на что человек может рассчитывать, так это на то, что он лично украдет, отберет, выгрызет у жизни, о-о, тут вы неминуемо проигрываете. Всегда! И начинаются вопли!.. О, как вы вопите о том, что у вас выиграли не по правилам, что это бесчеловечно, незаконно, нечестно и всякое такое. А я ПЛЕВАЛ! Ибо в моей жизни есть только один закон. И этот закон — Я! И все будет так, как я захочу, чего бы мне это ни стоило. Понятно?!

Грон криво усмехнулся. Нет, если бы, исходя из рисунка разговора либо по каким-то иным причинам, ему в данный момент потребовалось испуганно забиться в истерике либо трусливо умолкнуть, он сделал бы это, но ведь он сейчас выступал в роли лихого и гонористого асаула из УССС.

— Знакомая песня, барон. Вот только к человеку она не имеет никакого отношения. Скорее к волку-одиночке, изгнанному из стаи. Потому что если закон здесь всего лишь Я, то это верно и для всех остальных. И такое абсолютно всевластное Я рано или поздно сталкивается с каким-то другим, более сильным Я, а чаще всего с теми, кто все-таки сумел хоть немного ограничить свое Я и подчинить его хотя бы стае. А одиночка всегда проигрывает стае, так же как стая — племени, а племя — народу. — Грон насмешливо прищурился. — Не так ли случилось и с вами, колонтель? Ведь, насколько я знаю, для того чтобы вы очутились здесь, Бесцветная Корона должна быть надета на мертвое тело.

— ЗАТКНИСЬ!!! — Черный барон натурально завизжал, вскочив на ноги и стиснув кулаки.

Похоже, Грон попал в точку. Причем, видно, это была очень болезненная точка. Несколько мгновений бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхин Агхмигаг сверлил Грона яростным ненавидящим взглядом, так что Грон даже испугался, не перегнул ли он палку, но наконец кулаки Черного барона разжались, он шумно выдохнул и отвел взгляд.

— Ненавижу, — глухо произнес он, опускаясь на стул. — Как же я вас всех ненавижу… — Он замолчал и с силой втянул воздух, так что изо рта послышалось клокотание слюней, а потом прикрыл глаза и некоторое время сидел так, мерно дыша. А когда снова открыл глаза, его взгляд уже был почти спокойным, почти… потому что где-то в его глубине поселилась глухая ненависть. — Ну что ж, — криво усмехнулся барон, — признаю, вам удалось вывести меня из себя. Но и у меня есть для вас небольшой сюрприз. Не сомневаюсь, я буду полностью отомщен. — Барон поднялся и с крайне горделивым видом прошелся по пыточной. — Вы интересовались, каким образом я обеспечу вашу преданность и послушание? Сейчас я расскажу вам. — Он остановился и торжествующе посмотрел на Грона. — У меня есть для этого очень надежный способ. Я собираюсь сделать это с помощью… казни. — И он торжествующе рассмеялся.

Грон лихорадочно размышлял. Неужели этому подонку удалось вычислить и остальных из его группы, и теперь ему, Грону, придется собственной рукой лишить жизни своих людей? Дьявол и тысяча чертей! Нет, на это он пойти не может… Ну что ж, в конце концов, ему и так была дарована целая лишняя жизнь, и он прожил ее очень неплохо. И кусок третьей тоже. Так что никаких особенных сожалений. Большинству людей, среди которых много гораздо лучших и более достойных, чем он, судьба не дала и половины его срока. Тем более что у него, скорее всего, будет возможность поставить эффектную точку в конце этого куска. Забрав с собой это мерзкое порождение ехидны. Нет, Черный барон явно озаботится собственной безопасностью, но он непременно захочет оказаться поближе к месту действа, чтобы сполна насладиться делом своих рук. И Грон не сомневался, что вместе с ребятами Шуршана он со своей подготовкой и опытом сумеет прорваться через любые заслоны и дотянуться до бывшего колонтеля. Хотя бы и на последнем вздохе…

— Сказать по правде, сначала у меня были другие планы в отношении предмета вашей казни. Но сейчас я понял, что моя идея будет лучшим вариантом. — В голосе Черного барона слышалось такое торжество, что Грон заподозрил, что его самые жуткие предположения на самом деле не имеют ничего общего с действительностью. — О-о, это будет роскошная казнь. — Голос барона буквально клокотал от вожделения. — Публичная, при массовом стечении народа, ведь людишки так падки на кровавые зрелища, особенно если они касаются тех, кто, как считается, стоит гораздо выше, чем они, а… я придумаю очень кровавую казнь, не сомневайтесь. — Он мерзко захихикал. — Это будет… незабываемо! — Барон замолчал и, приблизившись, заглянул в помертвевшие глаза Грона. — Ну как, граф, вы уже догадались, кого вам придется казнить? — Он сделал паузу и торжествующе закончил: — Конечно, принцессу Мельсиль!..

5.

— Ну что, готовы, асаул? Завтра вы наконец избавитесь от этих крайне неудобных вещей. — Черный барон, криво улыбаясь, кивнул на тяжелые колодки, в которые были закованы руки и ноги Грона.

— Я давно уже готов, — холодно отозвался Грон, — и мне не совсем понятно, почему вам потребовалось целых пять дней, чтобы подготовить ваш спектакль. По-моему, можно было обойтись и одним. Делов-то — проорать сообщение на площади и сколотить помост.

— Меня радует ваш энтузиазм, — барон смежил веки, — хочется надеяться, что на помосте вы выкажете не меньший. Уже объявлено, что в роли палача выступит сам граф Загулема, по такому случаю прибывший в Зублус с дружеским визитом. А что касается подготовки, то вы не правы. Просто отрубить симпатичную головку — этого мало. Нужно выжать из этого мероприятия максимум возможного, завести народ, возбудить ненависть. Так что сначала пришлось отравить пару колодцев, потом схватить людей, которые под пытками признались, что они научены принцессой, разгневанной тем, как с ней обошлись, затем возбудить толпу, которая и потребовала непременной казни отравительницы. А я во имя милостивого короля Насии всего лишь согласился с волей возмущенного народа. — И бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства дребезжаще рассмеялся.

Грон с некоторым трудом сумел справиться с клокотанием внутри и почти равнодушно сказал:

— Что ж, видно руку специалиста. — И досадливо констатировал: — Вы, похоже, изрядно поднаторели на организации политических процессов против врагов народа.

Он не знал, были ли в мире бывшего колонтеля политические процессы, но рискнул предположить, что были. Так оно и оказалось.

— А как же, мой дорогой будущий соратник, а как же, — довольно закивал Черный барон, — каждый пользуется теми знаниями и умениями, которыми обладает. Думаете, так просто было пробиться из мелкого дворянчика до первого королевского советника? Пришлось поработать, пришлось… Но не будем об этом. Завтра мы наконец-то станем с вами полноправными партнерами. И мне радостно видеть, что вы ожидаете этого дня с не меньшим нетерпением, чем я.

— Если бы не ваше недоверие, я мог бы ожидать его с гораздо большим комфортом, — пробурчал Грон.

— Обижаетесь? — удивился Черный барон. — Зря. Наоборот, вас должно радовать осознание того факта, что вы вступаете в команду, руководить которой будет чрезвычайно предусмотрительный человек. А значит, все намеченные планы будут непременно воплощены в жизнь. И вообще, — барон довольно усмехнулся, — вы со своим чистоплюйством не можете понять того факта, что тюрьма — отличнейшее место. Крепкие стены, охрана, да более безопасного места в мире просто не существует. Уж можете мне поверить. Я знавал многих, считавших, что безопасность можно гарантировать высоким положением, лично преданными охранниками, высокопоставленными связями… Все они кончили одинаково — арестом и тюрьмой. А потом и виселицей. Но никому пока не пришло в голову отправлять команду арестантов в тюрьму. Это просто смысловое противоречие…

Когда дверь за бароном закрылась, Грон еще около минуты сидел, стиснув зубы, а потом глухо выругался. Ну встречаются же люди, с которыми даже находиться рядом и то с души воротит. И даже не уговорить себя, мол, у всех свои недостатки, и этого человека тоже кто-то любит, жалеет, и в жизни ему пришлось несладко… Потому что нет, все неправда — никто не любит, никто не жалеет, и то, что ему в жизни пришлось несладко, в очень большой степени результат его собственных усилий. Но сейчас дело было не в его эмоциях. Он лихорадочно размышлял, что же делать…

Вдоволь насладившись цветовыми переходами на физиономии Грона, вызванными озвучиванием имени жертвы, которую он должен был публично обезглавить, Черный барон вызвал из коридора четверых дюжих стражников звероватого вида, ничем не напоминавших тех пузатых и апатичных тюремных стражей, мимо которых Грон с такой легкостью прокрался в ту незадачливую ночь. Похоже, до того момента как повстречал кого-то из этих… Как видно, это были люди из личной гвардии барона. Они сняли Грона с пыточного щита и оттащили в одну из камер тут же, в подвале, где сразу заковали в колодки. Пока его волокли, Грон прикидывал шансы на то, чтобы наброситься на стражников и, вырубив одного-двух, прорваться обратно в пыточную, где и прикончить Черного барона, но шансы на успех были слишком малы. После нескольких часов висения на пыточном щите у Грона затекли руки и ноги, к тому же эти четверо выглядели далеко не новичками и вооружены были короткими дубинками. Если бы у них был хотя бы один клинок — можно было рискнуть, а дубинки… И следующие пять дней Грона практически не беспокоили. Только пару раз заходил Черный барон, да его немой палач каждый день приносил миску наваристой мясной похлебки и вдоволь хлеба и кормил его с ложечки. Как видно, барон был заинтересован, чтобы Грон не сильно ослабел и к моменту представления находился в приличной форме.

Все это время Грон напряженно размышлял, что можно предпринять. На Брована рассчитывать было сложно. Его явно держали где-то наверху. К тому же на третий день пребывания Грона в тюремном подземелье как раз пришелся пятый день нахождения Брована в местной тюрьме, так что он, скорее всего, уже покинул эти гостеприимные стены. Двое людей Шуршана, которые числились среди трущобников, вероятно, либо тоже уже покинули, либо скоро покинут город. Они знали, в каком трактире остановились Грон и Газад, а Газада вряд ли вяли без шума, и потому утром об этом происшествии должен был судачить весь город. А значит, никакого резона задержаться в городе у них не осталось. Так что ему можно было надеяться только на одного человека — на самого себя. Но как бежать с закованными в колодки руками и ногами из запертой камеры, в которую раз в день заходит немой палач, по-собачьи преданный тому, который тебя в эту камеру засадил, он так и не придумал.

Последний день тянулся долго. В конце концов Грон едва не сломал голову и решил, что самым разумным будет действовать по обстановке. В конце концов, когда его выволокли на террасу храма Сама и Ома на Тамарисе, там тоже до последнего было непонятно, чем все кончится, но вырвался же! Вот и теперь будем надеяться, что жизнь подкинет шанс если не спасти принцессу, то хотя бы достойно умереть. Это же очень важно — суметь достойно умереть…

Маленькое окошко в двери, забранное толстой решеткой и, скорее всего, предназначенное для наблюдения за заключенными (хотя что можно разглядеть в не-освещаемом помещении?) и являвшееся единственным источником света в камере, поскольку в дальней стене коридора имелось небольшое оконце, почти слилось цветом с остальной дверью. Это означало, что снаружи наступила ночь.

То состояние, в которое погрузился Грон, сложно было назвать сном, ибо заснуть, когда твои руки и ноги закованы в массивные колодки, совершенно невозможно. Если попытаться как-то изменить положение затекшего тела, то руки и ноги начинают торчать совершенно невообразимым образом, а края колодок больно впиваются в тело. Скорее это было некое забытье. Но даже в этом состоянии реакции Грона оставались довольно настороженными, и, когда с наружной стороны двери его камеры послышались какие-то звуки, он мгновенно очнулся и замер. Некоторое время ничего не происходило, потом последовал короткий, тонкий звук, а затем дверь чуть приоткрылась и раздался тихий шепот:

— Онотьер…

— Брован? — удивленно, но не забывая о необходимости говорить тихо, отозвался Грон. — Так ты не бежал?

— Не-а. Как у нас в камере прошел слух, что Черный барон поймал какого-то лазутчика, так я решил, что, пожалуй, стоит немного подзадержаться. — Брован осторожно проскользнул в камеру. — Ну как вы тут?

— Как видишь, — криво усмехнулся Грон.

Брован наклонился, и в следующее мгновение Грон почувствовал, как его руки ощупывают колодку.

— Ну это ничего, это мы сейчас мигом… — пробормотал Брован. — Вы уж простите, что я раньше не пришел. Надо же было не только до вас добраться, но еще и придумать, как отсюдова выйти.

Через пять минут Грон с трудом поднялся на ноги и начал растирать затекшие в колодках руки. Между тем Брован продолжал рассказывать:

— Мне парни маляву с воли прислали. Когда слух прошел, что в трактире на главной площади ночью шум был, они сразу неладное заподозрили. А как узнали, что это вас с Газадом повязали, так сразу начали напрягаться. Сейчас у них свора из шести человек, все бывалые. Этой ночью будут в подворотнях у тюрьмы прятаться, чтобы, если нам с шумом прорываться придется, с той стороны помочь. И это, онотьер… — Брован слегка замялся, — не знаете, где Газада держат? Я тут одного стражника прикормил, так он про вас разузнал, а про Газада — никак.

— Нет больше Газада, — глухо отозвался Грон.

— Вот оно как… — протянул Брован.

Они с минуту помолчали, а затем Грон спросил:

— Принцессу держат здесь?

Поскольку Мельсиль была объявлена отравительницей, ее вполне могли уже и заключить в тюрьму.

— Принцессу? — Брован озадаченно потер лицо. — Да не знаю. Про принцессу ничего не спрашивал.

Грон стиснул зубы. Принцессу надо было отыскать кровь из носу. Несмотря на то что всю эту операцию Черный барон затевал с главной целью накрепко повязать его, Грона, кровью невинной жертвы, абсолютной потерей репутации и так далее, как это принято по самому жесткому способу вербовки, каковой единственный этим уродом, как видно, и признавался, принцесса уже была приговорена. Если даже Грон сбежит, казнь все равно состоится. И ее смерть ляжет черным пятном на совести Грона.

— Ты слышал о Черном бароне?

Брован ухмыльнулся.

— Ну а то. Кто ж здесь о нем не слышал. Его тут Соседом кличут.

— А где он сам?

Брован пожал плечами.

— Да здесь где-то.

— Где-то?

— Ну да, туточка все подземелье тюремное стенками поделено, такие лабиринты…

Грон шумно выдохнул. Ну конечно, вряд ли Черный барон не озаботился забиться в самую дальнюю и укромную щель, с его-то инстинктами.

— Значит, будем искать.

— Кого? — удивленно спросил Брован.

— В первую очередь принцессу, а если повезет, то и барона.

— Э-э-э, онотьер, — осторожно начал Брован, — мне кажется…

— Ты не знаешь, что ее завтра должны казнить?

— Да знать-то знаю, — отозвался Брован, — но…

Грон вздохнул. Он прекрасно понимал, что Бровану всякие там принцессы глубоко по барабану. По существу, неким маленьким чудом было уже то, что он не сбежал, на что имел полное право, а остался и сумел прийти на помощь своему командиру. Один этот факт напрочь опровергал все философские построения бывшего колонтеля, в которых не было места верности, долгу, благодарности и другим таким же идеальным, а не прагматичным чувствам.

— Понимаешь, я обязан вытащить принцессу, даже если это будет стоить мне жизни.

Брован вздохнул и пробурчал себе под нос:

— Недаром говорят, что влюбленные — совсем дурные, а я, дурак, не верил…

Спустя некоторое время они выбрались из подземелья. Стражник у двери, которого в прошлый раз Грон просто отключил, сейчас лежал на ступеньках лестницы, устремив в потолок мертвые глаза. Ну да Бровану было не до изысков… Грон ухватил алебарду и кивнул Бровану. Камера того располагалась на первом этаже, и «своего» стражника он нейтрализовал таким же способом. Сейчас их маршрут лежал на второй этаж, тем более что там располагалась каморка старшего надзирателя. Кому, как не ему, положено знать обо всех сидельцах? Они тихо поднялись по винтовой лестнице и подкрались к решетке, перекрывавшей выход на этаж. Брован достал отмычки и, осторожно просунув руки сквозь решетку, завозился в замке, а Грон встал за ним, сжимая алебарду и напряженно вглядываясь во тьму. Спустя несколько мгновений замок щелкнул, и Брован, издав еле слышный довольный смешок, потянул освобожденную щеколду. В этот момент из темноты на них надвинулось нечто большое и с придыханием взмахнуло алебардой. Похоже, стражник этого этажа оказался намного бдительнее своих коллег снизу.

Впрочем, ему это мало помогло… Брован отпрянул от решетки, а Грон резким выпадом выбросил свое оружие вперед, метя в то место, где у человека среднего роста находится голова. Острие алебарды с легким чавканьем и хрустом вошло во что-то мягкое. Брован тут же качнулся вперед и, оттолкнув решетку, подхватил падающее тело и черенок алебарды, выпавший из рук мертвого стражника. Но все равно лезвие алебарды ударилось о стену и громко звякнуло. Они замерли, напряженно прислушиваясь. Где-то в глубине коридора скрипнула дверь, и в ее нарисовавшемся в темноте проеме показалась заспанная рожа в облаке спутанных реденьких седых волос. Рожа была освещена огарком свечи, маячившим где-то в районе подбородка.

— Ну что там еще? — сварливо поинтересовалась рожа.

Брован замер. Грон стиснул зубы и, невнятно пробормотав что-то типа: «Мнуа-а-ау», довольно похоже сымитировал громкий зевок. Рожа сердито фыркнула:

— Совсем разболтались! — и утянулась обратно.

Несколько мгновений Грон и Брован напряженно прислушивались, а затем Брован осторожно опустил на пол тяжелое тело и выдохнул:

— Ловко вы…

Грон кивком указал Бровану на алебарду.

— Что?! Кто?! — Старший надзиратель заполошно подскочил на своей лежанке и испуганно уставился на две алебарды, одна из которых лезвием придавила кожу ему на животе, а острие второй маячило у горла. Чуть дальше неясно маячили две тени.

— Тихо, гнус, — прошипела одна. — Ни нам, ни особенно тебе шум не нужен. Понятно?

Старший надзиратель судорожно кивнул, отчего его реденькие волосенки тут же ссыпались ему на глаза. Но поправить их он не рискнул.

— У тебя есть выбор, — продолжила тень, — ты можешь сдохнуть сейчас либо ответишь на наши вопросы и получишь шанс выжить.

— Как-кой шанс? — судорожно сглотнув, переспросил старший надзиратель.

— Ну, мы тебя не убьем, — с этакой небрежной ленцой отозвалась тень, — и даже отпустим. А что с тобой будет дальше, зависит только от тебя.

— Э-э-э нет, я так не согласен, — торопливо забормотал старший надзиратель, — вы должны будете…

— Значит, не договорились, — прервала его тень, и старший надзиратель почувствовал, как острие второй алебарды натягивает кожу на его горле, собираясь ее проколоть.

— Нет-нет, — торопливо заверещал он, — я согласен, согла…

— Заткнись, — недовольно прорычала тень, но острие слегка ослабило нажим.

Старший надзиратель тут же осекся и замер.

— Я же предупреждал, тише, — тоном ниже проворчала тень. — Итак, первый вопрос: где принцесса? — И, как бы подтверждая серьезность подхода, острие вновь натянуло кожу.

— Внизу, во втором коридоре, сразу за первым внутренним постом. Только там эти.

— Кто эти?

— Ну эти, которые приехали с Черным бароном.

— Понятно. — Тень на мгновение задумалась. — И сколько их?

— Ну… дюжина, может, две. Не знаю я…

— А где сам Черный барон?

— Так там же, но дальше. У нас за четвертым внутренним постом большая камера, там когда-то держали принца крови, брата-близнеца деда нынешнего короля. Сорок лет. Того самого, Серебряную Маску. Так вот, там большая камера. В самом тупике. Вот в ней он и квартирует.

Грон задумался.

— А внутренние посты из местных стражников или из людей барона?

— Второй наш, — охотно отозвался старший надзиратель, — а дальше не знаю. Может, и поменяли.

Грон скрипнул зубами. Похоже, до барона сегодня ночью не добраться. Прорываться через три поста по узким коридорам тюремных подземелий… тут придумать бы, как нейтрализовать дюжину громил барона, околачивающихся около камеры принцессы. Впрочем… он несколько мгновений размышлял над мыслью, пришедшей ему в голову, а затем довольно ухмыльнулся.

— Брован, — позвал он, наклоняясь к самому уху своего бойца, — сделай вот что…

Через несколько мгновений старший надзиратель почувствовал, что одна из алебард, торчавшая напротив его брюха, скользнула назад, в темноту. А теней стало на одну меньше.

— Вот что, гнус, — снова заговорила оставшаяся тень, — сейчас мы спустимся вниз и подойдем к этому твоему второму посту. Сделаешь так, чтобы он открыл дверь. Вздумаешь баловаться, получишь полфунта стали в спину, понятно?

— Понятно, — облегченно отозвался старший надзиратель.

— Да нет, непонятно, — с сожалением отозвалась тень, и в следующее мгновение старший надзиратель почувствовал легкое дуновение ветерка у своей щеки и… насквозь прокусил губу, чтобы не заорать.

— Как видишь, я с этой штукой умею управляться довольно ловко, — наставительно произнесла тень, — поэтому будь ласков, не заставляй меня нервничать. Понятно?

— Понятно, — придушенно отозвался надзиратель, зажимая рукой обрубок левого уха, большая часть которого была ловко отхвачена этим, забери его Владетель, ночным кошмаром.

— Тогда вперед!

Они спустились на этаж, а затем в подземелье, по пути обойдя труп стражника у входной двери, и двинулись по длинному коридору. Старший надзиратель мельком отметил, что дверь в первый пыточный блок, где содержался личный пленник Черного барона, прикрыта неплотно, и сделал зарубку на будущее. Похоже, все происходящее этой ночью связано именно с ним. Так что стоило, если уж Владетель даст ему пережить эту кошмарную ночь, побольше узнать об этом странном пленнике, дабы, если им придется пересечься еще раз, оказаться как можно дальше от него. Наконец коридор сделал еше один поворот, и старший надзиратель буквально уперся носом в грудь одного из громил Черного барона, стоящего не за, а перед дверью…

Грон догадался: что-то не так, по тому, как внезапно резко затормозил, свернув за угол коридора, старший надзиратель. Он качнулся вперед и, подосадовав, что не догадался немного укоротить древко — в тесноте коридора коротким древком орудовать было бы сподручнее — взмахнул алебардой, разворачивая лезвие и пропуская его на уровне где-то чуть выше макушки старшего надзирателя. Расчет был на то, что притормозивший надзирателя качнется вперед, атакуя приближающегося по коридору… ну и на гораздо более высокий рост нападающего. Как выяснилось, длинное древко его как раз и спасло. Ибо нападающий действительно качнулся вперед, но одновременно и ударил ангилотом за поворот коридора. Острое жало клинка не дотянулось до Грона едва ли на два пальца, зато лезвие алебарды вошло в лицо нападающему со звучным чмоком. Грон прянул к телу, заваливающемуся на перепуганного старшего надзирателя, не заверещавшего, похоже, только потому, что все произошедшее попало на его выдох, и прошипел тому:

— Ругайся!

— Чт-то? — сглотнув, придушенно отозвался тот.

— Ругайся, — добавив злости в голосе, опять прошипел Грон.

— Десницу девы-благолепицы на твою задницу! — взвизгнул старший надзиратель. — Да чтоб тебя собаки чумовые за отросток укусили! Да чтоб твоя мать, которая прижила тебя с шелудивым псом, которого любая облезлая кошка на рыбной помойке…

Грон удовлетворенно кивнул и, опустив на пол алебарду, подхватил ангилот. Вот так-то лучше…

— Это ты, старшой, что ли? — послышалось из-за запертой двери. — Счас…

— Да чтоб чумные крысы изглодали твои кишки изнутри… — Старший надзиратель разошелся не на шутку. Похоже, так выходил его испуг.

Дверь медленно распахнулась, и в горло отворявшему ее стражнику тут же уперлось лезвие ангилота.

— Теперь тихо, гнус, — коротко приказал Грон старшему надзирателю. — Где принцесса? — обратился он уже к стражнику.

— Ик! — испуганно икнул тот, а затем отчаянно задвигал кадыком, как видно пытаясь что-то сказать, но от испуга не имея возможности это сделать.

Грон помог ему справиться с затыком, чуть надавив ангилотом.

— Во второй камере! — просипел стражник.

— Открывай!

— Н-не могу! Ключи у господина барона!

Сзади по коридору послышался шум. Грон довольно усмехнулся.

— Ладно. Дверь нараспашку, а сам показывай камеру.

Стражник дернулся, видно рефлекторно попытавшись кивнуть, но тут же, осознав, что любое движение головой может привести к неприятным последствиям, медленно отступил к стене, распахивая дверь.

— Вон там.

— Хорошо. Раздевайся.

— Э? — ошарашенно отозвался стражник.

— Раздевайся, быстро!

— Где золото? Говори! — тут же высунулась из-за плеча Грона чья-то злобная рожа.

— Тихо, — повелительно произнес Грон. — Золото дальше по коридору. После четвертого поста. В камере, которую занимает Черный барон. Но если вы поднимете тревогу, то через двери будет не пробиться. Поэтому давайте по-тихому вперед. Старший надзиратель поможет вам пройти через двери.

— А-а, сука, и он здесь! — обрадованно взревел кто-то.

— Тихо, Гмых, — тут же оборвала его рожа, — потом посчитаемся. Сейчас надо до золота добраться.

И толпа бывших заключенных начала протискиваться дальше по коридору.

— Брован, — тихо позвал Грон.

— Да, онотьер.

— Нужно открыть эту камеру.

— Эт мы мигом, — отозвался тот, приседая над замком.

— А тута что? — тут же заинтересовались из толпы.

— А тут дружок наш сидит, — спокойно отозвался Грон, — не оставлять же его.

— Знамо дело…

Спустя несколько мгновений замок мягко щелкнул.

— Покарауль дверь, — приказал Грон, сгребая одежду стражника и проскальзывая внутрь камеры.

И в этот момент где-то впереди, уже за поворотом коридора, послышался многоголосый рев. Похоже, рвущиеся к мифическому золоту, о котором им поведал Брован, заключенные наткнулись-таки на громил Черного барона.

— Принцесса, — тихо позвал Грон.

Несколько мгновений никто не отзывался, затем откуда-то из угла послышалось испуганное:

— Кто?

— Это я, граф Загулема. Я пришел за вами.

— Вы… вы пришли меня убить?

— Нет, — Грон скрипнул зубами, — я пришел вас спасти. Вот мужская одежда, быстро переодевайтесь. Нам нужно как можно скорее выбраться из тюрьмы.

В углу помолчали, а затем оттуда донесся шорох и застенчивое:

— Отвернитесь.

Грон озадаченно нахмурился, не сразу уловив суть вопроса, мысленно плюнул — ну что можно разглядеть в кромешной тьме камеры? — и… отвернулся. В углу завозились.

— Только быстрее, — поторопил Грон. — У нас очень мало времени.

— Я тороплюсь, — сердито отозвалась Мельсиль.

Грон прислушался к звукам схватки за дверью. Похоже, заключенные проигрывали. Дверь распахнулась, и в проем просунулась голова Брована.

— Онотьер, пора…

Грон скрипнул зубами и, резко развернувшись, выбросил руку в сторону угла. В углу взвизгнули.

— Граф! Как вы смеете?!.

— Потом, — прорычал Грон, вытаскивая принцессу в коридор, — потом вы надаете мне пощечин, а сейчас мы делаем ноги.

— Но я же еще не оделась… — беспомощно бормотала принцесса, несясь за Гроном по коридору и пытаясь одной рукой придерживать одновременно и сваливающиеся штаны, и развевающиеся фалды форменного камзола тюремной стражи.

Они вывалились во двор, быстрым темпом пролетели его и выскочили наружу через открытые ворота. Как видно, среди заключенных, выпущенных Брованом из камер, нашлось несколько более благоразумных либо просто скептически настроенных, которые решили не рваться за мифическим золотом, а, воспользовавшись моментом, поскорее выбраться из тюремных стен.

Перебежав площадь, они свернули в первую же подворотню и притормозили. Грон замер, сжимая в руке ангилот и вглядываясь в темноту. Брован говорил, что ребята Шуршана должны быть где-то…

— Онотьер? — послышался приглушенный голос.

— Здесь, — облегченно отозвался Грон.

— Рады вас видеть. — В голосе говорившего явственно прозвучали радостные нотки. — Нам надо уходить. Сейчас за ворота не выйти, но у нас есть тут логово, где можно…

— Нет, — прервал его Грон, — с минуты на минуту начнется такой шум, что на уши встанет весь гарнизон. А к утру Черный барон заставит всех землю носом рыть, так что отлежаться не удастся. Надо немедленно уходить из города.

— А как? — отозвался уже другой голос.

— Через стену, — отрезал Грон. — Веревка есть?

— Да.

— Тогда вперед. К ближайшему участку стены, где можно забраться и нет поблизости часовых.

— Да какие тут часовые, — хмыкнули из темноты. — Давайте за мной, я знаю одно место, сам как-то перебирался…

Они успели взобраться на стену, когда на центральной площади отчаянно забил тревожный колокол. Грон торопливо размотал бухту веревки, обмотал ею зубец, казавшийся более крепким, чем остальные, и приказал:

— Брован вперед, за ним принцесса. Потом остальные.

Брован молча кивнул и, скользнув между зубцов, исчез в темноте. А принцесса, успевшая наконец-то подвязать веревку, придерживающую штаны, и застегнуть камзол, растерянно замерла:

— Но… я никогда не…

— Придется учиться на ходу, — отрезал Грон. — Пропускаете веревку между ногами и аккуратно перебираете ручками. И побыстрее, вы задерживаете всех.

Принцесса возмущенно фыркнула и, несколько неуклюже ухватив веревку и зажмурившись, скользнула за зубец. Снизу послышалось приглушенное: «Ах!», но затем веревка привычно задергалась, показывая, что принцесса приноровилась к новому умению.

Когда Грон нырнул за стену, у ее подножия со стороны города уже грохотали каблуки солдатских сапог. Черный барон спешил расставить патрули, чтобы не дать птичкам, упорхнувшим из клеток, покинуть город. Но он опоздал.

6.

— Гуляш готов, онотьер, — доложил Грону Брован, разгибаясь от котла.

Грон выплюнул травинку и махнул рукой:

— Ешьте, мы с принцессой позже.

Брован понимающе кивнул. В их маленьком отряде он сразу принял на себя обязанности кашевара. С полного одобрения остальных. Каковых в их отряде теперь насчитывалось еще шестеро — сам Грон, принцесса Мельсиль, двое людей Шуршана и еще двое, увязавшихся за ними из Зублуса. Четверо из числа мобилизованных парнями Шуршана остались в Зублусе, а эти двое решили попытать счастья в его оноте. Уж больно им понравились рассказы ребят Шуршана. Грон поначалу посматривал на них довольно подозрительно. Уж что такое глубокое внедрение, бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства должен знать. Но, порасспросив парней Шуршана и самих увязавшихся, принял для себя как версию, что они чисты, не собираясь, однако, совсем отбрасывать подозрения, но решив отложить окончательные разборки до Загулема.

Перебравшись через стену, Грон улучил момент, когда у зубца, у которого они спускались, не было никого из солдат, суматошно мечущихся по гребню стены с факелами в руках, осторожно сдернул веревку, быстро смотал ее и огляделся.

— Онотьер, — тихо позвали из темноты, — сюда.

Грон тронулся на голос. Все затаились под дырявым навесом.

— Ну, куда дальше? — поинтересовался Грон.

Несколько мгновений ответа не было, а затем все тот же парень, который привел их к этому участку стены, заговорил:

— Тут есть пара лежек, надежных…

— Нет, — прервал его Грон, — нам нужно немедленно уходить из города. Сейчас же. Завтра будет поздно.

— Прям вот так вот? — усомнился Брован. — На вас эвон как все порвано и замызгано, да и припасы всяко нужны.

— Сейчас же, — твердо повторил Грон. — Если есть возможность быстро и по-тихому раздобыть какую-нибудь одежду и припасы, ну там из тайника взять, надо это сделать, а если нет, то уходим в чем есть. Как-нибудь перекантуемся.

— А нам куда? — поинтересовался другой голос.

— Если вы не хотите уходить из города, немедленно прячьтесь, причем постарайтесь все обустроить так, будто этот вечер и ночь напролет беспробудно пили. Чтобы даже свои не догадались, как вы провели ночь, даже самые надежные…

Ответом ему было озадаченное молчание. Но Грон знал, что говорил. Он один из всех здесь присутствующих представлял себе, кто такой Черный барон. И понимал, что никакие предосторожности не будут лишними.

— А вы куда? — снова поинтересовался парень, что привел их к стене.

— А вот этого я вам не скажу, ребята. На всякий случай.

— Понятно… — протянул тот. — Я ведь почему спрашиваю. Ваши ребята нам тут кое-что рассказали про вас, онотьер, и про вашу оноту. Так вот мы с Обером попытали бы счастья у вас на службе.

Грон скривился. Ему сейчас совсем не нужны были непроверенные люди поблизости, но, с другой стороны, с ходу отвергнуть тех, кто пришел ему на помощь… Да и все одно, противостояние с Черным бароном совершенно точно выходило теперь на первый план, и связи в криминальном мире Зублуса так и так придется устанавливать. И в других городах Насии тоже.

— А тебя как зовут?

— Белем, онотьер.

— Он пока еще не твой онотьер, сынок, — сделал ему замечание Брован, — так что обращайся к нему господин Грон. Понятно?

— Да запросто…

— Значит, Белем, Обер… Кто еще?

— Нет, господин Грон, мы остаемся, — прогудел еще один зублусец.

— Ну тогда счастливо, ребята. Мы вам что-нибудь должны?

— Да нет, с нами уже расплатились, счастливо и вам, господин Грон. — И они исчезли в темноте.

— Двигаем в сторону окраины, — приказал Грон, когда тихие шаги окончательно смолкли. — Насколько я понял, мы сейчас неподалеку от тракта на Загулем?

— Да. Идем туда? — с охотой отозвался Белем.

— Ни в коем случае. Уходим западнее.

— Западнее?

— Да. И если у вас есть что-то из одежды и припасов, забираем все.

— Есть кое-что, господин Грон, можете не сомневаться.

Брован и еще трое уселись вокруг котла, снятого с рогульки, и принялись, шипя и дуя на гуляш, набивать свои объемные желудки. Обер сейчас был в карауле, а Мельсиль, как обычно, дулась где-то у ручья. Грон тихонько вздохнул и, поднявшись на ноги, двинулся в сторону ручья.

До этого распадка они добрались на третий день путешествия. Схрон Белема оказался буквально в сотне шагов от того места, где они преодолели стену. Припасов там оказалось не сильно много — соль и где-то с пару фунтов ячки, ну еще кувшинчик с постным маслом, да и одежки было не густо. Зато там оказался моток отличной бечевы и неплохой нож. Белем сообщил, что у него есть еще один схрон, гораздо богаче этого, но он с противоположной стороны города, Грон минуту поразмышлял, не сделать ли крюк, и принял решение уходить из города. Восток уже алел, так что скоро должно рассвести, а шум внутри городских стен и так уже потревожил в трущобах довольно много народу. Так что чем раньше они уйдут, тем меньше вероятность, что кто-то может указать Черному барону направление, в котором они двинулись.

В темпе проскочив трущобы Зублуса, они вышли к окраинным огородам, на дальнем конце которых подзадержались, надергав брюквы и желтой морквы. А затем парни Шуршана, пережившие с ним в лесах несколько зим, довольно уверенно повели их через светлеющий лес.

Часа через три устроили первый привал. Принцесса, все это время молча державшаяся наравне со всеми, с легким стоном опустилась на траву и стянула с ног сапожки для верховой езды. Похоже, все это время она оставалась в том, в чем ее и захватили.

— Я извиняюсь, онотьер, — подсел к нему Брован, — но хотелось бы знать, куда мы идем.

— В укромное место, — отозвался Грон.

— Э-э-э, в какое?

— Пока не знаю. Нам еще предстоит его отыскать, — признался Грон.

— Понятненько… — задумчиво протянул Брован и, помолчав, спросил: — И что мы там будем делать?

— Пережидать, — отозвался Грон.

— Что пережидать?

— Я — знаю, — произнес Грон, подчеркнув интонацией слово Я.

— Понятно, онотьер, — закруглил разговор Брован. А что тут еще спрашивать? Если командир принимает решение, самым мудрым поступком любого подчиненного будет точно и беспрекословно повиноваться. Даже если решение тебе непонятно. Особенно если командиру ты доверяешь. А баланс верных и точных и, ну скажем так, необъяснимо глупых решений пока был в пользу Грона. Тем более все, кто служил в его оноте, уже не раз убеждались, что некоторые казавшиеся необъяснимо глупыми решения впоследствии оказывались верными и точными.

На обычном месте, на камне у поворота ручья, принцессы не оказалось, и Грон, приглядевшись, пошел по следам принцессы вверх. Следов было не так много — кое-где примятая трава, оборванная, а не склеванная гроздь ягод и прочие не слишком заметные непривычному взгляду мелочи, которые, однако, точно свидетельствовали, что принцесса прошла здесь. Ну а путеводной нитью маршрута выступал сам ручей, весело журчащий по камням, вымытым им же из лесной почвы.

Он прошел около пятисот футов, когда впереди сквозь шум леса начало пробиваться журчание струй более звонкое, чем у ручья. Похоже, где-то в полусотне ярдов выше по течению шумел небольшой водопадик, возможно даже, это ручей падал с какой-то высоты. Грон ускорил шаг. Чуть впереди нарисовалась купа кустов и деревьев, сразу за которой начинался крутой каменистый склон. И сквозь просветы в кроне было видно, что примерно с середины склона стекала чистая, звонкая струя. Судя по звуку, там, за кустами, струя воды, бьюшая с высоты, выбила у подножия склона небольшой бочаг. Следовательно, вычислить причину пребывания здесь принцессы не составляло особого труда.

В отличие от земного Средневековья здешние обитатели оказались довольно чистоплотными и не брезговали даже ежедневными купаниями. Впрочем, прямо-таки легендарная нечистоплотность средневековых европейцев, когда большинство, от серва до короля, зачастую омывали тело водой всего два раза за все время своего пребывания в тварном мире — при рождении и крещении, была вызвана тем, что теплая водичка, используемая при омовениях, оказалась отличным разносчиком чумы. Ибо еще со времен ранних средиземноморских цивилизаций — Древних Греции и Рима, где чистоплотность была в чести (в Риме термы вообще были не только банями, а еще и этакими общественными центрами, где люди пребывали часами), — европейцы мылись именно теплой или не очень горячей водой, температура которой не обеспечивала гибели вредоносных бактерий и вибрионов, а зачастую даже способствовала их размножению. Ну а традиций высокотемпературной бани у них не было. Так что единственным выходом, позволяющим хоть как-то уменьшить шансы подхватить чуму, был полный отказ от мытья. А вонь придумали перебивать сильными запахами. Благодаря чему заодно создали и парфюмерию как промышленность, ибо появился массовый спрос на сильные отдушки. Здесь же с чумой все обстояло пока благополучно, как и вообще с эпидемиями. Скорее всего, благодаря Владетелям. Впрочем, если то, что он узнал о них из монологов Черного барона, окажется правдой, вполне возможно, что просто подобное пока не приходило им в голову…

Как Грон и ожидал, принцесса оказалась здесь, у бочага. На первом же привале в лесу ей подобрали одежку, которая сидела на ней чуть лучше, чем камзол тюремного стражника, но все равно разница в размерах была значительной. Впрочем, что камзол, что тряпки Белема, несмотря на разницу в два-три размера, отчего-то сидели на ней очень элегантно. И Грон догадывался почему… Но сейчас эти тряпки оказались выстираны и развешены на окрестных кустах, а сама принцесса стояла нагая, с задумчивым видом пробуя рукой звонкую струю, обрушивающуюся с каменного откоса в небольшой бочаг. Струя явно была холодной (ну каким еще может быть ключ), но, судя по тому, что принцесса справилась со стиркой, ее жизненный опыт включал в себя гораздо больше, чем балы и развлечения. Хотя и развлечения здесь были не шибко располагающие к лени и праздности, а, наоборот, требующие некоторой закалки и развития таких качеств, как выносливость и хорошая физическая форма, — охоты, конные прогулки и многодневные путешествия между замками и городами. Причем по большей части верхом, потому что поездка в карете по местным дорогам способна была вытрясти из человека всю душу. Так что привычка к преодолению превратностей вояжа и капризов погоды должна была присутствовать.

Мельсиль отдернула руку, потом вытянула ногу и попробовала ступней воду, собравшуюся в бочаге, а затем глубоко вдохнула и решительным прыжком заскочила под холодную струю. Принцесса приглушенно взвизгнула. Вода ударила в белые плечи, спину, хлынула на грудь, веселыми струйками стекая с мгновенно отвердевших сосков. Грон несколько мгновений стоял, завороженный этим зрелищем. Опомнившись, он тихонько скользнул за кусты, где отер мгновенно вспотевший лоб, и шумно выдохнул. Да уж, это тебе не «фанерная» немецкая порнуха для задержавшихся в пубертатном периоде придурков с растянутым периодом инфантилизма…

Из-за купы кустов принцесса вышла только через час.

— Ой… — ойкнула она от неожиданности, но сразу же ее лицо резко посуровело. — Граф! Как это понимать?! Вы подглядывали?

— В самом начале, немножко, — признался Грон, — ну надо же мне было убедиться, что вы здесь, а не удрали от обиды куда-нибудь подальше да и заблудились.

Принцесса несколько мгновений сердито смотрела на него, но встречный взгляд Грона был таким чистым и наивно-честным, что она не выдержала и… расхохоталась.

— Ох не могу… Граф Загулема, прославленный воин, смелый рыцарь, мудрый властитель домена, подглядывающий за купающейся девушкой…

Ее хохот был настолько волнительным, что Грон почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Да еще ее одежда, которая не до конца высохла, и мокрая рубашка, очень соблазнительно обрисовывающая колышущуюся в такт грудь, и влажные штаны, липнувшие к точеным ножкам… Грон почувствовал, как его сердце заколотилось так, что еще несколько мгновений — и оно просто прошибет ребра и выскочит из груди, поэтому отвернулся от греха подальше и стиснул зубы. Принцесса оборвала смех.

— Ну что вы, граф, не дуйтесь, я не хотела вас обидеть, — примирительно сказала она и подошла к нему… в тот момент, когда лучше всего для нее было бы, наоборот, отойти от него подальше.

Он и так изо всех сил сражался со своими гормонами, а это, как Грон уже не раз имел возможность убедиться, в этом теле было еще той задачей. Но она подошла вплотную…

— Граф, ну переста…

Грон резко извернулся и, схватив ее за плечи, притянул к себе, впившись поцелуем в ее идеально очерченные губы. Она изумленно вздохнула, а затем рассерженно вскинула брови и уперлась кулачками ему в грудь… не отрывая, однако, своих губ от его. Несколько мгновений она боролась с ним как бы на двух уровнях, яростно отталкивая у груди и не менее яростно сплетаясь губами, языком, нёбом, а затем Грон почувствовал, что у него, как это говорится, просто снесло башню…

От приступа этой захлестнувшей их обоих мары они очнулись уже на траве. Одежда была разбросана вокруг и частично висела на кустах. Мельсиль лежала в его объятиях, тяжело дыша и все еще вздрагивая, а Грон, уже разрядившись и потому начав приходить в себя, с некоторым удивлявшим его испугом думал: что же теперь делать? Сейчас и… вообще? Вот, например, сейчас отпустить руки или… Дьявол, неужели он так и не научится контролировать это тело в той степени, что ему необходимо? Или стоит немного подождать и дать ему повзрослеть?

Принцесса в последний раз вздрогнула, глубоко вздохнула и замерла, прикрыв глаза. Грон тоже замер, с некоторым страхом ожидая, что же сейчас произойдет. Не то чтобы он так боялся реакции принцессы, но столь бурная связь могла привести как к следующему шагу в развитии их отношений, так и к резкой враждебности. А приобретать лишнего врага, да еще столь талантливого и мужественного, как эта юная девушка, ему совершенно не хотелось.

— Да уж, граф, — не открывая глаз, произнесла Мельсиль, — такого я от вас не ожидала…

Грон напрягся.

— Да и от себя тоже… — закончила принцесса и, взмахнув ресницами, уставилась на него своими завораживающими глазищами.

Грон молча смотрел на нее.

— Ну что молчите? — требовательно спросила Мельсиль. Поведя плечами, она освободилась из его объятий и села, а затем гибким и каким-то змеиным движением опустилась на его грудь, коснувшись ее своими сосками. — Что вы теперь намерены делать с бедной девушкой?

Грон несколько мгновений смотрел ей в глаза, в которых явно прыгали веселые чертики, и с каким-то чудовищным облегчением, как будто буквально гора с плеч свалилась, весело заявил:

— Жениться!

К костру они вернулись часа через три. Гуляш, который Брован все это время держал на углях, уже слегка перестоял (да даже и не слегка), но оба уписали его с удовольствием. А потом еще некоторое время сидели вроде как чинно рядышком, но испытывая удовольствие оттого, что просто касаются друг друга плечами…

Уже гораздо позднее, когда принцесса спала в специально слаженном для нее бывшими браконьерами шалашике, Брован, вернувшийся с настораживания силков, присел рядом с Гроном у костра и после минутного молчания тихо произнес:

— Поздравляю, онотьер.

— С чем? — удивился Грон.

Но Брован только ухмыльнулся и махнул рукой.

— Да нет уж, поясни, — потребовал Грон.

Брован покачал головой.

— Ну если дамочка, которая стервозничала всю дорогу, сегодня возвращается из леса вместе с парнем, на которого все это время набрасывалась, но с абсолютно счастливой ро… кхм, то есть просто с ну очень довольной физиономией, а за весь вечер мы не слышим от нее ни единого худого слова, значит, у парочки все наконец-то сладилось.

Грон некоторое время раздумывал над его словами, а затем озадаченно спросил:

— То есть ты считаешь, что она все это время…

— Не это, онотьер, уж можете мне поверить. Еще когда вы только приехали в Загулем, она уже смотрела на вас… ну как смотрят бабы, когда им совершенно ясно, что вы уже никуда от них не денетесь. А вы все как-то не понимали и не понимали. Мы уж в оноте даже биться об заклад стали, когда до вас это дойдет, еще летом или только осенью. А уж как она на вас смотрела в последнюю седмицу…

Грон сердито нахмурился. А он-то считал, что взбрыки и капризы Мельсиль вызваны ее привычкой к тому, что всегда и во всем последнее слово остается за ней. Но это означало, что ее обещание не пытаться влюбить его в себя и предложение дружбы было не чем иным, как… Да нет, не может быть… Или может? Он стиснул зубы и яростно потер лицо ладонью.

— Да вы не расстраивайтесь, онотьер, — дружелюбно сказал Брован, — вы-то еще молодой, а вот я хоть и поболее вашего на свете прожил, а уяснил только одно: никогда нам, мужикам, баб не понять. Хоть сто лет живи, хоть сто тридцать…

Он даже не подозревал, насколько прав.

— …но, мне так мыслится, что это и не нужно. Когда Первый Владетель нас такими разными творил, он, наверное, что-то знал этакое, что нам неведомо. Потому-то так и сделал. Значит, так нам с ними и жить.

Грон машинально кивнул и замер.

— Постой, Брован, ты сказал… Первый Владетель.

Брован вздрогнул.

— Я… это… то есть… ну…

— Не юли.

Брован поник.

— Да не хотел я, онотьер, само вырвалось.

— Что вырвалось?

— Ну это…

Грон понял, что столкнулся с каким-то табу. А это означало, что он наткнулся на нечто могущее принести еще некую крупицу информации о скрытых энергиях, двигающих этим миром.

— Брован, — этак ласково-проникновенно начал Грон, — я никогда не слышал о Первом Владетеле. Расскажи мне.

— Неужто? — Изумление Брована этим заявлением своего онотьера было столь велико, что многое сказало Грону.

Это была легенда. Находящаяся под запретом, но известная очень многим в этом мире. Среди крестьян и городских низов так почти каждому. И за ее упоминание любому ослушнику грозила немедленная и публичная казнь. Во многих странах и местностях разная, но непременно мучительная. Легенда гласила, что когда-то, во времена золотого века, люди жили богато и счастливо. У каждого крестьянина непременно были лошадь и две коровы, покосы были у общества, а не у барона, ну а любой городской нищий каждую седмицу, в День благодарения Владетеля, непременно получал милостыню в целый золотой. И во всем мире был только один Владетель, Первый, он заботился о людях, для коих по поручению Первого Творца являлся учителем и наставником, и не допускал нигде зла и несправедливости. А потом люди, которых он избрал себе в помощники и с которыми щедро поделился своей первородной силой, возжаждали власти. И захотели навсегда присвоить себе силу Первого Владетеля, которой он наделял их, чтобы они творили добро и восстанавливали справедливость. Для чего они восстали против своего Господина и лишили его всей силы, растащив ее по кускам. И с той поры с лица земли исчезло добро и ушла справедливость, а люди вынуждены влачить свое существование в юдоли зла и скорби. Ну а злые Владетели, отринувшие своего Господина, больше всего боятся, что Первый Владетель, который горько жалеет о том, как низко пали его бывшие слуги и помощники, решится их наконец-то наказать и вернуть себе свою природную силу. И вот тогда вновь вернется на эту землю золотой век…

Когда Брован закончил рассказ, Грон некоторое время осмысливал сказанное. Он-то знал о том, как устроены миры, намного больше, чем Брован, и только что рассказанная легенда навевала ему кое-какие ассоциации с его прошлым миром.

— А почему она под таким строгим запретом? — спросил он у Брована спустя некоторое время.

— Так кому понравится, когда тебя считают вором и бунтовщиком, предавшим доверие господина? — удивленно пояснил Брован, дивясь непонятливости онотьера.

Грон понимающе кивнул. Ну конечно…

— Значит, за этим запретом стоят Владетели?

— Ну а кто же еще-то?

Грон снова помолчал, а затем попросил:

— Брован, а расскажи мне ваши сказки.

— Сказки?

— Ну да. Сказки, которые тебе рассказывали в детстве.

Сказки очень многое могут поведать о жизни и ценностях людей. И сколько бы европейцы ни кичились своим гуманизмом и исконной культурой, их сказки, наполненные не только людоедами, вампирами, оборотнями, но и родителями, заводящими детей в лес и оставляющими их на съедение диким зверям, рудокопами, в обмен на богатство продающими сердце и затворяющими вместо него в груди камень, срывают занавеси с мрачноватого европейского подсознания. И сразу становится понятно, почему в кукольно красивой и благополучной Голландии появляется целая организация педофилов, годами похищающая и насилующая детей, да еще и с европейской пунктуальностью ведущая видеоархив этих преступлений, а в богатой и добропорядочной Австрии отец так же годами держит взаперти и насилует собственную дочь…

Утром Мельсиль улучила момент, когда Грон пошел умываться, и застигла его у ручья в одиночестве.

— Послушай, а долго мы еще будем здесь торчать?

— Не меньше седмицы, — отозвался Грон, утираясь уже слегка замызганной тряпицей.

— Но зачем?

— Потому что нас ищут.

— Кто?

— Черный барон.

Мельсиль невольно вздрогнула, когда Грон произнес это имя.

— Жуткий человек. В нем нет ни капли благородства.

Грон усмехнулся, про себя подивившись, насколько точно принцесса определила сущность бывшего колонтеля.

— Зато профессиональные навыки в области розыска и выбивания информации очень сильные.

Принцесса нахмурилась.

— Не знаю, меня он ни о чем особенно не спрашивал. Просто объявил, что я уличена в организации отравления колодцев и потому через три дня буду казнена на центральной площади. И что палачом будешь ты… — Она зябко повела плечами. — Я просто окаменела. Наверное, надо было что-то говорить, возмущаться, требовать, чтобы за меня запросили выкуп. Отец бы заплатил, после капитуляции Геноба деньги в казне есть. Да и даже если бы не было… Но когда он сказал, что палачом будешь ты, у меня внутри все просто сжалось и я даже, кажется, дышать перестала.

Грон осторожно обнял ее за плечи. Мельсиль доверчиво прижалась к нему и спрятала лицо на его груди.

— Странно… — тихо произнесла она.

— Что?

— С тобой мне совершенно не хочется играть.

— Играть?

— Ну да… Знаешь, я уже давно, лет с четырнадцати, умею делать с мужчинами почти все, что мне захочется… ну может, все — чуть позже. У меня это получается как бы само собой. То есть меня этому еще и учили, мать, а потом герцогиня Эфленсиль. Знаешь, герцогиня даже нанимала проститутку, чтобы та учила меня… Но это так, больше для моего собственного понимания, как у меня все это получается, потому что у меня все получалось как бы само собой. Я будто изначально знаю, как смотреть, как улыбаться, как держать веер, но с тобой мне не хочется делать ничего такого. Мне хочется, чтобы ты любил меня такой, какая я на самом деле!

— Я тебя такой и люблю, — заверил Грон.

А так ли это? — спросил он себя. И понял, что да, так, что все произошедшее вчера у ручья не было просто взрывом похоти молодого тела, банально требующего сбросить сексуальное напряжение. Он действительно испытывал к этой девочке очень нежное чувство, чуть грустное от осознания того, что он все-таки попал в ловушку, которой стремился избежать. Но это была тихая и какая-то радостная грусть. Ну что он себе напридумывал этакий забег по мирам? Ему же дана ЖИЗНЬ! Так зачем себя обеднять и отказываться от любви?

— Знаешь, — тихо сказал он, — нам с тобой теперь придется быть очень осторожными.

Мельсиль подняла глаза и удивленно уставилась на него.

— Почему?

— Из-за Черного барона.

— Но… он же в прошлом.

Грон насупился. Как бы ему хотелось, чтобы это было так… Он решительно мотнул головой.

— Нет, к сожалению. Потому что он, пока жив, уже никогда не будет для нас в прошлом. Наоборот, теперь он всегда будет рядом с нами, и нам придется постоянно быть начеку, чтобы он не застал нас врасплох.

Принцесса недоверчиво посмотрела на него, а затем ее глаза наполнились слезами, и она провела ладонью по его лбу.

— Бедный мой, он тебя пытал…

Грон покачал головой.

— Нет, да и не в этом дело. Просто он никогда не оставит нас в покое. Я, мы с тобой — слишком большой вызов всему тому, что он считает непреложной истиной. Так что нам предстоит война с ним. Не на жизнь, а на смерть. Не с Насией, а именно с ним, хотя Насия, скорее всего, тоже будет в этом участвовать. Но Насия — это так, небольшая помеха, а вот Черный барон…

Мельсиль все еще недоверчиво качнула головой.

— Но… чем же он так опасен?

Грон вздохнул. Да, судя по всему, ему придется все ей рассказать. Иначе она не поймет.

— Понимаешь, он и я родились очень далеко отсюда, так далеко, что ты даже не можешь представить…

7.

Грон поднялся с кресла, придвинутого к камину, и прошелся по небольшому залу, сопровождаемый взглядами девяти пар глаз. Только эти девять человек знали, кто он такой на самом деле и как появился в этом мире. Батилей, Пург, Мельсиль, Брован, Шуршан, Медведь Барг, оба парня Шуршана, которые были с Гроном в Зублусе, а также старшина купеческой гильдии Загулема мастре Эмилон. Кто-то, как Пург и Батилей, знал об этом довольно давно, кто-то, как мастре Эмилон, узнал об этом всего два дня назад, но только этим людям Грон посчитал возможным доверить эту тайну.

До Загулема они добрались почти через полтора месяца после того, как Грон и принцесса вырвались из подземелий Зублуса. Их быт в лесной глуши довольно быстро обустроился. Брован и ребята Шуршана оказались довольно опытными браконьерами, поэтому никаких проблем с заготовкой мяса у них не было. Вернее, в основном с мясом птицы, поскольку самой доступной для них оказалась охота с помощью силков. И только один раз, на исходе третьей недели жизни в лесу, когда мясо тетеревов и еще какой-то птицы уже стояло у всех поперек горла, Грон разрешил парням Шуршана подготовить ловчую яму. В нее тем же вечером попала косуля. Ребята сноровисто разделали тушку, и Брован наварил очень славного супу, с заправкой из остатков ячки и лесных трав, а также, устроив нечто вроде примитивной коптильни, закоптил оба окорока. Так что, как Грон и рассчитывал, когда разрешал готовить ловчую яму, вопрос с сухим пайком на несколько дней был решен. И потому на следующий день Грон дал команду оставить их лесной лагерь и двигаться в путь. По его прикидкам, прошло уже достаточно времени для того, чтобы, даже если Черный барон и не прекратил поиски, стражники уже настолько устали от этого бессмысленного занятия, что их бдительность сильно притупилась. Это же не зубры из оперативных войск НКВД времен Берии и Абакумова, способные месяцами просевать лесную хвою, перебирая по иголочке, чтобы в конце концов вытащить на свет божий из подготовленных еще во времена фашистской оккупации капитальных многоэтажных схронов и ребятишек из ОУН, и «лесных братьев». Это ж туповатые и ленивые зублусские стражники…

Первые несколько дней они шли лесом, по азимуту, который Грон определял на глазок, но довольно точно — по мху на деревьях, форме кроны и положению солнца с учетом почасового смещения. А затем вышли к тракту на Шалуб. Хотя патрули на дорогах еще встречались, стражники, входившие в них, как Грон и рассчитывал, уже смотрели по сторонам с такой тоской и безразличием, что серьезной опасности для их маленькой группы они не представляли. Ну еще бы, вместо того чтобы, как заведено, окучивать давно прикормленные места, имея привычную регулярную мзду, а вечерами так же привычно надираться в тавернах, господ городских стражников загнали неизвестно куда, неизвестно зачем и держат здесь уже не одну седмицу. На лицах некоторых явственно читалось, что даже если бы они и отыскали тех, кого так долго и упорно ищет Черный барон, то точно бы отпустили. Лишь бы насолить этому облеченному властью полудурку. Впрочем, Грон вряд ли кому посоветовал бы рассчитывать на подобные настроения и уж тем более совершенно не собирался полагаться на них сам. Поэтому в первой же не шибко большой деревне они потихоньку договорились с несколькими крестьянами о покупке у них трех возов, на которых обычно возят сено на продажу, под завязку нагрузили их сеном и неторопливо, со скоростью волов, двинулись по тракту в сторону Шалуба. Они ничем не отличались от таких же караванов, везущих сено, за исключением, возможно, того, что на каждый воз приходилось по два, а на один так и три возницы.

И хотя возы обошлись чуть ли не в два с половиной раза дороже, чем можно было купить на ярмарке, зато можно было не сомневаться, что крестьяне, провернувшие такую шибко выгодную сделку, будут держать язык за зубами. Даже несмотря на то, что за помощь в поимке «отравительницы и двух ее сообщников» (похоже, старшему надзирателю повезло выжить и уцелеть, хотя, если судить по привычкам бывшего колон-теля, слово «повезло», пожалуй, не очень уместно) была обещана кругленькая сумма. Во-первых, согласно оглашенного указа, ловили троих, из которых одна баба, а здесь семеро, и все вроде как мужеского пола, а во-вторых, городские стражники уже продемонстрировали окрестному люду свою жадность в отношении денег, так что местные усвоили, что с ними лучше никаких дел не иметь. Не то что обещанной награды не получишь, да еще и все деньги от продажи телег отберут.

До границ Насии они добрались через неделю неспешного путешествия. И в первом же селе попали на ярмарку, где довольно успешно продали и сено, и возы, конечно не отбив затраты полностью, но изрядно уменьшив потери, и прикупили лошадей, в том числе и подменных. На это ушли почти все оставшиеся деньги. Но ночи стояли теплые, копченое мясо еще было, так что они, купив крупы и хлеба, устремились в путь, ночуя в лесах и питаясь тем, что стряпал Брован. Таким манером кружной путь до Загулема они преодолели за десять дней, ранним вечером въехав в распахнутые городские ворота, охраняемые дюжиной меченосцев из состава оноты во главе с Потешником Бонгом. Вследствие чего весть о возвращении онотьера и графа достигла графского замка едва ли не быстрее, чем они добрались до его ворот. Поэтому Пург, Батилей, Медведь Барг и чуть ли не половина наличного состава оноты встретили их уже перед воротами замка.

— Грон!

— Граф!!

— Онотьер!!!

Нестройные возгласы, несущиеся им навстречу, через мгновение слились в многоголосый рев восторга. А затем кто-то уцепился за его сапог, и в следующее мгновение Грон почувствовал, что летит вверх, подбрасываемый множеством рук.

Землю под ногами он почувствовал только спустя несколько минут, когда его наконец-то поставили на брусчатый камень площади, примыкающей к замковым воротам.

— Фу-у-у, — шумно выдохнул Грон, слегка ошарашенный подобной встречей. — Чего это вы?

— Насинцы объявили, что поймали и вас, и принцессу и публично колесовали на площади, — улыбаясь во весь свой немаленький и слегка щербатый рот, ответил Барг.

— Кого? — слегка опешил Грон.

— Вас, — радостно кивая, снова подтвердил Барг. — Два дня назад купцы рассказали, что с торговым караваном из Зублуса пришли. В прошлый День благодарения Владетеля собрали на площади весь Зублус, выволокли троих — двоих мужиков и бабу, все еле живые, с переломанными руками и ногами, и колесовали. Те так заморены были, что на колесовании даже не орали, только хрипели чутку, а уж какой вид они имели, когда были целыми, так это вообще было непонятно. И головы у всех обриты наголо… У нас тут жуть что творилось. Мастре Эмилон явился к Батилею и заявил, что купцы Загулема готовы взять на себя финансирование оноты, если наемники заставят Зублус дорого заплатить за смерть графа. Да только все в оноте и так были готовы идти показать насинцам небо с куничку. Так что Шуршан едва только вернулся с границы, как тут же снова ушел с парнями в рейд, прощупать этих уродов. А вся онота второй день лезвия правит да латы начищает…

Грон усмехнулся. Так вот оно что… Похоже, бывший колонтель поспешил объявить о своей победе, как видно посчитав, что они где-то сгинули, раз столько времени не объявляются. Но здесь не его Великое равноправное всемирное братство, где все будет так, как скажет Первый равноправный либо кто-то из старших равноправных Исполнительной стражи Кулака возмездия. Здесь все происходит так, как оно происходит, а не так, как считается идеологически правильным, политически верным или соответствующим текущему моменту.

— Тогда понятно… — пробурчал он, — но, я думаю, на этом бурную встречу пора заканчивать. Пошли, просветите, как у вас тут все идет.

— Э-э-э… господин граф.

Грон обернулся.

— А-а, это вы, мастре Эмилон. Спасибо вам за поддержку. Искренне благодарен…

Мастре несколько смутился.

— Прошу простить, граф, но вы первый из властителей, кто столь искренне и умело заботится о нуждах купеческого сословия, так что большинство моих собратьев серьезно огорчились, когда до нас дошли все эти печальные слухи. Но я привлек ваше внимание не для того, чтобы выслушать от вас столь приятные моему слуху слова.

— Я слушаю вас, мастре, — отозвался Грон, несмотря на то что большинство стоявших вокруг него друзей слегка насупились. Здешний социум был слишком сильно разделен на сословия, чтобы у тех, кто стоял на более высокой ступени социальной лестницы, вошло в привычку в первую очередь принимать во внимание, что именно говорит человек, а не то, кто именно говорит.

— Насколько я могу припомнить, когда вы отправлялись из Загулема, то собирались выполнить одну чрезвычайно важную задачу. И нам бы хотелось узнать, как сильно вы в ней преуспели. — Тут глава купеческой гильдии слегка испугался, не слишком ли нагло он ведет себя со своим властителем, и поспешно добавил: — Нет-нет, мы не настаиваем… но поскольку слухи о вашей казни оказались несколько… преувеличены, то, может быть, вам удалось хоть что-то узнать и о судьбе…

— Принцессы Мельсиль? — вежливо поинтересовался Грон, ухмыляясь про себя.

Принцесса въехала в город в составе их небольшой кавалькады, по-прежнему в мужской одежде, с волосами, тщательно убранными под шляпу, и совершенно по-мужски сидя на лошади. Немудрено, что ее не узнали. Тем более что все глаза в первую очередь были устремлены на него самого.

— Ну… да, — совсем стушевался мастре. — Во время своего пребывания в Загулеме принцесса произвела на всех нас очень благое впечатление, так что никто из нас не желал бы ей столь горькой судьбы… Да и к тому же все, что с ней произошло, явно осложнит торговлю с Агбером…

— Вынужден вас разочаровать, мастре, — с совершенно серьезным лицом начал Грон, — я должен вам заявить, что все ваши опасения… — выдержав театральную паузу, он расплылся в широченной улыбке, — полностью лишены оснований. Мельсиль!

Принцесса тронула коня, протискиваясь через кольцо плотно обступивших Грона людей, и с улыбкой стянула с головы шляпу, отчего ее роскошные волосы водопадом рассыпались по плечам. И над Загулемом вновь раздался дикий восторженный рев сотен луженых глоток…

— Друзья, — негромко начал Грон, — я должен рассказать вам о нашем враге.

С того момента как они прибыли в Загулем, прошло более двух недель. И за это время Грон успел проверить и отобрать всех тех, кто сейчас сидел в этом зале. То есть не всех, конечно. Трое — Пург, Батилей и Мельсиль — уже входили в этот круг, в тот момент как они въехали в ворота замка. А вот с остальными было сложнее. В первоначальном списке, который Грон составил у себя в голове еще во время их отсидки в лесу, числилось больше народу. А некоторых, скажем, того же мастре Эмилона, в нем не было. Но чем дальше, тем Грону становилось понятнее, что ему уже точно придется становиться официальным мужем Мельсиль и приниматься за войну с Насией. А то и сразу с несколькими государствами, коалицию из которых Черный барон явно должен уже начать сбивать. Основным опорным пунктом противодействия Черному барону надо делать Загулем. Ибо здесь позиции Грона максимально сильны. Да и стратегически Загулем на данный момент расположен выгоднее любого другого города, поскольку, базируясь в нем, гораздо проще разворачивать разведывательную сеть в Насии и пограничных баронствах Владения. Из этого следовало, что в ближний круг людей, обладающих информацией в полном объеме, просто необходимо включить и кого-нибудь из представителей купеческих кругов Загулема. А возможно, и не одного.

Поэтому, пока Грон отбирал и осторожно проверял будущих соратников по тайной войне из числа подчиненных, Мельсиль, с которой они, все обсудив, решили пока не обнародовать своих совместных планов, тоже даром времени не теряла. Она закрутила целую вереницу светских мероприятий, во время которых со свойственным ей блеском «прокачала» несколько десятков местных купцов и наиболее адекватных дворян, после чего представила Грону кандидатуры на включение в ближний круг. А кроме того, она начала деятельно выстраивать позиции и в столице, отправив несколько писем — отцу, графу Эгериту и некоторым другим влиятельным вельможам, где проинформировала их о том, что скоро собирается объявить о помолвке с графом Загулема. Мельсиль заставила и Грона написать графу и барону Экарту, а также обратиться к ее отцу с официальной просьбой ее руки.

Как и везде, когда дело доходит до высших эшелонов власти, свара предстояла нешуточная. Тем более что принцессе не было ничего известно о судьбе лорда Эжена. Как, впрочем, и о судьбе остальных ее сопровождающих из числа дворян. А дом Аржени уже считал брак принцессы с представителем этого рода делом практически решенным. И если бы выяснилось, что лорд Эжен погиб, защищая принцессу, ситуация могла бы стать довольно напряженной. Потому что по всем канонам и политическим раскладам выходило бы, что король обязан отдать руку принцессы любому другому представителю дома Аржени по выбору его главы. Но теперь в ситуации политических раскладов появился такой фактор, как бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства, который перевешивал очень многие прежние расклады. Однако и королю, и большинству влиятельных людей в Агбер-порте это еще предстояло доказать. Да что там в Агбер-порте, даже здесь, в Загулеме, их соратники пока совершенно не представляли степени угрозы.

— Вы все знаете, что я пришел к вам из другого мира. — Грон сделал паузу, давая возможность каждому из присутствующих оглядеться и понять, что не только он один посвящен в эту тайну, временами кажущуюся кое-кому просто игрой, в которую отчего-то заигрался этот славный, талантливый и приятный во многих отношениях, но все-таки на вид еще очень молодой человек.

Дело в том, что почти каждому из присутствующих свою тайну Грон поведал наедине. Этому предшествовал довольно долгий подготовительный разговор, во время которого Грон в очередной, последний, раз прощупывал претендента на прикосновение к тайне и пытался исключить возможную ошибку. А тут оказывается, что в эту игру посвящены и другие люди.

— Так вот, я собрал вас для того, — продолжид Грон, — чтобы сообщить вам, что я такой в вашем мире не один.

Присутствующие оживились, послышались удивленные возгласы, посыпались вопросы. Грон подождал, пока все немного успокоятся, и вскинул руку.

— Давайте по порядку, друзья! Сначала принцесса Мельсиль и я расскажем вам о наших встречах с тем, кто, как и я, гость в этом мире. Потом я немного расскажу вам о его собственном мире, а затем вы сможете задать вопросы.

Грон поймал взгляд принцессы и кивнул ей…

Когда закончил говорить уже он, в зале некоторое время висела ошеломленная тишина. Все опасливо озирались, буквально завороженные услышанным.

— Э-э-э, я не понял, господин граф, — спустя некоторое время подал голос мастре Эмилон, — вы считаете, что этот… ну… — запомнить столь громоздкое название, как «колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства» с первого раза было выше его сил, — тот, кто носит имя Черного барона, будет использовать свое влияние, чтобы создавать препятствия торговле?

— Не только, — качнул головой Грон. — Он будет использовать все свои возможности, чтобы не только, как вы говорите, создавать препятствия, но и напрямую добраться, дотянуться до любого, кого посчитает моим другом или близким помощником. Либо просто некой ключевой фигурой, от которой зависит финансирование, подбор людей, уровень боеспособности и так далее оноты, графства или чего-то иного, к чему я буду иметь отношение. Именно поэтому я счел необходимым ознакомить вас с этой информацией. — Он обвел присутствующих взглядом.

Все смотрели на него серьезно, но в большинстве взглядов он не прочел понимания всей серьезности ситуации. Значит, он не был достаточно убедителен, и надо искать другие слова. Грон вздохнул и начал снова:

— Поймите, нам предстоит война, которую до сих пор не вел ни один из вас. И участие в ней отнюдь не подчиняется нашим собственным желаниям. Мы уже воюем, хочется нам этого или нет. И ждать удара нам нужно буквально отовсюду. Причем в первую очередь не от того, кто явно и недвусмысленно выкажет намерение убить нас, а буквально от любого вокруг нас. Причем не только от незнакомого, недавно нанятого, но и от того, кто служит нам годами и десятилетиями и кому мы не раз доверяли самое дорогое — деньги, жизнь, детей…

— Ну я не думаю, что это так уж… — с горячностью начал Батилей, но Грон его прервал:

— Скажите, мастре, у ваших детей есть кормилица?

— Ну… да, — несколько озадаченно отозвался Эмилон.

— Вы ей доверяете?

— Конечно, — ответил мастре, не слишком понимая, к чему клонит господин граф.

— Так вот представьте себе, — продолжил Грон, — что у этой кормилицы похищают детей. Ну это же не сложно. Пока она хлопочет в доме уважаемого мастре, ее дети гуляют на улице, а когда она возвращается домой, ее встречает некий господин угрожающего вида, который заявляет ей, что ее дети находятся у него. И если она хочет вновь их увидеть, то ей надо будет сделать для него некую довольно простую вещь. А в подтверждение своих слов покажет ей… ну, допустим, бант или передник ее младшей дочери, ремешок со штанишек сына или… отрезанный детский пальчик.

Подобное предположение заставило всех ошарашенно вздрогнуть. Дети — это ж… Да как же можно даже предположить подобное? Этот мир еще не прошел школы Дахау, Бухенвальда и Саласпилса, где детей использовали как материал для научных экспериментов, выкачивали из них литрами кровь для переливания доблестным солдатам, воюющим за тысячелетний рейх, или просто сжигали, как в Хатыни, вместе с родителями, потому что по составленному с педантичной точностью плану на месте их деревень предполагалось создать заповедник с охотничьими замками для правителей этого самого тысячелетнего рейха.

— А потом ей дадут небольшой порошок, который представят как… снотворное или слабительное. Ничего же страшного не произойдет, если семью одного из купцов на пару дней пробьет понос. Так ведь? Зато дети останутся живы и вернутся к матери… Этот господин будет очень убедителен. Очень. Тем более что этой женщине и самой очень захочется поверить, что достаточно исполнить всего лишь одну пустяковую просьбу, и весь этот кошмар кончится. И она поверит… — Грон замолчал и внимательно вгляделся в лица присутствующих.

Все были ошеломлены не столько самой историей, сколько ее простотой и обыденностью. Она была так легко воплотима в жизнь, что просто жуть брала.

— А потом убьет себя, — мягко и грустно закончил Грон, — потому что не сможет пережить того, что собственными руками подсыпала яд в молоко и убила семью своего благодетеля. И… так и не вернула детей.

Мастре Эмилон судорожно сглотнул и изо всех сил зажмурил глаза, словно пытаясь стереть с сетчатки столь явственно представленную им картину.

— Так что же, теперь нам никому не доверять, что ли? — тихо, но с заметными нотками испуга спросил Медведь Барг.

Грон качнул головой.

— Нет. Жить никому не доверяя — это не жизнь. Просто… надо быть очень внимательными ко всем, кто рядом с вами. И друг к другу тоже. Я рассказал вам всего лишь один из подлых приемов, которые Черный барон вынес из своего прошлого мира. А таких у него много. Я сам не знаю всех. Он может пообещать вам воплощение самой большой вашей мечты. Например… оноту, — сказал он, припомнив Яга. — Или богатство. Или герцогский титул. Или месть. И не всегда за его словами будет непременно стоять ложь. Но та правда, которую вы получите, будет очень сильно отличаться от того, о чем вам мечталось. Скажем, получив оноту, вы довольно скоро положите ее всю, воплощая в жизнь желания Черного барона. Ибо он позаботится о том, чтобы, обретя желаемое, вы не получили ни единого шанса выйти из повиновения его воле. Либо, став герцогом, вы внезапно обнаружите себя не столько властителем, заботящимся о своих подданных и пользующимся их заслуженной любовью и уважением, сколько злобным тираном, выжимающим из подданных все соки, потому что это чудовище, Черный барон, тянет и тянет из вас деньги, людей, оружие, продовольствие, а все устроено так, что отказать ему у вас ни малейшей возможности…

В тот вечер они проговорили долго. И разошлись далеко за полночь. А через несколько дней в замок прибыл гонец из Агбер-порта, он привез письма Грону и Мельсиль, среди которых были и письма от короля. Их с принцессой срочно вызывали в Агбер-порт.

Они выехали рано утром в сопровождении дюжины местных дворян и конвоя из полусотни кирасиров. Весь ближний круг был загружен по макушку, поэтому в столицу никого из них господин граф решил с собой не брать.

На всякий случай Грон отправил вперед и несколько ребят Шуршана. Ну кроме тех, кто во главе с самим Шуршаном прикрывал их во время путешествия до границ графства. Ибо допускать повторения в том или ином варианте истории, ради которой ему пришлось побывать в Зублусе, он не собирался.

В последние несколько дней он, отодвинув в сторону все дела, занимался только тем, что отбирал людей в команду Шуршана. Вернее, он планировал сформировать целых три команды. На Шуршане Грон наметил оставить военную разведку и патрулирование, одну новую команду, во главе которой он хотел поставить Брована, нацелить на глубинную разведку и агентурную работу, а еще одну, начальство над ней он собирался предложить барону Экарту, озадачить контрразведкой. Поскольку основной зоной ответственности этой команды должен был стать Агбер-порт, а в сферу деятельности явно попадут все высокопоставленные представители родовой аристократии, лучше было бы сразу поставить во главе контрразведки лицо влиятельное и вхожее в самые высокие кабинеты. Но пока все еще находилось в стадии формирования. Тем более что кроме разведки надо было еще и передать Шуршану с Брованом и их парням как можно больше знаний и умений из области оперативной работы и сбора информации, поставить задачи, да и многое, многое другое. Времени катастрофически не хватало. К тому же у Черного барона была еще и явная фора. Если предположить, что бывший колонтель при переносе сознания также попал в тело четырнадцати-пятнадцатилетнего мальчика, то он жил в этом мире уже как минимум тридцать лет. И явно успел набрать и обучить людей, и создать свои сети, и многое другое, что Грону еще только предстояло. Однако на нескольких ветеранов Грон уже мог положиться. Например, на тех ребят Шуршана, с которыми был в Зублусе. Все трое показали себя инициативными и заслуживающими доверия людьми. И хотя Брован был занят формированием своей команды, двух других Грон взял с собой, а в дополнение к ним Брован подобрал ему еще пару человек с такими же ловкими пальцами и многочисленными талантами. Так что и в Агбер-порте у него будет подстраховка, которая, уж будем с собой честными, одна только и выручила его в Зублусе.

До Ругберта они добрались довольно быстро, и Грон отослал конвой домой. Вечером, после бала, данного в честь очередного посещения баронства сиятельной принцессой Мельсиль, Грон лежал на кровати, глядя в потолок. Ему было немного не по себе. Последние дни перед отъездом были столь загружены, что он как-то отвык от того, что можно просто лежать в постели. В Загулеме, когда он добирался до спальни, то просто падал и отключался, спеша за те три-четыре часа, что выпали на сон, хоть немного восстановить силы. Внезапно со стороны двери послышался шорох. Грон насторожился и протянул руку к ангилоту, лежащему в изголовье. Дверь тихонько отворилась, и… на пороге возникла принцесса Мельсиль. Босая, поверх тонкой ночной рубашки наброшен пеньюар. Грон тихо выпустил воздух сквозь сжатые зубы.

— Я соскучилась, — сообщила Мельсиль и двинулась к кровати, на ходу скидывая с плеч пеньюар и сдирая с себя ночную рубашку. — И вообще, граф, с того момента как вы добрались до своего домена, вы начали просто неприлично манкировать обязанностями возлюбленного и жениха, — сообщила она, откидывая одеяло и гибким движением ввинчиваясь ему под бок. — Как это понимать?

— Ну, мы вроде как еще не объявляли о помолвке, — попытался отбиться Грон больше из чувства противоречия или даже из необходимости хоть что-то ляпнуть, чем из действительной нужды. Тем более что его молодое тело реагировало на присутствие Мельсиль именно так, как ему и полагалось. — Так что я вроде как еще и не жених. Да и времени совсем не было.

— А где ваша изобретательность? — прошептала принцесса ему в ухо и тут же куснула его. — Я же вот нашла возможность… И вообще, где ваша хваленая решительность, граф? Долго мне еще лежать просто так?..

Графство Авенлеб они проехали за три дня. Местный граф опять затеял пышную встречу, но Мельсиль довольно быстро остудила его пыл, объявив на балу о своей помолвке с графом Загулема. Грон в очередной раз удостоился ненавидящего и возмущенного взгляда графа Авенлеба, но зато тот не стал настаивать на том, чтобы принцесса хоть немного задержалась и «усладила своим обществом скучное и однообразное существование в этой глуши культурного и образованного человека». Так что спустя всего лишь десять дней с момента отъезда из Загулема они выехали на холм, с которого открывался вид на красные стены Агбер-порта.

— Это Агбер-порт, граф? — благоговейно прошептал один из дворян.

— Да, — ответила вместо Грона принцесса.

В этот момент сзади послышался топот. Все обернулись. К ним резкой рысью приближался отряд в доспехах и плащах королевских латников. Впереди скакал латник в шлеме с опущенным забралом.

— Граф Загулема? — подъехав, осведомился он, причем таким тоном, будто он в этом не сомневается.

— Да, — подтвердил Грон, которого насторожило, что латники появились не со стороны Агбер-порта, а откуда-то с тыла.

— Именем королевства, — торжественно произнес латник, поднимая забрало, — я должен арестовать вас по поручению Королевского совета.

— Эжен, вы? — изумленно спросила принцесса, уставившись на лицо латника. — Так вы живы?!

Но тот проигнорировал ее изумление.

— Могу я узнать, в чем меня обвиняют? — вежливо осведомился Грон.

Лорд Эжен презрительно искривил губы.

— А то вы не знаете? В отравлении короля и попытке узурпации власти.

— Что?!! — ошеломленно выдохнула принцесса.

Грон стиснул зубы. Что ж, этого следовало ожидать.

Черный барон нанес первый удар.

Книга 2. Пощады не будет.

ПРОЛОГ.

— Значит, вы, граф, по-прежнему утверждаете, что не имели никакого отношения к смерти короля?

Грон молча поклонился. Повторять это в сотый раз он не считал нужным. Граф Сакриензен, сидевший во главе стола и на протяжении всего этого спектакля, который назывался очередным допросом, сверливший Грона напряженным взглядом, шевельнул пальцами. На плечо Грона легла рука стражника.

— Идем, — глухо прорычал он.

Подобное обращение можно было считать вежливым. Обычно эти ребята не снисходили до слов, а просто наподдавали арестованному древком алебарды и потом, если арестант не успевал среагировать достаточно быстро, добавляли кованым сапогом. Но Грон числился в благородных, к тому же следствие явно зашло в тупик с доказательствами его вины, так что пока стража с ним особенно руки не распускала.

До комнаты, вот уже неделю являвшейся местом его заключения, Грон добрался через пять минут. Она была в этой же башне, только тремя этажами выше. Похоже, когда-то здесь была оружейная. За это говорила толстенная, окованная железом дверь с прорезанным в ней небольшим окошком и пара небольших окошек под потолком, сейчас забранных толстой решеткой. Ну и само расположение — в башне, этажом ниже стрелковой галереи, а не в подземном каземате. Но решетки и дверь с окошком были единственным, что роднило комнату с тюремной камерой. Впрочем, нет, еще параша. Столь элегантной вещью, как ночной горшок, Грона не одарили, и все свои естественные надобности он отправлял в массивную деревянную бадью, стоявшую в углу у двери. В остальном комната была обставлена вполне соответственно его рангу. У дальней от двери стены стояла кровать, рядом с ней кресло, перед ним небольшой стол и высокий напольный подсвечник на шесть свечей. Надо признаться, по нынешним временам условия содержания были просто царские.

Войдя внутрь, Грон расстегнул камзол и, стянув его с плеч, бросил в кресло, после чего вытянулся на кровати, заложив руки за голову. Дознание длилось уже почти месяц. И то, что это было именно дознание, пусть и запутанное, наполненное интригами, клеветой, лжесвидетельством и неприкрытым политическим давлением, а не скорое судилище, просто проштамповавшее уже согласованный сторонами приговор, во многом являлось заслугой принцессы…

— Ваш ангилот, предатель и изменник! — высокопарно произнес наследник герцога Аржени.

Пожалуй, это был миг его наивысшего удовольствия. Но именно миг. Потому что в следующее мгновение раздался ледяной голос принцессы:

— Нет, граф! Я запрещаю вам отдавать свой ангилот этому ничтожеству.

Все замерли.

— Что? — ошарашенно проблеял Эжен.

Но принцесса холодно проигнорировала его овечий взблык. Устремив взгляд на латников, она еще выше вздернула подбородок и, демонстративно игнорируя наследника герцога Аржени, спросила:

— Кто командует этим отрядом?

Латники в замешательстве переглянулись. В тот момент, когда они покидали свои казармы, не вызывало сомнений, что их отрядом командует лейтенант королевских латников лорд Эжен, наследник герцога Аржени, в настоящий момент заправляющего всем королевским советом, но сейчас…

— Ну же? Я жду! — поторопила их принцесса. А затем добавила, подпустив в тон лошадиную дозу презрения: — Или королевские латники уже настолько забыли о верности и чести, что не только терпят в своих рядах труса и предателя, но и позволяют подобным ничтожествам отдавать себе приказы?

Лорд Эжен побагровел так, что казалось, будто еще чуть-чуть, и края шлема, касавшиеся его щек, начнут плавиться. Да как она смеет?!! Но принцесса восседала на коне с таким непоколебимым апломбом, что у него просто не нашлось слов для возражений. О Владетель, все шло совершенно не так, как он себе представлял… Взгляды латников, растерянно перебегающие с принцессы на лорда, а затем на Грона, скрестились на наследнике герцога Аржени и заметно посуровели.

— Я, принцесса. — Высокий латник с роскошными седыми усами наконец решился попытаться хоть как-то разрулить ситуацию, стараниями принцессы принявшую вид тупиковой.

— Прекрасно. — Мельсиль величественно кивнула. — В таком случае, раз в отношении графа Загулема и… — принцесса сделала о-очень многозначительную паузу, — моего жениха королевским советом выдвинуты столь серьезные обвинения, прошу вас принять его ангилот.

Взгляды латников мгновенно переместились с потного и побагровевшего лица лорда Эжена на спокойное и даже этак слегка задумчивое лицо Грона. И он получил возможность полюбоваться чрезвычайно широкой гаммой отразившихся в них человеческих эмоций — от восхищения до зависти и даже сочувствия.

— Кроме того, я прошу вас оградить меня от общества человека, которого я считаю трусом и предателем, пренебрегшим честью и долгом как дворянина, так и королевского латника.

— Да как ты смеешь?! — взвился лорд Эжен. — Ты… мра…

Он задохнулся от возмущения, и принцесса мгновенно воспользовалась возможностью еще больше «развернуть» ситуацию:

— А особенно от всяческих оскорблений с его стороны!

— Ах ты, шлюха!

— Мой лорд! — Латник, вынужденно принявший на себя бразды правления отрядом, тронул коня и выехал чуть вперед, попытавшись встать между наследником герцога Аржени и Мельсиль. — Я попросил бы вас воздержаться от подобных выражений в отношении ее высочества.

Но Эжена уже понесло.

— Прочь с дороги, бестолочь! — заорал он, выхватывая меч из ножен. — Прочь, я сказал, или мой отец отправит тебя на виселицу!

А вот этого говорить не следовало. Королевские латники были элитным полком, спаянным долгой совместной службой и множеством битв, которые они прошли. И, несмотря на то, что в этом полку считали за честь служить представители знатнейших фамилий королевства, его основу составляли мелкопоместные дворяне, для которых служба зачастую была едва ли не единственным источником существования. Поэтому в полку наличествовала атмосфера высокого воинского братства, тщательно лелеемая каждым латником от рядового бойца до самого командира, которым по традиции являлся сам король. Так что даже такие «временные» латники, как лорд Эжен, вследствие высокого происхождения и вызванных этим всяческих послаблений скорее числившиеся латниками, чем действительно тянущие служебную лямку, должны были ясно представлять себе, к чему приведет угроза отправить на виселицу своего собрата-латника. Однако наследник герцога Аржени очередной раз показал себя высокомерным придурком. Седоусый латник мгновенно помрачнел и негромко приказал:

— К плечу!

Вокруг послышалось змеиное шипение, с каковым тяжелые мечи покидали свои ножны. Лорд Эжен дернулся и затравленно огляделся. Взгляд его всюду натыкался на сурово нахмуренные лица и блеск мечей, строго по-уставному покачивающих остриями над правым плечом в готовности к удару.

— Вы… вам… я вам… ну погодите же! — злобно прошипел он и, развернув коня, бросил его в галоп.

Когда топот копыт затих, седоусый латник отвесил легкий поклон принцессе, а затем повернулся к Грону и произнес:

— Граф, я надеюсь, вы, как благородный человек и… — Он слегка запнулся, но затем все-таки произнес: — Жених ее высочества, проявите благоразумие и соблаговолите отдать мне свой ангилот.

Грон молча кивнул и, выметнув из ножен ангилот, подал его латнику рукояткой вперед. После всего произошедшего опасности, что его не довезут живым до Агбер-порта либо сразу по приезде тихонько придушат в дальней камере, больше не было. Он сам не смог бы разложить ситуацию лучше, чем это только что сделала принцесса. Мгновенно оценить обстановку и всего лишь в десятиминутной интерлюдии практически перетянуть на свою сторону лучший полк королевства, выбить из всех раскладов одну из ключевых публичных фигур, каковым, несомненно, являлся лорд Эжен, да еще и заставить лагерь противника хоть в тактическим плане, но перейти от обвинений в трусости и предательстве к обороне… это надо было суметь. Впрочем, Мельсиль пока не собиралась останавливаться.

— Благодарю вас, мои верные воины, — заговорила принцесса, едва лишь ангилот Грона оказался в руках седоусого. — Я не сомневалась в вашей верности трону и королевству. И мне радостно, что я не ошиблась. — Она потупила глаза и коротко вздохнула. — Я вижу, что история предательства того, кто столь не по праву носит ваши доспехи, и моего пленения еще не достигла ваших ушей во всех подробностях. Ибо иначе, я не сомневаюсь, вы бы никогда не позволили ему продолжать числиться в вашем полку. Но я обещаю завтра же лично прийти в ваши казармы и рассказать о том, почему граф Загулема и мой жених был вынужден оставить заботы о своем домене и лично отправиться вызволять меня из застенков, в которые привело меня это предательство. Именно тогда я смогла оценить его доблесть и мужество, поразившие меня в самое сердце.

Взгляды латников снова скрестились на Гроне. И на этот раз восхищенных было намного больше. Да-а, судя по первичным реакциям, озвученная лордом Эженом версия о его причастности к отравлению короля и попытке узурпации власти не пользовалась безоговорочной поддержкой. Интересно, кому, сколько и чего пообещал герцог Аржени за собственную поддержку, чтобы эта версия вообще была принята как рабочая?

— Я прошу вас, господин…

— Сержант Каргей, ваше высочество, — услужливо подсказал седоусый.

— Да-да, спасибо, маркиз Каргей. — Мельсиль, невинно взмахнув ресницами, очаровательно улыбнулась, заставив всех латников замереть от восхищения (а новоиспеченного маркиза Каргея от двух причин сразу). — Я прошу вас отправить вперед посыльных, дабы передать моим фрейлинам приказ немедленно собраться в моих покоях. А также просьбу барону Шамсмели, вашему командиру, поскольку я осталась единственной представительницей королевской фамилии, встретить меня как подобает при прибытии члена королевской семьи, выведя королевских латников на улицы столицы.

Грон мысленно усмехнулся. Да уж, после подобной встречи, да еще после того, что порасскажут о только что произошедшем остальные латники, у заговорщиков не будет практически ни единого шанса заставить столичный гарнизон пойти наперекор воле принцессы. А уж когда она выступит в казармах латников… Оставалось задуматься, на что вообще рассчитывали заговорщики. Хотя если основным источником информации о принцессе, Гроне и Черном бароне для заговорщиков служил лорд Эжен, пожалуй, удивляться не стоило. Ибо в интерпретации наследника герцога Аржени мир был устроен так: в центре на белом коне (троне, носу корабля, самой высокой башне) он сам, а вокруг мелкие презренные людишки, счастливые, если он обращает на них свое благосклонное внимание, и пребывающие в страхе и панике, если чем-то вызвали его неудовольствие. Оставалось только удивиться тому, что герцог Аржени не знал о столь однобоком восприятии действительности своим наследником.

Впрочем, не исключено, что он и сам страдал чем-то подобным. У представителей столь богатых и знатных родов это отнюдь не редкость. Сами по себе богатство и знатность, то есть сильные стартовые условия, как раз наоборот, сильно ухудшают возможности развития и воспитания воли. И если старшее поколение этого не учитывает и не пытается как-то купировать, из младшего вырастают знатные придурки, не способные ни адекватно оценить ситуацию, ни справиться с мало-мальски серьезными вызовами… Впрочем, до поры до времени это совершенно не мешает им наслаждаться жизнью. Как говорится, бегемоты обладают чрезвычайно слабым зрением, однако в связи с их массой и размерами это не их проблема. Но именно до поры до времени…

Грон проснулся оттого, что кожа лица ощутила ток воздуха. Это могло означать только одно — что кто-то открыл дверь. Но дверь его комнаты-камеры всегда открывалась с жутким скрипом заржавленных петель, от которого Грон несомненно проснулся бы. И если этого не произошло, значит, некто, открывший дверь, специально озаботился тем, чтобы Грон не проснулся от скрипа. А отсюда следовал вполне логичный вывод о том, что этот самый «некто» проник в его камеру с явно враждебными намерениями. Не сказать, чтобы Грона это удивило. В конце концов, за последнюю неделю даже до самых тупых (к каковым явно относилась вся семейка Аржени) уже должно было дойти, что простая и на первый взгляд элегантная двухходовка с отравлением короля и обвинением в этом преступлении Грона окончательно забуксовала. И если не предпринять неких дополнительных усилий, вся наспех сляпанная конструкция, призванная одновременно перераспределить власть в королевстве и устранить возможного конкурента, непременно рухнет. Причем с большой долей вероятности погребя под собой ее незадачливых конструкторов. Ибо все шло к тому, что, несмотря на все приложенные усилия, Грона все-таки оправдают, а смерть короля суть такое преступление, виновные в котором непременно должны быть названы.

К исходу второй недели дознания уже мало у кого оставались сомнения, что принцесса и примкнувшие к ней граф Эгерит, барон Экарт и еще несколько аристократов, давно знакомых с ним, с ее высочеством и прекрасно осведомленных о ее истинном влиянии и положении при дворе ее отца, а также о ее возможностях и способностях, не просто намерены доказать вину истинных убийц короля, но еще и вполне способны воплотить это намерение в жизнь. Так что у инициаторов этой злополучной двухходовки просто не было выхода, кроме как попытаться, так сказать, разрубить гордиев узел. Например, превратив основного обвиняемого в молчаливый труп. На который было пока еще возможно (хотя уже и не очень удобно) списать все грехи. А то он не только оказался слишком уж неуступчивым по отношению к уже почти опознанным всеми, но пока еще осторожно не озвученным вслух «доброжелателям», так по-доброму, но настойчиво подталкивающим его к плахе, да еще и, как выяснилось, успел обзавестись весьма влиятельными сторонниками, число которых к тому же увеличивалось с каждым днем дознания… В конце концов, Грон был пришлый, не значился ни в каких раскладах, и, по расчетам инициаторов двухходовки, с его устранением коалиция по его защите, сложившаяся, на их взгляд, совершенно стихийно, должна была распасться сама собой. А если есть труп, на который можно списать все грехи, то в дело вступают уже другие резоны. И поле для торговли резко расширяется.

Готовиться к подобному развитию событий Грон начал еще неделю назад, просчитав, что количество вариантов сего действа весьма ограниченно. Причем он больше грешил на яд. Более того, за сегодняшним ужином ему показалось, что поданное вино излишне заправлено пряностями. Как будто кто-то хотел специально посильнее забить вкусовые рецепторы. Поэтому он аккуратно сплюнул уже набранный в рот глоток обратно в стакан, а затем, улучив момент, когда за окошком двери не маячило лицо стражника, аккуратно вылил весь кувшин в парашу. Однако, несмотря на то что весь вечер он провалялся на кровати, имитируя то ли сон, то ли смерть, за все прошедшее время никто не пытался зайти к нему в камеру и проконтролировать, как подействовал яд. Так что Грон уснул спокойно. Но, как теперь выяснилось, даже если яд и имел место, люди решили подстраховаться…

Удар он пропустил. Ну не то чтобы совсем… лезвие кинжала пропороло перину и воткнулось в доски основания кровати, в которой Грона уже не было. А в следующее мгновение несостоявшийся убийца уже летел на пол. Грон же, только что довольно технично исполнивший «ножницы», резко развернулся, ухватил противника за пятку и, дернув, заставил ошарашенного убийцу с коротким вскриком развернуться на живот, после чего загнал его пятку под свой коленный сгиб и уселся на его согнутую ногу. В таком положении можно было и поговорить.

— Кто тебя послал? — тихо спросил Грон и, не дождавшись ответа в течение пары секунд, слегка нажал всей массой на пятку.

— Ы-ы! — взвыл несостоявшийся убийца.

— Будешь молчать — сломаю ступню. Сначала. А что буду делать позже, тебе лучше даже не представлять. Понятно? — Для убедительности Грон еще раз нажал на пятку.

— Ы-ы-ым! — снова взвыл убийца.

— Не слышу внятного ответа, — сердито буркнул Грон и… с легким хрустом вывернул ступню из суставной сумки.

— А-а-а-а! — взвыло под ним.

Но Грон уже деловито согнул другую ногу своего пленника, удобно устроив уже ее пятку под своим коленным сгибом.

— Еще раз спрашиваю: понятно?

— Д-да, господин!

— Отлично. Итак, повторяю вопрос: кто тебя послал?

— Хс… Холслов.

Грон наморщил лоб. Он такого не знал.

— Кто это? — спросил он, для большей убедительности слетка шевельнув коленным сгибом.

— Ый! — коротко взвыл несостоявшийся убийца, но, правильно уловив логический посыл, тут же заговорил: — Это… человек Аржени… так говорят… Он убивает для них… и все такое…

Грон задумался. Пожалуй, убивать этого типа не следовало. Подобный свидетель мог оказаться полезным. Хотя руки чесались.

— А где он сейчас?

— Не знаю… Ы-ый!.. Я правда не знаю, господин!

— Думай, а то сломаю и вторую ступню, а затем перейду к чему-нибудь по-настоящему больному, — пообещал ему Грон, усиливая нажим на ступню.

За свои прошлые жизни он не раз встречался с подобными тварями. Несмотря на внешнюю тупость, они, как правило, обладают этакой примитивной, животной хитростью. И часто способны по случайно оброненным словам, по косым взглядам, по вскользь брошенным кривым усмешкам разгадать с очень высокой степенью вероятности намерения работодателей. О чем большинство из таковых вследствие испытываемого к подобным типам презрения даже не догадываются. Так что если поднажать…

— Я… мне… я не знаю… — заюлил несостоявшийся убийца.

И Грон с невозмутимым видом сломал ему и вторую ногу. Тем более что это полностью входило в его планы. Вполне возможно, что по итогам допроса ему придется покинуть камеру и переместиться куда-то еще, а времени на связывание пленника может и не остаться. Поэтому следовало заранее, уже в процессе допроса максимально его обездвижить.

— Ы-ы-а-а-а! — завопил убийца, а Грон вполне себе спокойно и деловито перехватил на болевой его правую руку и этаким безразличным тоном спросил:

— Ну?

— Он… это… господин… я не знаю точно… но он хотел посетить покои графа Сакриензена. Он… герцог Аржени был так рассержен тем, как граф ведет дело. И еще… он собирался взять ваш ангилот.

Грон нахмурился, а затем точным движением руки приложил несостоявшемуся убийце рукояткой его же кинжала по затылку, отчего тело, на котором он сидел, тут же обмякло.

Значит, вот оно как, подумал он, поднимаясь, не просто зарезать строптивого пленника, но еще представить дело так, что будто бы он зарезал председателя собственного суда. Хотя не совсем понятно, зачем в этом случае его самого собирались зарезать в его собственной камере? Логично было бы, скажем, опоить его… хотя кто сказал, что в вине, которое ему подали за ужином, был именно яд, а не сонное зелье? А резать его решил уже этот незадачливый стражник по собственной инициативе, по каким-то признакам поняв, что с сонным зельем ничего не вышло. Либо просто перепугавшись. В конце концов, за прошедший месяц он стараниями принцессы, прибывших с ним дворян из Загулема и остальных членов достаточно стихийно образовавшейся партии его сторонников стал в Агбере довольно популярной личностью, которой приписывались небывалая доблесть и сила.

Все эти мысли проносились в голове Грона, пока он быстро бежал по коридорам и лестничным пролетам башни маршрутом, ставшим для него за прошедший месяц почти привычным. Где располагались покои графа Сакриензена, он, естественно, точно не знал, но, судя по некоторым признакам, где-то недалеко от зала, где его регулярно допрашивали. Так, например, граф как-то вошел в зал, где происходил допрос Грона, на ходу вытирая руки платком, а однажды — так же на ходу поправляя воротник-жабо. А уж где находится этот зал и дорогу до него, Грон за прошедшее время усвоил прочно.

Уточнить направление ему помог голос, прозвучавший в гулкой ночной тишине довольно громко:

— …поплатятся за это.

Грон резко затормозил и, перехватив кинжал убийцы, являющийся его единственным оружием (не вооружаться же в узких коридорах громоздкой алебардой), осторожно двинулся вперед. Через пару поворотов он увидел полуоткрытую дверь, из проема которой лился не слишком яркий свет, ну как будто внутри помещения горела небольшая масляная лампа.

— Вы слышите, что я вам говорю? — снова повторил голос, очень похожий на голос графа Сакриензена.

Грон замер. Судя по тому, что собеседник, к которому обращался граф, не ответил, он явно отвлекся на нечто более интересное. И Грон имел все основания подозревать, что этим более интересным являлся он сам. Что, впрочем, было вполне обоснованно. Он торопился, а грохот каблуков в такой тишине должен был разноситься достаточно далеко. И вывод из всего вышеизложенного следовал вполне однозначный — вот прямо сейчас его попытаются убить.

Грон максимально согнулся и осторожно двинулся вперед. Если некто, притаившийся внутри помещения, попытается нанести удар вслепую, из-за угла, его клинок должен был пройти гораздо выше.

Подобравшись к косяку, он прислушался. Граф Сакриензен молчал. Из-за распахнутой двери доносилось чье-то шумное дыхание, возможно именно графа. Грон замер, обдумывая ситуацию.

— Э-э-э, граф Загулема? — с этакой подчеркнуто пренебрежительной ленцой осведомился чей-то голос из комнаты. — Если вы там, советую вам показаться. А то у моего слуги может устать рука, и тогда его нож перережет горло вашему судье.

Ага, значит, их в помещении двое. Как минимум. Да здравствуют болтливые придурки, любящие корчить из себя крутых подонков. Грон задумался.

— Ну так где вы, граф? Должен признаться, что у Нисееля довольно слабая рука. Она уже дрожит…

— Зачем вам так надо, чтобы смерть графа записали на мой счет? — быстро спросил Грон.

— На ваш? — Удивление его невидимого собеседника было настолько откровенно, даже издевательски деланым, что никаких сомнений в словах Грона ни у кого из слышавших этот разговор остаться не должно. — С чего вы взяли?

— А зачем вы украли мой ангилот?

— Не украл, а взял, — раздраженно заявил голос. — Ну хватит, выходите! Пора кончать этот балаган…

Грон выпрямился и, завозившись, стянул с плеч камзол, который успел натянуть, когда выскочил из комнаты. Встряхнув его на вытянутой руке, он произнес:

— Я выхожу, подонок, и молись всем своим богам, чтобы… — Не закончив фразы, он широким взмахом вбросил камзол в проем двери.

Внутри что-то гулко звякнуло, и камзол последовательно пробили сначала короткая стрелка, а затем узкий нож. Стрелка вонзилась в противоположную стену, а нож, звякнув о камень, упал на пол. В следующее мгновение Грон, пригнувшись, метнулся в проем, на ходу подхватив упавший нож левой рукой.

Нападавших в комнате было трое. Один, одетый в колет из темной кожи, такие же штаны и ботфорты, стоял, держа в одной руке его собственный ангилот, а в другой компактный карманный вариант пружинного арбалета; второй, здоровяк, которого только издеваясь можно было обозвать человеком со слабой рукой, удерживал графа Сакриензена, действительно держа у его горла нож; а третий, худой, жилистый тип, застыл с вытянутой рукой, из которой, как видно, только что вылетел нож. Грон качнулся вперед, на ходу метнув кинжал, отнятый у убийцы, метя в глаз здоровяку. И его движение тут же привело всю группу в действие.

— Киссень! — заорал тип в колете, опуская руку с карманным арбалетом и вскидывая ангилот. — Обходи его!

Киссень, каковым оказался тот самый жилистый тип, тут же метнулся влево, извлекая откуда-то здоровенный тесак, скорее напоминающий мясницкий нож, чем боевое оружие, но от этого не менее опасный, а сам главарь взмахнул ангилотом, делая шаг вперед. Но Грон уже перехватил подобранный нож за лезвие и мягким движением кисти послал его вперед, прямо в грудь типа в колете. Тот судорожно махнул ангилотом, то ли попытавшись отбить летящий нож, то ли просто рефлекторно среагировав на движение, но затем всхрапнул, сделал шаг вперед, опустил руку с ангилотом, уперев его в пол, будто попытавшись использовать в виде трости, а потом его колени подогнулись, и он рухнул на пол. Здоровяк, держащий графа, к этому моменту тоже уже завалился на спину и сполз по стене. У Грона остался только один противник.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. В углу, держась за оцарапанное падавшим здоровяком горло, хрипло дышал на первый взгляд вполне себе целый и почти здоровый граф Сакриензен.

— И чего вы теперь делать будете, ваша милость? — осклабившись, поинтересовался жилистый.

— Если вынудишь, прикончу и тебя, — спокойно сообщил ему Грон.

— И чем это?

Грон усмехнулся:

— Один кинжал против ангилота, арбалета, ножей и тесака — тоже не слишком выигрышное соотношение. Однако два — ноль в мою пользу. Почему ты думаешь, что с тобой у меня возникнут какие-то сложности? — небрежно поинтересовался он, продолжая лихорадочно просчитывать варианты развития событий.

В одном этот тип был прав: никакого оружия у него в данный момент действительно не осталось. А оружие есть оружие, что бы и кто бы там ни говорил…

Однако его речь, похоже, придала мыслям жилистого несколько иное направление. Потому что кривая ухмылочка сползла с его лица, и он, настороженно следя за Гроном, начал бочком-бочком двигаться в сторону двери.

— Стой, — остановил его Грон.

Жилистый замер.

— Ты ничего не хочешь мне сообщить?

— Чего? — В голосе жилистого послышались озадаченные нотки.

— Ну подумай сам, — рассудительно начал Грон, — после всего произошедшего мое заключение уже совершенно точно дело прошлого. Но у меня образовалось много вопросов. И поскольку утром я явно окажусь на свободе, то вполне могу отодвинуть все свои дела и вплотную и, заметь, вдумчиво и настойчиво заняться поиском одного случайного встречного, который, как мне сейчас представляется, может рассказать мне много интересного. Так что я бы на твоем месте рассказал все прямо сейчас. Дабы желание тебя разыскать возникло только лишь у королевских стражников. И ни у кого больше. Понимаешь, о чем я?

Жилистый некоторое время молчал, переваривая слова Грона, а затем хмыкнул:

— Если я чего скажу, так меня все одно — того…

— Скорее тебя того, если ты ничего не скажешь, — отозвался Грон, скрещивая руки на груди. Человек со скрещенными руками подсознательно воспринимается как настроенный на оборону, а не на нападение, поэтому жилистый чуть расслабился, чего Грон и добивался. — Неужели ты думаешь, что те, кто тебя нанял, оставят тебя в покое, зная, что может разболтать твой язык? Лучше сделать так, чтобы им уже незачем было на тебя охотиться. — Грон сделал паузу, а затем уточнил: — Ну кроме мести, конечно, если благородные господа озаботятся местью какому-то разбойнику. Но и здесь есть резон рассказать все, что знаешь. Поскольку чем больше после твоего рассказа возникнет проблем у твоих нанимателей, тем меньше у них останется сил и времени, чтобы заниматься тобою. Не так ли?

Жилистый восхищенно цокнул языком:

— Эк вы все хитро повернули, ваша милость… Вам бы королевским дознавателем работать — воры бы сами во всем признавались, да еще и рухлядь несли.

Грон криво усмехнулся. Ну не хочешь по-хорошему, спросим по-другому:

— Что ж, тогда я советую тебе хотя бы точно определиться, кто для тебя опасней, — с металлом в голосе произнес он.

Жилистый напрягся. Шутки кончились. Несколько мгновений он сверлил Грона тяжелым взглядом, а затем обреченно вздохнул и заговорил…

Часть первая. МЯТЕЖ.

1.

— Таким образом, уважаемые члены королевского совета, мятеж герцога Аржени может быть подавлен максимум к исходу следующего месяца…

Грон молча сидел в дальнем углу на небольшом диванчике, привалившись спиной к стене, и помалкивал. План, изложенный коннетаблем двора, был безупречен. Ну почти… Вот только он не учитывал того, что на самом деле инициатором этого мятежа был отнюдь не герцог Аржени. И даже не король Насии, который непременно должен был вмешаться. А Черный барон. Поэтому весь совершенно безупречный план коннетабля, вполне себе в духе германского генерального штаба «айн колонен марширен… цвай колонен марширен…», должен был посыпаться буквально с первых шагов. Коннетабль, каковым в настоящий момент являлся ярый враг герцогов Аржени герцог Тосколла, был чрезвычайно скрупулезным человеком и, очевидно, талантливым логистиком. Но абсолютно никаким полководцем. Возможно, именно поэтому ныне покойный король Агбера так долго проторчал под Генобом. Однако Грон не собирался возглашать сию истину в этом благородном собрании. По нескольким причинам…

Его освобождение скорее даже не состоялось, а, так сказать, было зафиксировано еще той ночью, когда и произошло нападение. Как выяснилось, той ночью заговорщики кроме всего прочего попытались еще и захватить или убить принцессу. Причем отряд, на который возлагалась эта задача, возглавил незабвенный лорд Эжен, который вот уже на протяжении двух недель носа не казал из мощного, напоминающего настоящий замок столичного поместья герцога Аржени. Как выяснилось, Грон в своих предположениях оказался прав, и версия о нападении на принцессу, которую привез Эжен, в корне отличалась от того, что произошло на самом деле.

По его рассказу выходило, что во всем виноваты сержант королевских латников, не организовавший охрану должным образом, виконт Омисерион, мадемуазель Казирам, но только не он, мужественно и храбро защищавший ее высочество до последнего мига. А уж граф Загулема, на протяжении всего путешествия грязно домогавшийся принцессы, а затем коварно наведший на нее, с негодованием отвергшую его домогания, презренных насинцев, вообще выглядел в свете всего изложенного исчадием ада. Так что обвинения Грона в попытке узурпации власти должны были бы упасть на уже подготовленную почву. Вот только семейка Аржени не учла, что как в свете, так и среди простолюдинов уже давно закрепилась привычка делить все утверждаемое семейством Аржени как минимум на четыре, а то и больше. Тем более слава онотьера Грона, целых два года защищавшего столицу от огромной армии насинцев, а затем дерзко захватившего у ненавистного врага целое графство, еще не успела совсем уж сойти на нет.

Несмотря на то что Аржени буквально горстями разбрасывали деньги распространителям слухов и сочинителям подметных писем, большинство только недоверчиво качало головами. Поэтому когда в дело вступила принцесса, начавшая распространять свою версию нападения на нее людей Черного барона, ее усилия довольно быстро увенчались полным успехом. Услышав интерпретацию произошедшего, исходящую из казарм королевских латников или от фрейлин ее высочества, люди только удовлетворенно кивали и перешептывались друг с другом: «Ну, что я тебе говорил? Мне с самого начала было ясно, что здесь не все чисто!» Так что если официальных обвинений наследнику герцога Аржени пока и не предъявляли, по Агбер-порту шлялось немало дворян как из числа офицеров полков столичного гарнизона во главе с изрядно разозленными королевскими латниками, так и просто любителей подраться, жаждущих вызвать «этого труса и мерзавца» на дуэль…

К счастью, Мельсиль оказалась вполне предусмотрительной и не только заранее усилила свою охрану, но еще и попросила исполняющего обязанности командира королевских латников барона Шамсмели на всякий случай разместить поблизости от ее покоев десяток латников. И лорду Эжену в ту ночь наконец-то достался удар, на который он давно напрашивался. А когда поднятая по тревоге королевская стража добралась до башни, где содержался Грон, то застала его скучающим на стуле в комнате ожидания зала для допросов с собственным ангилотом на коленях. Внутри же зала полностью одетый и сурово насупленный граф Сакриензен допрашивал незадачливого убийцу со сломанными ногами, которого Грон приволок из своей камеры. Не успели стражники окружить спокойно наблюдающего за их маневрами Грона, как двери зала допросов распахнулись, и высунувшийся оттуда граф парой фраз довел до сведения старшего над стражниками, что не имеет к текущему положению и состоянию графа Загулема никаких претензий. Поэтому когда на центральной, храмовой и портовой площадях Агбер-порта глашатаи объявили, что с графа Загулема полностью снимаются все обвинения, Грон уже вполне спокойно разгуливал по дворцу с собственным ангилотом на поясе, старательно игнорируемый стражей. Вернее, если быть точным, к тому моменту уже не разгуливал. Потому что за полчаса до сего объявления он добрался-таки до личных покоев Мельсиль, с которой не виделся уже месяц (Аржени бдительно следили, чтобы не было никаких контактов между обвиняемым в убийстве короля и дочерью убитого, «впавшей в безумие вследствие случившейся трагедии», по старательно распространяемой все теми же платными разносчиками слухов версии, отчего она сразу же была всеми поднята на смех). После чего было поспешно объявлено, что ее высочество отменяет на сегодня все аудиенции…

Первый запал прошел, и Грон лежал на кровати, прислушиваясь к доносящемуся из-за двери ванной комнаты бодрому голосу Мельсиль. Еще несколько минут назад в изнеможении и тяжело дыша, разметавшаяся на простынях после бурного взрыва страстей, сейчас она мелодично напевала балладу Вийона, которую Грон сам же и ввел в обращение.

Грон попытался проанализировать ситуацию. То, что заговорщики решились идти ва-банк, было скорее жестом отчаяния, чем продуманным шагом. Хотя после некоторого размышления стоило признать, что сам план оказался продуман вовсе не плохо. Исполнение подкачало. Вообще, можно было констатировать, что для создания свой группы влияния в Агбере Черный барон выбрал не тех людей. Герцоги Аржени достигли своего потолка. Более высокого положения и большего влияния, чем они имели сейчас, достигнуть им было не дано. Да и это положение во многом сохранялось потому, что герцоги не предпринимали ничего, чтобы изменить достигнутое. Ибо любая их попытка изменить хоть что-то непременно привела бы к ухудшению их положения и уменьшению влияния. Ну вот есть такая порода людей, которым лучше ничего не делать. Только хуже будет… Что, впрочем, прекрасно доказывало все уже произошедшее. Едва нынешний глава дома Аржени начал действовать, как спустя всего лишь несколько недель единственным выходом для дома Аржени стал открытый мятеж с крайне слабыми перспективами на успех. И это при том, что сам Грон пока еще ни в чем особенно не участвовал и собственные ресурсы не задействовал. Да уж, очень неудачный выбор… Впрочем, для человека, мыслящего парадигмами «Незаменимых людей нет» и «Люди — винтики в социальной машине», подобный подход вообще характерен. На этом и будем его ловить… А пока мы имеем следующее: Эжен — мертв, и это поставило Мельсиль и ее партию в смертельную оппозицию к герцогу Аржени. Значит, задача номер один для их партии — это вывести всю семейку Аржени за рамки. А это обещало столь жирный кус, что к партии принцессы (опять же благодаря затеянному герцогом Аржени, пусть и с подачи Черного барона, комплоту), успевшей и оформиться, и зарекомендовать себя как достаточно влиятельная сила, тут же примкнули даже те, кто собирался мирно отсидеться в стороне все время дележки власти. Грону предстояло решить, что и как в этой каше делать ему. Ибо все те планы, что он строил в Загулеме, теперь, после смерти короля, пошли псу под хвост. Операционную базу теперь совершенно точно необходимо перенести в Агбер-порт, барон Экарт оказался занят в других раскладах, да и ситуация изменилась…

По зрелом размышлении основных вариантов просматривалось три. Во-первых, можно было не мешать принцессе и графу Эгериту вести свою партию. Вне всякого сомнения, после цепи ошибок и неудач, предательства союзников и довольно тяжелой военной кампании против непременно ввязавшейся Насии они должны были выиграть схватку. А уж затем, утвердившись в качестве принца-консорта, постепенно, исподволь накопив ресурсы, заняться своими планами. В этом варианте был только один недостаток: он совершенно не учитывал того, что может натворить за это время Черный барон.

Во-вторых, можно было ввязаться по локоть в подавление мятежа, лезть вверх, объединять вокруг себя все доступные силы и ресурсы, завоевывать авторитет и влияние среди знати, чтобы к окончанию вне всякого сомнения тяжелой и долгой кампании подойти уже признанным лидером. Заманчиво, но этот вариант требовал максимального привлечения и задействования собственных ресурсов. Часть из которых непременно будет растрачена. А вот ресурсы примкнувших, наоборот, в достаточной мере будут сохранены. Что в конце концов может создать некоторые трудности по окончании дела, когда наступит время делить результаты. К тому же этот вариант предусматривал активную политику со стороны самого Грона, а это означало, что к исходу кампании он окажется опутанным довольно большим объемом взаимных договоренностей, обязательств, обещаний и заверений. Чего он пока хотел избежать максимальным образом.

Так что самым предпочтительным выглядел третий вариант, при котором на первом плане оказывались бы принцесса, граф Эгерит и вся партия принцессы в целом, а основной задачей Грона было бы накопление и выстраивание ресурсов для борьбы с Черным бароном на его поле. Ну и сосредоточение сил для помощи принцессе и графу в случае совсем уж критического развития ситуации и, соответственно, предъявления их в качестве козырей в момент дележа результатов. Все остальные, примкнувшие к ним, отпускались как бы в свободное плавание с возможностью совершить все те ошибки, которые они были способны совершить. Если, конечно, эти ошибки не вели к фатальным последствиям для ситуации в целом. Так он и решил.

— Кто еще хочет высказаться? — прозвучал голос графа Эгерита, ведущего заседание последней версии королевского совета, из которого исключили герцога Аржени и еще нескольких вельмож, чье желание поживиться в мутной воде, взбаламученной герцогом, оказалось сильнее верности короне. При этом взгляд графа был направлен на Грона.

Но Грон молчал. Рано. Его время не только говорить, но и отдавать приказы придет тогда, когда всем… ну или хотя бы существенному большинству королевского совета станет ясно, что, если говорит граф Загулема, стоит помолчать и послушать. А пока — пусть решают без него…

Зал заседаний королевского совета Грон покинул одним из первых, в тот момент, когда остальные присутствующие еще только поднимались со своих мест. Официально он вообще-то не являлся его членом, поскольку королевского указа о назначении графа Загулема членом королевского совета не существовало в природе. Как, впрочем, и того, кто мог его издать. Но вследствие событий последних месяцев все настолько перепуталось, что существенная часть тех, по поводу кого подобный указ существовал, могли бы войти в этот зал только в кандалах, зато их места оказались заняты теми, в отношении которых такового указа не существовало. Грон принадлежал к последним. И хотя ни родовитостью, ни влиятельностью в свете он не мог соперничать ни с одним из присутствующих, негласный титул официального жениха принцессы, а также слава удачливого полководца примиряли с ним большинство занимавших места в этом зале. А на пару-тройку завистников можно было не обращать внимания… до того момента, пока кого-нибудь из них не понадобится использовать в качестве учебного пособия для предметного урока кому-нибудь действительно важному. До этого их следовало только избегать. Что Грон успешно и делал, появляясь в зале заседаний в последний момент, занимая место на отшибе, рядом с дверью, и исчезая из зала в числе самых первых.

Добравшись до покоев принцессы, в которых он квартировал уже практически легально, Грон обнаружил там давно ожидаемых гостей. В каминной на обтянутых роскошными гобеленами диванах, скромно сложив на коленях крупные мозолистые руки, этак настороженно-испуганно озирались по сторонам Шуршан и Гаруз. А рядом в креслах, свободно развалившись, наслаждались тонким ликером Батилей и Пург.

— И на кого, господа, вы оставили оноту? — произнес Грон, останавливаясь на пороге и окидывая взглядом живописную картину.

— Грон! Онотьер! — Возгласы слились в один, и в следующее мгновение Грон очутился в крепких объятиях друзей и соратников.

Еще будучи под следствием, он с помощью барона Экарта передал в Загулем распоряжение оставаться на месте и удерживать город, не пуская туда никаких войск, подчиняющихся королевскому совету, если полномочия их командира не подтверждены лично им или принцессой. Так что все время его заключения друзья прожили в тревожном ожидании. Немудрено, что, когда из столицы пришли вести о том, что Грон освобожден и с него сняты все обвинения, а затем и личное распоряжение Грона о немедленном прибытии к нему Шуршана с помощниками, Пург и Батилей не выдержали и рванули вместе с ним. Тут скорее оставалось удивляться, почему в каминной не сидит весь офицерский состав его оноты вкупе с сотней-другой ветеранов.

— Ладно-ладно, задушите, — рассмеялся Грон. — Ну все, хватит. Хватит!

Когда восторги улеглись, Грон уселся перед камином, развернув кресло так, чтобы видеть всех присутствующих.

— Итак, докладывайте, что сделано.

Все переглянулись, причем скорее довольно, чем недоуменно. Перед ними был прежний Грон. И это означало, что все идет своим чередом. Напряженно, неожиданно, опасно и… захватывающе интересно.

— Так это, онотьер, — первым начал Шуршан, — мастре Эмилон выделил пару подмастерьев. Одного своего, а еще одного от мастре Кузуса. Оба толковые, но особливо тот, что от мастре Эмилона. Он говорил, что собирался сделать малого компаньоном, но тот как услышал, что может послужить графу… вам то есть, онотьер, так и вцепился в ваше предложение как клещ. — Шуршан смущенно хмыкнул.

Грон понимающе кивнул. Еще перед отъездом он попросил мастре Эмилона подобрать пару человек из числа молодых приказчиков или помощников купцов, имея в виду впоследствии развернуть разведывательную сеть из числа купцов и их людей. Люди должны были годик постажироваться у Шуршана, а затем заняться созданием собственных сетей, одна из которых должна была базироваться на Агбер-порт, а другая на Загулем или даже на Зублус.

— На хозяйстве я оставил Брована, а сам, как вы и велели, вот… здесь. — Шуршан смущенно развел руками и в очередной раз покосился на диван, на котором сидел, и на стены каминной, обтянутые шелковыми обоями с золотым тиснением. В таком роскошном помещении он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Грон кивнул и перевел взгляд на Батилея. Тот, до сего момента с улыбкой слушавший доклад Шуршана, мгновенно посерьезнел и начал свою часть доклада:

— В оноту набрано еще около восьми сотен человек. Почти половина — добровольцы из городского ополчения, хорошо зарекомендовавшие себя во время осады. Остальные наемники. Восьмерых из числа новичков Шуршан взял на заметку. — Он перевел взгляд на начальника их секретных служб.

Шуршан согласно кивнул и добавил:

— И Ловкие Руки докладывал, что у него появилось несколько подозрительных типов.

Грон взглядом задал вопрос Шуршану. Совершенно очевидно было, что Черный барон давно уже взял под контроль заметную часть главарей преступного мира Насии, да и в другие королевства вполне мог забросить свои щупальца. Поэтому еще в Загулеме Грон начал разрабатывать операцию по созданию в преступных сообществах Насии собственной сети. Для чего требовалось вначале хотя бы собрать информацию о том, какие из группировок Насии ну или для начала Зублуса находятся под контролем Черного барона, а какие пока относительно независимы. А затем, сыграв на противоречиях, провести вербовку. Для чего предполагалось использовать людей из окружения Акмонтера Ловкие Руки. Но тот упорно отказывался идти на более тесное сотрудничество, блюдя, так сказать, честь «честного вора».

— Не извольте беспокоиться, онотьер, — успокоил его Шуршан, — Акмонтер как услышал, что тут с вами приключилось, так сам прибежал и предложил подмогнуть вам с помощью его собственных связей в Агбер-порте. За вас весь Загулем теперь горой стоит. Можете не сомневаться.

Это было хорошей новостью. Грон довольно кивнул.

— Ладно, — он снова повернулся к Батилею, — значит, у нас около двух тысяч мечей.

— Две тысячи триста, если быть точным. Но твоим требованиям соответствуют всего около тысячи двухсот. Остальных еще учить и учить.

— Ничего. Время будет. Вот только вальяжничать нам совершенно некогда. У нас тут, как вы, наверное, слышали, мятеж. Так что большая часть наших герцогов и графов сейчас примутся активно разорять земли герцогов Аржени. А заметную часть королевской армии отправят охранять границы. Я думаю выпросить у принцессы полка три-четыре и отправить их в Загулем. А уж там нагружу вас переобучением и их. К исходу кампании по подавлению мятежа я хочу иметь под рукой тысяч десять — двенадцать хорошо обученных новой тактике мечей. Сдается мне, они не помешают, когда настанет время выяснить, кто есть кто в этом славном королевстве.

Грон задумался. Пока все развивалось так, как оно и должно было исходя из его прикидок. Нет, если бы у него была возможность вообще все устроить по собственному разумению, он бы многое делал не так. Например, вообще не отвлекался бы на небольшую гражданскую войну в королевстве, а, собрав мощный кулак, ударил бы по Насии, сосредоточив усилия на захвате столицы и пленении Черного барона. После чего мятеж рассосался бы сам собой либо был бы подавлен куда как более легко. Но… как говорится, дай нам, Господи, силы изменить то, что мы можем изменить, терпения перенести то, что мы изменить не в силах, и мудрости, дабы суметь отличить первое от второго. Пока Грон был неключевой фигурой на доске, и потому им приходилось считаться с желаниями, чаяниями, ожиданиями и запросами слишком большого количества фигур. Так что оставалось только придерживаться избранной тактики и ждать момента, когда можно будет сделать свой ход. Впрочем, был еще один фактор, который мог бы превратить любую деятельность в совершенно бессмысленную…

Грон повернулся к Пургу. Тот спокойно выдержал его взгляд, а затем молча качнул головой. Ничего. И это было самым плохим. Ибо основной задачей, стоящей перед Пургом, было попытаться хоть что-то выяснить по поводу того, почему местный Владетель демонстративно манкирует собственными обязанностями, вот уже который год не вмешиваясь в буквально тотальную войну, охватившую все местное Владение, именуемое Шесть королевств…

Две жизни назад Грон появился на свет под именем Казимира Яновича Пушкевича. В четырнадцать лет он потерял всю семью и оказался ввергнутым в горнило самой страшной из боен, когда-либо устроенных человечеством. Пройдя всю Вторую мировую войну и выжив на ней, он стал известен всем разведкам мира под агентурной кличкой Клыки, которая наилучшим образом отражала его сущность. Европа, Азия, Африка и обе Америки хранили на себе следы его подошв. Он был бойцом, бойцом до мозга костей, бойцом, не знавшим, что значит не выполнить задачу либо потерпеть поражение. За это ему прощалось многое. Причем не только начальниками, но и самой судьбой. Так что когда он уже глубоким стариком вступил в свою последнюю схватку, в которой по любым логическим раскладам не был способен победить, судьба выбросила ему новый шанс. Шанс на вторую жизнь. Правда, уже не на Земле, а в другом мире, переместив его сознание в тело недоразвитого четырнадцатилетнего паренька, подвизавшегося на побегушках в припортовой груде на острове Тамарис. Тот мир был чист и свеж, как Земля во времена Древних Греции и Рима. Но это не было предопределено обычной логикой развития. Просто некто, именуемый Творцом и входивший в пантеоны всех религий того мира, а на самом деле являющийся всего лишь чрезвычайно сложным искусственным устройством, регулярно, с периодичностью где-то раз в тысячу лет, устраивал глобальный катаклизм сродни Всемирному потопу, стиравший с лица того мира цивилизацию, которую люди успели создать за время, прошедшее с предыдущего катаклизма. А за тем, чтобы этот порядок оставался неизменным, наблюдала специальная организация, именуемая Орденом.

Орден обладал некоторыми технологическими возможностями, часть из которых была недоступна даже той цивилизации, стоявшей на лестнице технологического развития намного выше этой, из которой вышел Казимир Пушкевич, в новом мире принявший имя Грон (уж больно сильно привыкло к этому прозвищу его новое тело). Например, они обладали возможностью засекать факт переноса разума. И, справедливо предполагая, что пришельцы из чужого мира никак не будут способствовать сохранению стабильности, тут же открывали охоту на прибывших. Более пятидесяти тысяч лет, пятьдесят Эпох, эта охота неизменно оказывалась успешной. Но не в этот раз…

Грон не только выжил, расправившись со всеми охотниками, но и принял вызов, объявив войну Ордену. И затряслась земля от мерного шага огромных армий, и забурлило море, взбаламученное тысячами весел, и закрошились камни, разбиваемые в песок тысячами кованых лошадиных копыт, и… исчез в пламени атомного взрыва Остров, местообиталище Творца, и рухнула Скала, хранившая в своих недрах могущественное Око. Так окончил свою жизнь Великий Грон, Командор легендарного Корпуса, тот, перед кем склонились люди и боги…

Чтобы очнуться в изуродованном теле юного пажа, в новом мире, внешне совершенно отличном от того, который он только что покинул, но, как Грон теперь понимал, скованном столь же кандальной неизменностью. Здесь никто не слышал о Творце, но мир был ничуть не менее неизменен. И виной этому были Владетели, могущественные то ли маги, то ли боги, поделившие этот мир на множество Владений, в границах которых они были почти всесильны. И тут выяснилось, что природа силы, с помощью которой Владетели правили этим миром, сродни природе Творца, которой Грон был щедро опален еще в прошлом мире. И это принесло некоторые неожиданности. Так, например, выяснилось, что Безымянные, личная гвардия Владетелей, состоявшая из людей, лишенных памяти и вообще осознания собственного «я», зато ставших нечеловечески сильными, ловкими и не знающими страха, а также беспредельно преданных создавшему их Владетелю, внезапно признали Грона своим Повелителем.

Грон был вынужден спешно покинуть пределы Владения, в котором очутился в момент своего переноса в этот мир, и отправиться исследовать его, по пути строя планы, как обустроиться в этом мире и разыскать артефакт под названием Белый Шлем, способный в момент смерти переносить сознание того, на чью голове он надет, в следующий мир. Он совершенно не собирался задерживаться в этом мире надолго. Но… действительность опять внесла свои коррективы. Грон встретил друзей, свою любовь, а затем и столкнулся еще с одним пришельцем из другого мира. Это был колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхин Агхмигаг, в этом мире носивший имя Черного барона, ближайшего советника короля Насии. Судя по набору жизненных ценностей и приемов работы, эта Исполнительная стража Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства являлась чем-то вроде гитлеровского гестапо или НКВД времен Ежова, так что Грон и Черный барон мгновенно оказались по разные стороны баррикад. Барон сумел взять его в плен, попытался склонить к сотрудничеству, повязав кровью, причем кровью той женщины, которая была Грону дорога, хотя в тот момент Грон еще не знал об этом, а затем, когда им с Мельсиль удалось вырваться из его лап, нанес удар, убив отца принцессы, короля Агбера, и обвинив в преступлении самого Грона. И теперь в их противостоянии с Черным бароном наступал следующий этап…

— Добрый день, господа, ужасно рада вас видеть, — с искренней радостью в голосе произнесла Мельсиль, входя в сопровождении барона Экарта в гостиную.

Пург и Батилей, вскочив, тут же отвесили галантный поклон, приложившись к ручке принцессы, а Шуршан и Гаруз густо покраснели и согнулись в обычном крестьянском поклоне, даже не попытавшись хоть как-то повторить исполненное их товарищами па-де-де. Вот ведь интересно, видели же оба и принцессу, и барона, да что там видели, рядом скакали и разговоры вели. А с бароном так и дрались плечом к плечу, и никакого смущения при этом у них не наблюдалось. А вот ты, попали в незнакомую и роскошную обстановку королевских покоев, поди ж, и все, стушевались. Не-эт, не зря все-таки короли и епископы тратили такие деньги на постройку величественных дворцов и соборов, очень точно рассчитано все… Весьма способствует устойчивости власти. Лишь бы сама власть не подводила… Да и потомкам прибыток славный. Сколько туристов готово тратить бешеные деньги, чтобы только попялиться на Версаль, галерею Уффици или собор Святого Петра.

— Что же вы так быстро ушли, граф? — укоризненно попенял Грону барон, когда с приветствиями было покончено. — Граф Эгерит собирался оставить пять-шесть наиболее разумных людей, дабы обсудить с ними предполагаемые планы подробнее. И вас он непременно хотел видеть в их числе.

Грон добродушно развел руками:

— Покорнейше прошу простить, просто в составе королевского совета есть один такой рослый дворянин… он еще предпочитает в одежде золото с голубым, так вот у меня сильное подозрение, что он настойчиво ищет повода вызвать меня на дуэль.

Барон удивленно вскинул брови:

— Если бы я знал вас чуть хуже, граф, я расценил бы ваши слова как… боязнь. Но я знаю вас очень хорошо, поэтому не поясните ли свою мысль? А то я что-то не улавливаю вашей логики…

Грон усмехнулся:

— Просто мне незачем его убивать. А я с некоторых пор пришел к выводу, что, хоть без смертей не обойтись, их число необходимо всемерно ограничивать. Даже если это смерти врагов, не говоря уже об обычных глупцах. И пока мне не понадобится наглядно преподать урок кому-нибудь еще, я постараюсь не позволить ему претворить в жизнь его столь глупое желание.

Присутствующие многозначительно переглянулись. С подобным подходом здесь никто еще не сталкивался. Но разве Грон в первый раз удивлял их тем, что открывал совершенно новый угол зрения на вполне, как до этого казалось, обыденные и привычные вещи? Так что все было обычно.

Барон многозначительно покивал, а затем окинул взглядом присутствующих и, усмехнувшись, спросил:

— Могу ли я понимать присутствие здесь этих господ как свидетельство того, что вы также, по примеру графа Эгерита, решили собрать некий свой ближний круг, дабы обсудить с ними свои планы?

— В общем, да, — отозвался Грон, — хотя их присутствие здесь в данный момент означает лишь то, что они только что приехали и пришли доложиться мне о своем прибытии. Обсуждение мы планировали начать чуть позже. И непременно пригласить на него и вас, барон.

— А могу я просить вас расширить круг за счет самого графа и людей, которых он посчитал…

— Не думаю, что это хорошая мысль, барон, — мягко прервал его Грон. — Насколько я могу предположить, среди этих пяти-шести человек не все приглашены графом исходя из его собственной предрасположенности. Часть из них, вероятно, введены в этот круг потому, что гораздо безопаснее держать их поблизости от себя, чем позволить им бесконтрольно заниматься чем им только вздумается.

Барон усмехнулся:

— В очередной раз поражаюсь не столько вашей проницательности, этому я уже перестал удивляться, сколько умению точно сформулировать мысль.

— Ну и зачем они нам здесь? — пропустив комплимент мимо ушей, напрямую спросил Грон. — Если граф посчитает необходимым свое личное присутствие — милости просим. С остальными пока погодим. К тому же не знаю, насколько даже его личное присутствие будет разумно. Этак получается как бы два отдельных ближних круга. Пусть лучше будет один, при графе, а мы тут просто будем собираться компанией старых соратников по битвам. А все, что нужно, вы сообщите графу сами.

Барон задумался.

— Хм, — произнес он спустя некоторое время. — Вы правы, возможно, это будет наиболее разумным.

На том и порешили.

Ночью, когда они уже успели не только устать, но и немного отойти от бурных ласк, Мельсиль повернулась на бок и, ухватив его руку, прижалась к ней грудью и животом, а потом прошептала:

— Если бы ты знал, Грон, как ты мне нужен…

— Я знаю, — тихонько ответил он.

— Нет! — громко прошептала она. — Нет! Потому что я и сама этого не знала. Не знала до того момента, как тебя отняли у меня и спрятали за железной дверью в той башне. Я… мне выть хотелось от тоски… я на все была готова, чтобы только вытащить тебя оттуда. Каждый день без тебя отнимал у меня силы и желание жить. Герцог Аржени, похоже, понял это, потому что он яростно отстаивал запрет на нашу встречу. А Эжен в ту ночь, когда он попытался напасть на мои покои, был словно обезумевшим. Он рвался ко мне, даже когда уже получил удар в печень. Все пытался дотянуться ангилотом и ревел: «Шлюха, подлая шлюха!..».

Грон замер. НИКТО! НИКОГДА! Не смеет оскорблять его женщину! Это непреложный закон природы! А Мельсиль почувствовала, как напряглось его тело, и, тихонько рассмеявшись, шаловливо куснула его за плечо.

— Глупый… Я в тот момент, наоборот, просто смеялась от счастья. Потому что это нападение означало, что они проиграли. И что ты скоро будешь со мной. — Она внезапно отпустила одну руку и, сжав ее в кулачок, довольно чувствительно ударила его в грудь. — Почему ты так долго шел до моих покоев, несносный? Я уже на стенку лезла!

Грон улыбнулся:

— Я был немного занят, любимая. Надо было окончательно разъяснить все недоразумения с графом Сакриензеном.

Мельсиль вздохнула:

— Он, конечно, зануда, но, по крайней мере, он честен. Если бы ты знал, чего мне стоило протолкнуть на пост председателя суда именно его. Если бы не это, с тобой могли бы расправиться уже через пару дней. И мы просто не успели бы что-либо предпринять.

Грон осторожно высвободил руку из объятий Мельсиль и, обняв принцессу, прижал ее к себе.

— Не волнуйся, любимая. Со мной не так-то легко расправиться. И вот что я хочу попросить тебя запомнить. Навсегда. Даже если кто-то скажет тебе, что я мертв, все кончено и никакой надежды больше нет, — не верь. Потому что это неправда. — Он на мгновение замолчал, потому что его сердце пронзила игла воспоминания. Ибо нечто подобное он уже говорил как-то одной женщине в другом, оставшемся позади мире. Но и в этом мире, здесь и сейчас, это также должно было быть сказано. Поэтому он закончил: — Что бы ни случилось, я обязательно вывернусь и приду за тобой. Каким бы все это ни казалось безнадежным даже тебе самой. Ты поняла?

Мельсиль извернулась, подняла голову и заглянула ему в глаза. Ее глаза в зыбком свете луны блеснули в темноте как два загадочных изумруда. Несколько мгновений она не отрываясь смотрела на него, а затем счастливо вздохнула и прижалась щекой к его груди.

— Я поняла, милый. Не беспокойся. Так и будет.

И с этими словами она заснула.

2.

— Имя?

— А?

— Зовут тебя как?

— Так это… Заглот, ваша милость. Вы ж знаете!

— Знаю, не знаю — не твое дело. Отвечай, когда спрашивают!

Огромный увалень со слегка осоловелым лицом недоуменно наморщил лоб и почесал под мышкой. То, что происходило в этой камере, куда его привели, оторвав от занятия, которым он всегда с упоением занимался, в очередной раз попав в лапы городской стражи Агбер-порта, приводило его в искреннее недоумение. Он, член одной из наиболее заслуженных и уважаемых банд дубинщиков в Агбер-порте, три дня назад попался во время своего промысла. И был опознан гражданином, которого за час до этого прижал с подельниками в одном из узких припортовых переулков. Однако ничего из украденного при нем найдено не было, «орудие производства» он успел скинуть мальчишкам, сопровождавшим их тройку (в задачу которых как раз и входило быстро унести награбленное в логово шайки и в случае появления стражи и невозможности скрыться избавить старших товарищей от орудий преступления), поэтому максимум, что ему грозило, это стандартные двадцать плетей, назначаемые для профилактики всем поголовно, чья вина хоть и не вызывала сомнений, но была недоказуема с помощью обычных юридических процедур. Что при его комплекции и толщине шкуры являлось для него наказанием совершенно плевым. Так что Заглот вполне обоснованно рассчитывал уже в ближайшие выходные, получив на припортовой площади свою обычную порцию плетей, снова оказаться свободным как ветер. А пока следовало как следует отдохнуть и отоспаться, потому как, стоит только возвернуться, старшой тут же погонит на дело. И вот такая засада… поднимают, ведут невесть куда, спрашивают… А чего спрашивать-то? Господину Фламию, старшему дознавателю припортового квартала, все дубинщики давно известны как облупленные. Небось с каждой головы ему кажин месяц положенная мзда идет. И чего это, спрашивается, достойного человека законного сна лишают? Ну вообще какой-то беспредел начался, право слово…

Все эти мысли были настолько явно написаны на лице дубинщика, что Грон едва не рассмеялся. Вот уже четвертый день они с Шуршаном будто на работу приходили в городскую тюрьму. С момента его освобождения прошло уже десять дней. В королевском дворце вовсю бурлила жизнь, ежедневно заседал королевский совет, на котором развертывались бурные баталии. Так, например, партии аристократов шустро объединились в желании урвать побольше привилегий или, на худой конец, хотя бы кусок пожирнее, воспользовавшись столь нечасто случающимся при монархической форме правления периодом смены власти, и путем головокружительных интриг им удалось заставить партию принцессы отложить ее коронацию «до полного восстановления целостности государства»… Кроме того, пороги покоев принцессы Мельсиль продолжали обивать многочисленные сановники, владетельные дворяне из провинций и просто искатели приключений, спешившие использовать шанс и как-то возвыситься. Смута ведь лучшее время для того, кто был никем, попытаться стать всем. Во всей этой суматохе не участвовали только очень немногие люди, часть из которых раз в два-три дня собиралась в каминном зале личных покоев принцессы. Причем сейчас их число еще больше уменьшилось. Поскольку два дня назад королевский тяжелый пехотный полк, первый полк королевских пикинеров и первый рейтарский отбыли на юг для усиления, как это говорилось в указе королевского совета, охраны границы вновь приобретенных владений.

Для целей Грона части подходили практически идеально. Пехотные полки никогда не пользовались особой популярностью среди аристократии, а первый рейтарский вообще считался линейным полком, предназначенным для дальней гарнизонной службы, поэтому особо гонористых представителей высшей аристократии там отроду не было. А малая толика представителей знатных фамилий и авантюристов из числа безземельных дворян, служивших в этих полках и ныне жаждавших поучаствовать в легкой и необременительной прогулке, именуемой подавлением мятежа, и в последующем дележе добычи, с благословения принцессы были отпущены со службы и приписаны к тем полкам, которые были предназначены для участия именно в этом деле. Либо вступили в сводные дворянские полки, выставляемые домами, поддержавшими партию принцессы. Так что особых проблем с выстраиванием процесса переподготовки у Пурга с Батилеем, отбывших вместе с этими полками, не предвиделось. Особенно с учетом того, какие распоряжения находились в запечатанных пакетах, врученных их командирам перед самым отбытием с приказом вскрыть только после прибытия к определенному им месту дислокации в графстве Загулем. Сам же Грон занялся делом, которое считал для себя наиболее важным и в котором он действительно мог поучаствовать с максимальной интенсивностью. А именно отбором и подготовкой кадров для разворачивания секретной службы.

Практика рекрутирования сотрудников специальных служб из числа представителей преступного мира и в его старом мире не была чем-то из ряда вон выходящим. Многие именитые полицейские нового времени в прошлом были известными преступниками. Так, например, знаменитый Франсуа Эжен Видок, бывший преступник, ставший впоследствии первым главой Главного управления национальной безопасности, — знаменитого Surete. А уж его родное ВЧК-НКВД-КГБ вообще изначально создавалось спецами по эксам,[2] контрабанде и нелегальному переходу границ. Так что подобный подход в его ситуации был вполне оправдан, а уж с учетом положения, в котором он оказался здесь и сейчас, вообще представлял собой едва ли не единственную реальную возможность быстро обзавестись кадрами…

— Ладно, свободен, — лениво бросил господин старший дознаватель припортового района и, когда за спиной Заглота с грохотом захлопнулась дверь, резво развернулся в сторону двух господ, все время допроса сидевших за небольшой ширмой и рассматривавших его посетителей через едва заметные щели.

Часть из них, как, например, тот же самый Заглот, даже не заметили ширмы. Такие Грона практически не интересовали. Некоторые заметили и все время опасливо косились на ширму, не столько догадываясь, что там кто-то есть, сколько из свойственного людям опасения всего непривычного. Это только воспитанному на лихо закрученных сюжетах криминальных боевиков обывателю кажется, что преступники все поголовно ловкачи, тонко и хитроумно играющие с законом. На самом деле это не так. Подавляющее большинство преступников как раз недоумки, не сумевшие, а часто и не попытавшиеся просчитать последствия своего «хочу вот это сейчас». То есть обычные обыватели, которым в детстве семья и школа отчего-то не сумели привить достаточные верные и, главное, прочные понятия того, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Да и даже, по большому счету, не в этом дело. Сколько бы сознательно (а не по пьяни или в процессе семейного скандала) совершенных преступлений никогда бы не произошло, если бы готовившие их хотя бы на пальцах или на примитивном калькуляторе просто прикинули соотношение планируемого дохода с вероятностью того, что рано или поздно, пусть не сразу, не в момент совершения преступления, но, скажем, через месяц, полгода или год они таки попадут в лапы закона.

Потом разделили бы полученный результат на срок будущей отсидки и с удивлением обнаружили, что при подобном раскладе гораздо выгоднее и куда как полезнее для здоровья все это время отработать обычным дворником. Так что самая большая часть преступников, прошедших перед Гроном и Шуршаном, были всего лишь обычными обывателями, попавшими в преступники просто по собственной глупости. Таковыми они, несмотря на то что за некоторыми уже тянулся шлейф преступлений, и остались. На таких Грон также обратил не очень много внимания, на всякий случай взяв «на карандаш» девятерых, показавшихся ему наиболее смышлеными и услужливыми. И только семеро, едва войдя в камеру для допросов, мгновенно поняли, что происходит нечто необычное и что главным лицом в этой камере сегодня является вовсе не старый и привычный старший дознаватель портового района, а кто-то загадочный, кто прячется за ширмой. А четверо из них даже сумели вычислить, что за ширмой двое. И вот эти-то заинтересовали его больше всего. Теперь предстояло разобраться с ними поподробнее. А еще Грон надеялся, что его визиты в тюрьму не окажутся незамеченными и для кое-кого, с кем он очень рассчитывал переговорить. Тем более что он начал эти визиты только тогда, когда посчитал, что полностью готов к разговору.

— Это был последний, господа. — Старший дознаватель развел руками. — Прошу прощения, в эту неделю улов не слишком велик. Городская стража сильно перегружена, к тому же часть стражников мобилизованы на пополнение королевских полков. Ну вы сами знаете…

— Благодарю вас, господин дознаватель, — учтиво кивнул Грон, выходя из-за ширмы. — Не волнуйтесь, вы нам очень помогли. Сразу видно, что вы знаете весь свой контингент. Возможно, именно поэтому уровень преступности в Агбер-порте и является столь низким по сравнению, скажем, с портами Геноба.

Старший дознаватель расцвел. Все-таки не зря раньше во всех советских магазинах висел лозунг: «Ничто не обходится так дешево и не ценится так дорого, как вежливость». Хотя в первом своем постулате он и являлся совершенно ошибочным. Человеку, с детства не приученному к простоте и уважительности в общении с другими, вежливость способна обходиться чрезвычайно дорого. Все мы привыкли вести себя в соответствии с тем, как это комфортно для нас самих. И если кто-то привык хамить, либо самоутверждаясь за счет унижения других, либо просто не представляя, что можно вести себя как-то иначе, то, даже несмотря на то, что это хамство будет обходиться ему дорого, будь то в финансовом или даже в прямом физическом выражении, он все равно будет продолжать хамить при первой же возможности. И способен воздерживаться от хамства только лишь в том случае, если будет твердо уверен, что за это поплатится. За две свои прошедшие жизни Грон не раз и не два встречался с людьми подобного типа и успел очень хорошо их изучить. Для него они относились к категории существ, которым весьма неуютно жить с ненабитым таблом.

— Чем еще я могу вам помочь, господа?

Грон вежливо покачал головой:

— Пока ничем, благодарю вас.

— Ну если вам что-нибудь понадобится, так вы только скажите, — разливался соловьем старший дознаватель, провожая их к дверям камеры.

Кем точно являются эти двое, ему за четыре прошедших дня разузнать так и не удалось. Просто они однажды появились у дверей его камеры и передали ему запечатанный конверт, в котором было письмо за личной подписью самого графа Эгерита. В письме недвусмысленно предписывалось оказывать «подателям сего» полное и всеобъемлющее содействие «по любым возникающим у них вопросам». Господа были вежливы, но до определенного предела. Когда один из старших надзирателей недостаточно качественно, по их меркам, выполнил приказ об уборке камеры, младший из парочки, ни на гран не изменив обычного приветливого выражения своего лица, с размаху заехал ему в ухо, а затем содрал со старшего надзирателя рубаху и велел теперь вымыть полы уже именно ею. После чего старший дознаватель дал себе слово быть с гостями предельно вежливым и предупредительным. И пока эта политика позволяла ему переживать присутствие неожиданных гостей с наименьшими потерями. Хотя… кто знает. Ведь ему пришлось рассказать им все, ну просто все, что их заинтересовало. Даже то, что он поклялся, да не кому-то там, а себе самому, никогда и никому не рассказывать. Но когда он было попытался соблюсти эту клятву и не касаться опасных тем, этот молодой, все так же вежливо улыбаясь, посмотрел на него взглядом, от которого у Фламия кровь застыла в жилах, и этак огорченно произнес:

— По-моему, господин старший дознаватель, вы нам не все рассказываете…

И Фламий, облизав мгновенно пересохшие губы, шумно откашлялся и заговорил…

Выбравшись из тюрьмы, Грон с Шуршаном остановились на перекрестке и, бросив задумчивый взгляд на широкую улицу, ведущую прямо к храмовой площади, решительно свернули на узкую боковую, сначала нырявшую в мешанину узких и кривых переулочков и тупиков и только затем, не торопясь и извиваясь, взбегавшую к храмовой площади. Это были самые задворки припортового района. Поэтому, когда из темного провала полуразвалившейся хибары им навстречу выскочили четыре крепких мужика, одетые в довольно поношенные и не бросающиеся в глаза, но добротные и просторные куртки и короткие, до колен, штаны, Грон совершенно не удивился. Тем более что Шуршан еще пару минут назад, когда они прошли очередной узкий поворот этой причудливо изгибающейся улочки, вроде как случайно слегка толкнул его в бок… Они с Шуршаном остановились. Грон чуть скосил глаза. Еще трое блокировали их сзади. Похоже, все семеро отнюдь не новички в уличных схватках, так что при прямом столкновении, несмотря на все его умения, накопленные за столько жизней, Грон бы поостерегся гарантировать успешный для себя результат схватки. Если бы не одно «но»…

— Прошу простить, ваша милость, — один из четырех перекрывших им дорогу впереди сделал шаг навстречу и сдернул с головы потертую шапку, — но с вами хотят поговорить.

— Давно пора, — отчего-то совсем не испуганно, а этак даже несколько сердито буркнул Грон. — Мы уже четвертый день регулярно наведываемся в тюрьму и ведем совсем уж непонятные разговоры со старшем надзирателем, а смотрящий даже не шевелится. Он вообще чем занимается-то, а?

— Э-э-э… как?.. — ошарашенно переспросил громила, сообщивший им, что с ними хотят поговорить.

— Нет, ну что за тупой? — уже немного более громко заявил Грон. — Ты только посмотри, Шуршан, где они такого нашли? Что, никого более толкового не нашлось, любезный?

Громила насупился:

— Для вас, ваша милость, и меня вполне хватит за глаза. Идите за мной, коли не хотите, чтобы… — И тут его слова были прерваны легким шумом и короткими вскриками, донесшимися из-за его спины.

Громила обернулся, как выяснилось, только лишь для того, чтобы оторопело уставиться на тела трех его подельников, живописно расположившихся на грязных камнях улочки. Трое же тех, по чьей вине его подельники приняли столь живописные позы, сейчас решительно двигались к нему. А легкий топот за спиной Грона доказал, что соотношение сил окончательно изменилось в очень неприятную для громилы сторону.

— Эй, без глупостей! — негромко приказал Грон. — Твои люди живы и вскоре очухаются. А ты передай Горсти Камней, что я жду ее сегодня вечером в «Кривом зубе». Я думаю, трактир ее собственной мамаши — достаточная для нее гарантия ее безопасности?

После слов Грона с громилы можно было ваять скульптуру под модно-креативным названием: «Абсолютно оторопевший». Ну еще бы, о том, что смотрящего Агбер-порта зовут Горсть Камней, знали довольно многие, но вот о том, что под этим именем скрывается женщина, было известно весьма ограниченному кругу лиц. Ну а уж знающих о том, что мать Горсти Камней содержит трактир «Кривой зуб», можно было пересчитать по пальцам одной руки.

— Откуда вы?.. — ошарашенно начал он, но Грон уже обошел его и двинулся вверх по улочке, сопровождаемый Шуршаном и его людьми.

У него до вечера было еще много дел.

Этим вечером в «Кривом зубе» было довольно многолюдно. Вот только внимательный взгляд вряд ли разыскал бы среди множества лиц так уж много завсегдатаев. Нет, завсегдатаи, как им и положено, время от времени появлялись в дверях и даже делали шаг за порог, но затем резко притормаживали, и, окинув испуганным взглядом угрюмые бородатые лица тех, кого они даже в светлое время суток предпочитали осторожно обходить по другой стороне улицы, большинство их предпочли внезапно вспомнить, что этот тихий, спокойный вечерок они собирались провести где-нибудь еще. Так что, хотя на первый взгляд в «Кривом зубе» было так же многолюдно, как и обычно, состав посетителей в этот вечер в таверне был совершенно другой. И еще более верным это утверждение стало после того, как уже на закате двери таверны распахнулись и на ее пороге появились двое посетителей, внешним видом разительно отличающиеся от остальной публики. Первый из вошедших, высокий светловолосый юноша, окинул таверну насмешливым взглядом, небрежно стянул с головы шляпу и широким шагом двинулся через весь зал к столу, стоявшему в углу, практически у самой стойки, который, наверное, вследствие какой-то мистической случайности оказался незанятым.

Едва двое вошедших уселись за стол, как к ним, шаркая ногами, подошла сама хозяйка таверны, Хромая Бигда. Мазнув по столу засаленной тряпкой, что, впрочем, никак не отразилось на его состоянии, Бигда ощерила щербатый рот в странном оскале, в котором только завсегдатаи таверны могли бы узнать улыбку ее хозяйки, и, шепелявя из-за когда-то давно выбитых зубов, произнесла:

— Чего изволите, ваша милость?

— Пива… и дочку! — заявил юноша. — И то и другое побыстрее, пожалуйста!

Таверна замерла. Это была уже наглость, Даже не всем присутствующим в таверне было известно, что глава всех портовых воров по прозвищу Горсть Камней является не просто женщиной, но и дочерью владелицы «Кривого зуба», но те, кому это было известно, совершенно ошалели от подобных слов. Тем более что свидетелей разговора Грона с громилой на той узкой улочке здесь вроде как видно не было.

В зале таверны повисла напряженная и очень недобрая тишина. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем из кухни послышался стук каблуков. Он приближался, становился громче, а затем из дымного марева вынырнула женщина средних лет, с довольно простым, но добрым и спокойным лицом, одетая в слегка поношенное, но чистое платье, изрядно застиранный, однако еще не потерявший форму передник и белый, вернее даже белесый, чепец, с подносом в руках. Дробно грохоча каблуками деревянных сабо, она торопливо подскочила к столу, шваркнула на него поднос и проворно бухнула перед Гроном и Шуршаном по паре кружек, увенчанных белой шапкой пены.

— Чего еще изволите, ваша милость? — по-служаночьи приторно улыбнувшись, поинтересовалась она.

Грон усмехнулся:

— Больше ничего, Горсть. Присаживайся. Рад знакомству.

На лице мнимой служанки тут же возникла гримаса досады. Она зло зыркнула на Грона и, сдвинув на угол стола поднос, с совершенно уже другим выражением лица уселась за стол.

Пару мгновений они молча разглядывали друг друга, а затем Горсть Камней сердито буркнула:

— Что надо, ваша милость?

На этот раз вполне привычное уху обращение в ее устах прозвучало почти издевательски. Грон нахмурился и едва заметно качнул головой.

— Не хами мне, Горсть, те из твоих соратников, кто рискнул нахамить мне в Загулеме, потом очень пожалели об этом… некоторые до сих пор жалеют, надо сказать.

— В Загулеме? — Горсть Камней недоверчиво уставилась на Грона, затем ее взгляд переместился на Шуршана, и она насмешливо осклабилась. — А это, значит, тот самый знаменитый Шуршан? Игил! — вдруг рявкнула она во все горло.

— Да, Горсть! — Перед столом мгновенно возник тот самый громила, с которым Грон днем разговаривал в переулке.

— Так как, ты говоришь, этот белокурый мальчик звал своего телохранителя? Шебуршок?

— Д-да… вроде…

Горсть Камней размахнулась и со всей силы отвесила своему подручному увесистую затрещину. Грон даже подивился, как женская рука смогла нанести такой удар. Мужика аж чуть отбросило в сторону.

— Ты тупой, Игил. Причем намного тупее, чем я раньше думала, понятно? — заявила Горсть громиле, ухватившемуся за ухо.

А Грон сгреб со стола кружку, сдул пену и, сделав большой глоток, добавил:

— Ну а я тебе о чем днем говорил?

Таверна на мгновение замерла, не зная, как реагировать, но тут лицо Горсти расплылось в. такой усмешке, что уже одно это породило легкие смешки за соседними столиками. А когда Горсть весело, звонко, будто добропорядочная мать многочисленного семейства, залилась тонким, высоким смехом, весь зал Дружно грохнул.

Отсмеявшись, Горсть Камней подтянула к себе одну из двух лишних (ну или запасных) кружек пива, которые сама же и поставила на стол, и, сделав щедрый глоток, уперла в Грона тяжелый взгляд.

— Итак, чем же это я так заинтересовала графа Загулема, что он напросился на встречу со мной?

Грон соразмерно отхлебнул в ответ и задумчиво спросил:

— А ты уверена, что это именно то место, где стоит обсуждать такие вещи?

Горсть Камней повела взглядом по многолюдному залу, чуть сморщила лоб, а затем решительно поднялась:

— Шакиф!

— Да, Горсть! — Перед столом на смену куда-то испарившемуся Игилу тут же нарисовался довольно щуплый, но чрезвычайно юркий мужичок, внешность которого, если бы это происходило на Земле, Грон бы отнес к явному кавказско-средиземноморскому типу.

— Когда гости прикончат первую кружку, проводи их в мою светелку, — чуть усмехнувшись, приказала Горсть Камней. — И организуй, чтобы матушка доставила туда все, что я люблю. Ну и что гости закажут сами.

— Конечно, Горсть. — Шакиф расплылся в улыбке столь широкой, что, если бы ему в этот момент поднесли бутерброд из разрезанного вдоль батона, он мог бы отправить его в рот целиком, не откусывая.

Когда Горсть скрылась в дымном мареве кухни, Шуршан поспешно потянулся к кружке, но Грон придержал его руку:

— Не торопись. Здесь на диво вкусное пиво. Грешно пить его залпом…

Светелка Горсти Камней, до которой они добирались довольно долго длинными подземными переходами, оказалась размером с зал для допросов. То есть там вполне мог разместиться стол для семи членов суда, и еще две трети комнаты оставалось для допрашиваемого с охраной. Вот только в отличие от залы для допросов это помещение было заставлено мебелью — диванами, ширмами, сундуками, тяжелыми шкафами. Как и предполагал Грон, когда останавливал Шуршана, Горсть встретила их уже переодетая в мужскую одежду. По покрою эта одежда была простой, но сшита из дорогих материалов, хотя и не слишком броской расцветки. Из украшений, которые Грон непременно ожидал увидеть (все-таки Горсть Камней была женщиной), на ней были только массивный золотой браслет, брошь и пара перстней. Ну и, возможно, серьги, которые было не разглядеть, поскольку уши этой удивительной женщины, держащей в кулаке все многочисленное и довольно буйное дно такого большого города, как Агбер-порт, прикрывали волосы.

— Садитесь. — Горсть указала на диван, заваленный шитыми золотом парчовыми подушками. Когда Грон устроился на диване, разворошив горку подушек и распихав их по сторонам, она снова устремила на него тот же тяжелый взгляд, но вопрос задала уже совершенно другой: — Откуда ты так много знаешь обо мне, граф Загулема?

Грон пожал плечами:

— Я умею задавать вопросы. Ты же знаешь, Горсть, правильно заданный вопрос уже содержит в себе едва ли не половину нужного тебе ответа.

— А где ты берешь вторую половину?

— Я умею убедить отвечать мне.

Горсть усмехнулась:

— Да уж, наслышана… И чего же ты хочешь от меня, онотьер Грон?

Грон молчал. Долго, наверное с минуту, они смотрели друг другу в глаза, сражаясь за то, кто же дольше сумеет не отвести взгляд, но их поединку не дано было завершиться чьей-то победой. Потому что раздался легкий стук в дверь, после чего она сразу же распахнулась, и на пороге появился Шакиф в сопровождении двух помощников, нагруженных плотно уставленными подносами. Быстренько выгрузив все на стол, Шакиф приложил руку к сердцу и мгновенно исчез.

— Прошу, — Горсть Камней широким жестом указала на накрытый стол, — угощайтесь. Повара моей матушки, конечно, не так искусны, как те, к которым, вероятно, уже привык жених нашей дорогой принцессы, однако смею вас заверить, большинство ваших будущих подданных оценили бы то, что стоит на этом столе, как роскошную праздничную трапезу.

— Я тоже, — усмехнулся Грон и, не чинясь, протянул руку и оторвал ножку жирного копченого каплуна.

Похоже, он довольно сильно поразил Горсть Камней своей осведомленностью, и она изо всех сил пыталась хоть как-то выровнять исходные позиции.

— Итак, господа, — деликатно выждав минут десять, пока гости насыщались, начала Горсть Камней, — чему же обязана визитом столь высокопоставленных гостей?

Грон отложил кость, которую с аппетитом обгладывал, и, сграбастав кружку, сделал добрый глоток пива (они с Шуршаном решили не изменять начальные предпочтения в области напитков), а затем поставил кружку на стол и воткнул в Горсть спокойный и внимательный взгляд.

— Ну если быть откровенным, то я пришел просить о союзе.

— О союзе? — В голосе Горсти прозвучало неподдельное удивление. — С кем же это?

— С тобой.

Горсть Камней мотнула головой:

— Вот уж никогда не поверю, ваша милость. Такие, как вы, даже не с каждым равным вступят в союз. А мы… нас вы готовы видеть только на виселице. Ну в крайнем случае в кандалах на галерах или рудниках. Но союз… Придумайте что-нибудь поправдоподобнее.

— Ну… в чем-то ты права, — задумчиво произнес Грон, — и, будь я обычным дворянином, а главное, будь у меня обычные враги, все было бы так, как ты и говоришь. Но, вишь ты, в чем закавыка-то… и я не являюсь обычным дворянином, и враг у меня такой, которого, как это ни забавно звучит, врагу не пожелаешь.

— И что это у вас за враг такой? — вполне обоснованно поинтересовалась Горсть Камней.

— Твои коллеги в Насии кличут его Соседом…

— Черный барон!.. — ахнула Горсть и тут же откинулась на стуле. Пару мгновений посверлив Грона напряженным взглядом, она решительно мотнула головой. — Ну уж нет, ваша милость. Я в эти ваши разборки встревать не собираюсь. Вы уж там как-нибудь сами по себе давайте. А наше дело — сторона.

— А тебе и не нужно влезать в наши разборки, — усмехнулся Грон. — И ты совершенно не можешь собираться или нет в них влезать. И знаешь почему?

Горсть Камней молча смотрела на него, но Грону и не требовалось ее ответа. Вопрос был риторическим.

— Потому что ты в них уже влезла. Причем по самые уши.

— Как это? — недоверчиво усмехнулась Горсть Камней. — Что-то я такого не припомню.

Грон снова сгреб со стола кружку и, сделав большой глоток, поставил ее обратно.

— Понимаешь, — начал он, — Черный барон тоже не обычный дворянин. Ему не нужна слава, не нужны земли, не нужны деньги. То есть не совсем так. Ему все это, конечно, нужно, но не само по себе. Все это для него лишь инструменты, которые нужны ему для удовлетворения его самой большой потребности. И эта потребность — власть. Он хочет стать хозяином. Хозяином всего, до чего он только сумеет дотянуться. И сейчас вышло так, что он протянул лапы к Агберу. Поэтому все, кто здесь живет, от коро… вернее, того, кто станет королем, до последнего нищего, уже втянуты в это. Хотят они этого или нет.

Горсть Камней некоторое время смотрела на него, то ли обдумывая его слова, то ли просто присматриваясь к нему, а затем этак делано задумчиво спросила:

— А разве вы, ваша милость, не собираетесь стать мне таким же хозяином? Разве не то же самое вы проделали у себя в Загулеме?

Грон мотнул головой:

— Нет. Два раза — нет. Я не собираюсь быть тебе таким же хозяином, и я проделал в Загулеме не то же самое.

Горсть Камней продолжала молча смотреть на него. И Грон пояснил:

— Я просто установил свои правила. Их немного, и они просты. Но они есть. И… кто не захотел им подчиниться, закончил так, как закончил.

— Ну и в чем разница?

— А в том, что я не вмешиваюсь, пока соблюдаются эти правила, — продолжил объяснять Грон. — Среди людей всегда будет некоторое число тех, кто хочет напиться, побуянить, снять податливую девчонку, заплатить деньги, чтобы залезть в самое злачное место и оторваться там по полной. И я совершенно не против того, чтобы им дали эту возможность. Потому что пока еще не найдено способа сделать всех людей святыми, да даже если и найден, я не собираюсь этим заниматься. Более того, я совершенно не против того, чтобы такие люди заплатили за эти свои пристрастия… ну, скажем так, чуть больше того, что они планировали. Но именно чуть. И именно такие. А что касается остальных — это мое стадо. Я — его пастух. И поэтому не надо лезть в мой загон. Иначе будет плохо.

— На городской земле не проведены межи и у людей на ухе не стоит клеймо, — усмехнулась Горсть Камней.

Грон делано удивленно вскинул бровь:

— Ты серьезно хочешь подискутировать со мной по этому поводу?

Горсть Камней рассмеялась:

— Да, пожалуй, нет, ваша милость. Эк вы завернули, мне так нипочем не сказать…

— Пойми, — мягко пояснил Грон, — на земле, на любой земле, в любом городке, провинции, стране может быть только один хозяин. И это правильно, потому что если хозяина нет, а равно как и если хозяев много, ну как бы все, каждый понемножку, то такая земля очень быстро приходит в запустение. Потому что общее — это как бы и ничье вовсе. А ничье — не жалко. И такой хозяин, как я, не твой хозяин, а хозяин земли, это есть хорошо и для тебя тоже. Не так ли?

— А он, значит, другой?

— Да, — твердо кивнул Грон, — другой. Оцени нас по делам нашим. Никто не просит тебя верить мне на слово. Да и даже если бы просил, вряд ли бы ты согласилась на это. Но прежде чем ты начнешь искать подтверждение моим словам, я немного расскажу тебе о том, о ком у нас с тобой уже идет речь. Во-первых, ему мало будет той власти, которой вполне удовольствуюсь я. Он захочет тебя всю. Полностью. И не столько Для того, что это так уж действительно ему нужно, сколько для того, чтобы, захватив тебя в свою полную власть, как следует потешить себя. Причем знаешь чем? — Грон сделал паузу, заглянул Горсти Камней в глаза и продолжил вроде как невпопад: — Люди получают удовольствие от разных вещей. Некоторые от денег. Ты знаешь таких, сталкивалась с ними. Они считают, что нашли самое важное в этой жизни. А все остальное заумь, детство или глупость. Другие от выпивки. Кто-то до седых волос все никак не может обуздать свою похоть. Но он, тот, кого называют Черным бароном, получает особенное удовольствие от того, что ломает людей, заставляет их делать то, от чего этого, конкретно этого человека просто с души воротит. Это для него вожделеннее денег, вкуснее вина, сладострастнее оргазма. Так что когда ты станешь узнавать о его поступках, не подходи к ним с обычными мерками. А меряй этой.

Горсть Камней несколько мгновений молча переваривала его слова, а затем горько усмехнулась:

— На свете уже, наверное, не осталось вещей, от которых меня воротит, ваша милость. С этакой-то жизнью.

Грон глубоко вздохнул и тихо произнес:

— А если он заставит тебя поймать молодую невинную девчонку, пустить ее… по кругу, а затем, окровавленной и изувеченной, забить ей между ног бутылку и разбить ее там?

Горсть Камней вскочила на ноги. Ее ноздри гневно раздувались, грудь вздымалась, а рот раскрылся, готовый разразить сумасшедшей тирадой. Этот… он ударил ее по самому больному месту. По тому, что, как ей казалось, уже давно и хорошо сокрыто в глубинах памяти, по тому, с чего когда-то давно, годы и десятилетия назад, начался путь, сделавший из молоденькой, симпатичной и смешливой девчонки нынешнюю грозу воров Агбер-порта. Он НЕ СМЕЛ напоминать ей об этом! Но Грон не дал ей начать.

— Пойми, — все так же тихо продолжил он, — мне тоже больно говорить тебе это. Я лишь хочу сказать, что каждого из нас есть чем прижечь. И он будет делать это не столько потому, что ему это действительно непременно необходимо. А потому, что он такой… — С этими словами он встал и, коротко поклонившись, вышел из комнаты.

3.

— Посматрива-ай!

Грон открыл глаза и замер, прислушиваясь к перекличке часовых. Что-то было не так. Что-то, что он спросонья пока не смог идентифицировать, неуловимо изменилось. И это изменение его проснувшееся подсознание уже идентифицировало как опасное.

Великий Поход по Установлению Надлежащего Порядка в Королевстве (именно так — каждое слово с большой буквы) начался неделю назад. Спешно сформированная армия выступила из столицы на север тремя колоннами. Первую, самую многочисленную и двинувшуюся вдоль побережья, возглавил граф Эгерит. Во главе второй, большую часть которой составляли сводные отряды и полки аристократов, примкнувших к принцессе в надежде поживиться, шел коннетабль. Третью же, основную часть которой составляли коронные полки, официально возглавляла принцесса. Реально же командующим этой колонны являлся исполняющий обязанности командира королевских латников барон Шамсмели. А также Грон. Поскольку, на счастье, барон оказался не только опытным воином, но и достаточно разумным человеком и еще в самом начале похода улучил момент и проинформировал Грона, что был бы совершенно не против, если, конечно, у господина графа возникнет на то желание, выслушивать советы успевшего уже столь прославиться умелым командованием полководца. А возможно, барон преследовал цель установить более тесные личные отношения с будущим принцем-консортом, что, в общем, не вызывало у Грона никакого отторжения. Хотя он в глубине души до конца оставался романтиком, здоровая доля реализма и даже некоторого цинизма у него присутствовала всегда. И к подобным людям он также всегда относился с уважением. Тем более что свою толику романтичного отношения к жизни барон Шамсмели уже показал. В тот момент, когда, явно идя на конфликт с вроде как всевластным на тот момент герцогом Аржени, вывел королевских латников для приветствия въезжавшей в город принцессы.

Первую пару дней войска двигались в полном порядке, по несколько раз в день сносясь между колоннами конными разъездами, затем три дороги разошлись на расстояние от пяти до двадцати миль, и сообщение между колоннами практически прекратилось. Герцог Тосколла действительно показал себя очень хорошим логистиком, потому что и сейчас, уже разойдясь, войска продолжали двигаться в совершеннейшем порядке, своевременно снабжаясь фуражом и припасами из заранее подготовленных войсковых магазинов и сохраняя запасы, которые везли с собой, на период, когда они вступят в пределы враждебных земель. Весь план кампании был рассчитан на три недели. Он предусматривал прямую атаку колонны коннетабля на земли герцогства путем продвижения кратчайшей дорогой и взятия в осаду его столицы. При этом колонна графа Эгерита должна была попутно захватить и привести к покорности союзное герцогам Аржени графство Гамель с последующим соединением с колонной коннетабля у Аржени. Колонна же принцессы, как самая слабая, должна была принудить к покорности земли баронств Эштигаль и Паммервил (по информации королевского совета, поддержавших мятеж практически номинально, вследствие близкого расположения от герцогства и невозможности в одиночку противостоять столь знатному и сильному вельможе), а затем тоже слиться с остальной армией. Так что, несмотря на то что никто (кроме Грона) не считал, что кампания будет хоть сколь-нибудь сложной, для колонны Мельсиль этот рейд вообще должен был бы стать легкой прогулкой. Однако ей никто особенно не завидовал. Ибо чем большее сопротивление ожидается, тем больше оснований для последующего грабежа. На что большинство примкнувших к принцессе весьма рассчитывали. Да и сами баронства были слишком захудалыми, чтобы представлять для сего действа хоть сколько-нибудь значимый интерес. Только если на безрыбье… Но именно на этот раз «рыбалка» ожидалась более чем знатная…

Грон, однако, отнесся к ожиданиям королевского совета, составившего подобную диспозицию, довольно скептически. Он не сомневался, что насинцы обязательно вмешаются в предстоящую кампанию. Надо только было вычислить где и как. Самое быстрое непосредственное вмешательство было возможно только через Загулем. Более нигде Агбер с Насией общих границ не имел. Однако Грон сильно сомневался, что насинцы рискнут избрать подобный маршрут. Даже без полков, отправленных в Загулем на усиление, его онота, с учетом городского ополчения, способна была в одиночку удержать город против осады любой возможной армии, которую был способен выставить король Насии. А чтобы обойти Загулем и двинуться дальше, оставив его в тылу наступающей армии, надо быть полным идиотом, каковых, к сожалению, в ближайшем окружении короля Насии не водилось.

С Кагдерией, отделявшей Агбер от Насии на всем остальном протяжении границ, у насинцев и так уже шестой год шла война, в настоящий момент пребывающая в вялотекущей фазе. Насинцам удалось захватить два приграничных графства и вторгнуться еще в три, но на этом их продвижение остановилось. Потому что три эти графства являлись ареалом обитания довольно воинственной и известной во всех шести королевствах народности шейкарцев, которые и в Кагдерию-то входили во многом номинально. У них с тамошним царствующим домом вообще были очень запутанные отношения. Так, существенную часть годового бюджета всех трех графств составляли прямые перечисления из казны короля Кагдерии. При дворе короля считалось, что престол ежегодно перераспределяет полученные доходы в целях помощи наиболее бедным жителям королевства, а шейкарцы считали, что престол Кагдерии платит им дань за то, что они не грабят проезжающие через их горы караваны. Так что войска насинцев, дойдя до гор, завязли в сотнях мелких полупартизанских схваток, подобно тому как завязли в испанских горах войска Наполеона. Вроде бы насинцы контролировали все основные перевалы и существенную часть региональных центров трех графств, а в одном даже и его столицу, но ни один их обоз не был способен добраться до места назначения без существенных потерь. Единственным вариантом вмешательства насинцев в дела Агбера оставалась только переброска войск к месту боевых действий через дружественные порты. А это означало, что у герцога Аржени могут появиться силы для выделения достаточно мощной маневренной группировки. И он, Грон, в таком случае попытался бы разгромить наступающую на герцогство группировку по частям, начав с наиболее уязвимой.

Колонна принцессы в данном случае являлась едва ли не самым лакомым объектом нападения. Во-первых, вследствие своей относительной малочисленности она должна представляться герцогу наиболее уязвимой, и, во-вторых, вполне возможный вследствие ожидаемого разгрома захват или даже гибель принцессы переводили всю ситуацию с мятежом в совершенно другую плоскость. Гибель последней представительницы правящей династии Агбера выдвигала на первый план задачу избрания новой династии, а это порождало такие расклады, в которых герцоги Аржени значились бы уже не мятежниками, но как минимум влиятельными союзниками, а то и претендентами на престол. Так что Грон ожидал непременной атаки на колонну принцессы. И потому, воспользовавшись предложением барона Шамсмели, сразу же после разрыва регулярной связи активно включился в текущее командование колонной.

Они с Мельсиль в походе ночевали в разных палатках, которые, правда, упорно ставили рядом друг с другом. Результатом этого стало то, что на шестой день похода, когда они уже двигались по землям баронства Эштигаль, Мельсиль улучила момент и заявилась к нему в палатку. А утром пришлось просить постельничего, занимающегося снабжением и тыловым обеспечением, заменить изгрызенную принцессой подушку, что, впрочем, с ее стороны было вполне разумным поступком. Не хватало им еще перебудить половину лагеря ее криками и стонами… Но сегодня он, слава Владетелю, спал один. Так что едва только Грон понял, что происходит что-то опасное, его руки уже на автомате подхватили сапоги и перевязь с ангилотом. Времени на то, чтобы надеть доспехи, судя по всему, уже не оставалось.

Натянув сапоги, Грон выскользнул из палатки и жестом подозвал встрепенувшегося часового:

— Быстро дежурного офицера ко мне!

Тот было суетливо дернулся, приторможенный выработанной долгими годами гарнизонной и дворцовой службы привычкой к непременному пребыванию на посту до прибытия смены с разводящим. Но дежурный офицер находился тут же, в пяти шагах, уютно задремав у почти погасшего костра, а тот, кого часовому надлежало охранять, вообще стоял полностью одетым, да еще и отдавал ему приказ. Поэтому часовой метнулся к костру и легким прикосновением к плечу разбудил дежурного офицера.

— Передайте приказ стрелкам без шума подняться и сосредоточиться у кольца охраны принцессы, — приказал Грон дежурному офицеру, натягивая перчатки. — А затем поднимайте офицеров и прикажите дежурным по полкам поднимать своих людей.

Дежурный офицер несколько недоуменно воззрился на Грона. Насколько он помнил, никто не вменял ему в обязанность подчиняться графу Загулема, не занимавшему в армии никаких официальных постов, кроме весьма расплывчатого «при принцессе». Но за прошедшее время он не раз успел убедиться в том, что не только принцесса, но и реальный командующий колонной барон Шамсмели всегда был исключительно предупредителен с графом Загулема. Да и сам граф в среде военных пользовался достаточно широкой известностью. И даже взял на себя труд активно обучать часть войск колонны, а именно — стрелков, хотя его выбор и вызывал у офицера некоторое недоумение. Поэтому офицер счел за лучшее не углубляться в хитросплетения порядка подчиненности, а сколь возможно быстро и расторопно исполнить приказ. Что лишь прибавило ему очков в ведущемся Гроном негласном рейтинге офицеров королевских полков.

Так что когда очередной крик часового: «Посматри-и-ихх…» — завершился коротким всхрипом, большая часть лагеря уже была на ногах.

Поэтому когда со стороны берега расположенной в сотне шагов реки раздался громкий слитный рев:

— Насия и Аржени! — ответом ему стали не испуганные и панические крики ошеломленных внезапным ночным нападением людей, а свистки и команды сержантов:

— Пикинеры — в линию! Рейтары — в седла!..

Грон успел построить разбуженных первыми стрелков в три шеренги, развернув их как раз в направлении реки и брода через нее. Он уже успел понять, что же воздействовало на его подсознание. Это оказались совершенно неурочные в эту глухую ночную пору крики уток, заполнявших прибрежные камыши. Так что и с наиболее вероятным направлением возможного нападения он уже успел определиться. Единственное, что слегка напрягало, так это то, что стрелять предстояло почти вслепую, да еще поверх голов собственных бойцов. Впрочем, сразу после окончательного разделения колонн Грон ввел в практику ежевечерние двухчасовые занятия, призванные даже не столько внедрить в частях, составлявших эту колонну, его собственные тактические наработки, сколько закрепить и отточить уже имеющиеся у солдат коронных полков навыки и умения. Столь большую массу войск переучивать в одиночку было бессмысленно, но вот понять и дополнительно отработать то, что войска могли показать при внезапном нападении врага, стоило по-любому. Единственным новшеством, которое Грон себе позволил, было сведение крайне немногочисленных стрелковых команд всех полков в одно подразделение и переподчинение его себе лично. Тем более что никто из командиров на это особенных возражений не высказал. Стрелки в этом мире отчего-то считались второстепенным видом войск, к тому же более-менее эффективным только при защите крепостей, а на поле боя не слишком полезным. Так что к данной инициативе Грона все командиры отнеслись довольно равнодушно, мол, баба с возу — кобыле легче. А Грон получил в свое распоряжение почти две сотни арбалетчиков, каковым назначил еще по полтора дополнительных часа ежевечерних занятий, которые проводил лично. И вот сейчас предстояло выяснить, чего он успел добиться за время этих занятий.

Нападающие ударили дружно. От реки послышался накатывающий и различимый даже за воинственным кличем дробный грохот копыт. Грон вскинул руку, вглядываясь в мелькающие на фоне поблескивающей воды тени, а затем коротко бросил:

— На два пальца выше шлемов, целься! — И сразу же: — Залп!

Две сотни арбалетных тетив гулко вспороли воздух слитной нотой, сразу же продолжившейся криками людей, ржанием лошадей и грохотом падающих на землю всадников. А Грона по наитию озарил еще один ход, способный усилить смятение накатывающей волны атакующих.

— У костров, — заорал он, — головнями по наступающим!

Спустя пару мгновений первые головни полетели в слегка смешавшиеся ряды нападающих.

— Заряжа-а-ай! — протяжно выкрикнул Грон, довольно хмыкнув про себя.

Первая, самая опасная волна нападающих потеряла темп, замедлилась и ударила в уже успевшие выровняться шеренги пикинеров, а не в суматошно мечущуюся толпу испуганных людей. Все, внезапную ночную схватку уже можно было считать практически выигранной. Теперь вопрос шел только о том, с каким счетом…

Счет оказался неплохим. Утром, обходя вместе с бароном Шамсмели заваленные трупами арженцев границы лагеря, Грон навскидку подсчитал, что здесь враг потерял едва ли не половину всех своих наличных сил. Причем, к его удивлению, насинцев среди погибших практически не было. Ему доложили о шестерых погибших, одетых в насинскую форму, и все они оказались офицерами. А вот людей, близких герцогу Аржени, среди погибших и захваченных пленных было довольно много. Среди погибших опознали даже коннетабля герцога, возглавившего ту самую первую конную атаку, во время которой арженцы положили практически всю свою конницу. Поэтому когда, уже на рассвете, арженцы начали откатываться назад, остановить рейтаров, ударивших им в спину, им оказалось нечем. Именно этим и объяснялись и столь большие потери, и сотни пленных, которых удалось захватить. И хотя при Гроне сейчас не было таких мастеров допроса, какими в короткое время сумели стать Брован или Шуршан, он рассчитывал и со своими скромными умениями получить от пленных немало ценной информации.

Впрочем, кое-что ему стало ясно уже теперь. Похоже, Аржени не успел получить достаточной помощи от насинцев, но, рассчитывая на нее, рискнул сделать ход ва-банк, отправив большинство своих самых боеспособных и наиболее мобильных войск для решительного и все решающего удара. Видимо, он разделял заблуждение большинства членов королевского совета, считавших колонну принцессы наиболее слабой частью всего объединенного войска, с чем Грон был совершенно не согласен. Да, числом они сильно уступали двум другим колоннам, но зато их колонна была составлена из закаленных в боях регулярных коронных полков, привыкших к взаимодействию друг с другом и знавших, на что способны соседи и насколько подготовлены и умелы их командиры. Так что скорее стоило бы считать колонну принцессы наиболее подготовленной частью соединенных сил. Что и доказала ночная схватка. Впрочем, у нее был и еще один полезный для Грона результат. К утру всем в лагере стало известно, по чьему приказу войска были подняты столь вовремя. Поэтому, когда Грон шел через лагерь, все встретившиеся ему по пути солдаты и сержанты и даже большая часть офицеров охотно и прямо-таки молодцевато наперебой приветствовали его. Что ж, это лишь в очередной раз подтвердило давно известную истину, что войска любят умелых и удачливых командиров. А Грону эта схватка принесла то, что он окончательно утвердился не только в солдатском перечне умелых и удачливых полководцев, но теперь признавался таковым и в королевской армии. Что сулило немалые дивиденды в будущем.

Следующая неделя прошла относительно спокойно. Оба баронства действительно лишь номинально числились в стане герцога Аржени, поэтому едва только к столичным городам баронств приблизилась королевская армия, как оба барона с немалым облегчением и даже воодушевлением снова подтвердили свою вассальную зависимость от короны Агбера и выплатили всю положенную по такому случаю контрибуцию. Контрибуция, впрочем, оказалась довольно скудной и по большей части состояла из фуража и провизии. Но принцесса и не собиралась разорять собственные земли, так что полки двинулись дальше в том же порядке, лишь заметно усилив походные и сторожевые заставы. Поскольку войска принцессы уже вступили на землю враждебного герцогства Аржени.

Первые неприятные известия принес гонец, нагнавший их на первом бивуаке в землях Аржени. Как выяснилось, предположения Грона полностью оправдались. Насинцы высадили войска в порту Гамеля и сумели с гораздо большей степенью неожиданности повторить ночное нападение, но уже на колонну графа Эгерита. Посему их нападение увенчалось куда как успешнее. Колонна графа была совершенно расстроена. Существенная часть ее, состоявшая из сводных полков, набранных аристократами, была рассеяна, а та часть, которую составляли полки регулярной армии, изрядно потрепана. К тому же колонна не выполнила свою задачу, состоявшую в том, чтобы привести к покорности графство Гамель, поэтому сосредоточившиеся там насинцы составили серьезную угрозу правому флангу группировки герцога Тосколла, который вследствие этого вынужден был серьезно сбавить темпы продвижения и выделить заметное количество войск для обеспечения безопасности своего фланга. Если бы арженцам удалось разгромить и колонну принцессы, на этом весь план по установлению порядка в герцогстве Аржени можно было бы считать похороненным. Но и так стройный план коннетабля, столь впечатляюще выглядевший во время его доклада королевскому совету, накрылся медным тазом, потому что из трех колонн к назначенной точке рандеву — столице герцогства — успевала лишь колонна принцессы. Но вот что ей там было делать одной-то, да еще и самой малочисленной?

Вечером в палатке принцессы собрался военный совет.

— Итак, господа, — начала Мельсиль, — как вы уже знаете, обстановка полностью изменилась, и я собрала вас для того, чтобы решить, что мы можем предпринять в этих изменившихся условиях. — Когда принцесса произносила вторую половину фразы, ее глаза были устремлены на Грона.

Однако он молчал. Некоторое время в палатке висела настороженная тишина, но затем барон Шамсмели, вспомнив о том, что является вроде как настоящим командующим этой группировки, взял обсуждение в свои руки:

— Итак, я прошу высказаться господ командиров полков…

Спустя полтора часа выяснилось, что наиболее разумным большинство присутствующих считает немедленно выдвигаться на соединение с главными силами, каковыми в настоящий момент, после разгрома колонны графа Эгерита, являлась группировка, возглавляемая коннетаблем. И бурное поначалу обсуждение мало-помалу начало затихать. Оно бы уже совсем прекратилось, но после ночного боя никто из присутствующих не мог себе позволить завершить его, не узнав мнения одного из главных виновников победы не только столь славной, но той, которая на данный момент оказалась единственной на все войска, наступавшие на герцогство Аржени. Поэтому взгляды всех постепенно скрестились на молчавшем Гроне. И когда это произошло, он заговорил:

— Прошу простить меня, господа, но я хотел бы попросить всех вспомнить, что является целью нынешней военной кампании.

Сидевшие за столом офицеры обменялись недоуменными взглядами.

— Но это же понятно, — спустя некоторое время не выдержал один из присутствующих. — Приведение к покорности короне герцогства Аржени.

— А что здесь все это время обсуждалось? — слегка сыграв недоумение, спросил Грон.

Офицеры смущенно переглянулись.

— Но… — вновь вступил все тот же офицер, — мы же являемся лишь частью армии, собранной для решения этой задачи, и общее руководство всеми силами осуществляет его высокопревосходительство герцог…

— Да, частью, — перебив его, согласился с ним Грон, а затем продолжил уже в другом ключе: — Но — единственной победоносной частью, но — единственной частью, за фланги которой нет никакой необходимости опасаться, но — той частью, между которой и логовом мятежников, скорее всего, нет сейчас совершенно никаких войск. Именно потому, что, несмотря на сотворенный именно нами разгром, они продолжают считать нас наиболее слабой частью объединенной армии, неспособной действовать самостоятельно. Разве это не дает нам оснований хотя бы подумать о том, что в сложившихся обстоятельствах мы сможем предпринять, чтобы выполнить главную цель всей этой кампании? А не сидеть и обсуждать, как выпутаться из неприятностей, которые устроил не нам оказавшийся столь умелым и инициативным противник.

Следующим утром войска, составлявшие колонну принцессы, скорым маршем двинулись в сторону столицы мятежного герцогства.

Насиг, стражник городской стражи славного и богатого города Аржени, стоял на своем посту, опираясь на длинную алебарду. Время было военное, поэтому поверх обычного двуцветного камзола он надел слегка ржавую кирасу, а на поясе у него болтались ножны с широким ножом-тесаком. В принципе и кираса, и тесак, с точки зрения Насига, были совершеннейшим излишеством. Ну где та война и где Аржени? Конному гонцу скакать и скакать. Да и даже если бы враг был где-то недалеко… Эвон сколько народу на стены нагнали. И хоть у большей части шлем на ушах висит либо едва-едва на макушке удерживается, а выданное копье они держат будто оглоблю, все одно именно им становиться под королевские мечи и стрелы. А страже предстоит, как и ранее, наводить и охранять порядок на улицах города. Да и регулярной солдатни нагнали тоже немало. А от наемничьих колетов так вообще в глазах пестрит. Ну и зачем, спрашивается, достойному господину стражнику эту тяжесть на себе таскать? Но он служил уже не первый год и прекрасно знал, что отцы-командиры устроены таким образом, что их хлебом не корми, а только дай возможность хоть как-то усложнить жизнь рядовому брату стражнику. Поэтому всю эту дурь воспринимал со стоическим терпением старого служаки. Вот только появление в составе формы этой железяки предоставило этой гнуси капралу лишний повод для придирок. Уже который день нудит, заставляя очистить эту бесполезную вещь от ржавчины. А зачем? Ведь понятно же, что скоро все закончится, к славе их хозяина и господина герцога Аржени. Вон насинцы, коих господин, да продлит Владетель его дни, сумел так ловко привлечь на свою сторону, уже наголову разбили одну из колонн этой шлюхи-потаскушки, вздумавшей обмануть священное право герцогов Аржени и затеявшей любовную интрижку с каким-то наемничком-онотьером. Так что, даст Владетель, через пару дней и совсем снимем эту никчемную вещь, каковая будет сдана обратно в арсенал его высокопревосходительства господина герцога. Ну и к чему ее чистить? Чтобы она там продолжала ржаветь так же, как ржавела до того, как ее навьючили на Насига? Так она и так будет отлично это делать без всяких дополнительных усилий с его стороны.

Насиг вздохнул. Он был уже достаточно пожившим и много повидавшим, чтобы не понимать, что все эти аргументы так навсегда и останутся только лишь у него в голове, не имея ни малейшего шанса быть озвученными. Ибо попытка их озвучить только лишь приведет эту сволочь капрала в совершеннейшее бешенство. А закончится все тем, что эта падла капрал не только заставит его отчистить эту кирасу до зеркального блеска, но и подкинет ему с десяток еще более ржавых кирас, которые сейчас валялись в каптерке, так как не подошли никому по размеру. А может, вдобавок к этому даже заставит драить нужник. Насиг вздохнул. Ну почему жизнь устроена так несправедливо? Всякие надоедливые гады выбиваются в капралы, а он, вполне себе спокойный и по-житейски мудрый стражник, исправно тянущий свою лямку уже шестой год, все еще никак не заслужил перевязь старшего стражника. И даже не в лишнем медяке, положенном старшему стражнику, дело. Хотя деньги, они, конечно, деньги и никогда и никому лишними не бывают. Но для Насига куда важнее почет и уважение. Ведь старший стражник — это уже о-го-го, не просто тебе обычный городской стражник, а лицо уважаемое и степенное. Да будь у него эта перевязь, та дородная вдовушка, что в порту держит на паях с бывшей свекровью трактир под названием «Якорная цепь», уже не осмелилась бы поднимать его на смех каждый раз, едва он переступал порог ее заведения. А вдовушка была хороша…

Насиг от удовольствия зажмурил глаза. Ох как бы он повалялся с ней на ее мягких перинах! В том, что на ее кровати непременно были мягкие перины, Насиг ни секунды не сомневался. Ну не может такое роскошное тело почивать на каком-нибудь тощем соломенном тюфяке. Это было противно всем законам природы и Владетеля! И ведь заветная перевязь уже была практически у него в кармане. Надо же было в тот раз так некстати появиться все тому же подлюке капралу!.. Он и всего-то лишь разрешил паре припозднившихся купцов войти в город через узкую калитку в стене, предназначенную для того, чтобы патруль стражников один раз за ночь обходил подножие городской стены. Ну и что, что согласно устава проход в город прекращался с момента закрытия городских ворот на закате и вновь начинался только после их открытия с восходом солнца. Ну кому от такой малости было бы плохо? Так ведь нет, заявился, наорал, опозорил его перед купцами, выгнал их взашей, да еще и доложил лейтенанту. И серебряный, за который Насиг тогда согласился пропустить купцов, пришлось вернуть, да еще и два месяца после этого получать только половину жалованья. Эх, так бы и дал этой суке капралу алебардой по шлему…

В этот момент Насигу пришлось отвлечься от горестных мыслей, поскольку в калитку, занимавшую нижнюю треть городских ворот, на карауле возле которой он как раз и стоял, кто-то постучал снаружи.

— Ну кто там еще? — недовольно буркнул Насиг.

Он больше не собирался повторять прежней ошибки и запускать в город кого бы то ни было в неурочное время. Но время было военное, и потому в калитку вполне мог стучаться какой-нибудь гонец со срочным донесением к герцогу.

— Господин стражник, — послышался снаружи жалобный девичий голосок, — не могли бы вы открыть нам с братом калитку? Мы беженцы от армии этой проклятой принцессы и совершенно измучены долгой дорогой.

— Не положено! — строго рявкнул Насиг.

— Ну пожалуйста, господин стражник, будьте милосердны. Мой брат ранен и потерял много крови. Нам необходимо как можно быстрее добраться до врача. Мы даже готовы заплатить вам, сколько вы скажете, только лишь бы побыстрее войти в город.

— Я сказал — не положено, — уже тоном ниже пробурчал Насиг, а затем, спустя минуту, приникнув к узкому зарешеченному окошку, через которое и доносился этот голос, не удержался и заинтересованно спросил: — А сколько заплатите?

— Мы, — голос девушки стал явно обрадованным, — мы готовы заплатить толар. Только пустите.

— Тола-а-ар, — зачарованно протянул Насиг.

Да это ж… этот толар не только бы полностью компенсировал все его потери от снижения жалованья, но еще позволил бы ему купить какой-нибудь подарок той самой вдовушке. Он быстро отошел назад и осторожно выглянул из проема ворот. Снаружи было тихо. В узком окошке караулки тускло горел огонек свечи. Насиг поспешно вернулся и, вытащив из ниши в стене свечную лампу, торопливо защелкал кресалом. Спустя минуту он зажег свечу и, воздев лампу над головой, приник к решетке маленького окошка калитки, сквозь которое в зыбком свете лампы были видны силуэты двух человек — девушки в платье и с покрытой платком головой и юноши, на боку которого белела повязка с темным пятном, наверное запекшейся кровью. В неверном свете свечной лампы трудно было разглядеть точно.

— А ну покажи толар! — потребовал он. Если эти двое вздумали его надуть, поманив золотом, а на самом деле у них нет ни гроша, то не на того напали.

— Вот, пожалуйста. — Девушка выудила откуда-то из складок платья кошель и, торопливо развязав его, вынула оттуда одну монету, которую положила на ладонь и поднесла к окошку.

Это действительно был золотой толар. Но Насиг окинул его взглядом только мельком. Его взгляд как магнит притягивал кошель. Насиг лихорадочно облизал мгновенно пересохшие губы и, сам удивляясь собственной наглости, хрипло произнес:

— За один толар не пущу!

— Не надо было показывать ему кошель, Мельсиль, — тихо произнес стоящий рядом с ней юноша с повязкой.

И Насиг сразу же проникся к нему неприязнью. Вот еще выискался гаденыш. Стой смирно и молчи, а то вообще… это… ну в общем… произнести даже мысленно фразу, означавшую, что он не получит золота, Насиг так и не смог.

— А сколько вы хотите?

— Три! — поспешно выпалил Насиг, настороженно пялясь в сторону юноши. А ну как тот возмутится?

Но юноша стоял молча. А девушка тоже как-то не торопилась с ответом, разглядывая стражника через частую решетку калитки.

— Хорошо, — наконец произнесла она, когда Насиг уже стал клясть себя за непомерную жадность.

Так недолго и вообще золота лишиться. А он уже совсем привык к мысли о том, что является обладателем нескольких толаров. Так что даже мысль о том, что этого по каким-то причинам может не произойти, доставляла ему почти физическую боль.

— Давай сюда.

— Нет, — мотнула головой девушка. — Вот, — она залезла в кошель и, вытащив оттуда еще два толара, зажала их в руке, — я держу их в ладони. Как только вы откроете калитку и пропустите внутрь меня и моего брата, вы тут же получите их.

Насиг зло скрипнул зубами. Вот ведь сука… а ведь корчила из себя благородную. Каждое мгновение разлуки Насига с его собственным золотом заставляло стражника невыносимо страдать. Поэтому он торопливо открыл заслонку лампы, задул свечу (не дай Владетель, еще нагрянет этот козлина капрал, привлеченный неурочным светом) и осторожно, стараясь, чтобы тот загрохотал не слишком уж громко, отодвинул массивный засов. Эх, насколько бы все было проще, если бы он стоял на своем прежнем посту, у калитки стражи, там до караулки было целых три пролета стены… но, с другой стороны, эти двое вполне могли и не знать о той калитке и потому не появиться возле нее…

Первым внутрь проник юноша, а вслед за ним в проеме калитки возникла еще одна неясная фигура.

— Быстрее, — проворчал Насиг, не обратив внимания на то, что возникшая в проеме фигура вроде как едва ли не вдвое крупнее того силуэта, который он разглядел через окошко калитки. — И деньги сюда давай…

— На… — глухо отозвалась фигура, и в следующее мгновение Насиг начал заваливаться на спину, хрипя и брызгая кровью из перерезанного горла, в очередной раз подтвердив избитую истину, что воинские уставы испокон веку пишутся кровью, а алчность всегда доводит до беды.

— Вы оказались правы, граф, — прошептала фигура, осторожно опуская обмякшее тело стражника на булыжник, — это было действительно просто. Как вы там говорили — ворота крепости, которую не смогла взять самая сильная армия, легко откроет осел, груженный золотом?

— На этот раз осел охранял сами ворота, — отозвался проникший первым через калитку юноша. — Но в моем краю есть еще одна пословица, барон: не говори гоп, пока не перепрыгнешь. — Он чуть сдвинулся вбок, пропуская фигуры, молча и чуть погромыхивая железом протискивавшиеся через калитку и тут же исчезавшие с противоположной стороны арки ворот. — Нам еще нужно обезвредить остальную стражу, открыть ворота и… захватить этот проклятый Владетелем город. Вот когда сделаем это, тогда и будем считаться, кто и сколько раз оказался прав, а сейчас… Мельсиль!

— Да, Грон?

— Я думаю, для тебя на сегодня развлечений достаточно. Поэтому разреши латникам барона проводить тебя обратно в наш лагерь и позволь нам заняться делом, не отвлекаясь ежеминутно на то, чтобы проверить, все ли с тобой в порядке.

В ответ раздался тихий женский смех, а затем голос, в котором прозвучали шаловливые нотки, произнес:

— Ох, милый, даже не понимаю, почему тебе всегда удается меня уговорить…

4.

— Чрезвычайно рад видеть вас не только целой и невредимой, но и в этом зале, ваше высочество. — Граф Эгерит отвесил принцессе учтивый поклон и заскользил глазами по короткой шеренге людей, стоявших подле Мельсиль.

Не обнаружив искомого, он слегка помрачнел, зыркнул по сторонам, и почти сразу его лицо снова посветлело. Тот, кого он искал, стоял чуть поотдаль, у окна, слегка привалившись к стене и сложив руки на груди. В таком огромном зале, каковой герцоги Аржени умудрились отгрохать в своем дворце, немудрено было его и не заметить.

— И я рада, что вы, граф, вместе с вашими войсками с успехом достигли цели нашей кампании, — весьма дипломатично отозвалась принцесса.

Ибо слова «достигли цели» в более грубой, но куда как более точной интерпретации означали лишь нечто вроде «наконец-то добрались», да еще с добавкой «хотя и не в полном составе». Впрочем, на фоне герцога Тосколла граф Эгерит выглядел гораздо лучше. У того от всей колонны осталась лишь горстка его собственных рыцарей и всего один сводный полк пехоты, за которым уже закрепилось насмешливое наименование «сбродный». Насинцы в очередной раз показали себя отличными воинами, сумев не только серьезно потрепать колонну графа, но и практически наголову разгромить войска коннетабля. Причем большая часть колонны коннетабля не просто разбежалась, а была пленена и уничтожена. Да и оставшихся пришлось долго приводить в порядок, в том числе с помощью магов-жемчужников, каковых в распоряжении престола Агбера, как выяснилось, было до обидного мало. Представления Грона о том, что уж у престола-то с этим проблем нет и в каждом полку должен быть свой жемчужник, как выяснилось, были страшно далеки от реальности… В общем, если бы не смелый рейд отряда принцессы, дерзко и неожиданно захватившего Аржени, на истории королевства Агбер можно было поставить крест. Ну или как минимум на истории ее нынешней королевской династии…

Аржени они взяли на удивление легко. Стража у ворот сопротивления практически не оказала, только какой-то упрямый капрал все пытался, отмахиваясь тесаком, громкими воплями поднять хоть кого-то поблизости. Но его усилия не увенчались успехом. Караулка была сложена из камней, оставшихся от кладки стен, поскольку она, вероятно, в случае осады должна была служить источником материала для заделывания брешей, поэтому снаружи его голос был слышен едва лишь на десяток шагов. Так что когда капрала наконец успокоили (Грон оценил его мужество и, отодвинув всех, сам обезоружил и захватил капрала), город продолжал мирно посапывать в две дырочки.

Быстро допросив захваченных стражников, Грон приказал десятку своих солдат переодеться в их форму, а затем, отобрав еще пару человек половчее, велел намотать на них троих веревки, но так, чтобы их можно было быстро сбросить. Ворота в верхний город на ночь не запирались, а вот вход в герцогский замок, вероятнее всего, закрыт. А им надо было прорваться туда как можно скорее. Согласно кодексу наемника онота обязана защищать город, пока над центральной башней городской цитадели, в качестве которой чаще всего выступал замок местного суверена, не взовьется флаг неприятеля. После этого наемники имели полное право сложить оружие. А поскольку по информации, полученной от пленных стражников, почти половину гарнизона составляли именно наемники (ну а как еще герцог мог компенсировать чудовищные потери собственных войск после неудачного ночного нападения на их колонну), было весьма соблазнительно одним махом вывести из дела именно эту едва ли не наиболее боеспособную половину гарнизона.

— Да уж, — удивленно покачал головой барон Шамсмели, когда Грон изложил ему эти соображения, — вы в очередной раз удивляете меня, граф. Я еще не встречался с такой способностью учитывать все, даже совершенно неожиданные нюансы. Я и мои офицеры вполне бы удовольствовались тем, что нам удалось ворваться в ворота, и сразу бы ударили в мечи, а вы… — И он восхищенно встопорщил усы.

А Грон усмехнулся про себя. Хотя на протяжении своей последней по счету жизни он большую часть времени играл, так сказать, за полководца, способность оценивать ситуацию с позиций спецназовца он уже, вероятно, не утратит никогда. А спецназ всегда ищет любые возможности сделать дело быстро и тихо. Это аксиома. Это только в боевиках, дешевых или не очень, крутые парни из спецназа поливают врагов с двух рук из шестиствольных пулеметов и самодельными минами, сляпанными на коленке из куска пластита, лимонки и граненого стакана, сносят доты и разносят на куски танковые роты. В реальности если спецназ начал стрелять — он уже за скобками. И ладно если это произошло при отходе, а если группу обнаружили еще при выдвижении к объекту атаки? Это вообще провал, невыполнение задачи. Поэтому идеальная операция, с точки зрения спецназа, — это тихо прийти, тихо сделать все, что необходимо, и так же тихо уйти. В крайнем случае — при отходе устроить нечто, что заставит противника искать группу совсем не там, куда он будет улепетывать…

Стражу у ворот верхнего города они сняли столь же легко и быстро. Причем на этот раз не пришлось даже торговаться. Ворота и так были открыты, а переодетые стражниками солдаты держали факелы так, что их лица невозможно было разглядеть. Так что, когда они приблизились к воротам верхнего города, стоявший на страже стражник ничего не заподозрил, только заинтересованно вытянул шею:

— Кого это ведете?

Но шедший впереди сержант королевских латников, одетый в форму с нашивками капрала, продолжал молча идти вперед. И лишь когда ему до стражника осталась всего пара шагов, тот забеспокоился:

— Игас, ты, что ли? Хм, ты же не должен сегодня быть в кар… — Закончить фразу он не успел.

А вот у ворот замка им пришлось поволноваться. Во-первых, как выяснилось, замковая стража никоим образом не подчинялась городской и даже, наоборот, считала себя по отношению к городской людьми стоящими куда как выше. Даже простой стражник разговаривал с капралом, возглавлявшим охрану важных пленных, присланных из лагеря самого герцога (того, к досаде всех, в городе не оказалось) для размещения в подземных казематах замка, так сказать, через губу. Он долго отказывался открыть ворота и даже вызвать своего начальника, заявляя, что не собирается открывать ворота до утра и что эти пленники вполне могут до того времени посидеть в подвале городской караулки. И только сообщение о том, что гонец, привезший такое распоряжение герцога, еще не отбыл обратно и лейтенант городской стражи, возглавляющий ночные караулы, не преминет отписать герцогу, как замковая стража исполняет его распоряжения, сдвинуло эту скалу с мертвой точки.

Но и потом все развивалось очень зыбко. Прибывший к воротам капрал замковой стражи повел себя еще более высокомерно, заявив, что не допустит, чтобы «эти придурки из городской стражи» сделали хоть шаг по мощеному двору замка. Сначала он затребовал письменный приказ герцога. Впрочем, Грон, уже понявший, как будут развиваться события, успел за то время, пока замковый стражник ходил за своим капралом, проинструктировать сержанта, игравшего роль капрала. Поэтому тот, сыграв раздражение, заявил, что приказ находится у лейтенанта и тот передаст его также только лейтенанту, и, если капрал на том настаивает, пусть идет и будит своего лейтенанта. На что в этот час мог согласиться только полный идиот. Поэтому капрал сдался и, зло скривившись, велел им протолкнуть пленников через калитку, а самим убираться восвояси. Так что изначально внутрь замка попали только Грон и еще двое солдат, изображавшие пленников.

К счастью, высокомерие замковых стражников распространилось и на то, что они решили обойтись для конвоирования вроде как связанных пленников всего парой стражников. Против Грона и еще двоих солдат оказалось вместе с замковым капралом лишь четверо противников. Причем абсолютно уверенных в своем полном контроле над ситуацией. Да еще дело должно было произойти в почти полном мраке арки… Спустя всего несколько мгновений после того, как мнимые пленные преодолели узкую калитку, в темноте послышалась возня, всхрипы, затем чей-то голос испуганно вскрикнул:

— Великий Владе… — после чего все затихло.

А затем тяжелый засов калитки со скрежетом отодвинулся, и в тишине послышался приглушенный шепот Грона:

— Заходите сюда, быстро…

За следующий час город был очищен от ночных патрулей и обезврежены часовые на башнях замка. И хотя не все патрули удалось обезвредить тихо, шум ночных схваток потревожил не очень многих. В конце концов, по представлениям мирного обывателя, зачем еще нужны патрули, как не для того, чтобы ловить воров и грабителей, как раз ночью и выползающих на свой грязный промысел. Так что спите спокойно, добропорядочные жители Аржени, и не обращайте внимания на шум. Это ночные патрули делают свое дело… А когда в город, грохоча подкованными сапогами, начали входить королевские полки, на донжоне замка уже развевались флаги королевства и личный штандарт королевского дома, означающий, что в замке находится особа, к нему принадлежащая…

— Должен сказать, ваше высочество, что в этом не так уж много моей заслуги. Блистательно проведенный вами захват Аржени привел наших врагов в столь сильное замешательство, что мне удалось осуществить марш без особых затруднений, — воодушевленно отозвался граф Эгерит.

Не обнаружив Грона вблизи от принцессы, он уже было забеспокоился по поводу того, что произошли некие неведомые ему изменения, которые сулят неизвестно какие неприятности, но, увидев его у окна, успокоился. Этот молодой человек всегда отличался некоторым своенравием, так что, на взгляд графа, все было в пределах допустимого…

Захват Аржени действительно изрядно ошеломил насинцев. Тем более что известие о нем достигло их ушей как раз в тот момент, когда они уже почитали кампанию выигранной. То есть как раз тогда, когда только что завершился полный разгром колонны герцога Тосколла. И новость возымела эффект, подобный ушату ледяной воды. Ну еще бы… вот только что всем в Агбере становилось ясно, что принцесса Мельсиль отныне вышла в тираж, а герцог Аржени, наоборот, является едва ли не самым вероятным претендентом на трон. Ну судите сами — большая часть армии принцессы разгромлена, остатки разделены на две неравные части, отдельные полки, отправленные для охраны границ или оставшиеся в качестве оккупационного гарнизона в столице Геноба (куда был откомандирован барон Экарт), можно не принимать во внимание, потому что убирать их из тех мест, куда они отправлены, чревато проблемами в этих самых местах. Да и собирать их некому. Все более-менее авторитетные полководцы, которым принцесса могла доверять, сильно облажались, да и находятся далеко от столицы. Оставшиеся сторонники из числа аристократов разбежались и к тому же теперь явно крепко задумаются, кого же им поддержать в этой схватке за зашатавшийся престол. Ибо принцесса слаба, а союзные герцогу и, что главное, победоносные войска насинцев вот они, рядом. И тут такой облом…

Более того, захват Аржени ставил экспедиционный корпус насинцев в весьма затруднительное положение. Если ранее они чувствовали себя довольно уверенно, контролируя огромный район, опираясь при этом на две первоклассные крепости — Аржени и Гамель и потому обладая возможностью беспрепятственно получать необходимые ресурсы, продовольствие и фураж, то теперь они оказывались практически в окружении. Дорога на юг была отрезана Агбер-портом, а на север — Аржени. Ну а попытка прокормить экспедиционный корпус только за счет ресурсов графства Гамель очень быстро приведет к тому, что крестьяне графства начнут разбегаться, а сам граф Гамеля из союзника превратится как минимум в раздраженного недруга, а то и во врага. Оставить в Гамеле небольшой гарнизон и попытаться пошерстить земли соседних графств? Боязно. А ну как объединенное войско принцессы, еще более усилившееся профессионалами за счет найма тех онот, что оказались в Аржени в момент его захвата и благоразумно решили последовать кодексу наемника и не ввязываться в схватку (благодаря хитроумию Грона они имели на это все основания), столь же легко, как Аржени, захватит и Гамель? И что тогда делать насинцам? Одним, без возможности воспользоваться портом, без доступа к базам снабжения, почитай в центре враждебного королевства? Прорываться в Насию? Через половину Агбера и всю Кагдерию? Или, может, через проклятый Загулем, удерживаемый той трижды проклятой Владетелем онотой? Три раза ха-ха! Да что там говорить, если даже во времена, когда уже существовала возможность снабжения попавших в окружение группировок войск по воздуху, такие группировки долго не держались. Поэтому Грон совершенно не хотел бы сейчас оказаться в шкуре командующего насинцами. Куда ни кинь — всюду клин. И это после череды вполне себе блистательных побед…

— И все же я благодарю вас, граф, за то, что вы с таким блеском сумели воспользоваться представившимися вам возможностями.

А это уже был камень в огород герцога Тосколла, стоявшего по левую руку от принцессы. Который, впрочем, воспринял его вполне спокойно. Несмотря на полное отсутствие воинских талантов, каковое теперь стало очевидным даже для самых тупых и уже давно не являлось секретом для него самого, герцог все равно оставался одной из главных опор трона. И как владелец земель, вполне сравнимых по богатству и обширности с доменом Аржени, и как верный слуга правящей династии. В отличие от герцога Аржени коннетабль никогда не обладал гипертрофированным честолюбием. К тому же девиз герцогов Тосколла гласил: «Верность и честь!», что исключало для следующего ему, каковыми всегда были (ну или, по крайней мере, старались быть либо как минимум казаться) герцоги Тосколла, всякую мысль о мятеже или предательстве. Так что даже должность коннетабля королевства он принял больше исходя из мысли о том, что верный слуга своего господина должен честно и безропотно нести то бремя, которое господин возложит на него, чем считая себя обладателем неких исключительных воинских талантов. Поэтому нынешнее, пусть и столь горькое, подтверждение их отсутствия не вызвало у него никаких особенных душевных травм. Скорее, герцог страдал от осознания того, что не сумел в полной мере оправдать доверие престола.

— Ну что ж, господин граф, — продолжила между тем принцесса, — поскольку вы и прибывшие с вами господа здесь, я планирую уже завтра собрать в Аржени заседание королевского совета. Мятеж можно считать подавленным, но зато на повестке дня возник новый враг, уже пытавшийся в прошлые годы покуситься на свободу и целостность нашего государства, — насицы.

Граф Эгерит отвесил учтивый поклон, попутно восхитившись изящному политическому ходу принцессы. Хотя герцог Аржени не был пленен, а Гамель все еще оставался в руках мятежников, захват столицы его герцогства действительно давал некоторые основания объявить мятеж подавленным. При этом Гамель объявлялся захваченным внешним врагом, и вся ситуация подавалась под соусом обороны королевства от вражеского нашествия. А принцесса, таким образом, даже без коронации оказывалась реальной главой Агбера, да еще в противостоянии королевства внешнему врагу. Пожалуй, алчные аристократы на этом этапе оказались куда как в более худшем положении, чем когда добивались и добились-таки переноса коронации. За поддержку претендентки, сидящей на троне еще недостаточно крепко, да еще и столкнувшейся с мятежом, действительно можно урвать довольно много, но вот с лидера нации, не только подавившего мятеж, но еще и отразившего иноземное нападение, потребовать что-то весьма проблематично. А если еще учесть отсутствие у них потерянных в боях с насинцами военных сил…

— А пока я предлагаю вам, граф, и остальным прибывшим с вами господам отдохнуть от долгого марша в приготовленных для вас покоях…

Заседание королевского совета открылось во второй половине следующего дня. Состав совета, вследствие того что существенная часть его членов разбежалась вместе с остатками собственных полков, сократился и обновился по сравнению с прошлым заседанием, состоявшимся в королевском дворце в Агбер-порте, едва ли не наполовину. Заседание началось с неожиданности. Не то чтобы неприятной, но явно непланируемой, что в рейтинге Грона едва ли стояло выше откровенной неприятности… Сразу после открытия заседания слова попросил герцог Тосколла и, получив его, довольно решительным тоном заявил, что после всего произошедшего более не видит для себя возможности оставаться в должности коннетабля королевства. Если бы это заявление было сделано при прежнем составе королевского совета, сразу поднялся бы страшный шум, герцога наперебой принялись бы убеждать, что он не может так поступить в столь тяжелый для отечества час, что его долг перед троном и страной состоит в том, чтобы честно нести… и так далее. И причиной подобных уговоров явилось бы то, что большинство влиятельных партий аристократов, в этой сваре принявших сторону принцессы, не успели договориться между собой о том, кому достанется такой лакомый кусок, как должность коннетабля королевства. Только очень наивные люди могут думать, что при абсолютной монархии, как, скажем, и при демократии, все назначения и все решения принимаются в рамках стандартных процедур. Скажем, решил король, царь, император — и баста. Или там выслушали депутаты программы кандидатов и раз — проголосовали за того, который понравился. Формальные процедуры суть ширмы, за которыми творится то, что цинично именуется «реальной политикой». И пока группировки элит, которые могут находиться под влиянием всяких там тайных элитарных объединений типа масонов, иллюминатов или общества «Черепа и костей», а могут и нет, не договорятся, кого король или «свободно избранные представители свободного народа» утвердят в той или иной должности, этого утверждения не состоится.

Но в этот раз все было совершенно по-другому. На заседании королевского совета практически отсутствовали представители тех или иных партий аристократии, а те, кто были, по большей части предпочитали молчать, так сказать, в тряпочку. Ибо находились здесь практически на птичьих правах. Здесь и сейчас за ними не стояло ни военной силы, ни политического влияния, каковые полностью растратили в двух неудачных сражениях с насинцами. А большую часть членов королевского совета составляли командиры армейских частей, которые, конечно, были аристократами и вроде как исходя из родственных связей принадлежали к той или иной партии, но принадлежали во многом формально. Дворянин, избравший своей стезей службу в королевской армии, как бы априори исключался из всяких политических раскладов, отдавая свою верность и свои силы не интересам и влиянию семьи, а исключительно службе короне. И хотя, конечно, продвижение по службе и занимаемый членом той или иной семьи воинский пост все равно работали на ее влияние и значимость в политических раскладах, происходило это чаще всего опосредованно. За этим довольно внимательно следили практически все короли, ибо в противном случае можно было упустить ситуацию и довольно быстро лишиться реальной власти, растащенной по кускам разными партиями аристократов. А вслед за этим, как правило, следовало и крушение государства… Так что, когда герцог Тосколла решительным тоном предложил в нынешнее чрезвычайно сложное и опасное для судьбы королевства время назначить на этот высокий пост человека, в воинских талантах которого уже успели убедиться все присутствующие, совет ответил на его предложение не обычным словоблудием, а молчанием. И взглядами, скрестившимися на лице Грона.

Несколько минут Грон сидел, ожидая, не раздадутся ли какие-нибудь возмущенные крики. На самом деле в данный момент его полностью устраивало место, которое он уже занимал, — место неформального советника при принцессе и высшем военном руководстве, и авторитет его был непререкаем. По его прикидкам, выходить на всеобщее обозрение было еще рановато. В то же время в данный момент действительно сложилась такая ситуация, что это вполне могло пройти. Вон даже никто и не возмущается, просто ободрительно или испытующе пялятся на него, и все. Ну еще бы, не говоря уж об остатках войск коннетабля, даже офицеры и солдаты накануне прибывших частей графа Эгерита уже успели в подробностях узнать, что и как было совершено за время марша и штурма Аржени. Вчера во многих тавернах под рекой льющееся вино и пиво воодушевленно живописали, какой молодец и герой граф Загулема, все так хитро придумавший и устроивший, да еще и принявший в придуманном самое непосредственное участие. Грон уже слышал историю, будто он в одиночку ворвался с ангилотом в руке в городской замок и, распугивая ошеломленных арженцев, с воинственным кличем лично водрузил штандарт принцессы и королевское знамя на вершине донжона. Перебив при этом половину замкового гарнизона. Так что даже с учетом того, что боевые офицеры привыкли делить солдатские байки на два, а то и на четыре, многие из них вполне обоснованно записали Грона в завзятые храбрецы. Да и в умелые и удачливые полководцы тоже. Что в преддверии предстоящих столкновений с грозными насинцами делало сидящих за столом заседаний офицеров сторонниками предложения герцога Тосколла. А если учитывать то, что офицеров за этим столом было большинство…

— Граф Загулема, — улыбаясь, обратилась к нему Мельсиль, — совет ждет вашего решения. Согласны ли вы принять предложение герцога Тосколла и возложить на себя бремя коннетабля королевства?

Грон медленно поднялся на ноги.

— Ваше высочество… Ваше высокопревосходительство… — Оба поклона, принцессе и герцогу, были исполнены с максимальным тщанием. Батилей вполне мог бы им гордиться. — Я осознаю, что совершенно не заслуживаю столь высокой чести… — эти слова были встречены несогласным гулом со стороны командиров полков, входивших в колонну принцессы, а барон Шамсмели даже сердито встопорщил свои усы, — но если королевский совет обяжет меня возложить на себя это бремя, я приложу все силы, дабы оправдать это авансом оказанное доверие.

— Тогда я предлагаю членам совета высказаться по поводу того, рекомендовать ли совету ее высочеству принять предложение герцога Тасколлы.

— Мм, уважаемые господа, — вкрадчиво начал один из опомнившихся немногочисленных аристократов, — я глубоко уважаю герцога Тосколла, но не следует ли нам сначала хорошенько обдумать все аспекты того, что принесет королевству назначение этого явно неординарного молодого, — он явственно выделил голосом это слово, — человека на столь высокий по…

— К Владетелю всю эту болтовню! — перебил его барон Шамсмели. — Мой полк и, клянусь своими усами, далеко не только он с радостью пойдут в бой под знаменем графа Загулема! А именно это нам и предстоит. Пора вымести эту насинскую сволочь со священной земли Агбера!

Его последние слова потонули в одобрительном реве остальных офицеров. И Грон понял, что оказался на сковородке официального назначения несколько ранее, чем собирался. Впрочем, может, оно и к лучшему. Правители правят волей Всевышнего практически в той же мере, что и любовью подданных. А успешного полководца и освободителя земель любят и почитают куда как с большим воодушевлением, чем, может, и влиятельного, но не слишком известного народу принца-консорта. Что ж, если жизнь вносит коррективы в уже составленные планы, глупо Цепляться за них, вопя, что они были самыми-самыми разумными и правильными. Надо просто менять планы…

Вечером они сидели с Мельсиль на балконе спальни герцога, которую принцесса заняла под свою, и пили терпкое арженское вино.

— Вот и все, любимый, — задумчиво произнесла Мельсиль, поигрывая вином в тонком и длинном бокале, — вот и все. Когда я соглашалась на то, чтобы отложить коронацию на время после окончательной победы над мятежниками, я знала, что так и будет. И ты обязательно заставишь других увидеть тебя таким, какой ты есть. И после твоей будущей победы уже никто не посмеет оспорить мой выбор. И я наконец смогу войти с тобой в храм Владетелея с гордо поднятой головой.

Грон улыбнулся и сделал небольшой глоток из тонкого бокала. Женщины, даже самые сильные и умные из них, во многом дети. И если мужчина достаточно силен и успешен, остаются таковыми до конца своих дней. Ибо в этом случае им совершенно незачем окончательно взрослеть. А все дети любят сказки, особенно сказки, заканчивающиеся тем, как после всех испытаний принцесса выходит замуж за прекрасного принца. А потом они живут долго и счастливо и умирают в один день… Вот только жизнь — это не сказка, а они к тому же ввязались в войну, которая может продлиться очень и очень долго, возможно, всю жизнь. И кто знает, не суждено ли ему… или ей (при этой мысли Грон стиснул зубы, но заслонился бокалом от принцессы) погибнуть на этой войне. Мельсиль ничего не заметила. Она расценила поднятый бокал как приглашение коснуться его бокала своим и завершила это прикосновение глотком вина и долгим-долгим поцелуем. А затем им стало уже не до вина…

Ночью он проснулся от того же ощущения, какое разбудило его в ночь, оказавшуюся последней ночью его заключения в Агбер-порте. Легкий сквознячок, проникавший в спальню через открытое окно, внезапно как-то изменил направление, как будто… как будто где-то в глубине спальни открылась некая потайная дверца, задавшая иное направление тяги. Грон несколько мгновений лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в едва различимые шорохи, доносящиеся до его напряженного слуха, а затем вполне натурально всхрапнул и вроде бы спросонья завозился на кровати, принимая положение, наиболее отвечающее его ближайшим планам. Он знал, что большинство людей, тайком проникнувших в помещение со спящими людьми, в этот момент чисто рефлекторно замирают, ожидая, пока спящий вновь затихнет…

В последний момент он приоткрыл глаза, чтобы окончательно уточнить взаимное расположение всех действующих лиц. А затем с силой оттолкнулся от теплого бока Мельсиль, скидывая ее на пол и прыгая навстречу двум неясным силуэтам. И уже в полете заорал:

— Мельсиль, под кровать, быстро!

Нападавшие попались опытные. Вернее, опытным был один. Второй оказался только шустрым. Но ему хватало и этого. Когда ты вступаешь с опытным противником в схватку на фехтовальной дорожке, борцовском ковре или татами, даже ребенок, швыряющий в тебя жвачкой или плюющийся через трубочку жеваной бумагой, и то способен изрядно усложнить тебе жизнь. А тут ему мешался вполне развитый мужчина, который к тому же не столько пытался достать Грона своим кинжалом, сколько, воспользовавшись его занятостью с другим нападавшим, добраться до принцессы. К счастью, Мельсиль, даже не успев проснуться, послушно выполнила приказ Грона, и поэтому, для того чтобы достать принцессу, шустрику надо было лечь на брюхо и нырнуть под кровать. Чего ему Грон пока успешно делать не давал. Хотя ему приходилось туговато. Конечно, боевое самбо дает некоторые шансы против вооруженного противника, но оружие есть оружие. Он сам в свое время учил бойцов, что пистолет в руке противника намного перевешивает все разряды и призовые места в соревнованиях но рукопашному бою. На его счастье, пистолетов здесь пока не изобрели, но два кинжала — это два кинжала. К тому же первый из нападавших, сразу сосредоточивший внимание на Гроне, похоже, прошел очень неплохую школу рукопашника. Так что даже небольшое преимущество Грона скоро перешло в разряд практически иллюзорных. Судя по всему, это был зверь из личного зверинца Черного барона… Нет, в запасе у Грона была пара довольно болезненных, но достаточно эффективных приемов, означающих размен пальца или опасного ранения предплечья или бедра на победу в схватке (уж для него-то жемчужинка найдут), но он пока воздерживался от их использования. У этих уродов оружие, скорее всего, отравлено (ну не мог Черный барон… или подготовленный им человек пренебречь столь простым способом резко увеличить шансы на успех всей операции), да и даже если каким-то чудом это окажется не так, он оставался серьезно раненным и истекающим кровью против второго противника.

— Шелуб, не отвлекайся и достань наконец эту сучку! — рявкнул тот, что занимался Гроном.

Шустрик тут же послушно рухнул на пол и, извиваясь, пополз под кровать, не обращая внимания на Грона. И это оказалось его ошибкой. Грон, уже набравший в легкие воздуха, чтобы максимально громким криком вызвать стражу (поскольку его первый вопль, когда он велел Мельсиль нырнуть под кровать, способный, по его мнению, поднять на ноги мертвого, отчего-то не подействовал на размещавшийся за дверями спальни парный пост латников), задержал дыхание, а затем с резким выдохом крутанулся через кровать, в кувырке вгоняя кулак в пышную перину как раз там, где, по его прикидкам, должна была находиться голова этого Шелуба. Послышался треск, означавший, что кулак проломил деревянную обрещетку кровати, а затем болезненный вскрик шустрика, прозвучавший в ушах Грона волшебной музыкой. Но для шустрика это было только началом неприятностей. Потому что Грон, опираясь на кулак, перелетел на кроватью на противоположную сторону и обрушился всем своим весом на поясницу торчащего из-под кровати Шелуба. Громкий хруст и еще более громкий вопль сообщил окружающим, что один из злоумышленников выведен из строя. Главный из нападающих подтвердил осознание этого факта злобным возгласом, а затем вслед за Гроном вспрыгнул на кровать прямо в грязных сапогах. А вот это уже было прямым покушением на чистоту и святость семейных отношений (хотя у них с принцессой пока наличествовал, так сказать, гражданский брак). Грон схватил совершенно героических размеров подушку, каковых на этом сексодроме, именуемом кроватью, имелось аж пять штук, и запустил ею в своего взбешенного противника. Тот инстинктивно вытянул вперед руку с кинжалом, напоровшись на который тонкий батист лопнул, обдав нападавшего целым облаком пуха и перьев. Несмотря на всю напряженность ситуации, Грон не выдержал и расхохотался.

— Ты… тьфу… покойни… а, тьфу… покойник! — взревел нападавший, отплевываясь от пуха, забившего ему рот и живописно украсившего поля шляпы, усы, плечи и камзол.

— Ну уж это вряд ли, — даже не зло, а весело заявил Грон, выметывая из ножен свой ангилот, до которого ему удалось наконец-то добраться. — Ты упустил свой шанс, парень…

— Ы-ыг! — взревел нападавший, заводя руку назад для того, чтобы метнуть кинжал, но Грон не дал ему этой возможности.

Он даже не стал прыгать вперед, приближаясь к противнику на расстояние удара, а просто метнул ангилот, как дротик, прямо, вгоняя его в грудину нападающего, как раз под левый сосок. Тот всхрипнул и начал медленно заваливаться на спину.

От удара тела, рухнувшего с высоты кровати, пол в спальне слегка вздрогнул. Грон торопливо выдернул свой ангилот, на всякий случай, для гарантии, добавил еще один укол в уже мертвое тело и наклонился, просунув голову под кровать.

— Все, Мельсиль, все кончилось, вылезай.

Под кроватью что-то зашевелилось, затем из-под нее показалась рука, и слабый голос принцессы попросил:

— Помоги…

— Мельсиль! — холодея, вскрикнул Грон, хватаясь за тонкую девичью руку. — Мельсиль, он что, тебя достал? — И он с силой рванул ее на себя, буквально выдергивая из-под кровати. — Куда?! Где?!

— Да так, — принцесса жалобно улыбнулась, — царапина, в общем. Только нога отчего-то совсем онемела. — Она поспешно одернула ночную рубашку, намокшую от крови.

Но Грон, не слушая ее, рывком забросил принцессу на постель и резким движением ангилота отхватил от ее рубашки здоровенный кусок ткани, который закрывал рану. Несколько мгновений он вглядывался в правую голень Мельсиль, на которой виднелась довольно глубокая рана, а затем бросил ангилот и лихорадочно зажег свечу. Торопливо проведя лезвием ангилота по трепещущему пламени, он развернулся к принцессе.

— Что… что ты собираешься делать? — испуганно пробормотала Мельсиль.

— Доверься мне, — тихо прошептал Грон и, свирепо ощерившись, резким движением вонзил лезвие ангилота в ее ногу.

Яд на лезвии кинжалов был, теперь он в этом не сомневался, а отсасывать его было уже поздно. Да и невозможно при такой ширине и глубине раны. Оставалось надеяться, что хотя бы столь радикальное решение позволит принцессе выжить.

5.

— И все-таки вы должны жить, ваше высочество…

— Зачем? — Голос принцессы звучал тускло и безжизненно. А ее лицо на подушке в обрамлении ничуть не менее роскошных, чем и день, и неделю, и месяц назад, волос больше напоминало застывшую посмертную маску, чем лицо живого человека.

В ту ночь Грону удалось отсечь зараженную ядом конечность и даже остановить кровь. И сама принцесса не впала в безумие от боли и осознания того, что отныне она не юная и прекрасная женщина, а одноногая калека, которой уже никогда не блистать на полированном паркете королевских балов. Не впала, но, когда спешно разбуженные доктора смогли обработать культю, попутно подтвердив то, что Грон знал и так, а именно что оба кинжала убийц пропитаны ядом, ее охватила полная апатия. Она отказалась принимать кого бы то ни было. И для Грона не сделала исключения. Первое время он еще пытался бороться. Приходил к ней, сидел долгими часами, пытался втянуть ее в беседу, читать стихи, но на все попытки разговорить ее, вовлечь в обсуждение дел и дальнейших планов, да просто на его мольбы принцесса не реагировала и только молча смотрела в сторону. Удар для Мельсиль оказался слишком силен. И Грон сдался. В конце концов, возможно, кто-то другой, а не он, который собственной рукой превратил ее в калеку, сумеет вернуть принцессу к участию в жизни. А ему, вероятно, стоит исчезнуть хотя бы на какое-то время (он боялся даже думать о том, что Мельсиль может так и не простить его), пока лучший лекарь всех времен и народов — время — не затянет пока еще кровоточащие раны. И на теле и в душе.

Вот почему сейчас у постели принцессы находился не Грон, а граф Эгерит. Каждое утро он неизменно появлялся в окруженных теперь тройным кольцом охраны покоях принцессы, в которых после той ночи тщательно простукали каждый квадратный дюйм стен, пола и даже потолка. Появлялся, произносил ежедневный доклад при полном молчании самой принцессы. А затем под такое же молчание покидал ее покои. Но именно сегодня он решил дать бой, бой за душу и разум принцессы. И не собирался отступать, пока не добьется своего… либо не скажет себе, что сделал все, что мог.

Тот дерзкий ночной налет, принесший им столько бед, оказался подготовлен исключительно хорошо. Трое убийц, среди которых был даже личный слуга герцога Аржени (тот самый шустрик), проникли в замок через потайной подземный ход и, воспользовавшись системой секретных ходов, проложенных в стенах, воздуховодах и мощных межэтажных перекрытиях этого древнего гнезда рода Аржени, сумели незамеченными добраться до личных покоев герцога, каковые и занимала принцесса. Бесшумно расправившись со стражей, находившейся в небольшой приемной, примыкающей к спальне (потому-то на призыв Грона никто и не откликнулся), они оставили одного из убийц в приемной, чтобы тот, в случае если что-то пойдет не совсем как планируется, задержал возможную помощь, а вдвоем проникли в спальню. Где и нарвались на Грона, все-таки сумев, несмотря ни на что, почти выполнить свою задачу. И в том, насколько четко и скрупулезно все было организовано, явно была видна рука Черного барона. Ох, как Грону не хватало собственной разведывательной сети, квалифицированной службы охраны и контрразведки, которые только начинали создаваться! По последней информации, полученной от Шуршана, тот установил плотный контакт с Горстью Камней, которая после долгих колебаний решилась-таки встать на сторону Грона. И сейчас они вместе начинали налаживать разведывательную сеть на территории Кагдерии. А Брован закончил осторожное прощупывание в Зублусе и с помощью тех ребят, которые покинули этот «гостеприимный» город вместе с ними, занимался тем же на территории Насии. Но это было всего лишь начало пути, на котором им еще только предстояло добиваться успехов и терпеть неудачи, терять людей и результаты многолетних усилий, а потом, сжав зубы, начинать все заново, чтобы в конце концов добиться победы. В этом Грон совершенно не сомневался. Если раньше понимание того, что Черный барон должен быть непременно уничтожен, было, скорее, несмотря на все перенесенные ими страдания, результатом некоего логического умозаключения, то сейчас это стало его горячим желанием, мечтой, главной целью… А и Грон, и немного ранее полковник Пушкевич отличались тем, что всегда, невзирая ни на какие потери и препятствия, добивались своей цели…

— Вы должны жить, ваше высочество, потому что вы еще молоды и у вас все впереди.

— Нет.

Это слово принцесса произнесла так, что граф скорее угадал его, а не услышал. И то, что она произнесла и как она это произнесла, было его очередным поражением. Поражением в долгой схватке за нее же, эстафету в которой вручил ему Грон. Но граф и не думал сдаваться. Еще три года назад, когда его король в ответ на доклад графа о том, что Аржени проявляют необоснованную активность, усмехнулся и заявил: «Ничего, я пошлю к ним дочь, и она заставит их есть со своей руки», граф начал присматриваться к этой юной, прелестной, но казавшейся всем очень наивной и легкомысленно-непосредственной девочке. И мало-помалу ему открылось, что за прелестным личиком, показным своенравием и напускной капризностью скрываются могучая и длинная воля, острый ум и твердый характер. Король тогда оказался прав. Аржени действительно принялись есть у нее с руки.

А когда она, вроде как внешне вполне сумасбродно, дала отставку высокородному и высокомерному сморчку Эжену, предпочтя столь, казалось бы, выгодной партии какого-то молоденького выскочку без роду без племени, он, граф Эгерит, был одним из немногих, кто в тот момент точно знал, что за этим решением стоят в первую голову не эмоции, а тонкий и долгий расчет… Нет, эмоции были тоже, да еще какие… но принцесса относилась к тому, к сожалению, в наши времена уже весьма редкому типу наследников, которые с младых ногтей ясно осознают, в чем состоит их бремя и долг. И что вместе со знатностью, богатством и блеском в их жизнь входит и множество обязанностей и обременений, от которых освобождены, скажем, крестьяне и ремесленники. А именно — выстроить свою жизнь так, чтобы принести своему домену и своему народу наибольшую пользу. И тем на очередном витке истории доказать право своего рода продолжать властвовать. Ибо нет и не бывает власти, никак не зависящей от самого властителя. И если ты считаешь, что власть твоя по праву, каковое неизменно и вечно, тебя ждет весьма болезненное разочарование. Если даже ты получил власть вроде как без усилий, просто по наследству, то твое настоящее и будущее полностью зависят от того, как ты ее воспримешь. Если как бремя, как обязанность вести свой народ к лучшей жизни, то, скорее всего, ты сумеешь передать ее как наследство и своим потомкам. А если власть для тебя просто «золотой билет», всего лишь неограниченный доступ к развлечениям и удовольствиям, то очень скоро ты все испортишь так, что, вероятно, закончишь свои дни под топором палача, попав на плаху в результате мятежа либо революции. Либо, что еще ужаснее, под топором палача закончит свою жизнь твой сын или дочь, которые, возможно, будут совершенно невиновны в том, что ты натворил, но уже неспособны ничего исправить.

Так вот принцесса Мельсиль принадлежала к тем, кто знал, что власть — это бремя. И он не собирался терять такого суверена.

— Вы должны жить, ваше высочество, потому что этого ждет от вас ваш народ.

— Народ… Какое ему дело до меня? — На этот раз реакция принцессы оказалась чуть более живой. — Не будет меня — придет кто-нибудь другой. Есть ли простолюдинам дело до того, какая раззолоченная кукла сидит на троне?

— Если на троне кукла — нет никакого, ваше высочество. Но это только куклы ничем не отличаются одна от другой. А неужели вы готовы отдать свой народ во власть раззолоченной куклы? Неужели вам не больно от того, что сделает с Агбером свора таких же, как Аржени, которые непременно начнут править, лишь прикрываясь подобной куклой? Неужели вы способны безмолвно и без борьбы позволить им делать это?

На этот раз принцесса молчала довольно долго. Настолько долго, что граф стал уже опасаться, что так и не дождется ответа. Но затем Мельсиль все-таки тихо произнесла:

— А что я могу… такая?

— Вы?! — воодушевленно вскричал граф. — Ваше высочество, вы даже не подозреваете, что произошло, когда люди узнали, что с вами случилось! О-о, вы бы никогда так не говорили, если бы видели это…

— Что? — Похоже, в голосе принцессы впервые за долгое время прозвучал слабый интерес.

— Когда ваш новый коннетабль, граф Загулема, наконец-то покинул ваши покои и спустился во двор, его остановили ваши офицеры. Они все жаждали узнать, что с вами случилось и есть ли опасность для вашей жизни. Они пытались расспрашивать его, но он молчал и только скрипел зубами. А когда барон Шамсмели в отчаянии схватил его за плечи и встряхнул, ваш коннетабль стиснул кулаки и глухо произнес: «Она жива», а потом яростно вскинул руку над головой и произнес, будто клятву: «Они поплатятся за это!» И все подхватили его слова. Знали бы вы, сколько горожан этого прежде мятежного города записались в новые роты, на знаменах которых начертано: «Они поплатятся!» Видели бы вы, как шли шеренги всадников, на щитах которых были стерты все старые девизы и значки, а горели только лишь два слова: «Они поплатятся!» Слышали бы вы, с каким грозным рыком выходили из ворот пешие полки, обещая и городу, и королевству: «Они поплатятся!» — Граф сделал паузу, вытер невольно выступившие на глазах слезы и закончил: — Ваш народ любит вас, ваше высочество. И вы не можете обмануть эту любовь. Что угодно, но только не ее…

Принцесса некоторое время молчала, а затем произнесла еще более тихо, чем то «нет»:

— А он?..

Но граф все равно услышал. И твердо ответил:

— И он — тоже!

Принцесса лежала неподвижно еще пару минут, а затем зашевелилась, пытаясь сначала робко, но потом все настойчивее и настойчивее приподняться на подушках. Граф предупредительно склонился над ней, помогая ей сесть и заботливо подтыкая подушку под спину. Сев, принцесса некоторое время смотрела на одеяло, рельефно обрисовывающее длинную и стройную правую ногу и… обрывающееся там, где должна была начаться голень левой, потом глубоко вздохнула и произнесла:

— Ну ладно, похандрила — и хватит. Так что там у нас, граф, с насинцами?

Граф Эгерит с замиранием сердца понял, что выиграл.

— Коннетабль, гонец из Аржени!

Грон резко обернулся. Барон Шамсмели бежал к нему, размахивая пергаментным свитком, запечатанным сургучом. Грон шагнул ему навстречу, поспешно выдернул из его рук пергамент и сломал сургуч. Он и граф Эгерит ежедневно обменивались сообщениями, но этот гонец прибыл внеурочно. Значит, в Аржени произошло нечто, о чем, по мнению графа, требовалось немедленно известить Грона.

Они стояли под Гамелем уже четвертый день. На третий день после покушения, когда Грон окончательно отступился от попыток самостоятельно вывести Мельсиль из черной апатии, в которую она впала после частично удавшегося покушения, он собрал офицеров и два с половиной часа выслушивал соображения своих командиров о том, что и как им надлежит сделать. Гамель был достаточно мощной крепостью, защищенной отличными оборонительными сооружениями, а большая часть инженеров и саперов, в чью обязанность обычно входила борьба с этими сооружениями и изготовление осадных машин, а также все металлические детали подобных машин и связки жил, необходимые для их изготовления, изначально находились в наголову разгромленной колонне герцога Тосколла. Поэтому сейчас им были не доступны ни инженеры, ни части машин, ну за исключением самых простых, полевых, против мощных стен и башен Гамеля совершенно неэффективных. Так что взятие Гамеля виделось той еще задачкой. Большинство офицеров, прибывших с герцогом Тосколла и графом Эгеритом, склонялись к тому, чтобы, оставив у Аржени сильный заслон, большей частью войска кружным путем выдвинуться к Агбер-порту, где в королевских арсеналах хранились все необходимые части осадных машин, при которых были и инженеры, взять все это и уже потом двинуться к Гамелю, где и заняться планомерной осадой. Но в таком случае они появлялись под Гамелем лишь где-то через месяц, за который насинцы и граф Гамеля могли устроить им (и, судя по инициативности командующего насинцев, непременно устроили бы) огромную кучу неприятностей. К тому же за это время насинцам могли перебросить еще больше подкреплений, ну глупо же не усилить победоносного полководца, поэтому к тому моменту, когда королевская армия наконец появится под Гамелем, сил для его осады и штурма уже может оказаться недостаточно. Те же, кто прошел с Гроном от Агбер-порта до Аржени, были более решительны, но от их решимости явственно попахивало авантюрой типа: а сейчас все возьмем и захватим просто на раз, — каковая в отношении насинцев была явно недопустима.

Выслушав всех, Грон некоторое время смотрел на своих офицеров, а затем немного повернул голову и, найдя взглядом герцога Тосколла, негромко спросил:

— Господин герцог, как вы считаете, что является ключом к победе во всякой войне?

Герцог несколько мгновений сидел, слегка удивленный тем, что человек, которого он сам же предложил на этот высокий пост, решил самоутвердиться перед всеми, заставив именно его вскакивать, будто юного пажа. Но чувство долга взяло верх, и он грузно поднялся на ноги:

— Я бы сказал, что талант полководца, господин коннетабль.

Грон отрицательно качнул головой:

— Нет, вы неправы. Талант полководца, несомненно, играет свою роль, но он во многом как раз и состоит в том, чтобы купировать недостатки в этом ключе либо суметь быстро воспользоваться его преимуществами. Присядьте, герцог… Итак, господа, у кого еще будут какие мнения?

Все молчали.

Грон покачал головой:

— А ведь я обратился к герцогу Тосколла именно потому, что он обладает великим талантом изготавливать этот ключ.

Услышав подобную похвалу, герцог слегка зарделся, хотя взгляд его продолжал оставаться столь же недоуменным, как и у других офицеров.

— И ключ этот — снабжение, — закончил Грон.

Офицеры недоуменно переглянулись. Вот уж удивительно… Нет, важность снабжения понимал каждый из присутствующих, поскольку все они имели опыт командования достаточно крупными воинскими подразделениями и на своей шкуре испытали, как резко падает боеспособность любого войска, лишенного достаточного и регулярного снабжения. Но ключ…

— А поскольку среди нас есть такой выдающийся человек, как герцог Тосколла, мы можем со спокойной совестью довериться ему и сосредоточить свои усилия на том, чтобы выбить подобный ключ из рук нашего врага, — начал Грон постановку боевой задачи. — А посему слушай приказ…

На следующее утро через южные ворота Аржени войско королевства двинулось в поход, дабы освободить земли Агбера от иностранных захватчиков. Первыми лагерь покинули конные полки. Каждый из них двинулся своим маршрутом, который довольно быстро очень сильно отклонился от самой короткой дороги, ведущей из Аржени в Гамель. Часть из них двинулась заметно западнее, а некоторые и вообще напрямую завернули в эту сторону.

Остальная же часть армии принцессы, едва скрылись из виду городские стены, остановилась на бивуак. Когда закончилось оборудование лагеря, Грон приказал построить войска. А когда войска выстроились перед ним ровными шпалерами, произнес речь:

— Солдаты! Сегодня мы выступили в поход, чтобы вымести с земли Агбера захватчиков, подло воспользовавшихся предательством бывшего хозяина этого герцогства. Он и сейчас там, вместе с врагами, которых привел на нашу землю. И я обещаю вам, что не успокоюсь, пока его голова не украсит кол, забитый в землю у ворот города, что был вручен ему его славными предками, верными трону Агбера, которых он предал так же, как предал и этот город, чьи сыны сегодня идут в бой рядом с нами…

Горожан, узнавших, сколь подло враги попытались расправиться с принцессой, охватило гневное воодушевление, каковое, впрочем, подогревалось еще и страхом расправы, которую учинят в городе, где погибла их любимица, солдаты ее полков. И все равно на роты, сформированные из горожан Аржени, агберцы пока посматривали с недоверием. И Грону нужно было дать основание своим солдатам воспринять арженцев как соратников. К тому же подобным жестким заявлением (ибо уже многие столетия знатных вельмож не только не казнили столь жестоко, с водружением отрубленной головы на кол, но и практически вообще не казнили) он хотел побудить герцога Аржени бежать за пределы королевства. Пусть мешается под ногами у Черного барона, в страхе ожидая, когда Грон доберется до него, давая между тем трону Агбера возможность держать в Аржени своих наместников и класть доход с герцогства в свой карман. Ибо, пока герцог Аржени жив, пусть и в изгнании, никто иной, даже прямой наследник, не имеет права принять этот титул, а поскольку он еще и числится мятежником, то трон Агбера вполне в своем праве. Нет, он не собирался ничего прощать и уж тем более забывать, но сейчас это было важнее мести. Им всем предстояла долгая война, причем и явная, и тайная, и Грон намеревался взять под свою руку все источники финансирования, до которых только сможет легально дотянуться. Да и не совсем легально тоже, если быть откровенным…

— Там, впереди, лежат земли графства Гамель. Земли, жители которых во всем потворствуют мятежникам и захватчикам и во всем поддерживают их. И я призываю вас показать им, как горька судьба тех, кто не нашел в себе силы отринуть льстивые речи предателей и пойти у них на поводу.

Ровные шеренги возбужденно загудели. Так что же, грабить можно? До сего момента принцесса строго-настрого запретила (хотя этот запрет соблюдался только в тех частях, командиры которых полностью ей повиновались, а таковых в изначально сформированной армии было меньшинство) разорять «свой народ». Во многом именно этим и был вызван некоторый отток личного состава из королевских полков в сводные полки аристократов, присоединившихся к армии принцессы.

— Но это не означает, что вы должны вести себя на земле Агбера так же, как эти подлые захватчики…

По шеренгам пронесся тихий (что Грона весьма порадовало) разочарованный вздох. Эх, только поманили…

— Мы должны просто вынудить этих людей прийти к своим правителям и там уже решить, что им более по нраву. По-прежнему молчаливо поддерживать тех, кто поднял мятеж и привел на эту землю подлых захватчиков, или просить их одуматься и вновь вспомнить присягу их славных предков!

Затихший было гомон начался по новой. Не зря во все времена все рассказчики столь хвалят солдатскую смекалку. Вот и сейчас большинство быстро сообразило, что грабить вроде как и нельзя, но раз нужно «вынудить» — то аккуратно и не наглея вроде как и можно. И это изрядно подняло всеобщее настроение…

Следующие пять дней войска, развернувшись несколькими колоннами и двигаясь от деревни к деревне, гнали перед собой толпы испуганных крестьян. Точно такие же толпы потянулись к стенам Гамеля и с других концов графства, гонимые уже конными разъездами. Ни сам граф Гамеля, ни насинцы сразу и не поняли, чем им это грозит. Командующий насинцев, вероятно по настоятельной просьбе графа, даже выслал несколько довольно многочисленных отрядов с задачей защитить улепетывающих от королевских войск крестьян и целыми и невредимыми довести их до городских стен, что лишь позволило Грону слегка уменьшить число насинцев, скопившееся за городскими стенами. Впрочем, особенно сильно он не старался. И большая часть отрядов успешно выполнила свою задачу. А вот когда за крепкими и высокими стенами Гамеля скопилось почти все население графства, до графа и командующего насинцев дошло, что находящиеся за стенами едоки способны сожрать все имеющиеся в городе запасы продовольствия всего за два дня.

Попытка выгнать крестьян закончилась тем, что войска королевства быстро загнали их обратно. Предпринятая осажденными ночная вылазка с целью мощным ударом прорвать осаду и выгнать лишних из города по образовавшему коридору привела лишь к тому, что насинцы потеряли почти три с половиной тысячи бойцов, но так и не добились своего. И вот сегодня утром наблюдатели, поставленные Гроном у той стороны рва, который выходил к оврагу, используемому в городе в качестве свалки, доложили ему, что в овраг сбрасывают лошадиную требуху. Это означало, что в Гамеле начали резать лошадей. Пока, вероятно, крестьянских, хотя и это отнюдь не способствовало атмосфере мира и сотрудничества внутри осажденного города, но и до лошадей горожан, и до боевых коней дело также вскоре должно было дойти. Грон допускал два варианта развития событий. Либо насинцы предпримут отчаянную попытку вырваться из ловушки, для предупреждения каковой его войска сейчас поспешно и неуклонно насыпали валы, укрепляли их рогатками и частоколом и собирали полевые метательные машины. Ибо, если бы насинцам удалось прорваться, это заставило бы Грона снять осаду и устремиться за ними в погоню, поскольку продолжать осаду, имея в тылу крупные силы противника, было глупостью, за которую очень легко поплатиться. Либо насинцы просто погрузятся на корабли и отбудут восвояси, после чего местный граф начнет дипломатическое прощупывание на предмет вероятного изъявления покорности короне. Но Грон не собирался позволять графу Гамеля выйти из этой передряги с минимальными потерями. В идеале доходы с этого графства также должны были пойти напрямую короне…

Сломав сургучную печать, Грон впился взглядом в четкие строчки, выведенные рукой графа. Несколько мгновений он вчитывался, а затем его лицо посветлело.

— Она возобновила аудиенции!

— А-га-га! — восторженно заорал барон Шамсмели. — Принцесса возобновила аудиенции! Они поплатятся!

И стоявшие вокруг солдаты и офицеры подхватили клич, ставший девизом всей этой кампании:

— Они поплатятся! Они поплатятся! — Мечники вытащили мечи и принялись в унисон лупить по щитам, громко скандируя: — Они поплатятся!!! — И этот клич грозно и величаво плыл над лагерем, заставляя сгрудившихся за стенами осажденного города людей тревожно замирать и опасливо втягивать голову в плечи.

Они поплатятся…

Следующие несколько дней прошли все в том же укреплении лагеря. Они закончили первую линию валов и начали возводить следующую, пока только напротив городских ворот. И каждый день приносил все больше свидетельств тому, что в Гамеле свирепствует голод. Во-первых, количество требухи, сбрасываемой в овраг за городской стеной, резко сократилось. И наблюдатели сообщали, что причиной этому было отнюдь не уменьшение количества уничтожаемых лошадей. С наблюдательных постов, оборудованных на верхушках деревьев, росших на высокой скале, с которой отлично просматривались город и бухта, было хорошо видно, что к этому участку стены со стороны верхнего города регулярно направляется одно и то же количество телег. Просто едва телеги выезжали за пределы верхнего города, как их тут же облепляли толпы людей и растаскивали все, что на них было, еще до того, как телеги добирались до стены. Появившиеся в лагере перебежчики, которые ночами спускались со стен Гамеля на веревках и, переплыв ров, тепленькими попадали в руки патрулей, также сообщали, что провизии в городе нет совершенно, все таверны, кантины, мясные лавки и пекарни закрыты, а продукты распределяются строго централизованно. И еще они сообщали, что в городе очень недобро поглядывают на насинцев, поскольку те, пользуясь своим численным преимуществом и лучшей организованностью, сумели наложить лапу на большую часть имеющегося в городе продовольствия. Так что уже случались стычки между ними и солдатами городского гарнизона, а несколько ночных патрулей насинцев даже пропало.

По всему выходило, что положение осажденных близко к отчаянному. И значит, в ближайшее время они должны на что-то решиться. Теперь все зависело от того, какие взаимоотношения на данный момент у командующего насинцев и графа Гамеля. Если они столь же натянуты, как и между его подданными и рядовыми солдатами насинского экспедиционного корпуса, то насинцам не останется ничего другого, как убираться восвояси, но, если они еще не столь испорчены, следовало ожидать мощной вылазки.

Со следующего вечера Грон приказал солдатам спать не раздеваясь и, кроме того, выделить в составе каждого полка дежурную роту, которая всю ночь находилась в полной боевой готовности, зато потом днем отсыпалась, не участвуя в осадных работах. Тем более что основные работы по оборудованию осадных позиций уже были практически закончены. Ну и удвоить число секретов, наблюдающих за Гамелем. Так что, когда следующей ночью его подняли за два часа до рассвета сообщением, что за ближними к лагерю воротами Гамеля слышны шум и звон оружия, войска были полностью готовы к отражению совершенно не внезапного нападения. Насинцы исчерпали свой лимит удачи на земле королевства Агбер.

Едва слышно поскрипывая обильно смазанными драгоценным салом петлями, ворота Гамеля раскрылись где-то за час до рассвета. Восток уже начал алеть, так что полной темноты не было и блеск копий и верхушек шлемов нападающих явственно различался даже от лагерного вала.

— Странно, почему они решили ударить в такое время, — удивленно пробормотал барон Шамсмели, — никакого шанса на неожиданность. Я бы еще понял, если бы они ударили ночью… нет, застать нас врасплох им благодаря мерам, принятым вами, господин коннетабль, все равно бы не удалось, но тогда все было бы объяснимо, а сейчас…

Грон замер. Первый признак потери контроля над ситуацией — это когда противник начинает совершать непонятные тебе действия.

— Вестовой! — рявкнул он.

— Да, ваше высокопревосходительство! — вырос перед ним один из латников.

— Галопом на наблюдательный пост на скале… ну откуда видны городская свалка и бухта. Пусть хорошенько покрутят головами во все стороны. Боюсь, мы что-то упустили… Барон!

— Да, господин коннетабль! — Барон Шамсмели с момента появления Грона в составе его колонны был с ним максимально предупредителен, а после назначения Грона коннетаблем королевства почтительность барона достигла таких высот, что уже несколько раздражала. Впрочем, одно отступление от нее он все-таки позволил. В тот день, когда почерневший от горя Грон спустился во двор из покоев принцессы…

— Берите свой полк, еще коронный латный пехотный и всех арбалетчиков и оттягивайтесь назад. На случай нападения с тыла.

Барон Шамсмели окинул Грона удивленным взглядом — мол, откуда здесь может взяться противник, напавший с тыла? — но на этот раз его подчеркнутая почтительность сыграла положительную роль. Барон молодцевато отдал честь и, придерживая у бедра тяжелый палаш, рысцой устремился к своему коню, на ходу отдавая распоряжения. Грон напряженно замер. Ровные шеренги насинцев молча двигались от городских ворот по направлению к их лагерю. Лагерь тоже молчал, не было ни переклички часовых, ни выкриков «тревога!» или «к оружию!», что в принципе должно было насторожить опытных воинов, какими были насинцы, но они никак не реагировали на столь явные признаки того, что их нападение не оказалось для осаждающих внезапным. Значит, они рассчитывали не только на внезапность либо не совсем на эту внезапность…

— Господин коннетабль! Господин коннетабль!

Грон повернулся. К нему галопом летел вестовой, которого он послал к наблюдателям.

— Господин коннетабль, там…

Грон махнул рукой, разрешая вестовому не спешиваться, а докладывать с седла. И тот торопливо выпалил:

— Там корабли. То есть самих кораблей не видно, но за мысом, что на юге, видны верхушки мачт.

Грон зло ощерился. Так вот оно что… Значит, эта атака всего лишь отвлекающий маневр, а основной удар они собираются нанести через вторые ворота, причем одновременно с фронта и с тыла, отрядом, высаженным в той бухте за мысом, в которой видны верхушки мачт. Он восхищенно цокнул языком. Командующий насинцев даже в такой сложной обстановке попытался не просто тупо проломиться сквозь осадные позиции его армии, а сумел организовать довольно сложную операцию. Пожалуй, к этому парню стоит присмотреться. В конце концов, когда-нибудь ему придется драться в Насии, так почему бы заранее не сделать наиболее талантливых командиров насинцев своими союзниками, а не противниками…

В этот момент насинцы заорали и, потрясая оружием, ринулись на вал, защищающий лагерь осаждающих. Даже не догадываясь, что их хитроумный план рухнул, еще не начав осуществляться, и что обреченные на смерть солдаты отвлекающего отряда погибнут зря. Что ж, такова цена просчета полководца — не просто смерть его воинов, но смерть бесполезная, глупая и приносящая больше выгод врагу…

— Герцог Тосколла!

— Да, коннетабль! — Герцог, стоявший тут же, чуть поодаль, в небольшой группке офицеров, составлявших его личный штаб, поспешно двинулся к Грону.

После того совещания в штабе между ними установились почти дружеские отношения, к тому же все предположения Грона по поводу логистических талантов герцога полностью подтвердились. Мало какая осаждающая армия снабжалась столь же добротно и обильно, как их.

— Поручаю вам отразить нападение врага на наш лагерь.

— Да, коннетабль! — с некоторым недоумением в голосе отозвался герцог. Мол, странное перепоручение обязанностей в присутствии самого командующего. Доклад вестового оттуда, где стоял герцог, был практически не слышен.

— Оставляю вам арженцев и половину пехоты. Я же с остальными оттянусь ко вторым воротам. Похоже, командующий насинцев вкупе с графом Гамеля готовят нам неприятный сюрприз, так что я подготовлю им еще худший, — пояснил Грон.

Лицо герцога тут же прояснилось, и он горделиво приподнял подбородок. Но Грон уже сбегал вниз, к ложбинке, в которой слуги держали лошадей. Вряд ли насинцы будут так уж затягивать с настоящей атакой, а ему необходимо было передислоцировать части. Хотя какое-то время они явно должны выждать, пока в сражение с отвлекающим отрядом втянется побольше его сил. Ну да не впервой, успеем…

6.

— …волею Владетеля нашего и народа Агбера! — торжественно возгласил первосвященник, поднимая корону с подушечки, на которой она покоилась, и воздевая ее над головой, чтобы все присутствующие в соборе могли обозреть это чудо ювелирного искусства.

Грон, стоявший в первой шеренге, бросил на нее только один косой взгляд, продолжая напряженно рассматривать хоры, ближайшие приделы и узкие стрельчатые окна. Еще пара десятков стрелков с взведенными арбалетами из состава его оноты, часть из которых пряталась в узких нишах, за фигурами святых, а часть стояла вполне открыто по обеим сторонам алтарной части собора, изображая нечто вроде почетного караула, также не обращали внимания на действо, на самом деле являвшееся вполне впечатляющим.

Готовить личную охрану Мельсиль Грон начал еще в Аржени, куда армия вернулась после победоносного покорения Гамеля. Город был взят в тот же день, когда насинцы попытались прорвать осаду. Удар основной части насинского экспедиционного корпуса и гвардейцев графа, которые даже сумели сохранить часть лошадей, пришелся в уже развернутый строй пикинеров и меченосцев Грона. Дабы не спугнуть насинцев, Грон развернул полки в глубине лагеря, за пределами осадного вала, так что, когда первая волна атакующих, забросав фашинами не слишком глубокий ров и обрадованно ревя, взлетела на вал, она невольно остановилась. Ну еще бы, где-то там, с другой стороны, напротив вторых ворот, отчаянно сражались и гибли их товарищи, думая, что они сумели стянуть к месту своей самоубийственной атаки всю армию, осаждавшую город, и тут внезапно обнаруживается, что все это зря. И что едва ли не большая часть этой армии ждет их здесь в полном боевом порядке. Наверное, у насинцев потемнело в глазах, но они все-таки показали себя настоящими воинами. Потому что не стали поворачивать и бежать обратно к воротам в тщетной надежде на то, что конечно же не все, но хоть кто-то сумеет добежать и, пока рейтарские полки, увязнув в плотной массе бегущих, доберутся до ворот, успеет скрыться за кольцом городских стен. Нет, вылетевшие на вал солдаты лишь ненадолго затормозили в замешательстве, а затем, стиснув зубы и наклонив копья, перешли на шаг и мерно двинулись вниз, на стоящего неподалеку от вала врага. В самоубийственную, как это уже стало понятно всем, атаку. Это заслуживало всяческого уважения, поэтому Грон приказал трубачу протрубить сигнал и двинулся, нацепив на ангилот белую тряпицу, навстречу замедлившему шаг, но пока еще не остановившемуся строю насинцев.

Прозвучала гортанная команда, строй насинцев остановился, и вперед выехал всадник в полном латном доспехе.

Они встретились ровно между двумя линиями пик, но войска сошлись уже настолько близко, что от одного ряда остриев до другого оставалось не более пяти лошадиных корпусов.

— Маршал Насии граф Ормераля, — первым представился насинец. — С кем имею честь?

— Грон, — коротко представился Грон.

Не говоря уж о том, что его имя вполне уже могло бы стать известным этому насинцу, он предпочитал, чтобы в будущем и враги, и друзья именовали его именно так. А не всякими высокими и звучными титулами, каковых, если дело так пойдет и дальше, у него скопится целый ворох.

— Грон? — недоуменно переспросил насинец, но тут на его лице вспыхнул отблеск понимания. — Постойте, вы… тот онотьер… который стал графом Загулема?

Грон кивнул.

— Да, верно, но здесь я как коннетабль Агбера.

— Вот как? — Насинец уважительно склонил голову. — Польщен. И поздравляю. — Он прикусил тонкий щегольской ус и, усмехнувшись, продолжил: — Теперь мне понятно, в чем причина наших неудач в этой кампании. Что ж, значит, такова моя судьба.

— Судьбу можно изменить, — возразил ему Грон. — Почему бы вам не отдать приказ войскам прекратить сопротивление? Вы же видите — ваш план не удался. Скажу больше, мне все известно и о вашем десанте, так что я принял меры для того, чтобы ему не удалось помочь вам вырваться из осады.

Насинец побледнел, но гордо вскинул голову.

— Нет, я не могу этого сделать. Насия не сдается! — Он стиснул поводья и повторил: — Что ж, значит, такова моя судьба. Мне остается только надеяться, что я паду в этом бою, потому что мой король не простит мне этого поражения.

— Король или?.. — негромко предположил Грон.

Глаза насинца гневно сверкнули.

— Значит, в Агбере уже знают о том, кто правит нашим королевством. — Он горько вздохнул. — Я надеялся, если мне удастся вернуться из этого похода овеянным славой, убедить моего короля отдать свое доверие человеку более достойному, следующему заветам предков и велению рыцарской чести, но…

Грон покачал головой:

— Жаль, что не могу помочь вам в этом, но не отчаивайтесь. Знайте, что мой враг не Насия, а именно он. И если он и ваш враг тоже — мы, скорее, союзники, а не враги. Чем бы ни закончилась сегодня эта битва. Так что, когда вы вернетесь домой, хорошенько обдумайте, чем и как я могу вам помочь в борьбе с вашим — и моим — настоящим врагом…

— Если я вернусь домой после подобного поражения, моя голова скатится с плахи уже к закату того дня, утром которого я сойду с палубы корабля.

— Значит, несмотря на это поражение, он все равно одержит победу. Потому что очень легко лишиться одного из опаснейших своих врагов, — сурово произнес Грон.

Глаза насинца снова гневно сверкнули, а затем он глухо произнес:

— Но что я могу?

— Например, спасти свои войска и вернуться в Насию не с горсткой чудом избежавших гибели людей, а во главе боеспособного корпуса, овеянного славой побед, лишь волей превосходящих обстоятельств и предательства союзников не сумевшего одержать победу окончательно. Но с надеждой на будущую победу. Ведь главари мятежников у вас, в Гамеле.

— Да, но… — нерешительно начал насинец. — Как вас понимать?

— Я отпущу вас, — сообщил ему Грон, — выходите из боя и грузитесь на корабли. И прихватите с собой наших предателей, поднявших руку на своего короля. Подарите их ему, вы же видите, он любит всяческие игры с заговорами, мятежами, тайными убийцами и считает, что умеет в них играть. Давайте немножко дадим потачки этой его слабости… Взамен я потребую только не закрывать ворота, пока мои ребята не захватят их.

— Вы отпустите нас? Но почему? — ошеломленно спросил насинец.

— Потому что вы мой союзник. И у нас общий враг, — терпеливо повторил Грон. — И когда я приду за ним в Насию, я хочу, чтобы там меня ждали друзья, а у меня было бы основание не позволять моим солдатам грабить вашу великую страну и убивать любого встретившегося им на пути насинца. А я туда приду. Непременно. Так что решайте скорее, что более отвечает интересам вашей страны и вашего народа — положить здесь своих людей и погибнуть самому или встретить меня в Насии как союзника, чтобы вместе выкорчевать из ее тела эту уродливую опухоль.

Насинец несколько минут молча смотрел на него, а затем тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и медленно произнес:

— Вы… я возношу хвалу Владетелю, что вы готовы признать меня своим союзником. И у меня впервые появилась надежда, что нам удастся справиться с этим… с этой… с тем, кого вы назвали опухолью. Потому что я вижу, насколько опасно быть вашим врагом. — Он мгновение помолчал и решительно произнес: — Я принимаю ваше предложение, если вы пропустите меня в город и позволите погрузить на корабли и мой десант. Я не могу бросить своих людей.

Грон кивнул:

— Хорошо, отправляйте вестовых к обоим отрядам — к десанту и к отвлекающему, если от него еще что-то осталось. Мы двинемся вслед за вами, а перед самыми воротами мои рейтары сделают бросок вперед, принимая от ваших людей открытые ворота.

— Так и решим! — воскликнул насинец и, развернув коня, бросил его в галоп.

Так закончилась недолгая осада Гамеля…

— Да освятит Владетель венец твой, да пребудет с тобой воля и благодать Его, да будет длань Его… — затянул первосвященник, опуская корону на склоненную голову Мельсиль.

Вообще-то согласно обряду в момент возложения короны коронуемая особа должна была стоять на коленях у подножия статуи Владетеля, кои были совершенно одинаковыми во всех храмах, независимо от того, в каких Владениях они находились. Но из-за того, что у принцессы одну ногу заменял протез, исполнить это ей было затруднительно. Поэтому на королевском совете было решено, что во время этой части ритуала она будет стоять. Тем более что невысокий рост Мельсиль и, наоборот, просто-таки героический первосвященника практически нивелировали это отступление от обряда.

По возвращении в Аржени Грон с бьющимся сердцем поднялся в покои принцессы. Она уже не проводила все время в спальне. После завтрака ее одевали, и затем два дюжих латника, легко подхватив принцессу на руки, переносили ее в расположенную через пару коротких коридоров соседнюю залу, в которой было установлено удобное кресло. Там она и вела прием. Кроме того, графу Эгериту удалось уговорить принцессу пригласить краснодеревщика, чтобы тот начал делать надежный протез. Ибо в храм Владетеля все равно необходимо было войти своими ногами. Так что Грон застал Мельсиль в небольшой зале, главным преимуществом которой перед тронным залом герцога Аржени было то, что в ее стенах и полу не обнаружилось пустот, могущих быть тайными ходами.

Подойдя к дверям, Грон глубоко вдохнул и, чуть наклонившись вперед, решительно распахнул их. Мельсиль сидела в кресле в длинном платье, совершенно скрывавшем ее ноги, и со стороны казалось, что с ней все в полном порядке. Ее волосы были забраны в легкую жемчужную сетку, а из окна на нее падал луч заходящего солнца, отчего казалось, что она не столько сидит в кресле, сколько как бы парит в солнечном луче. Она была так прекрасна, что у Грона перехватило дыхание.

— Благодарю вас, мастре, — поспешно произнесла принцесса, — но давайте перенесем окончание нашего разговора на завтра.

И лишь только после этого Грон осознал, что она не одна.

— Ну конечно, ваше высочество, — гулко отозвался дородный мужчина, сидевший напротив принцессы в низеньком креслице, поставленном так, чтобы лицо посетителя оказалось напротив лица принцессы.

Он грузно поднялся, приложился к руке Мельсиль, повернулся всем телом и двинулся к дверям, с любопытством уставившись на Грона. Грон слегка нахмурился, но мужчина только уважительно поклонился и вышел из залы, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Уйдите все, — негромко приказала принцесса, и четверо латников, стоявшие по углам помещения, а также две фрейлины, державшиеся чуть позади ее кресла, которых Грон тоже не заметил, сдвинулись со своих мест и направились к двери.

И вот наконец они остались наедине.

Почти минуту оба молчали. Затем Грон сделал шаг, другой… и Мельсиль, вскинув руки, закрыла ладонями лицо и прошептала:

— Не смотри на меня. Не надо… я — уродина!

— Ты — самая прекрасная женщина из всех, что живут в этом мире, — с предельной убежденностью произнес Грон.

— Нет, не сейчас… я… у меня… — беспомощно бормотала Мельсиль, все так же держа ладони у лица, но Грон не дал ей закончить.

Он прянул вперед и, одним движением выдернув ее из кресла, закружил Мельсиль по комнате, покрывая поцелуями ее лицо, руки, грудь… Когда он нес ее по коридору, где-то впереди, по бокам и за спиной что-то погромыхивало, мелькали какие-то тени, но ни он, ни она не обращали на них никакого внимания, а затем они оказались в спальне, и все исчезло…

Уже потом, отойдя от взрыва страсти, она смущенно, торопливо накинула скомканную простыню на свою культю, а Грон тихонько рассмеялся:

— Глупышка, ну неужели ты не понимаешь, что все это чепуха?

— Нет, не чепуха! — горячо возразила она, — И вообще, задерни занавеси. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Запомни меня той, прежней, а не калекой…

Грон покачал головой:

— Сколько ты собиралась прожить со мной, моя маленькая?

— Всю жизнь, — убежденно, но с ноткой некоего недоумения заявила Мельсиль. — А что?

— А ты представляешь себе, какой бы ты была, скажем, в шестьдесят лет?

Мельсиль аж передернуло.

— Ужасной. Горбатая, морщинистая старуха…

— Как леди Жалези?

— Она не горбатая, — возразила Мельсиль, — и все еще довольно симпатичная.

— Вот именно, но я не об этом. Неужели ты думаешь, что я полюбил тебя всего лишь за твою красоту?

Принцесса на мгновение задумалась, а затем качнула головой:

— Нет, но…

— Вот именно. Тем более что твоя красота с тобой, а то, что от нее убыло, гораздо менее заметно, чем то, что убыло от красоты леди Жалези. Но мы же не считаем ее уродиной. А вот того, за что я тебя действительно полюбил, в тебе только лишь прибавилось.

— И чего же это? — непосредственно поинтересовалась Мельсиль.

— Твоего мужества, твоего благородства, твоего чувства долга, — тихо и серьезно ответил Грон. — И, что бы в тебе ни изменилось с годами, это всегда останется с тобой. Как и я тоже…

На следующий день Грон поднялся рано. Мельсиль еще спала. Грон тихонько оделся, укрыл принцессу простыней и выскользнул из спальни. В комнате, примыкавшей к дверям спальни, сидели трое латников в полном вооружении. Увидев Грона, они торопливо вскочили на ноги и поприветствовали его. Грон окинул их скептическим взглядом.

— Вас всегда трое?

— Так точно, господин коннетабль. У дверей — трое, но чуть дальше по коридору сидят еще четверо наших.

Латники ели его глазами. Ну еще бы, слава Грона как о-очень удачливого полководца уже вовсю гуляла по Аржени и по всему Агберу. Не говоря уже о его прошлых победах, в том числе и о ставшем почти легендарным взятии самого Аржени: еще ни разу за всю историю Агбера столь сильная крепость, как Гамель, полностью готовая к осаде и защищаемая многочисленным гарнизоном, не была взята со столь маленькими потерями. За все время осады войска Грона потеряли всего лишь две тысячи солдат. Да и тех в основном во время первой вылазки насинцев, пытавшихся исправить свою ошибку и выгнать лишние рты из Гамеля. Так что авторитет коннетабля Агбера в глазах солдат нынче был совершенно непререкаем…

Грон досадливо сморщился. Впрочем, а чего еще он мог ожидать? Местная охрана строила свою систему на реалиях своего времени и опираясь на прежний опыт охраны короля. Откуда им было знать, что теперь против них работает профессионал столь высокого порядка, что все их усилия могут легко оказаться напрасными? Это уже была забота Грона.

— Вот что, вызови сюда маркиза Агюена. — Насколько Грон помнил, именно на него, как на одного из своих самых надежных офицеров, барон Шамсмели еще в самом начале похода и возложил обязанность организовать личную охрану принцессы. — Я хочу с ним кое-что обсу… — В этот момент из спальни принцессы раздался грохот, и Грон, не закончив фразы, прямо с места, огромным прыжком метнулся обратно, разметав створки дверей собственным телом.

Принцесса сидела на полу, голая, поджав под себя ногу, а рядом валялось опрокинутое кресло. Грон окинул помещение хищным взглядом, но вокруг все было в полном порядке.

— Так, все нормально, все назад! — рявкнул он на латников, только сейчас вламывающихся в спальню через распахнутые им двери. Грон заслонил собственным телом обнаженную принцессу от нескромных взглядов и, уже закрыв двери, повернулся к принцессе и спросил: — Что случилось, любимая?

— Я… — Мельсиль всхлипнула, — прости, я проснулась, а тебя рядом нет. И я испугалась… так испугалась, что забыла о своей ноге и вскочила с кровати, чтобы… ну и…

Грон шагнул к ней, наклонился, рывком поднял на руки и впился в ее губы долгим поцелуем.

— Никогда, — прошептал он, — запомни, никогда не бойся того, что меня нет. Я всегда с тобой. Всегда. Даже если я нахожусь от тебя чуть дальше чем на расстоянии вытянутой руки, я все равно с тобой, слышишь?

— Да, — ошеломленная его жарким поцелуем выдохнула Мельсиль, а затем прильнула к нему, и… ему пришлось отложить встречу с маркизом Агюеном еще на полчаса.

Маркиз оказался вполне толковым малым. Он с полной серьезностью отнесся к порученному бароном Шамсмели делу и, со всех сторон обдумав результаты почти удавшегося покушения, решил сделать для предотвращения чего-либо подобного в будущем единственное, что выглядело действительно разумным в той логике, в которой он привык мыслить. А именно — насытить окружение принцессы максимальным числом охранников. Но и эту задачу он выполнил не тупо и прямо, а с инициативой и смекалкой. Самолично обследовав все коридоры и помещения дворца по маршрутам возможных передвижений принцессы, он расположил охрану группами по три-четыре человека. Это было сделано для того, чтобы, с одной стороны, в течение максимум полминуты к месту внезапного нападения, где бы оно ни произошло, мог прибыть как минимум еще десяток охранников, а с другой стороны, в каждой точке дислокации охранники находились бы в том количестве, которое могло им позволить вести бой, не мешая друг другу. Но ни о концентрических кольцах охраны, ни о разделении охраны на группы дальнего, ближнего и непосредственного прикрытия, ни о распределении секторов наблюдения и закреплении их за группами контроля он, естественно, ничего не слышал. Да и трех десятков латников, имевшихся в распоряжении маркиза, на организацию полноценной системы охраны явно недостаточно.

В принципе Грон должен был подумать об охране принцессы гораздо раньше, но сначала ему было не до этого, а затем он прикинул, что на вторую подобную дерзкую попытку у их врагов уже не осталось ресурсов. Вряд ли у герцога Аржени есть еще столь же близкий и преданный ему человек, при этом столь же хорошо знакомый с расположением потайных ходов в его замке, да и таких матерых волчар, как тот, которого Грону удалось завалить, также не должно быть много. Возможно даже, тот, которого убил Грон, был личным резидентом Черного барона при герцоге Аржени. А вот решать вопрос с Гамелем нужно как можно быстрее. Так что он выбрал меньшее из двух зол, решив пока положиться на латников маркиза Агюена и вплотную заняться Гамелем. Тем более именно этого все и ждали от коннетабля королевства. К тому же у него тогда появились веские основания как можно быстрее покинуть Аржени. Вот так и вышло, что вплотную заняться организацией охраны принцессы он смог только сейчас…

— Вот что, маркиз, — задумчиво начал Грон, выслушав его доклад, — как вы относитесь к тому, чтобы… ну скажем так, отойти от военной службы и вплотную заняться не столь славным и на первый взгляд не подобающим дворянину делом?

Маркиз недоуменно наморщил лоб:

— Я… прошу простить, господин коннетабль, не совсем понял, о чем это вы.

— Все очень просто, маркиз, — пояснил Грон. — Я собирался по окончании этой кампании лично заняться организацией охраны принцессы и вернуть вас в полк, а на эту должность подобрать кого-нибудь еще. Но после нашей беседы немного изменил свои планы и теперь рассматриваю вопрос, не оставить ли вас во главе этого дела.

Маркиз гордо выпятил грудь.

— Охранять нашу госпожу — честь для любого солдата и дворянина, господин коннетабль!

Грон отрицательно качнул головой:

— Нет, маркиз, в том-то и дело, что солдат с этим не справится. Тут нужны… ну скажем так, несколько специфические навыки. Более схожие с… — Он запнулся, подыскивая выразительное сравнение, и после секундного размышления остановился на не очень точном, но зато задающем нужную эмоциональную тональность разговору: — С навыками, например, тюремного надзирателя. — Грон сделал паузу, наблюдая за реакцией маркиза. И когда физиономия у того приобрела требуемый оттенок багрового, закончил: — Вот я и спрашиваю вас: способны ли вы спрятать в карман вашу гордость, дворянское высокомерие и глупые, устаревшие и закоснелые преставления о дворянской чести, зато приложить все усилия к тому, чтобы никто и никогда не смог более нанести нашей госпоже ни малейшего вреда?

Маркиз, уже набравший в легкие воздуха, дабы разразиться бурной речью по поводу всего вышеизложенного, услышав последнюю фразу Грона, замер, а спустя минуту с шумом выпустил воздух из легких. Некоторое время он сверлил Грона напряженным взглядом, а затем задумчиво потер подбородок и вздохнул.

— Да уж, господин… Грон, — после короткой паузы выбрал он изо всех обращений самое нейтральное, — эк вы все повернули. По всему выходит, я должен бы отказаться, но едва лишь я представлю, как какая-то сволочь снова замышляет против ее высочества, как у меня внутри все просто переворачивается. Не бывать тому — и точка!

— Бывать или не бывать, как раз от нас с вами зависит, маркиз, если вы, конечно, примете мое предложение. Потому что замышляет, не сомневайтесь. И не только замышляет, но еще и сделает все возможное для того, чтобы добиться своего, уж можете мне поверить. И чтобы ему это не удалось, нам нужно приложить очень много усилий, чудовищно много. Когда я говорю «нам», я имею в виду не только и не столько нас с вами, а тысячи и тысячи людей, причем не солдат, а как раз тех самых как бы тюремных надзирателей… ну не совсем, конечно, но где-то близко… которые день и ночь будут работать над тем, чтобы усилия наших врагов пошли прахом и даже обернулись против них. А вы будете в числе этих тысяч всего лишь последней линией обороны. Последней, но самой главной, потому что если кто облажается раньше, то остаетесь еще вы, способный остановить нападающих на последнем рубеже. А вот за вами уже никого не будет. Так что вам нельзя допустить ни единого прокола, понимаете, ни единого. Иначе — все! Понимаете, сколь важная задача будет на вас? И в отличие от воинской стези вряд ли кто когда станет восхищаться вашим подвигом. Ибо если все хорошо, то вашей работы и не видно, все же хорошо, не так ли, а вот если вы не справились… — Грон замолчал, давая маркизу время обдумать его слова.

Не слишком привлекательная перспектива для стремящегося преумножить славу предков потомственного воина, если… если слово «долг» для него куда менее значимо, чем «слава» и «почет». Впрочем, большинство нынешних дворян именно таковы, долг — да, верность — конечно, но только лишь вкупе со славой, а лучше еще и с выгодой и привилегиями. И чем лучше дворянин умеет устроить так, чтобы все это — долг и выгода, верность и привилегии — непременно было вместе, тем более успешен он в глазах других Так и начиналось падение авторитета служилого сословия на Земле, ибо то, что вполне достойно ремесленника или купца, не может быть достойно дворянина, а если все одинаково — так чем тогда он от них отличается? Но у Грона была надежда на то, что маркиз относится к все еще встречающемуся типу дворян, не забывших о своем изначальном предназначении, когда-то давшем имя всему их сословию — «служилое», и что для него долг остался таковым вне зависимости от приносимых им выгод или, наоборот, понесенных потерь. Долг свят уже тем, что признан тобой как долг. И точка!

Маркиз молчал долго. Очень долго. Грон даже подумал, что тот либо попросит время на размышление, либо вообще откажется. Но маркиз не сделал ни того, ни другого. Он поднялся на ноги, одернул свой камзол и твердо ответил:

— Располагайте мною, граф. Я — ваш.

— Даже если я потребую от вас чего-то, что вам покажется противным чести дворянина?

Маркиз упрямо тряхнул головой.

— Я знаю вас не так уж давно, господин Грон, но уже успел изучить достаточно, чтобы составить о вас собственное мнение. И потому я совершенно уверен, что вы никогда не потребуете от меня того, что окажется противно чести дворянина, а если что-то и покажется мне таковым, я… доверюсь вам, взамен потребуя в тот момент, когда вам будет удобно, разъяснить мне, где и почему я ошибся, почему мне это и показалось именно таковым.

Грон поднялся и отвесил маркизу уважительный поклон.

— Очень немногие, смею вас заверить, маркиз, отвечали на мое предложение столь умно и достойно. Поэтому я с радостью приветствую вас в своей личной команде.

А затем начались занятия. Грон быстренько прикинул структуру и штат службы охраны принцессы с небольшим запасом на то, что в будущем придется распространить ее заботу еще надесять-пятнадцать ключевых лиц королевства, с некоторым внутренним скрипом включив в их перечень и себя. Грон считал, что он лучше кого бы то ни было готов к внезапному нападению, не столько даже потому, что имел на этот счет огромный опыт. Просто его интуиция, внимательность и внутренняя сосредоточенность, не раз позволявшие ему в прошлом идентифицировать наличие опасности по малейшим отклонениям, едва ли замеченным другими людьми, оказались настолько сцеплены с самой основой его личности, что переносились вместе с ней вот уже в третий из миров, в котором он жил. Но, как профессионал, он понимал, что противостоять хорошо подготовленному покушению в одиночку он не сможет. И до сих пор его выручала, скорее, удача, каковая есть баба капризная и в любой момент может сыграть на противоположной стороне.

Побеседовав с несколькими латниками из подразделения маркиза, кандидатуры которых предложил к рассмотрению сам Агюен, Грон отобрал троих и вместе с маркизом начал обучать их как теоретическим основам охраны особо важных лиц, так и практическим навыкам и умениям боя без оружия, на ножах, с помощью подручных средств и в ограниченном пространстве. В чем ему немало помогли трое воров, присланных Шуршаном, из числа тех, которых они отобрали, еще когда «развлекались» посещением тюрьмы Агбер-порта. Пока Грон «весело» проводил время в военном походе, Шуршан успел переговорить со всеми, кого они отобрали, и проверить их насколько возможно, и даже опробовать кое в каких делах. За троих из них, которых удалось проверить, считай, до седьмого колена, он практически ручался, но держать их при себе Шуршану было несколько сложновато. Всех пока еще тянуло к прежним занятиям, а одного настойчиво требовала вернуть Горсть Камней, поскольку он был ее ближайшим подручным. Она отступилась, только когда узнала, что его забирает Грон, да еще для такого дела, как организация личной охраны принцессы. Как писал Шуршан, она долго качала головой, а потом произнесла:

— Да уж, он действительно очень необычный… дворянин, да и человек тоже…

Так что у них мало-помалу начала складываться весьма специфичная как организационно, так и по подбору кадров, но намного более эффективная, чем что бы то ни было ранее существующее в этом мире, структура. И это было только начало. Таковых структур Грону и его людям предстояло создать еще довольно много.

— Возрадуйся, народ Агбера! — возгласил первосвященник. — Возрадуйся, ибо сегодня волей Владетеля Агбер обрел свою королеву… — Его слова потонули в громком бое колоколов и восторженном реве толпы, заполнившей храмовую площадь и все прилегающие к ней улицы.

Грон сделал едва заметный жест, и маркиз Агюен так же едва заметно кивнул в ответ. Две шеренги арбалетчиков, четко отработав «на караул» (что в исполнении с арбалетами выглядело в глазах Грона весьма забавно), торжественно двинулись к выходу из храма. Те же, кто занимал позиции в нишах, быстро переместились на крышу собора, присоединившись еще к почти полусотне стрелков, уже занимавших позиции на всех ближайших чердаках и крышах зданий, окружавших площадь. А группы контроля секторов, затерявшиеся в толпе, подтянулись ближе к дверям собора. Сегодня служба охраны сдавала свой первый экзамен. А сколько их еще будет, не мог знать никто…

7.

— Значит, вот как, господин асаул, значит, вот как… — бормотал первый советник короля Насии, благословенного Иркая II, и, по всеобщему убеждению, его личный друг, барон Гуглеб, более известный окружающим под прозвищем Черный барон, уже внушающим некоторую жуть. — Значит, вы решили поиграть в войну? Ну что ж, тем хуже для вас, тем хуже… — Черный барон злобно стиснул тонкий бумажный лист, лежащий перед ним, отчего тот порвался в нескольких местах, и вскочил на ноги. — Бубна!

За дверью послышались шаркающие шаги, а затем дверь чуть приоткрылась, и в образовавшийся проем просунулась туповатая морда личного палача Черного барона.

— Кто у нас там на очереди?

Бубна вытянул губы трубочкой и, подняв толстый, похожий на сардельку палец, намотал на него три волосины, свисавшие с его давно облысевшего темени.

— А-а, там девочка-ангелочек… как же, как же, помню. — Барон тихонько захихикал. — Ты вот что, ты давай готовь-ка ее… а, Владетель! Давай на вечер. Король вот-вот получит те же сведения, что получил и я, так что он явно вскоре захочет меня видеть. Поэтому не будем торопиться, Бубна, не будем. Мне надо успокоиться, а значит, мы все будем делать не торопясь, получая максимум удовольствия… Подожди, когда я вернусь от короля, и вот тогда… — Смех Черного барона стал ледяно-злобным.

Девочка-ангелочек, как он ее называл, уже давно томящаяся в нижних камерах королевской тюрьмы, которую барон давно сделал своей основной резиденцией, принадлежала к роду герцогов Геммели, древних властителей одного из богатейших герцогств центральной части Насии, коим вздумалось прошлым летом взбунтоваться против короля. Они что-то твердили о древнем праве рокоши, о нарушении королем и его первым советником всех давних традиций и всех мыслимых прав и законов и всякие иные глупости. Но все эти вопли захлебнулись под железной пятой королевских полков, огнем и мечом прошедшихся по всей центральной Насии, раз и навсегда установив единственный закон и единственную традицию, которые отныне имели право на существование в Насии, — волю короля. Именно тогда Черный барон и стал окончательно правой рукой Иркая II, делом доказав ему, кто на самом деле является его самым верным и преданным слугой и самым последовательным и непреклонным исполнителем его высочайшей воли. А заодно заткнув пасть всяким вельможным придуркам, шепчущимся по углам, что Черный барон боится смерти и крови… Барон рухнул обратно в кресло, мелко смеясь. Это он-то боится крови и смерти? Да многие из этих напыщенных придурков, кичащихся своими умениями пустить кровь врагу, отбив предварительно всю задницу о жесткое седло, закатили бы глазки и лишились чувств спустя всего лишь несколько минут после того, как переступили бы порог его пыточной… Черный барон доложил королю, что все семя этих предателей и мятежников, герцогов Геммели, выкорчевано с корнем, хотя на самом деле несколько отросточков этого не так давно весьма разветвленного древа он благоразумно прикарманил. И для того, чтобы в случае чего приструнить тех, кому король вручит во владение эти земли (а кому понравится, если вдруг пойдет подтвержденный слух о том, что отпрыск старого властителя и, следовательно, законный наследник земель жив?), да и просто чтобы иметь под рукой материал, позволяющий палачу не терять форму… ну и чтобы успокоить нервы за любимой работой и самому.

Голова Бубны исчезла из проема двери и Черный барон откинулся на спинку кресла. Он любил вот такие простые деревянные кресла. С высокой спинкой и удобными широкими подлокотниками. Без излишеств в виде резьбы, золочения или мягкой обивки. Максимум, что было допустимо, — это небольшая подушечка на седалище. Он вообще был очень скромен в быту. В его личной спальне, расположенной здесь же, в подземелье, в двух шагах от этого кабинета, стояла только кровать, застеленная простым бельем, подсвечник, такое же кресло с нетолстой кожаной подушкой на седалище и, на случай если ему вдруг захочется поработать, широкий письменный стол, часто заваленный папками. Да, папками. Он лично ввел их в обращение, как и бумагу. До того момента эти дикари писали на жутко дорогом пергаменте, причем даже всякие глупости типа любовных записок или стихов. Но ему, как представителю гораздо более развитой цивилизации, было известно, что нормальный документооборот требует интенсивной переписки. О-о, он знал, что к чему, ибо кому еще здесь было это знать, как не ему, колонтелю Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхину Агхмигагу. Человеку, пришедшему сюда из гораздо более развитого мира, мира, в котором уже совершенно точно, научным путем было доказано, как на самом деле должна быть устроена истинно верная человеческая цивилизация. Хотя, вот ведь какая закавыка, сам Мегхин Агхмигаг имел довольно слабое теоретическое представление о том, как именно она должна быть устроена.

Нет, цитат из трудов классиков он знал достаточно, конспектировал он их в свое время весьма старательно, но рот целостного представления… увы и ах! Поэтому он даже и не пытался строить здесь нечто подобное (ну как это можно делать без базовой научной теории!), но вот методы, которыми осуществлялось это строительство… о-о-о, они прекрасно работали и здесь. Что лишь подтверждало верность теоретической базы и точность научной теории, применяемых передовым отрядом трудового народа в мире, оставленном по не зависящим от него причинам колонтелем Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхином Агхмигагом. Поэтому он и попытался внедрить их с максимально возможной для опытного практика точностью, что настоятельно требовало организации, хотя бы в подчиненной ему лично структуре, нормального документооборота.

Барону пришлось разыскать с полдюжины умников, у которых мозги устроены так, что они могут придумать чего-то, чего до сих пор здесь не существовало, а потом слегка надавить на них, чтобы вскоре получить в свое распоряжение буквально тонны вполне неплохой бумаги. Ну и что, что трое из шести умников закончили свои дни на дыбе, зато оставшиеся сделали свое дело расторопно и с приемлемым результатом. Человек ленив, и только страх заставляет его включать в действие все свои способности и возможности. Так что Черный барон… он только помогает человеку добиться лучших результатов из тех, на которые человек способен на самом деле. Ах, если бы человек мог добиваться этого самостоятельно! Но нет, кому-то все равно надо стоять над душой и понукать, побуждать, подталкивать… И что тут поделаешь, если у барона талант именно к этому. Вот он и не гневит Бо… хм… Владетеля и занимается тем, что получается у него лучше всего.

Барон покачал головой и потянулся к одной из папок, которыми в его рабочем кабинете были забиты аж три громоздких шкафа. Но тут со стороны двери, несмотря на всю свою массивность и надежность устроенной так, что через нее до сидящего в кабинете Черного барона доносились все звуки из коридора, возникло и начало приближаться, все более усиливаясь, погромыхивание железа. Барон поморщился. Ох уж эта привычка насинцев навьючивать на себя побольше железа. Ну что за воинственный народ! Ведь большинство из того, чего они добиваются, с ревом и скрежетом лупя друг друга и врагов железными дрынами, именуемыми здесь мечами, копьями, алебардами и боевыми топорами, умный человек может достигнуть с гораздо меньшим шумом и затратами. Используя для этого из всего их арсенала лишь такую нетяжелую и недорогую вещь, как стилет с отравленным лезвием, или даже вообще без него, так, каплю бесцветной жидкости, растворенной в вине или мясном соусе… К сожалению, подобные разумные методы не одобряются этими примитивными дикарями. Вот и Черному барону, дабы заслужить право стоять у правого подлокотника королевского трона, также пришлось напялить на себя груду совершенно нелепого железа и, взгромоздившись на смирного коняху, во главе войска пройтись огнем и мечом по мятежным землям. И если бы он этого не сделал, то, будь он хоть семи пядей во лбу, у него не было бы никаких шансов надолго удержаться на месте королевского советника. Черный барон вздохнул. Ну а куда деваться-то? В каждом курятнике свои порядки, как говаривал один его знакомец из его прежнего мира. Тут громыхание затихло, и дверь вздрогнула от мощного удара, нанесенного по ней могучей рукой в латной перчатке.

— Барон Гуглеб! — взревел громкий голос.

— Да, мой друг, — отозвался барон, — войдите, прошу вас. У меня открыто.

Дверь распахнулась, с грохотом врезавшись в противоположную стену и открыв взору барона ожидаемую им картину. На пороге его скромного рабочего кабинета стоял Черная башня, воин полка личной гвардии короля Насии. Черные башни были известны по всем шести королевствам своей статью, могучей силой и бесшабашной смелостью, а еще тем, что полный доспех Черной башни весил в два раза больше, чем полный доспех королевского латника короля Геноба, и почти на треть — чем у латника короля Агбера. Считалось, что копейную атаку Черных башен не способен остановить ни один строй в мире… Ну таковых пока действительно не обнаружилось, хотя Черные башни в последний раз ходили в копейную атаку уже, дай Владетель памяти, лет этак сорок назад. С тех пор славные воины короля Насии справлялись сами, не побуждая своего суверена бросать в бой его личную гвардию.

— Король требует вас, барон. И немедленно! — проревел Черная башня.

— Уже иду, — смиренно ответил бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства, вылезая из-за стола. Что ж, все как он и ожидал…

Королевская тюрьма располагалась слегка на отшибе высокого города Дагабера, столицы Насии, в старых казармах. Вообще-то ранее там размещался первый дворец королей Насии, еще когда Насия была крошечным королевством, пожалуй, даже поменьше, чем ныне иное графство. Просто в те времена королем мог именовать себя любой, кому было не лень. И войны между этими крошечными королевствами случались едва ли не по три за год. А от границ до столицы, тогда занимавшей площадь едва ли в четверть от даже нынешнего высокого города и окруженной только лишь деревянным частоколом, и, соответственно, до королевского дворца было один-два конных перехода. Так что первой и основной функцией королевского дворца была способность противостоять нападающим, которые штурмовали столицу славного королевства едва ли не каждый год. Затем это мощное здание, построенное на фундаменте каких-то языческих развалин, со стенами, сложенными из огромных каменных плит, с узкими окнами-бойницами и с огромным очагом, полностью занимавшим одну из торцевых стен, перестало соответствовать возросшему влиянию и авторитету короля Насии, изрядно расширившей свои границы. И очередной король построил себе новый дворец. А в старом разместили казарму королевской гвардии, которая тогда еще не именовалась Черными башнями. Потому что мощные доспехи, заканчивающиеся шлемом, увенчанным грубовато исполненной короной с выступами в виде крепостных зубцов, они заполучили лет через двести после этого. Тогда, когда для гвардейцев были построены новые просторные казармы с конюшнями и обширным ристалищным полем. На нем короли Насии до сих пор раз в три года проводят Большой королевский турнир, победа на котором считается самой престижной среди всех турнирных побед в шести королевствах. А старые казармы превратили в тюрьму.

Когда Черный барон появился в Дагабере, он сразу положил глаз на это мрачное строение, а уже войдя в силу, наложил на него и лапу. Впрочем, никто и не возражал. Ну кому придет в голову возражать против того, что какой-то ненормальный, пусть даже и в ранге королевского советника, присвоит себе тюрьму? Это же не дворец в верхнем городе, не богатый город-порт или обильная провинция. Так и вышло, что в отличие от всех остальных вельмож и сановников барон обзавелся резиденцией не просто в верхнем городе Дагабера, а прямо на территории королевского дворца. И во многом именно поэтому он, бывший ранее всего лишь одним из королевских советников, причем даже не самым важным, довольно быстро занял место не просто ближайшего, но единственного. Просто король привык, что когда ему нужен совет, то быстрее всего послать именно за бароном Гуглебом. Причем в любое время дня и ночи. Ну а то, что остальные советники как-то быстро либо прекратили свой бренный путь на этой земле — кто отравился грибочками, кто, отбившись от кавалькады и неудачно сверзившись с коня на королевской охоте, сломал себе шею, кто совершенно вышел из доверия у короля, дав ему абсолютно дурацкий и полностью неверный совет, — так это так, только немного помогло…

Так размышлял Черный барон, в одиночестве поднимаясь по узкой винтовой лестнице с нижних уровней королевской тюрьмы. Черной башне пришлось пройти длинным коридором до более широкой центральной лестницы, на этой он в своей груде железа просто застрял бы. Впрочем, барон не сомневался, что, едва он покажется из узкой боковой двери, ведущей на эту лестницу, Черная башня уже будет там. А что ему, лосю молодому, лишние две сотни шагов, это нам, старикам…

До королевского кабинета барону нужно было пройти всего три крытые галереи и два лестничных пролета, поэтому спустя всего лишь двести ударов сердца он уже осторожно постучал в роскошную, украшенную резьбой и позолотой дверь. Да, дверь, конечно, красивая, но один удар боевым топором — и она разлетится в щепки. То ли дело дверь в его кабинет…

— Это ты, Мегхин? Заходи, — послышался из-за двери раздраженный голос его величества.

Черному барону удалось заполучить себе в этом мире то же имя, какое он носил и в прошлом. Хотя для этого ему сначала пришлось избавиться от старшего и среднего братцев, а затем и от папеньки (хотя основной причиной избавления от старших родственничков было отнюдь не имя, но одно к одному…) и убедить маменьку, что ему во сне явился сам Владетель и повелел поменять имя. Привязанность к этому имени была одной из маленьких слабостей, которые он себе здесь позволил, все остальное время Черный барон являл окружающим истинный пример железной воли и самоограничения… ну почти. А маменька тогда подумала, что из-за череды смертей близких людей младший сын слегка тронулся умом… Глупая курица. Ну ничего, она в свое время тоже получила свое…

— Да, ваше величество. Вы желали меня видеть?

Король был не один. В кабинете кроме властителя Насии находился еще коннетабль королевства и… вот это сюрприз, сам граф Ормераля, маршал Насии и командующий тем злополучным экспедиционным корпусом, который именно он, барон, посоветовал королю отправить в Агбер. Да еще поклялся на мече, что Агбер созрел и достаточно лишь легкого толчка, чтобы он упал к ногам победоносного короля Насии.

Черный барон поспешно растянул губы в слащавой улыбке, но глаза его заметно заледенели. О-о, этот высокородный ублюдок уже давно сидел у него костью в горле. Но до сих пор ничего поделать с ним было нельзя. Как же, лучший полководец королевства, мать его… Отправляя его в эту экспедицию, барон считал, что бьет дуплетом. В случае удачи похода он практически брал за горло того проклятого асаула, который умудрился ловко вывернуться из его лап в Зублусе.

Имея под пятой Агбер с его ресурсами, довольно просто просеять меж пальцев местных людишек и, пусть и не скоро, все-таки асаул — профессионал немыслимого здесь уровня, но потихоньку-полегоньку нащупать его логово, а потом — раз! — и вот она, рыбка, трепещет на крючке, больно вонзившемся ей в нёбо. Ну а если что пойдет не так, не зря же Черный барон клялся на мече вместе с маршалом. Да, это могло создать ему самому определенные трудности (на какое-то время), но столь высокородный потомок долгой череды блестящих полководцев, к тому же состоящий в близком родстве с королями Насии, должен был бы просто броситься на клинок еще там, в Агбере. Или погибнуть в последней самоубийственной атаке. А если и нет, то… ну королю Иркаю тоже не слишком нравилось, что один из его полководцев, да еще имеющий веские основания претендовать на престол, уже давно затмевает по популярности его самого. Поэтому по возвращении в Насию нашлось бы кому напомнить маршалу, что согласно древним традициям означает невыполненная клятва на мече. Барон даже не собирался вмешиваться в это самостоятельно… Так что даже в случае полного провала экспедиции, возможность которого Черный барон рассматривал только как гипотетическую, он все равно должен был остаться в прибытке… И вот такой пассаж — маршал здесь, в кабинете короля, и они, похоже, довольно мило беседуют. Как же этой высокородной суке удалось вывернуться? И ведь не скажешь ничего, а то быстро припомнят, что и он сам также клялся на мече.

— Иди сюда, Мегхин. У маршала есть для тебя важные новости.

Хм, похоже, король не слишком-то и взбешен тем, что экспедиция в Агбер окончилась так бесславно. Скорее, чем-то сильно озабочен.

— Хех, о-очень рад вас видеть, маршал. — Барон подчеркнуто почтительно склонил голову. — Какие новости? Агбер у наших ног?

Глаза графа Ормераля недобро сверкнули.

— Нет, господин барон, и я никогда не поверю, что вы еще не знаете этого. Вы всегда обо всем узнаете первым в королевстве.

— Вы сильно преувеличиваете мои скромные возможности, господин граф. — Барон отвесил графу еще один поклон, который выглядел бы несколько забавно, если бы не был исполнен человеком, внушавшим страх большей части населения королевства.

— И тем не менее. — Граф слегка вздернул подбородок. — Но не будем об этом сейчас. Я уже доложил его величеству, — он поклонился королю, — что у нашего королевства появился новый страшный враг. Враг, который сумел свести на нет все наши с вами усилия…

«Вот как, «наши с вами»! — зло подумал Черный барон. — А если бы тебе удалось с помощью купленных мною агберцев захватить это королевство, вспомнил бы ты обо мне? Или всю славу покорителя Агбера забрал бы себе?».

— Его имя… — продолжал между тем маршал.

— …Грон, граф Загулема, принц-консорт королевы Агбера, — скромно произнес барон.

Граф оборвал свою речь и недовольно уставился на него. А во взгляде короля даже мелькнула тень гордости. Мол, вот какой у меня советник. Дерьма не держим-с…

— Да, вы правы, — спустя минуту нехотя процедил сквозь зубы маршал. — Это именно он. И, скажу вам честно, он показался мне очень опасным.

— Показался, вот как? — оживился Черный барон. — И где же вам посчастливилось его увидеть?

— На поле боя, у Гамеля. Он возглавлял войска, которые штурмовали этот город. И рискнул вызвать меня на переговоры. Я спланировал операцию, которая должна была принести нам победу, — под покровом ночи перебросил в тыл осаждающим часть сил, и они должны были в решающий момент мощным ударом опрокинуть их порядки, но этот… — Маршал скрипнул зубами, причем Черный барон отметил для себя, как искренне тот злится и… одновременно восхищается своим противником. — Это проклятие Владетеля разгадал мой маневр и едва не разбил меня наголову.

— И что же ему помешало?

— Он сказал, что вскоре собирается непременно прийти в Насию, где его победа надо мной будет выглядеть более убедительно! — гневно сверкая глазами, прорычал маршал.

Барон аж залюбовался его негодованием. Ох, как все-таки примитивны и просты эти людишки. Что в голове, то и на языке… А вот асаул — дурак, дурак. Видимо, заразился всеми этим благородными бреднями — слава, честь, долг… тьфу, аж во рту противно стало. Ну ничего, милый, нам это только на руку. К тому же очень хорошо, что ты готов лезть на рожон, вон и с нашим горячим графиком сам полез разговаривать. Это тоже в копилочку, на будущее, авось и пригодится подловить тебя где-нибудь…

— Значит, он вас отпустил?

— Да, — мгновенно помрачнев, кивнул граф, — так и есть. Я решил, что хоть смерть на поле боя и более подобает мне, давшему клятву на мече, но появление столь страшного врага моего короля обязывает меня смирить свою гордость и вернуться к его величеству, донеся до него эту неприятную новость. И, воспользовавшись благо… кхм, неуемной гордыней моего врага, сохранить для короны как можно больше войск, врученных королем под мое начало.

Черный барон слегка дернулся, заметив заминку графа, но затем расслабился. Все как всегда, все эти бредни о благородстве, чести и уважении к врагу… Чушь! Резать и вешать! Вырезать печень и сжигать живьем! Гноить в казематах и вздергивать на любом подходящем суку! Вот лучшая политика в отношении любого, понимаете, слюнтяи, любого врага! Да что там врага… любого, кто может быть тебе хоть чем-то опасен. Любого, кто хоть как-то не оправдал твоего доверия. Любого… да вообще любого, чтобы в сердцах поселился страх. Чтобы люди даже ночью не могли спать спокойно, мучаясь мыслями, где и как он случайно обмолвился, либо не выказал достаточно усердия, либо проглядел чью-то нерадивость или недостаточную преданность, которую непременно заметит другой и доложит, обязательно сообщив и о его бездействии. Чтобы власть стала наконец властью, а не этой розовой водицей, которую они тут у себя развели! Он усмехнулся про себя: да нет, не понимают. А когда поймут — будет уже поздно, поскольку все они уже будут у него вот здесь… Он тайком сжал кулак.

— Итак, Мегхин, что скажешь? — спросил король, когда маршал закончил свою взволнованную речь.

Черный барон заставил себя расслабиться и задумчиво потеребил подбородок.

— Что сказать, ваше величество… Я давно слежу за этим человеком. Он еще весьма юн, но при этом уже успел устроить нам довольно много неприятностей. Потому что очень хитер и подл. Он появился неизвестно откуда около трех лет назад. И достаточно быстро пошел в гору. Ему удалось получить патент онотьера, и он со своей онотой два года успешно противостоял нашим усилиям оккупировать западные провинции Агбера и подойти к столице. А затем захватил Загулем и отбил все наши попытки вернуть графство в состав королевства. Но вы знаете все это, поскольку именно после захвата Загулема вы и поручили мне… мне-э-э… — Барон замялся, и король закончил за него.

— Сделать так, чтобы Агбер горько пожалел об этом, — сурово припечатал он.

— Да, ваше величество. — Барон согнул шею в глубоком поклоне.

— Ладно, продолжай, — нетерпеливо прервал его король.

— Так вот, именно тогда и была спланирована эта операция с… неожиданной гибелью короля Агбера и обвинением в этом преступлении нужного нам человека. К сожалению, — Черный барон развел руками, — у столь блестяще спланированной операции оказались слишком плохие исполнители. Герцог Аржени со своими прихлебателями завалил все, что только можно. Начиная с того, что им не удался сам арест главного подозреваемого, не удалось сформировать необходимый для быстрого утверждения приговора состав суда, не удалось сфабри… кхм… подготовить нужные улики и, наоборот, тщательно ликвидировать ненужные, и, в конце концов, не удался и мятеж, который мы поддержали весьма значительными силами. Так что я обнаружил эту угрозу давно и столь же давно начал работать над ее устранением, но, к сожалению, пока обстоятельства складываются против нас. — Барон поспешно закруглил свою речь, потому что заметил, что ноздри короля, никогда не отличавшегося такой добродетелью, как терпение, хищно раздуваются. В таком состоянии его величество был способен на необдуманный поступок. Следовало немедленно устранить эту угрозу… — И потому я прошу ваше величество примерно наказать вашего покорного слугу за столь явную нерадивость и поручить устранение этой угрозы лицу, которое сумеет лучше вашего покорного слуги совладать с возникшей ситуацией.

Король замер. Несколько мгновений он яростно сверлил взглядом своего советника, а затем громко выругался.

— Ну уж нет, Мегхин, тебе не отвертеться, — заявил он, закончив изрыгать ругательства. — У меня нет никого более ловкого в этом деле, чем ты, посему тебе всем этим и заниматься…

«Ну так помни об этом, коронованный болван! — возмущенно прорычал про себя барон. — И не заставляй меня изворачиваться, чтобы напомнить тебе об этом в очередной раз!».

А король продолжал:

— …в конце концов, именно ты устроил всю эту интригу, король Агбера мертв, мятеж все-таки состоялся… Просто будь более изворотлив и постарайся больше не разочаровывать меня.

На лице маршала при этих словах явственно проступило брезгливое выражение. Ну да, эти благородные чистюли до сих пор считают, что есть чистые и нечистые способы решения проблем. Почему всегда и проигрывают. Всегда! Во все времена! В чем и предстоит убедиться асаулу, скрывающемуся за маской этого пресловутого и попившего так много его крови Грона. Ничего, чем сильнее враг, тем слаще победа…

— Повинуюсь, ваше величество. — Барон склонился перед королем в глубоком поклоне. А выпрямившись, пробормотал с ноткой мечтательности: — Эх, если б я мог накоротке побеседовать с этим придурком Аржени…

От интонации, зазвучавшей в его голосе при этой фразе, маршала слегка передернуло, но затем он вдруг заявил:

— В этом я вполне могу вам помочь, барон. Поскольку мы с вами теперь, можно сказать, в одном седле и накрепко связаны этим человеком, графом Загулема… Конечно, если вы дадите мне слово, что чести герцога не будет нанесено урона. Поскольку он и граф Гамеля находятся под моим поручительством.

— Что?! — Барон обрадованно подался вперед. — Эти… эти господа уплыли вместе с вами?

Граф Ормераля согласно наклонил голову:

— Да. Дело в том, что на дочь короля Агбера в то время, когда она находилась во дворце герцогов Аржени, было совершено покушение…

— Я знаю, и что?

— Просто этот… граф Загулема поклялся, что отрубит герцогу голову и водрузит ее на кол, вбитый у ворот Аржени, так что герцог решил, что разумнее будет не рисковать попасться ему в лапы. И многие другие тоже. Они боятся и ненавидят врага нашего королевства, и я подумал, что будет разумным прихватить их с собой. Возможно, они смогут оказаться нам в чем-нибудь полезными.

Черный барон несколько мгновений напряженно смотрел на маршала. Очень странное решение для этого прямолинейного вояки. Нет, спасти союзника, предоставить убежище потерпевшему поражение соседу — это вполне в его духе, но вот милосердие в отношении предателя, участвовавшего в заговоре с целью убийства своего суверена… это никак не вяжется с графом. Он, скорее, должен был бы оставить этих господ, предоставив их своей судьбе, либо даже арестовать и в ответном благородном жесте передать правосудию этого нашего бравого асаула… Ну и уж конечно решение предоставить этих господ в его распоряжение, пусть и с условием, что чести герцога не будет нанесено урона, — это что-то уже совсем запредельное. Неужели асаул так напугал нашего храброго вояку, что у того начали прорезаться мозги? А вот это уже неприятно. Нам умные не надобны. Нам надобны послушные… и старательные… ну как, скажем, молодой принц, наследник этого придурка Иркая. Барон едва удержался, чтобы одобрительно не причмокнуть губами. В отличие от окружавших его простаков он всегда мыслил на перспективу, планировал свои действия с прицелом на десятилетия. Мало ли как повернется королевская милость? Может, на какое-то время придется ускользнуть, затаиться, а вернуться позже, когда произойдет смена власти. В этих раскладах мальчик представлял собой очень, о-очень перспективный материал… А от остальных кандидатов на трон мы, даст Владетель, постепенно избавимся. Впрочем, как бы там ни было, по каким бы причинам граф ни проявил столь неожиданные предусмотрительность и покладистость, надо признаться, они весьма кстати.

— Премного благодарен, граф, вы очень, очень обяжете меня, если позволите… э-э-э… обсудить с отдавшимися под ваше покровительство господами наши общие проблемы. Как скоро я могу с ними встретиться?

— Они прибыли на моем корабле и остановились в моем замке, так что, я думаю, уже завтра вы можете прислать за ними.

«Прислать! Хм, а вот это уже интересно. Если бы граф был настроен настаивать на том, чтобы, как он это сказал, «чести герцога не будет нанесено урона», он бы, скорее, пригласил меня побеседовать с ними у него дома. А тут — прислать. Хе-хе-хе, да наш бравый асаул тебя действительно напугал, график, и сильно. Ну-у-у, теперь, пожалуй, ты у меня будешь куда более послушным, дрянь…».

— Ладно, между собой договоритесь позже, — оборвал его мысли король. — Мегхин, что ты готов теперь предпринять?

Барон снова низко поклонился.

— Пока я не готов доложить вашему величеству, какие действия будут наиболее выгодны нашему королевству. У меня уже идут некоторые приготовления в Генобе, но я бы не стал их форсировать. Присутствие у нас в гостях герцога Аржени и графа Гамеля способно серьезно изменить наши планы. Вы сами видите, ваше величество, наш враг чрезвычайно изворотлив. И я бы не торопился с очередным ударом, дабы подготовить его так, чтобы на этот раз у него не оказалось ни единой возможности вывернуться, но… — Тут барон в некоем волнении потер руки, потому что сейчас вроде как появилась возможность вытащить Насию из одной крайне неприятной авантюры, которая не приносила королевству ни славы, ни денег, а была, скорее, насосом, выкачивающим из нее все больше и больше ресурсов. — Первое, о чем я посоветовал бы настоятельно подумать, — это замирение с Кагдерией.

— Опять?! — взвился король.

Он и слышать не хотел ни о каком мире с Кагдерией. Война с ней была его собственной идеей, к настоящему моменту ставшей настоящим идефиксом. И причина этого была только в одном. Король Кагдерии когда-то нанес ему личное оскорбление… то есть это оскорбление на самом деле существовало только в воображении самого короля. На Большом королевском турнире в Дагабере он выбил будущего короля, а тогда еще наследника престола, из седла в присутствии тысяч зрителей. И Иркай считал, что именно этот позорный факт послужил причиной того, что графиня Керлей, первая красавица всех шести королевств, присутствовавшая на этом турнире, отвергла его предложение руки и сердца, предпочтя как раз короля Кагдерии. А его собственный дурной характер и политические соображения графа Керлей не имеют к этому никакого отношения.

— Я запретил тебе даже упоминать об этом! Флаг Насии должен развеваться над главной башней их столицы!

— Но, ваше величество, с тех пор как я в последний раз упоминал об этом, — вкрадчиво начал Черный барон, — у нас появился враг, который жаждет установить свой флаг над главной башней вашего Дворца. Причем, по оценке вашего лучшего полководца, такой враг, что нам нужны будут все наличные войска, чтобы ему противостоять. Тем более что сейчас у него есть только один путь для вторжения. А… если доблестные войска вашего величества, в чем я совершенно не сомневаюсь, скоро захватят Кагдерию, то у нашего врага окажется очень много таких путей.

Иркай возмущенно фыркнул, но затем несколько смирил свой гнев и нехотя мотнул головой.

— Ладно, иди, я подумаю…

К себе барон вернулся в весьма неплохом настроении. Так что когда в проеме двери нарисовалась голова Бубны, с причмокиванием сообщившего, что у него все готово, Черный барон неожиданно благодушно махнул рукой.

— Ладно, отправь ее обратно. А на завтра… — Он задумался.

Нет, о том, чтобы подвесить на пыточный щит кого-нибудь из этих агберских придурков, нечего и мечтать, хотя вот это он бы сделал с о-огромным удовольствием. Черный барон терпеть не мог людей, которые не оправдывали его надежд. Но с этих чистеньких благородных ублюдков вполне хватит и просто зрелища… Он предвкушающе хмыкнул.

— На завтра приготовь мне того дворянчика, ну который в теле… и еще подготовь две, нет, три бадьи… а то опять мне всю пыточную заблюют…

Часть вторая. ПРИНЦ-КОНСОРТ.

1.

— И — раз, и — два, разворот! Щиты склонить! И — раз, удар, блок! Щиты вверх, укол!

Команды лейтенантов, гоняющих свои роты по плацу, доносились через открытое окно кабинета Грона вот уже третий час. Там, внизу, солдаты в полном вооружении, обливаясь потом под палящим солнцем, маршировали, старательно выполняя команды своих командиров. А куда было деваться? С момента прихода Грона к руководству королевской армией порядки в ней начали постепенно, но неуклонно меняться. Во-первых, и это было с восторгом воспринято солдатами, сержантами да и большинством офицеров тоже, жалованье каждого военного было повышено практически в два раза. Вследствие этого уже в первый год Грону пришлось полностью израсходовать все свои собственные деньги, которые он положил в рост к мастре Селиче, да еще залезть в жуткие долги. Хотя, конечно, не лично, но от имени королевства. Ибо по причине недавно закончившейся войны с Генобом и мятежа финансы Агбера находились в совершеннейшем расстройстве… А вот потом начались не очень вкусные изменения. И начались они с того, что из Загулема вернулись три королевских полка, проведшие там целый год. Грон встречал прибывающие полки у ворот города. В принципе ничего неожиданного в этом не было, ведь Грон продолжал являться коннетаблем королевства, немного удивляло только, что столь высокой чести удостаиваются полки, за все время военной кампании никак не проявившие себя на поле боя. Тем более что господин коннетабль, или, вернее, теперь уже его высочество господин коннетабль, приказал прибыть для встречи этих полков всем командирам и старшим офицерам полков, наоборот, проявивших себя в прошедшей кампании самым наилучшим образом.

— Ваше высочество, господин коннетабль, — браво начал командир королевского тяжелого пехотного полка, — рад доложить, что мой полк вкупе с…

— Спасибо, полковник, — прервал его Грон и, окинув стройные шеренги трех полков, спросил: — Ну что, готовы показать все, чему научились?

— Сейчас? — Полковник слегка замялся. — Конечно, но, может, лучше завтра? Люди с долгого марша, устали…

Грон усмехнулся:

— То есть вы предлагаете мне перед любой битвой непременно давать солдатам суточный отдых?

Полковник побагровел:

— Никак нет, ваше высочество, мои люди готовы к бою и походу!

— Вот так оно лучше. Отражение конной атаки отрабатывали?

— Конечно!

— С обходом и двойным охватом?

— Непременно, ваше высочество! — браво отрапортовал командир тяжелого пехотного. — Во взаимодействии с первым пикинерским.

— Ну так давайте посмотрим. Только вот в качестве противника у вас на этот раз будет не первый рейтарский, а королевские латники. — И Грон махнул рукой, подзывая к себе барона Шамсмели.

Командир тяжелого пехотного переменился в лице. Латники считались лучшей тяжелой конницей королевства, и шанс на то, что кто-то испугается, дрогнет, в этом случае резко…

— Ну-ну, — подбодрил его Грон, — не тушуйтесь и… постарайтесь не уменьшить число латников. А то я вас знаю, вам только дай до конницы дотянуться…

У полковника кровь снова прилила к лицу, и он молодцевато вытянулся в седле.

— Рады стараться, ваше высочество.

«Что ж, — философски подумал Грон, — уставные ответы они как минимум усвоили твердо. Уже хорошо. Сейчас посмотрим, как со всем остальным».

Латники двинулись в атаку грозной, закованной в сталь и ощетинившейся ярко блестящими на заходящем солнце копейными остриями стеной. С другой стороны недавно сжатого поля, на котором разворачивалось действо, послышались крики команд и свист сержантских дудок. Несколько мгновений казалось, что начавшаяся суматоха ничего не сможет противопоставить грозно накатывающейся на нее лаве, но затем раздался гулкий слитный звук трех сотен арбалетных тетив, и в землю шагах в тридцати от накатывающейся на обреченную пехоту конницы воткнулись сотни арбалетных болтов. Латники невольно придержали коней, слегка сломав ровный, колено к колену, строй.

Грон обернулся к загомонившим офицерам и, подмигнув, спросил:

— А если бы в лоб, да потом еще один залп, в упор?

Гомон стал еще более громким. Тем более что строй пехоты внезапно отвердел и ощетинился необычайно густой щетиной копий.

— Хм, как они это сделали? — послышался удивленный голос одного из офицеров.

Грон, не отвечая, тронул коня, и вслед за ним вся кавалькада двинулась в сторону резко затормозившей и смешавшейся лавы латников.

— Да этот строй, пожалуй, не пробьют и Черные башни! — сердито воскликнул барон Шамсмели, проехав вдоль всей стены пик, послушно поворачивающих за ним свои острые жала.

Первый ряд пикинеров стоял на одном левом колене, затыльник пики уперт в землю и прижат коленом к земле, правая нога, согнутая в колене, выставлена вперед, и на нее опирается локоть правой руки, на котором лежит основная часть веса пики. Левая рука используется только в качестве помощи для управления пикой. Второй ряд стоял в рост, положив пику на плечо первого и управляя ею обеими руками и в свою очередь держа на своем плече пику третьего ряда. Ну а четвертый ряд также держал свою пику на плече третьего. Таким образом, четыре ряда пик создавали перед фронтом пикинерского полка столь плотную стену, преодолеть которую не смог бы ни один всадник. И это было новшеством, потому что в прежнем известном всем построении только два ряда пикинеров были способны действовать пиками перед фронтом полка. Поэтому конница могла, потеряв одну, максимум две первые шеренги и почти не утратив темпа, ворваться в глубь боевого порядка. И уж тут наглядно показать преимущества всадника на коне с длинным мечом по отношению к пехотинцу с неуклюжей пикой, лишь в лучшем случае вооруженного еще тесаком или ангилотом, при полном разрушении плотного пехотного строя. Для прорыва же такой линии, пожалуй, может не хватить даже потери четырех первых шеренг, а это создаст такой завал из тел, что конница непременно потеряет темп и завязнет. Кроме того, общая глубина строя составляла двенадцать шеренг, но после первых шести был промежуток в две длины пики, так что пикинеры последних шести шеренг могли либо быстро заполнить прорывы в первых шести шеренгах, либо выстроить такую же стену пик, ограничив прорыв вражеской конницы только лишь первой линией своего полка. Ну и наглядно показать уже преимущество сплошной стены пик против потерявшей темп и сумасшедше мечущейся перед фронтом пехоты кавалерии…

Грон привстал в стременах и зычно выкрикнул:

— Пешая атака!

На мгновение все замерли, а затем пехотный строй в глубине построения вздрогнул и бурно зашевелился. А строй копий, до сих пор торчавших под углом к горизонту, неторопливо, но быстро и без суматохи изменил угол наклона, выстроившись параллельно земле. Барон Шамсмели спрыгнул с коня и сделал шаг вперед. Ему в грудь тут же уставилось аж четыре острия. Он довольно хмыкнул:

— Да уж, с такой пехотой, держащей линию, пожалуй, можно повеселиться на славу!

— Атака пехоты! — снова рявкнул Грон.

Вновь какое-то бурление в глубине строя, а затем под ноги барону и еще нескольким офицерам, последовавшим его примеру и спешившимся, с грохотом рухнули все четыре ряда пик. После этого державшие их пикинеры немедленно резко развернулись вбок, пропуская мимо себя двуручников, свирепо вздымающих свои грозные гуры и топоры, а сразу же за ними мечников, мгновенно выстраивающих стену щитов. Шаг, другой, и солдаты замерли, едва ли не касаясь застывших от неожиданности офицеров.

— Да уж, — восхищенно подвел итог увиденному барон Шамсмели, поворачиваясь к Грону, — если бы у нас вся пехота была так обучена, ваше высочество…

— Будет, — ответил ему Грон, — зря, что ли, я собрал вас сюда, господа? И должен заметить, сегодня вы увидели только малую часть того, что умеют солдаты этих полков Поэтому впереди у нас необъятное поле деятельности, господа, и вам придется изрядно постараться, прежде чем я со спокойной совестью подтвержу, что ваши солдаты вполне обоснованно получают свое увеличившееся денежное довольствие. Причем не только в пехоте, господа, не только…

Переучивание шло не слишком легко. Старые ветераны ворчали, офицеры-дворяне, особенно в коронных полках, доблестные в бою, но привыкшие к достаточно вольготной жизни в мирное время, фрондерствовали, кучами подавая прошения об отставке. Часть таких прошений Грон удовлетворял, взамен довольно массово производя в офицеры и, соответственно, делая дворянами наиболее подготовленных сержантов и создавая этим в дворянской среде свою собственную, до мозга костей преданную ему лично партию, часть нет, но постепенно вся армия втягивалась в единый ритм учебы и службы. Тем более что Грон произвел частичную передислокацию, оставив непосредственно в столице всего лишь четыре полка. Большая часть остальных также размещалась в центральной провинции, на королевских землях, неподалеку от небольших городков, в которых солдаты могли проводить свое свободное время. А почти треть несла службу в гарнизонах. Причем Грон установил строгую очередность гарнизонной службы — год через год, так что к исходу второго года после окончания мятежа практически все полки прошли переподготовку и втянулись в новый ритм армейской жизни.

Часть полков, где-то треть, после окончания переподготовки Грон распустил, но не насовсем, а как бы в длительный отпуск. Через полтора года они должны были собраться, дав возможность распустить еще треть. То есть, в общем и целом, у него под рукой постоянно находилось около тридцати тысяч отлично обученной пехоты и почти двадцать — конницы. С возможностью в случае военной опасности развернуть еще почти пятнадцать тысяч пехоты и десять конницы, не считая иррегулярных дворянских полков, численность личного состава которых колебалась около цифры в сорок тысяч. Хотя боеспособность иррегулярных частей он оценивал гораздо ниже боеспособности королевской армии, ибо время глобального преимущества дворянского ополчения за счет высокой индивидуальной выучки и на порядок лучшего вооружения уже прошло. На той ступени, на которую Грону удалось перетащить королевскую армию Агбера, все решали боевая слаженность и развитое взаимодействие между родами и видами войск. Ну да для вспомогательных задач либо в качестве пушечного мяса подойдут и они. Так что от военной угрозы практически любого мыслимого уровня Агбер можно было считать в основном защищенным. Оставалось создать такие же возможности противодействия на поле, каковое считал своим Черный барон…

— Ваше высочество…

Грон поднял голову. На пороге стоял его личный секретарь, мастре Поскрэ, ранее довольно успешный столичный поверенный в делах, неосторожно взявшийся уладить дела герцога Аржени в отношении королевского управления по портовым сборам. Впрочем, на первый взгляд мастре поступил вполне обоснованно. Никогда еще столь высокопоставленные вельможи не проигрывали дел против контролирующих органов королевства. Даже если были, ну скажем так, не совсем правы. Да и сам мастре считался в столичных кругах чрезвычайно ловким и умелым юристом. Поэтому когда в сутяжных кругах прошел слух, что мастре удалось получить заказ герцога, очень многие захлебнулись слюной от зависти. Кто ж знал, что к тому моменту герцог уже вляпался в заговор и, даже будь он совершенно невиновным, дело все равно не имеет никакой перспективы. Словом, то, что мастре Поскрэ посчитал немалой удачей, оказалось для него настоящим капканом. Из этой ловушки мастре выкрутиться не удалось, несмотря на его виртуозное знание не только законов, но и всех входов и выходов ко всем влиятельным столичным чиновникам. Ибо если твой клиент полностью игнорирует твои советы, а затем решается на прямой мятеж, весьма сложно обеспечить его интересы, сколь бы ловким ты ни был. Так мастре Поскрэ очутился в королевской тюрьме без всякой надежды на оправдание, ибо обвинение в пособничестве мятежу против короны даже для дворян часто чревато плахой… Но тут, на его счастье, в этой самой тюрьме внезапно объявилось два странных типа, проявивших необъяснимый интерес ко всем ее насельникам.

Так мастре угодил сначала под начало Шуршана, который, добродушно ухмыляясь, пояснил Грону, что ему показалось забавным заиметь в подчиненных бывшего поверенного, а где-то через полтора года, когда Грон обратил внимание на то, насколько подробными и обстоятельными стали доклады бывшего неграмотного браконьера и разбойника, перешел к Грону, уже буквально захлебывающемуся в резко усиливающемся документообороте. А куда деваться? Создание эффективной структуры, способной противодействовать той, что создал Черный барон, требовало непременной формализации множества различных функций. Это только в криминальных или шпионских боевиках ловкие воры или хитроумные вражеские агенты от начала и до конца ловятся такими же ловкими и обладающими волчьей интуицией ментами и контрразведчиками. В жизни все гораздо банальнее. Большую часть преступников и вражеских агентов на самом деле ловит… клерк. Ибо развитая государственная машина способна формализовать и пропускать через себя чудовищные потоки информации, являясь пусть и сильно усложненным аналогом банальной паутины, по которой тут и там развешаны этакие настороженные, причем очень часто именно по банально формальным признакам, «колокольчики». Так что когда злобная и хитрая «муха», выполняя свои тщательно разработанные, но все-таки криминально-враждебные планы, именно вследствие этого цепляет один из них, вся система приходит в некое часто даже не слишком торопливое, формально-стандартное, но неуклонное движение. К месту «звоночка» устремляется дополнительное внимание. Другие «колокольчики» получают некую корректировку уровня и направленности своей настороженности. И вот приходит еще один «звоночек», затем еще и еще, и лишь только вслед за этим в действие включаются те самые наиболее талантливые и обладающие волчьей интуицией менты и контрразведчики. Уже вооруженные знанием о том, кого они ищут, о его вкусах, предрасположенностях, вероятном направлении действий, короче, обо всем том, чем их снабдили совсем не талантливые и вовсе даже скучно-формальные «колокольчики». И ам! «Муха» съедена.

Так вот, своей основной задачей Грон считал выстраивание такой паутины. Что было чрезвычайно нудной, долгой и весьма затратной задачей. Но, слава Владетелю, после первого, наиболее тяжкого года положение стало меняться и в том, что касалось времени, и с финансами. Уже к концу года королева Мельсиль издала эдикт, налагающий королевский секвестр на земли Аржени и Гамеля, и в королевскую казну пошли налоги и сборы с этих богатых провинций. На второй год, после окончания переобучения и перед началом отпусков, Грон с помощью информации, собранной Шуршаном и Брованом, провел масштабную войсковую операцию против разбойного люда, оседлавшего торговые тракты королевства, разом увеличив годовой доход почти на миллион толаров. Ибо основными гнездами разбойников были замки мелких баронов, таким образом пытающихся наладить более-менее регулярную выплату содержания своей изрядно разросшейся дружине. Ну и не забывавшие себя любимых. Так что кроме прямого дохода, выразившегося в конфискации в королевскую казну всех найденных в разбойничьих гнездах ценностей, результатом операции стало еще увеличение коронных земель почти на треть. Ибо согласно новому эдикту королевы Мельсиль все имущество и земли дворянина, уличенного в разбое и нападении на подданных королевства, конфисковывались в казну.

Некоторые замки, находящиеся в полуразрушенном состоянии, Грон просто продал местным купцам на стройматериалы, избежав дополнительных расходов на разрушение столь опасно расположенных укрепленных пунктов, а в некоторых расквартировал коронные полки, выведенные из столицы, также сэкономив на постройке казарм. И это принесло практически немедленные результаты. По итогам года сумма пошлин, собранных с купцов, возросла почти на четверть. Так что уже на третий год ситуация практически выправилась. И с реформой армии дело продвинулось настолько хорошо, что Грону удалось скинуть ее дальнейшее осуществление на плечи своего штаба, в который вошли барон Шамсмели, герцог Тосколла и еще пара командиров, показавших себя не только неплохими тактиками, но и людьми если пока и неспособными стратегически мыслить самостоятельно, то хотя бы подающими надежду, что способны научиться этому. Таким образом, на третий год Грон смог немного отодвинуть в сторону экономику и реформу армии и наконец впрячься в то, что должно было дать ему в руки инструмент, способный справиться с Черным бароном…

— Да, Поскрэ?

— К вам барон Экарт.

— Проси.

Мастре Поскрэ тихо испарился, и не успел Грон подняться из-за стола, как в комнату вошел и тут же склонился в глубоком поклоне его старый приятель.

— Ваше высочество…

— Бросьте, барон, — добродушно усмехнулся Грон, обнимая его за плечи, — мы с вами не на официальном приеме, поэтому давайте без формальностей.

— Так-то оно так… — усмехнулся барон, в свою очередь обнимая Грона, — только мой опыт общения с вошедшими во власть настойчиво подсказывает мне, что в подобном общении всегда лучше пересолить, чем недосолить.

— Не исключено, — рассмеялся Грон, — но вы же знаете, что я очень необычный…

— …молодой человек, — рассмеявшись в ответ, закончил за него барон. — Да уж знаю, знаю… Как королева?

— Получше. Токсикоз уже почти прошел. Мастре Камилион порывался дать ей какую-то настойку, являющуюся последним словом современной науки, которая якобы облегчает тошноту и предотвращает рвоту, но она отказалась. Я, похоже, совсем запугал ее рассказами о другом выпускнике университета Гардида, мастре Эшлиронте, который лечил мою изуродованную ногу естественными циркуляциями природных эфирных токов, и она срослась так, что мне потом пришлось обращаться за помощью к полковому костоправу.

— Так вот кому я должен быть благодарен возможности лишний раз потренировать мои целительские способности жемчужника, — рассмеялся барон.

Грон засмеялся в ответ:

— Да уж, благодарен.

Но довольно быстро он оборвал смех. Так же как и барон. И оба знали почему. Сразу после нападения на тогда еще принцессу Мельсиль Грон привел к Мельсиль аж троих жемчужников, состоящих на королевской службе, но те только развели руками.

— Никто не может отрастить новую конечность человеку, ваша милость, — понуро произнес самый старый и опытный из них. — Даже глаз или зуб трудновато. Не всякий выдержит. Просто все надо делать зараз, а это такая боль, что человек на стенку лезет. А тут целая нога… Тут только Владетель способен.

И Грон даже и не понял, присказка это или Владетель действительно способен отрастить человеку новую ногу. Не понял, но запомнил. Хотя никому и никогда не говорил об этом…

— Ну ладно, садитесь, рассказывайте, с чем приехали.

Барон Экарт являлся наместником Геноба. В последнее время в королевстве было неспокойно, и Грон связывал эту активность с Черным бароном. Тот уже два с лишним года не особенно их тревожил. Нет, не то чтобы совсем… Год назад в Аржени появились подметные письма, призывающие горожан «бороться против тирании и за права истинного господина Аржени», да еще было три попытки организовать дворянский заговор, две из которых, впрочем, оказались настолько жалкими, что Грон был склонен рассматривать их скорее как прикрытие третьей. Но Шуршан раскопал и ее. Причем первое насторожившее его известие, тот самый формальный «звоночек», пришло из порта Агбера и представляло собой докладную записку о количестве прошедшего через арженский порт шиелтского ликера, весьма дорого напитка, подаваемого к столу только в самых богатых домах. Как выяснилось, некий не слишком состоятельный дворянин вот уже третий месяц получает по два бочонка ликера, стоимость которых не сильно уступала годовому доходу с его владения. И Шуршан заинтересовался, как это данному дворянину удалось так внезапно разбогатеть и кто это потребляет столь дорогой напиток в такой глуши, да еще с постоянной регулярностью…

— Официально я прибыл к графу Эгериту с финансовым отчетом, — ответил барон.

Граф Эгерит по-прежнему являлся главой королевского совета, в качестве какового исполнял обязанности и главного королевского казначея. Хотя многие финансовые потоки Грон уже замкнул на себя.

— А для вас вот, — и барон протянул ему папку, — мой отчет за последние полгода. Кстати, должен вас искренне поблагодарить, Грон. Ваш совет завести архив действительно очень помогает. Когда читаешь старые отчеты, сразу становится видно, где сглупил, где, наоборот, все получилось, а что в тот момент даже еще и не замечал. Весьма полезно. И еще за совет приглядеться к писцам.

— Вот как? — заинтересовался Грон. — Есть результат?

— Да, есть. Один из них, с виду вполне добрый и старательный малый, завел себе довольно шикарные привычки. Носит туфли с золотыми пряжками и кормит подружек в дорогой таверне. Что совершенно не соответствует окладу в полтора толара, не правда ли? А всему причиной такая благодать, как трудолюбие. Недаром в храмах Владетеля жрецы так усердно призывают следовать ей… Некоторые документы он переписывает по два раза, стремясь добиться того, чтобы на них не было ни единой помарочки. Вот только испорченные копии почему-то не попадают в корзину для бумаг…

— И что, как наградила судьба столь трудолюбивого человека? Столкнулся с дубинщиками в темном переулке? Или отравился дрянным вином в паршивом трактире?

— Да нет, пока благоденствует, — усмехнулся барон. — Просто когда к писцам должен поступить какой-нибудь особенно важный документ, слуга, разносящий по моей канцелярии арчату, подносит ему с виду обычный, но на самом деле специальный стакан. После чего нашу трудолюбивую пчелку, как правило, пробивает на понос. За что он уже имел внушение от начальника моей канцелярии. Правда, не слишком строгое. Все-таки его рвение в те моменты, когда он здоров, также производит впечатление. — И барон тихонько рассмеялся.

Грон улыбнулся в ответ. Нет, а барон молодец, право слово. Вот уже и подготовил себе канал для возможной заброски дезы.[3] Все-таки долгое общение с ним, Шуршаном и остальными не могло не оставить следов.

— Ну что ж. тогда доброго ему здоровья… до определенного, причем не им, момента. Но я бы попросил вас, барон, всегда помнить, что человек, в отличие от, скажем, гусиного пера, существо довольно универсальное. И скромный источник при определенных условиях может превратиться и в вербовщика, ив… убийцу. Тем более что здесь не поле боя, и доблесть выказывать нет никакой необходимости. Достаточно отвлечь слугу, несущего обед в кабинет, скажем, вам, и капнуть в кувшин с сангрией всего пару капель из заранее переданного флакона.

Барон посерьезнел:

— Я помню, Грон, можете не сомневаться.

— Вот и отлично, — подытожил Грон. — А теперь давайте обсудим дела в Генобе. С отчетом я потом непременно ознакомлюсь, но информация из первых уст гораздо более ценна.

— …Таким образом, графы Шатрея и Маделика, а также герцог Амели, бывший коннетабль короля Геноба и его двоюродный брат, являются наиболее вероятными кандидатами на роль проводников политики Насии на территории Геноба. Причем я не исключаю, что граф Маделика используется втемную, даже не подозревая о связях коннетабля с Черным бароном, — спустя час закончил свой доклад барон, устремляя на Грона внимательный взгляд.

Грон некоторое время молчал, переваривая услышанное, а затем поднялся и неторопливо прошелся по кабинету.

— И — раз, и — два, укол!.. — раздавалось за окном.

— Что ж, — задумчиво произнес Грон, — значит, в течение ближайших двух, максимум трех месяцев нам следует ожидать мятежа в Генобе.

— Да, если мы не предпримем превентивные меры.

— Какие же?

— Ну… как минимум арест графов Шатрея и Маделика, а также герцога Амели…

— А вы уверены, что это приведет именно к отказу от мятежа, а не к разрастанию его?

Барон удивленно воззрился на Грона, но задумался.

— Ну в принципе да, был уверен… — осторожно начал он спустя несколько минут, — пока вы не спросили. Но теперь уже… В моем докладе есть перечень еще почти трех десятков лидеров второго уровня, часть которых вполне амбициозные люди. Так что мятеж может полыхнуть все равно, только к нему теперь уже присоединятся еще и те, кто ранее не планировал этого, но будет возмущен «необоснованным» арестом этих людей.

Грон довольно кивнул. Барон рос буквально на глазах. Он уже давно планировал сделать барона своей правой рукой. Все-таки для работы в среде знати Шуршану шибко не хватало ни статуса, ни опыта, ни связей. И если второе и третье дело наживное, то с первым ничего не поделаешь. Да и в отсутствие первого приобретение второго и третьего также очень затруднительно. Но все усложнялось тем, что барон вынужден был находиться вдали от Грона и тех, кто под его руководством занимался вопросами безопасности королевства. Его назначение наместником Геноба, когда-то временное, с которым объединившиеся вокруг партии принцессы аристократы согласились только потому, что собирались выкатить принцессе после подавление мятежа целый воз требований, вследствие случившегося стало постоянным. Нет, то, что барон держал в своих руках Геноб, было неплохо, поскольку доходы с оккупированного королевства в существенной части покрывали сильно возросшие расходы Грона. Но учить его было очень затруднительно.

— А какие бы мы ни представили доказательства преступных замыслов графов и герцога, в глазах дворян Геноба все они будут необоснованными, — закончил барон.

Грон поднял руки и несколько раз приложил одну ладонь к другой.

— Мои аплодисменты, барон. Итак, что же вы теперь предлагаете?

Барон бросил задумчивый взгляд в сторону окна, за которым раздавалось:

— Разворот, и — раз! Щиты сомкнуть, укол!

— А может, пусть бунтуют? Армия после реформы пока ни разу не дралась. Так, может, заодно и проверим, насколько все получилось?

— Опять мои аплодисменты, барон, — рассмеялся Грон. — Вы приятно меня удивили. Из вас получился блестящий государственный управленец. Отличный план. В моем мире существовала целая теория управления, предназначенная для управления сложными структурами пусть и с низкой эффективностью, но с минимальной затратой ресурсов. Ну например, если вам требуется низвести некую сложную структуру до состояния ограниченного суверенитета, включив ее в состав своей экономической модели всего лишь в качестве источника ресурсов. Она называлась теория управляемого конфликта, или управляемого хаоса. Именно ее пытается использовать против нас барон. Ей сложно противостоять привычными методами, так сказать, методами упорядочения. Ибо для того, чтобы возбудить конфликт, создать хаос, нужны на порядки меньшие ресурсы, чем чтобы создать организованность. В этом случае наиболее приемлемым с точки зрения сочетания параметров стоимость — эффективность способом противодействия является предоставление инициатору возможности возбуждения ограниченного конфликта без перерастания его в хаос и последующее, грубо говоря, «выжигание» его ресурсов в рамках этого конфликта. После чего конфликт затихает, и появляется возможность вернуть ситуацию к организованной фазе. — Грон замолчал.

Барон некоторое время сидел, напряженно морща лоб и потирая виски, а затем его лицо посветлело, и он шумно выдохнул:

— Уф, кажется, понял. Ну и умеете же вы завернуть все так, господин Грон, что без бутыли хорошего вина ну никак не разобраться…

И Грон покаянно понял, что увлекся и перешел на тот язык, каким и излагалась эта самая теория управляемого хаоса и каковой здесь был настолько непривычен, что, несмотря на использование знакомых слов, для местного жителя звучал как совершенно незнакомый. Но барон-то каков молодец… все-таки разобрался.

— Итак, значит, мы даем им начать мятеж, а потом наша армия…

— Не армия, — качнул головой Грон.

— Вот как? — удивился барон. — А кто же?

Грон усмехнулся:

— Ну наши фрондерствующие аристократы до сих пор дуются на нас из-за того, что им не удалось всласть пограбить в Аржени. А по уровню выучки они вполне сравнимы с дворянским ополчением Геноба. Вот пусть и порезвятся…

Барон несколько мгновений мерил Грона напряженным взглядом, а потом осторожно спросил:

— А вы не боитесь, что генобцы сумеют… — Он оборвал фразу.

Но Грон уже улыбнулся широко:

— Ну что вы, барон, я на это надеюсь. Ну подумайте сами, кто является ресурсом Черного барона здесь, в Агбере?

Лицо барона мгновенно прояснилось, а затем он просто просиял:

— Так вы хотите, чтобы он «выжгли» друг друга, а уж потом…

И Грон медленно наклонил голову.

2.

— Здравствуй, милая, как ты? — ласково сказал Грон, входя в спальню.

Мельсиль сидела в кресле недалеко от открытого окна и читала. Услышав вопрос Грона, она подняла голову и улыбнулась.

— Сегодня почти хорошо. Даже съела немного фруктов. Он, — она положила руку себе на живот, — уже стучит пяточкой. Хочет в наш мир.

Грон, улыбаясь, кивнул. Мельсиль была уверена, что носит сына. Хотя в этом мире пока еще никто не мог определить пол будущего ребенка с достаточной точностью. Нет, и мастре Камилион, и леди Жалези, один по форме живота, а другая по количеству и форме пятен пигментации, также подтвердили, что ожидается мальчик. А когда Грон, выбрав момент, спросил у Мельсиль, на чем же основывается ее уверенность, она внезапно зябко охватила руками плечи и, передернув ими, тихо произнесла:

— Этот мир не для женщин-властителей. Хватит того, что пережила я.

И Грон почувствовал, как намертво стискиваются его челюсти, чтобы не выпустить наружу глухой, но яростный рык пробуждающегося внутри него зверя…

— А как прошел твой день?

— Нормально, — отозвался Грон, стягивая с плеч камзол и стаскивая через голову нижнюю рубашку. — Сегодня из Геноба приехал барон Экарт. Мы с ним очень славно поговорили.

— Да уж знаю, — усмехнулась королева. — Он забегал ко мне после аудиенции у графа Эгерита. Пел тебе дифирамбы. Все-таки ты умеешь влюблять в себя людей, моя радость.

— Куда уж мне до тебя, — рассмеялся в ответ Грон, направляясь в ванную комнату.

Хотя обычно в семьях знати муж и жена имели собственные апартаменты, вплоть до спальни, и муж посещал спальню жены лишь время от времени, они с Мельсиль продолжали делить общую. Даже несмотря на уже большой срок ее беременности. Мельсиль нравилось чувствовать его рядом с собой, и, поскольку сейчас она спала плохо, Грон часто просыпался оттого, что она легонько гладит его по спине или прижимается щекой к его плечу либо кладет его руку себе на живот и шепчет: «Сынок, это твой папка. Он сильный и умный. Сильнее и умнее всех в этом мире. Ты тоже станешь таким, когда подрастешь». И млел от этого. К тому же он считал себя как бы последней линией обороны, если кому-то удастся прорваться сквозь все созданные им и маркизом Агюеном концентрические круги охраны. И хотя пока удавалось нейтрализовать угрозу на дальних подступах, но кто знает…

Помывшись, Грон вышел из ванной комнаты, которую оборудовали по его собственным вкусам, изготовив и установив первый в этом мире душ, подошел к Мельсиль и, подхватив на руки ее отяжелевшее из-за беременности тело, отнес ее в соседнюю залу, где им уже накрыли ужин. Несмотря на то что Мельсиль из-за токсикоза ела совсем мало, ужинали они всегда вместе. Королева говорила, что в этот момент ощущает себя добропорядочной хозяйкой усадьбы, кормящей мужа-добытчика, вернувшегося с поля. И это ощущение ей очень нравилось. Вообще, за прошедшее время у них все как-то устоялось, выровнялось. Таких всплесков, пожаров страсти, как ранее, практически уже и не случалось. Но взамен взрыву, буйному пожару пришло ровное и теплое пламя. Грону нравилось смотреть на ее лицо, нравилось чувствовать ее тепло рядом, нравились ее взгляды, которые она бросала на него украдкой, когда ей казалось, что он не видит. А ей… ей нравилось в нем все — его сила, его уверенность в себе, его готовность рвануться вперед, снося вековые деревья и скалы, едва только ему казалось, что кто-то или что-то готовится нанести ей вред или даже просто обиду… ну и терпение, с которым он принимал ее чисто женские смены настроения, всплески раздражения и просто внезапно накатившую меланхолию. Правда, до поры до времени. Если ей случалось перегнуть палку, то он мгновенно каменел, его лицо превращалось в безжизненную маску, и тогда уже она вскидывалась и начинала ластиться к нему, вновь вызывая на его лице такую теплую и ласковую улыбку. Мужчина, особенно ее мужчина, — это сильный и яростный зверь, раздражать которого просто глупо.

— Нам снова предстоит война? — спросила Мельсиль, когда Грон покончил с кабаньей ногой.

Он замер.

— С чего ты взяла? — спросил он спустя некоторое время, поражаясь ее интуиции.

— Не знаю. — Мельсиль зябко повела плечами. Когда срок беременности достиг семи месяцев, она сильно сократила аудиенции. Но при этом старалась все равно держать руку на пульсе жизни своего королевства. — Не знаю, — повторила она. — Просто все вокруг стараются делать вид, что все идет просто отлично. А так обычно бывает, только если близятся какие-нибудь сильные неприятности. К тому же барон сказал, что ты собираешься в Загулем.

— Но я же граф Загулема, милая. Я и так провожу в своем графстве дай бог один месяц в году. Да меня впору лишать домена за столь явное небрежение его интересами.

— Но в этом году ты там уже был, — возразила ему Мельсиль, — к тому же с такими управляющими, как Пург и мастре Эмилон, дела там просто не могут идти плохо. Значит, дело в чем-то другом… Например, тебе необходимо проинспектировать свою оноту и коронные полки, стоящие в городе гарнизоном.

Грон восхищенно покачал головой. Его всегда удивлял редкий синтез способностей жены. Она не только умела, как могут не слишком многие, но лучшие из женщин, вычислять подоплеку событий по реакции на них окружающих, но и была способна выстроить сложную логическую цепочку. Каковую были способны выстроить очень немногие из мужчин. А ведь логика считается епархией мужчин просто потому, что использует приемы и методы, считающиеся принадлежностью мужского типа мышления… Нет, что бы там ни говорили, Агбер все-таки основной своей тяжестью лежал на хрупких плечиках королевы, а не на могучих плечах принца-консорта. Да, возможно, он принял на себя намного большую долю власти, чем до этого позволяли себе… а вернее, позволялось принцам-консортам, но королева все равно оставалась королевой.

— Ну… кое в чем ты права, милая, — несколько смягченно отозвался Грон. — Но ведь нам никто и не обещал легкой жизни.

— А почему ты просто не убьешь его, Грон? — внезапно спросила Мельсиль.

И ему не надо было объяснять, кого она имеет в виду.

— Это не так-то просто сделать, Мельсиль, — посерьезнев, сказал Грон. — Он очень силен у себя. И мне пока до него не дотянуться.

— А если просто захватить Насию?

— Сейчас это будет очень кровавая война, моя дорогая. Которая будет вестись не только где-то там, далеко, только лишь королевскими армиями, но и полыхнет здесь, в Агбер-порте и других провинциях. В ней, начни мы ее сейчас, сгорит половина Агбера. И не только Агбера. Ты готова зажечь такую войну, моя любовь?

— Нет! — Мельсиль вздрогнула и обеими руками обняла свой живот. — Нет, не надо.

— И я — нет, — кивнул Грон. — К тому же, захватив Насию, я могу вовсе и не покончить с ним. Он очень хитер и опытен. И, я уверен, заранее подготовил себе тайные логова, причем, весьма возможно, не только в Насии и даже вообще не в Шести королевствах. Поэтому я должен сначала обложить его, как… крысу. Перекрыть ему все пути, по которым он попытается ускользнуть, и лишь затем ударить. И я работаю над этим. Но это очень долгий процесс. Поэтому он еще многие годы будет исподтишка гадить нам, иногда по мелочам, иногда по-крупному. И будут гибнуть люди и пылать дома. С этим ничего не поделаешь. Надо набраться терпения, чтобы когда-нибудь, когда мы будем полностью готовы, все это прекратить. Раз и навсегда. — Он замолчал, будучи не слишком уверенным в том, что это действительно удастся сделать.

Уж очень велика была разница в классе между бароном и теми, кого он пошлет его ловить. А на то, что им придется столкнуться лицом к лицу, надежды было мало. Владетель никогда не даст ему столь много удачи. Но как цель, как задачу он ставил себе именно это. К тому же чем лучше они смогут выявить всю структуру и всех людей барона, тем более сильный удар сумеют нанести. А на это тоже требовалось время.

Мельсиль некоторое время молчала, размышляя над его словами, а затем тихонько вздохнула:

— Я поняла, любимый, но… жалко. Сколько людей, которые могли бы жить, погибнут за это время.

— Все имеет свою цену, — тихо отозвался Грон. — И если есть возможность заплатить деньгами, то это самое выгодное коммерческое предложение, которое только можно себе представить. К сожалению, жизнь — не воскресный базар на храмовой площади, и торгуются здесь не за пучок зелени. Поэтому часто приходится платить жизнями, своими и жизнями подданных, которые тоже наши, в гораздо большей степени, чем… тем, кто получает власть на время. — Он хотел сказать, чем любому президенту или премьер-министру, но вовремя вспомнил, что здесь эти слова не только ничего не значат, но даже еще неизвестны. — И мы можем отказаться платить так, только вообще отказавшись от права решать и править. А ты готова взвалить это бремя на кого-то еще, способного нести его лучше нас с тобой? Потому что каждая ошибка властвующего — это… переплата. Голодом, кровью виновных и невинных, смертью…

— Прости, Грон, — покаянно произнесла Мельсиль, — я знаю, сколько всего ты тащишь на себе. А тут еще я со своими женскими соплями. Просто… когда он появился, — она погладила свой живот, — мне вдруг страстно захотелось мира и покоя. И я не могла не попытаться уговорить тебя совершить чудо. Ты же способен на чудо, я ведь не раз убеждалась в этом, вот и теперь мне хотелось… Прости меня, любимый.

Грон встал и, молча обойдя разделявший их стол, обнял жену. Она прижалась к нему и затихла…

На следующее утро Грон выехал в Загулем. Он взял с собой небольшой конвой из числа королевских латников и шестерых спецов из школы, которую он создал в рамках службы охраны королевы. Отбор людей в эту школу они вели постоянно, причем почти половина выпускников не оставались в структуре службы охраны, а уходили служить в другие места. Вот и сейчас четверо из шести не должны были вернуться вместе с Гроном в Агбер-порт. Двое передавались в подчинение Бровану, сидевшему в Загулеме, будто паук, раскинув свои сети на север Агбера, Насию, а также на Брект и Шалуб. А еще двое должны были продолжить свой путь, чтобы в конце концов очутиться на обширных складах мастре Тилима, уважаемого и богатого купца из Дагабера, торгующего льном, маслом и солью, бывшего ученика мастре Эмилона, а ныне главы только зарождающейся разведывательной сети Грона в столице Насии. Для них это путешествие было чем-то вроде послевыпускной практики, ибо на самом деле они только числились в отряде. Пределы королевского дворца Грон покинул только лишь в сопровождении латников и с этим же эскортом выехал из ворот Агбер-порта. Где и как будут передвигаться эти шестеро, никто не должен был видеть. И только в Загулеме они должны были явиться пред светлые очи принца-консорта и доложить ему, как и в каком порядке двигался его отряд, где и какие остановки делал, что на них происходило, ну и так далее… Так что для передвижения по мирным и спокойным землям Агбера охрана была вполне достаточная, если не избыточная. Но так только казалось…

Первая неделя путешествия пролетела довольно быстро. И в общем спокойно. А вот вторая… До Авенлеба Грон добрался только на девятый день, поскольку по пути заехал в пару гарнизонов, один из которых располагался неподалеку от небольшого городка, в дне пути от Агбер-порта, а второй в бывшем разбойничьем замке почти на границе с графством Авенлеб. И если в первом гарнизоне все было в порядке — своим чередом шли занятия, а расположение полка потихоньку обустраивалось, то, когда он въехал в бывшее разбойничье гнездо, ему в глаза немедленно бросились распахнутые ворота и трое пьяненьких солдат, сидящих на поленнице с бутылками вина в руках. Все трое были в отличнейшем расположении духа и во все горло орали похабную песенку по ловкого солдата и дочку трактирщика. Грон натянул поводья и некоторое время рассматривал эту картину, а затем чуть повернул голову, ловя в поле зрения старшего своего конвоя, и едва заметно повел подбородком.

Спустя несколько мгновений трое весельчаков рысили в сторону Грона, повизгивая от звучных ударов хлыстами по спинам. В любом ином случае Грон бы не допустил подобного обращения в отношении собственных солдат, но уж коли ты ведешь себя как быдло, будь готов к тому, что и с тобой будут поступать как с быдлом.

— Кто такие? — негромко спросил Грон.

Все три мгновенно протрезвевших весельчака оторопело пялились на внезапно возникшее перед ними привидение коннетабля Агбера.

— Во попали-то… — потерянно пробормотал один из них.

Грон легонько кивнул, и возвышавшийся за ними латник от души перетянул хлыстом одного из троицы, с нашивками капрала. Тот по-бабьи взвизгнул, но тут же опомнился и, приняв строевую стойку, отрапортовал:

— Караул шестого линейного пехотного полка, ваше высочество, как есть охраняем арестованного.

Грон удивленно вскинул бровь:

— Арестованного? Какого арестованного?

— Капитана Дежеуса, ваше высокопревосходительство.

— Капитана? И что же он такого натворил?

— Так это… — Капрал замялся. — Командир полка его светлость маркиз Когелен заарестовали. — Он замолчал.

Грон подождал еще пару минут, а затем снова кивнул латнику.

— Вайу! — взвизгнул капрал.

А латник пояснил:

— Когда его высочество спрашивает, следует отвечать, причем полностью, либо, если не знаешь, сказать, что не знаешь. И не дай Владетель тебе соврать!

Вразумление подействовало. Капрал поспешно заговорил:

— За непочтительность, ваше высочество. Маркиз Когелен заарестовали капитана Дежеуса за непочтительность. Капитан Дежеус изволили перечить и даже ругаться с маркизом.

— И это из-за чего же? — спросил Грон, уже зная ответ. Он отметил эти «заарестовали», «изволили», будто холоп говорит о барине. Это уже объясняло все.

Капрал замялся:

— Так ведь… это… капитан из бывших сержантов… еще под вашим началом в арженской кампании лейтенанта получили, а недавно и капитана. Они, маленько того, к службе ревнивые. А маркиз тут порядки завели, ну как в собственном замке. Выезды, охота… давеча вот тоже на охоту к графу Авенлеба ускакали с господами офицерами. А капитан тут порядок как во время переучивания хотели устроить. Ну и маркиз того, осерчали…

Грон помрачнел. Этот мир находился где-то на переходе от полностью феодального к более современному строю. И дворянские титулы тут временами еще означали земли, которыми эти бароны, графы и герцоги управляли, а не просто названия собственных поместий или вообще лишь цветистые приставки к имени. Но уже появилась и солидная прослойка тех, у кого за душой не было ничего, кроме титула и череды благородных предков. Многие из таковых честно старались быть достойными своих предков, в свою очередь множа славу своего родового имени, ну и собственный достаток тоже. Но многие хотели всего и сразу, да еще желательно побольше, побольше… считая, что все это должно принадлежать им по праву крови, и не собираясь ничего зарабатывать собственным трудом и служением, то есть тем, чем это и заработали их предки. Мол, предки постарались, так что теперь уж, пожалуйста, вынь да положь. А если никто не бросался со всех ног вынимать и класть, то они ничтоже сумняшеся подгребали под себя все, до чего могли дотянуться, и устраивались в соответствии со своими представлениями о правах и привилегиях. Именно из-за такого вырождения служилого сословия, начавшего избегать службы, то есть того бремени, которое и делало его служилым, и случались потом, через поколение-два, когда подобное отношение становилось повсеместным, всякие революции и гражданские войны. Либо подобные державы просто исчезали под напором других, более молодых, в которых таковое сословие еще знало свое место и свои обязанности.

Вот и этот маркиз, похоже, также считал себя обделенным тем, что принадлежало ему «по праву». И потому наградил этим себя сам, превратив гарнизон в собственный замок, а солдат в личную дворню и гауптвахтой затыкая рот офицерам, не согласным с подобным положением дел.

— Выпустить! — коротко приказал Грон.

Спустя две минуты к нему подвели высокого, могучего мужчину с начавшей седеть головой и роскошными, по моде всей королевской армии, усами.

— Капитан Дежеус?

Тот склонился в глубоком поклоне.

— Так точно, ваше высочество.

— Что творится в полку? Тот замялся:

— Ваше высочество, я некоторое время… не мог лично принимать участие в жизни полка… но… полагаю… командир дал личному составу выходной… поэтому все несколько…

Хм, не наушник и готов защищать даже такого командира. Этот капитан нравился Грону все больше и больше. Он окинул взглядом двор бывшего разбойничьего гнезда. Около сотни солдат повылезали из всяких щелей и теперь настороженно пялились на него.

— Хорошо, — кивнул Грон, — постройте полк.

Через полчаса во дворе замка выстроился прямоугольник из слегка покачивающихся шеренг. Большинство солдат оказались изрядно пьяны, хотя чему удивляться, если на ногах не держался даже караул.

Грон спрыгнул с коня, жестом показав, что латникам не требуется повторять это, и, чуть возвысив голос, приказал:

— Напра-во!

Колонна нестройно повернулась.

— Бего-ом марш!

Колонна, глухо бурча, разнобойно затопала по дороге. Грон побежал рядом, по обочине. Капитан Дежеус топал рядом.

Первые три сотни шагов в глубине колонны еще слышалось ворчание, но затем все затихло. Грон крутанул рукой, отправляя латников в конец колонны, и вскоре оттуда послышались хлесткие удары хлыстов.

Грон остановил колонну только через пять миль, добежав до подножия крутого холма. Несмотря на все усилия латников, полк растянулся почти на милю, так что, когда первые успели уже успокоить дыхание, последние еще только подтягивались к холму, едва переставляя ноги. Грон дождался последних, а затем легко взбежал вверх по склону на десяток шагов, чтобы быть видным всем — от первой до последней шеренги.

— Быдло! — негромко, но так, что это слово отчего-то было хорошо слышно всем, произнес Грон. — Тупое, пьяное и распоясавшееся быдло — вот вы кто, а не солдаты Агбера. Вы — хуже предателей, потому что из грозных воинов, при воспоминании о которых трепещут в страхе сердца насинцев, генобцев и всех, кто хоть раз в жизни посмел бросить вызов непобедимой армии королевства Агбер, вы превратились в бесполезное стадо свиней. Потому что от предателей и так все ждут подлости и трусости, а на вас… на вас бы надеялись те, кто вместе с вами держал бы линию, почитая ее несокрушимой. А вы? — В его голосе прозвучало столько презрения, что ближние к нему даже отшатнулись. — На что вы оказались бы способны? На бегство? На истошные вопли, в тот момент когда вас просто резали бы как свиней? Вы — дырка, вы — смерть ваших соратников, вы — позор своих семей и всего своего рода!

Колонна глухо молчала. Коннетабль говорил страшные, обидные слова, но за эти пять миль большинство успело протрезветь, так что они уже понимали, что все, что говорит коннетабль королевства, пусть горькая, противная, даже ненавистная, но правда. Вот только не вся правда…

Но это понимал и сам Грон. Он повернулся к капитану, с угрюмым видом стоявшему в строю вместе с солдатами:

— Капитан Дежеус!

— Я, ваше высочество!

Грон жестом подозвал его к себе, а когда тот вытянулся перед ним, громко, твердо произнес:

— Вручаю вам этот полк. Отныне вы — его командир.

Глаза капитана изумленно расширились, но затем он вытянулся еще больше и глухим от волнения голосом произнес:

— Слушаюсь, ваше высочество.

А Грон повернулся в сторону полка и добавил:

— А вы станете единственным в королевской армии полком, которым командует капитан. Понятно?

Это было очень серьезно. Ибо по положению о денежном довольствии финансы на подразделение или часть выделялись исходя из звания его командира, который потом и распределял их в соответствии со штатным расписанием. Так что этим решением весь полк садился на голодный паек и обрекался на денежное довольствие, обычно выделяемое на роту. Поэтому ответом Грону был тихий тоскливый всхлип. На большее никто не решился.

— И что-то для вас изменится, — продолжил между тем Грон, — только тогда, когда вы докажете мне, что снова стали настоящими солдатами. И учтите, я буду весьма пристрастным.

На этот раз ответом ему была тишина…

Маркиз Когелен изволил явиться в свой замок только через полтора дня. К тому моменту полк уже успел изрядно измениться. Двор был чисто выметен, на воротах стоял молодцеватый караул, а выделенные команды солдат усердно белили казарменные здания.

Маркиз, одетый в довольно шикарный камзол, правда не имеющий никакого отношения к военному мундиру, въехал в ворота и остановил коня.

— Хм, — недоуменно произнес он, — кто это тут так постарался?

— Сержант Леглен, вероятно, — наклонился к нему виконт Бевеньи, его самый близкий друг и прихлебатель, давно уже совершенно забивший на собственную роту, но зато неизменный соратник маркиза во всех его делишках и развлечениях. — Я вам докладывал, ваша светлость, чрезвычайно продувная бестия…

— Что ж, такое рвение следует поощ… — Маркиз запнулся и вытаращил глаза. — А кто это выпустил эту деревенщину?! — изумленно выпалил он, уставившись на капитана Дежеуса, который в идеально сидящем на нем мундире стоял на пороге полковой канцелярии и, сложив руки на груди, смотрел на маркиза и окружавших его офицеров.

— Действительно, — пробормотал виконт. — Что за наглость?!

Остальные офицеры, живописной кавалькадой столпившиеся за спиной маркиза, загомонили. Впрочем, не все. Где-то с десяток, наоборот, радостно переглянулись и слегка тронули коней, как бы отделяясь от этой толпы пышно разодетых бездельников.

— Да я сейчас!.. — наливаясь гневом, зарычал маркиз. — О-о, вот это кстати! — радостно воскликнул он, заметив белевшую свежим деревом виселицу, неизвестно откуда появившуюся в дальнем конце двора. — Я вижу, пора навести в моем замке порядок! — грозно вскричал он, трогая коня.

— Непременно, полковник, — внезапно послышался сбоку холодный голос. — Только не в замке, а в полку.

— Что это за наглая свинья смеет перечить мне в мо… — грозно начал маркиз, разворачиваясь в ту сторону, откуда раздался голос, и… осекся. Потому что прямо перед ним в окружении королевских латников стоял коннетабль Агбера и принц-консорт, его высочество Грон.

Немая сцена длилась почти минуту, а затем Грон молча кивнул в сторону маркиза. Четверо латников двинули коней и, вклинившись в ошарашенную кавалькаду, отсекли маркиза от остальных, после чего один из латников перегнулся через седло и, подхватив поводья, потянул лошадь маркиза за собой.

Маркиз опомнился только у самого подножия виселицы.

— Ваше высочество, — пискляво завопил он, — очень рад видеть вас! В моем полку…

— Уже не в вашем, — холодно отозвался Грон.

— Как?.. Почему?.. — изумленно заблеял маркиз, но в этот момент дюжий латник сдернул его с седла.

Маркиз не упал только потому, что еще двое подхватили его под мышки и, выдернув из богато украшенных ножен шпагу, поволокли на помост. В то же мгновение со стороны казарм послышался дробный рокот полковых барабанов, быстро приближающийся к виселице. Не успевшие отойти от изумления офицеры суматошно завертели головами. К виселице со всех сторон бежали солдаты в полном вооружении, быстро выстраиваясь в ровные шеренги. Те десять офицеров, что отделились от кавалькады маркиза, сообразили раньше остальных и, быстро спрыгнув с лошадей, заняли свои места во главе подразделений. Прихлебатели маркиза сбились в кучку, но по-прежнему сидели в седлах.

Грон твердым шагом поднялся по ступенькам на помост и, развернувшись в сторону построившегося полка, громко и четко произнес:

— Маркиз Когелен, бывший полковник и командир шестого линейного пехотного полка, за небрежение долгом и обязанностью дворянина, предательство интересов короны и народа Агбера властью, данной мне королевой, объявляется лишенным дворянского достоинства…

Глухо взрыкнули барабаны, и над головой скорчившегося и совершенно не понимающего, что происходит, маркиза дюжий латник сломал его собственную шпагу.

— …а также по совокупности всех этих преступлений и как лицо, не принадлежащее к служилому сословию, приговаривается к смертной казни через повешение.

— Ик!.. — икнул впавший в прострацию маркиз. Нет, все это было невозможно! Такого с ним, благороднейшим и знатнейшим, наследником долгих поколений знатнейших предков, обладателем чистой, незамутненной голубой крови, просто не могло быть! Это сон, только сон, пусть кошмарный, но всего лишь сон!.. — Ик!.. ик!.. ик!..

Вновь зазвучали барабаны. На шею маркиза набросили петлю, а затем все тот же дюжий латник мощным ударом ноги вышиб у него из-под ног колоду. Маркиз захрипел, засучил ногами, задергался… вздрогнул и замер. Его украшенные искусной вышивкой панталоны намокли и изрядно отяжелели, приняв в себя все то, во что превратились те элитные вина и тонкие блюда, которые маркиз вкушал еще только сегодня утром. Грон брезгливо поморщился и повернулся к капитану Дежеусу:

— Капитан, кто еще из офицеров полка требует примерного наказания?

Тот твердо встретил взгляд Грона. Затем медленно перевел свой взгляд на толпу окаменевших от ужаса разодетых в пух и прах офицеров, а потом вновь твердо посмотрел в глаза Грону.

— В моем полку, ваше высочество, таковых более нет.

— Что ж, — Грон позволил себе некое подобие улыбки, — в таком случае я и так уже слишком задержался в вашем полку, капитан. Так что до не слишком далекой встречи. — С этими словами Грон спустился с помоста виселицы, вскочил на коня, подведенного ему одним из латников, и спустя пару минут выехал за ворота.

В Авенлебе Грон задержался ненадолго. Объехал городскую стену, вспоминая дела дней не столь уж далеких, вытерпел торжественный ужин, организованный местным графом, ни словом не упомянув о судьбе его предыдущего гостя, но внимательно поглядывая по сторонам и делая кое-какие далеко идущие выводы, и на следующий день двинулся дальше.

Грона разбудил неясный шум. Они только дня два как выехали из Авенлеба и теперь двигались по землям соседнего с Загулемом баронства Перген. Завтра Грон собирался добраться до его столицы — Ругберта. Эта ночевка в придорожной таверне была совершенно обыденной. Хозяин, опознав самого принца-консорта, весь вечер метался с кухни в зал и обратно, вытаращив глаза и едва не теряя сознание от ощущения собственной важности и беспримерного рвения. Тем более что, кроме принца-консорта с эскортом, постояльцев в его таверне этим вечером больше не было.

Грон остановился в этой таверне в первый раз. В прошлые разы он передвигался с гораздо большим отрядом, поэтому перегоны были чуть поменьше. К тому же они часто ночевали в поле, поскольку трактиров и таверн, конюшни которых способны вместить сотню лошадей разом, на этом тракте пока встречалось не так-то много. Но после войсковой операции, которую Грон провел в прошлом году, заодно, кстати, проинспектировав состояние всех торговых трактов и обязав местных властителей привести в порядок мосты и переправы, многие купцы, ранее предпочитавшие везти товары через другие королевства, переориентировались на Агбер. Так что поток людей и грузов, передвигающихся по торговым трактам Агбера, заметно возрос. Посему многие придорожные таверны начали активно надстраиваться и расширять свои конюшни. Да и число таверн начало быстро расти. Но на этот раз в его отряде было не более тридцати человек, поэтому они не только двигались заметно быстрее, но и гораздо больше таверн устраивало их с точки зрения удобства размещения. Так они и попали в эту таверну.

Грон некоторое время лежал, прислушиваясь, а затем рывком отбросил одеяло и соскользнул с кровати. Шум стих, но ощущение опасности, которое в очередной раз разбудило его, никуда не исчезло. Грон быстро натянул на себя брюки и сапоги и, бросив взгляд на приоткрытое окно, осторожно свернул камзол и плащ и затолкал их под легкое лоскутное одеяло, которым укрывался. При первом взгляде казалось, что на кровати по-прежнему кто-то лежит. Затем он вытащил из ножен ангилот, пристроив их так, чтобы ножны были по-прежнему видны, но вот есть ли в них клинок, было неясно, и встал слева от двери. Несмотря на то, что из коридора ничего не было слышно и, скорее всего, все его приготовления выглядели глупо, Грон всегда исповедовал принцип, что лучше какое-то время побыть глупо выглядящим, чем, не сделав этого, внезапно оказаться мертвым.

Некоторое время ничего не происходило, а затем сквозь тонкую щель между дверью и косяком внутрь комнаты проникло узкое лезвие ножа. Грон зло ощерился. Вот тот неясный шум и получил свое объяснение. Похоже, латника, стоящего на часах у лестницы на второй этаж, тихонько придушили удавкой. И шум издавали его ноги, сучащие по полу в момент агонии. Между тем лезвие ножа зашевелилось, по миллиметру двигаясь туда-сюда и аккуратно сдвигая засов. Грон вжался в стену. Внутренние стены тут были довольно тонкие, из досок, так что хороший удар мечом должен был бы пробить ее насквозь.

Наконец засов едва слышно скребанул и выскочил из запорного кольца. Дверь оказалась открытой. Несколько мгновений ничего не происходило, потом лезвие ножа исчезло, и почти сразу же дверь начала тихо открываться. Приоткрывшись на ширину ладони, она замерла, а затем из-за ее обреза высунулось жало арбалетного болта, уютно устроившееся в ложе.

Гунц! Арбалетный болт пробил одеяло и завибрировал, воткнувшись в массивную боковину кровати.

— Ну что, готов? — послышался хрипловатый шепот.

— Вроде… даже не пикнул.

— Тогда пошли резать остальных.

— Погоди, Сосед говорил, что этот гад шибко живучий. Дай-ка я его еще и ножичком… для верности.

Дверь открылась чуть сильнее, и в комнату проскользнула гибкая тень. Грон выждал еще мгновение и с силой ударил ногой по двери. Та с размаху захлопнулась, судя во вскрику в коридоре заехав кому-то там по сопатке.

— Агбер и королева! — взревел Грон, делая выпад. — К оружию!

Тень оказалась чрезвычайно верткой, так что в плечо, как Грон собирался, он не попал. Пришлось довольствоваться резаной раной бедра, которую он нанес обратным движением ангилота. Уж больно мало места для маневра было у этого шустрого типа в столь небольшом пространстве комнаты, центр которой к тому же занимали массивный стол и стул.

— Ксаг, режь его! — заорал тот. — Он прямо перед дверью!

Грон поспешно качнулся влево и ударом ноги загнал засов обратно на свое место. Вовремя! Потому что сразу после этого дверь вздрогнула, как будто кто-то снаружи попытался распахнуть ее одним ударом.

— Придержи язык, гаденыш, — едва слышно прошипел Грон, а потом сделал еще один выпад ангилотом.

Противник снова уклонился, но оказалось, что этот выпад был только способом отвлечь внимание. Потому что когда тот качнулся в сторону, Грон от души врезал ему подъемом стопы прямо по раненой ноге. Тот взвыл и рухнул на пол. Грон быстро пришпилил его правое плечо к полу ангилотом, после чего метнулся к кровати и, с грохотом опрокинув ее, придвинул вплотную к двери. Он помнил, что арбалет остался снаружи, а для него тонкие внутренние стены что бумага. Но болт прилетел не оттуда, откуда он ожидал. Едва Грон склонился над глухо матерящимся убийцей и собрался выключить его, надавив на сонную артерию, как над его затылком повеяло ветерком. И в следующее мгновений в массивную спинку кровати вонзился арбалетный болт, прилетевший со стороны окна. Грон пригнулся и глухо выругался, чем тут же воспользовался распластанный под ним убийца, довольно ловко попытавшись вонзить нож ему в бок левой рукой. Возможно, он успел перекинуть нож из раненой правой руки в левую, а может, и вообще был левшой. Грону некогда было разбираться. Он просто выбил нож, а затем от души приложил убийцу в солнечное сплетение и, пока тот, хрипя и разевая рот, приходил в себя, наконец-то нащупал на его шее сонную артерию.

Схватка закончилась довольно быстро. Всего в составе напавшего на них отряда было почти сорок налетчиков. Семнадцать из них зарубили проснувшиеся и вступившие в бой латники, потеряв при этом восьмерых своих, еще пятнадцать прикончили шестеро выпускников школы, которым к тому же удалось еще шестерых захватить живьем. К сожалению, они также потеряли одного своего. Один из захваченных, оставшийся при лошадях под охраной троих рядовых налетчиков, оказался чрезвычайно ловким малым. И едва не выскользнул, пырнув одного из выпускников кинжалом в печень и едва не достав второго. Его удалось утихомирить только после третьего ранения, все они, к счастью, были неопасными для его жизни. Так что у Грона возникла прекрасная возможность позадавать ему всякие интересные вопросы. Ну и одного, оказавшегося первым подручным главаря, захватил Грон. Еще в подвале был обнаружен перепуганный хозяин таверны со всем семейством.

— Этого и моего — связать, — приказал Грон, осмотрев пленников, — в рот кляп и привязать получше. Остальных давай сюда по одному…

Первым он выбрал могучего детину с туповатым выражением лица. Задав несколько вопросов, на которые детина, морща лоб, добросовестно попытался ответить, Грон, ни слова не говоря, вытащил ангилот и резким ударом развалил ему живот. А когда тот, заревев, начал хватать руками вываливающиеся кишки, спокойно снес ему голову и отошел на шаг, дав хлынувшей из обрубка шеи крови хорошенько замочить пол.

— Давай сюда следующего. Ну того, с синяком, — приказал Грон, когда струйка, до которой истончился фонтан, бивший из шеи, наконец стала почти незаметной.

Следующий, едва переступив порог, побледнел и принялся блевать. Грон подождал, пока тот закончит опорожнять желудок, и очень спокойным тоном произнес:

— Первый меня разочаровал. Посмотрим, что знаешь ты.

— Я? — Бледный налетчик, дрожа, пялился на него. — Да я же ничего…

Грон неторопливо поднялся на ноги и встряхнул ангилот, с которого прямо на лицо допрашиваемому упали капли крови. Тот вздрогнул, ноги его подогнулись, и он рухнул на колени прямо в лужу своей блевотины.

— Ваша милость! — завопил он. — Не убивайте! Клянусь Владетелем, все, все скажу, все, не убивайте…

До Загулема они добрались через четыре дня. Из семерых захваченных до Загулема доехали четверо, остальных пришлось пустить в расход не только вследствие того, что они оказались слишком упрямыми, сколько для того, чтобы их более знающие собратья стали гораздо покладистее. Так что когда Грон передавал Бровану эти «посылки», расколоть предстояло только одного, того, который прирезал одного из выпускников. Остальные уже пели во все горло. Теперь дело было только за обстоятельным, под запись с последующим вдумчивым анализом, обычным допросом. О чем он и сообщил Бровану, первым делом завернув к нему в уютно оборудованный особнячок в верхнем квартале. Стража у ворот уже явно послала посыльного к Батилею и Пургу, являвшемуся его управляющим, и сейчас по всему Загулему суматошно готовились к встрече своего графа и онотъера. Но с полчасика у Грона было.

— Чего же это у тебя на заднем дворе бродят целые банды, а ты ни сном ни духом… — усмехнувшись, попрекнул он Брована, закончив рассказ о происшедшем.

Тот виновато понурился:

— Онотьер, я…

— Ладно, это мы еще обсудим. А пока подумай, как заинтересовать старост деревень сообщать тебе обо всех увиденных подозрительных чужаках или их следах. Ни за что не поверю, чтобы никто не видел такой крупный отряд, проникнувший сюда, как напела мне одна из этих пташек, с территории захваченного насинцами Бректа, что, сам понимаешь, можно было сделать, только пройдя через мое графство.

— Понял, сделаю, онотьер…

Онота встретила его восторженно. Батилей, ныне утвержденный капитан отноты, выстроил ее на центральной площади Загулема вместе с городским ополчением и двумя коронными полками, составлявшими гарнизон Загулема. И едва Грон в сопровождении конвоя королевских латников выехал на площадь, как от дикого рева суматошно взмыли в воздух птицы, облюбовавшие деревья в графском парке. Хотя многие понимали, что их онотьер прибыл сюда отнюдь не чаи распивать. И так при каждом своем прибытии онотьер гонял оноту до седьмого пота, а тут он приезжает уже второй раз за несколько месяцев. Но та слава (и, прямо скажем, неплохой и стабильный доход), которую они обрели под его командованием, стучала в простом солдатском сердце подобно праздничным литаврам. К тому же оноте изрядно льстило, что их онотьер возвысился столь высоко. Принц-консорт, куда уж выше? К тому же не просто мало что значащий супруг королевы, а еще и коннетабль королевства, к тому же уже успевший завоевать славу и на этом посту. Ну у кого еще есть подобный онотьер?..

Грон приподнялся в стременах, вскинул руки в приветственном жесте и широко улыбнулся. Его путешествие окончилось. Что бы там ни происходило, все-таки в Загулеме он дома…

3.

— И вот, значит, тогда, онотьер, он его сюда-то и отправил, — закончил свой доклад Брован.

Грон задумчиво пожевал губами. Да уж, Черный барон показал свою хватку. Хотя и он сам тоже лопух. Иначе и не скажешь. Ну это же просто — предположить, что граф Загулема непременно, хоть время от времени, должен будет посещать свой домен. И подготовить для него на этом пути многоуровневую ловушку.

Год с лишним назад на всем тракте от Агбер-порта до Загулема появилось некоторое количество людей с деньгами, испытывающих большой интерес к такому роду человеческой деятельности, как содержание таверн на одном из самых оживленных торговых трактов шести королевств. Тем более что поток людей и грузов на нем после усилий Грона заметно возрос, и дело выглядело весьма перспективным и привлекательным. Многие трактиры и таверны либо сменили своих хозяев, либо получили новых совладельцев. Никто и не догадывался, что основной задачей части новых хозяев выгодной коммерческой недвижимости на этом тракте было отнюдь не извлечение прибыли. Это был, так сказать, некий дополнительный бонус, который позволил бы им по возвращении в Насию слегка изменить в лучшую сторону свою жизнь. Ну так им казалось, после того как тот, кто отправил их в Агбер с деньгами и поставленной задачей, изложил свое видение будущего. Они даже не догадывались, что это был лишь морок. Им казалось, что после выполнения этой задачи все вернется на круги своя и они получат назад не только того, кто ныне томился в казематах Черного барона — кто брата, кто мать, кто жену, кто ребенка (Черный барон всегда старался обеспечить лояльность тех, кому не повезло попасть в орбиту его интересов, самым надежным с его точки фения способом — страхом), но и свой старый трактир или таверну, куда однажды ночью постучались угрюмые люди в черной кожаной одежде. Но их надеждам не суждено было сбыться. Потому что на пороге их нового трактира в чужой стране вновь появится посланец Черного барона и, слащаво улыбаясь, попросит еще немного, чуть-чуть потерпеть, и тогда уже совершенно точно все будет так же хорошо, как и прежде. Даже еще лучше… И придется терпеть, ибо возвращаться некуда, а тот, кто тебе дорог, все еще сидит в казематах Черного барона. А потом еще и еще… Пока этот человек станет не нужен Черному барону. И тогда о нем просто забудут. В лучшем случае…

— Значит, расколол и последнего? — усмехнувшись, поинтересовался Грон.

— Так у нас и мертвый заговорит, онотьер, — расплылся в улыбке Брован. — Он-то всю механику этого дела и изложил. Остальные-то — тьфу, так, убивцы да разбойники, ну поднатасканные чуток, а вот тот, кого ваши ребятки у лошадей захватили, тот матерый. Навроде тех, что из вашей с маркизом Агюеном школы выходят. Только уже опытный. Я сейчас его как раз о том и пытаю, откуда такие, как он, волки берутся. Где Черный барон их гнездовье свил.

— Ну-ну, давай пытай, — снова усмехнулся Грон. — А все, что узнал, оформишь как положено, и мне. Ну да ты знаешь… И поспрошай его, в каких еще тавернах эти засланцы угнездились. Все равно, конечно, шерстить придется все трактиры, у которых в последнюю пару лет хозяева поменялись или умножились, но его информация тоже кстати придется. Только, сам знаешь, все равно на веру его слова принимать нельзя, проверять надо. А то может специально кого оговорить, чтобы от таких засланцев, что где-то поблизости угнездились, подозрение отвести.

В Загулеме Грон торчал уже вторую неделю. Ибо кроме инспектирования готовности города и графства на случай сильной атаки насинцев с его доменом у Грона было связано начало еще одной очень перспективной операции. Благодаря доходу, что приносило ему графство как личный домен, он довольно быстро восстановил свои счета у мастре Селиче. А это опять перевело его в разряд исключительно состоятельных клиентов мастре, что позволило Грону не только добиться неких преференций по проценту на кредит для местных купцов, что опять же увеличило его доход, но и затронуть с мастре Селиче и еще одну крайне деликатную тему. Ибо война, как говаривал незабвенный король Людовик, — это деньги, деньги и еще раз деньги. Так что заполучить в свои руки информацию о движении финансовых потоков было для Грона некой голубой мечтой. Но делать это, тайком «подсадив» кого-нибудь из своих людей в структуры мастре, было чрезвычайно опасно. Именно банкирские дома обладали самой серьезной службой безопасности в этом мире, подкрепленной еще и, во-первых, близким родством большинства персонала, поскольку огромное число клерков данных домов составляли целые династии, до мозга костей преданные своим потомственным хозяевам, и, во-вторых, весьма жестокой местью за нарушение корпоративных традиций, в чем-то напоминавшей закон омерты сицилийской мафии. Любой, нарушивший эти традиции, подлежал непременному умерщвлению. Кроме того, наказанию, причем иногда той же смерти, подвергались все члены его семьи до третьего колена родства. Конечно, коронованных особ или высшей знати это не касалось, но, будучи уличенным в таком, вельможа или даже король способен был навсегда лишиться возможности получения кредита в данном банкирском доме, а то и вообще в каком бы то ни было, если проступок был слишком значимым для всего сообщества банкиров. Так что самым разумным для Грона было бы убедить мастре делиться необходимой ему информацией.

Нет, на всю банковскую информацию Грон роток не разевал, хотя это было бы о-очень соблазнительно. Но, увы, такова се ля ви в этом мире. А вот на то, что мастре Селиче согласится насторожить кое-где нужные Грону «звоночки» и, буде они зазвонят, сообщит ему о сем неприглядном акте, по его прикидкам, рассчитывать было можно. Тем более что Черный барон, со своей неуемной жаждой ломать людей и залезать по локоть в самые закрытые от посторонних утолки, успел заметно насолить и самому мастре, и всему сообществу банкиров в целом. Мастре Миэлин, глава одного из самых уважаемых банкирских домов не только Шести королевств, но и нескольких соседних Владений, бесследно исчез в тот момент, когда он направился в Насию, дабы добиться аудиенции у ее короля по поводу возникших у насинского отделения его банкирского дома серьезных проблем с одним из его баронов… Нет, твердых доказательств, прямо указывающих на причастность к этому преступлению Черного барона, не было, да и свои долги барон вскоре вернул. Даже еще и щедро заплатил за просрочку. Но это произошло только после того, как барон убедился, что ни один другой банкирский дом не желает видеть его в числе своих клиентов…

Однако после нескольких пробных шаров Грон понял, что для того, чтобы даже заводить разговор о подобном, ему надо было стать в банковском сообществе хоть сколько-нибудь своим. Ибо от чужих свои тайны банкиры охраняли ревностно. Поэтому одной из причин того, что Грон снова засобирался в Загулем, кроме подготовки города и его гарнизона к возможной длительной осаде была еще и необходимость обсудить с местными купцами возможность создания своего, местного банка. Идея для купцов должна была выглядеть очень привлекательной. Поскольку Грон, несомненно, сумел бы не только быстро привлечь во вновь создаваемый банк дополнительные средства, но и, нагло пользуясь своим служебным положением, довольно быстро вывести банк в пятерку ведущих. Хотя бы пока на территории Агбера и Геноба. Так что захотеть вложиться в новый банк, по расчетам Грона, должны были довольно многие. Что обеспечило бы ему бурный старт и быстрый рост. Вследствие чего уже через пару лет банк Грона оказался бы на такой позиции, с которой уже можно было бы и заводить разговор об обмене, так сказать, информацией в целях обеспечения безопасности бизнеса.

— Ну так я пойду, онотьер? — сказал Брован, поднимаясь. — А то вас уже мастре Эмилон с остальными, чай, заждались.

Грон молча кивнул и, встав, направился в сторону двери. Не столько чтобы покровительственно похлопать по плечу Брована, сколько чтобы пожать руки появляющимся на пороге наиболее влиятельным купцам своего графства. Они уже немного привыкли к тому, что граф воспринимает их заботы и трудности почти как свои и с удовольствием прислушивается к их мнению, но вот то, что он продолжает делать это уже и в ранге принца-консорта, пока было для них внове. Так что они слегка смущались и чувствовали себя немного не в своей тарелке…

Сразу после купцов, покинувших его кабинет слегка пришибленными его красноречием и описанными им перспективами, Грон принял депутацию шахтеров-соледобытчиков. Еще в прошлый приезд Грон сообщил старшинам, что предлагает им увеличить добычу, насколько они будут способны, хоть вдвое, гарантируя, что как минимум на протяжении пяти следующих лет будет полностью выкупать излишки соли. Они с мастре Эмилоном решили на паях развернуть торговлю солью в Кагдерии и через баронство Шалуб выйти на рынок соседнего Владения. Мастре уже отправил туда небольшой пробный караван, и выручка от этой экспедиции превзошла самые смелые его ожидания. Разумеется, с нарастанием массива поставок цена непременно начнет снижаться, но даже падение ее наполовину и то окупало все затраты и приносило неплохую прибыль. А Грону кроме дополнительного дохода это должно было принести возможность расширения разведывательных сетей. Конечно, в ближайшее время он не планировал никаких операций в соседнем Владении, но кто знает… Информация никогда не бывает лишней.

Последним его посетил Пург. Когда он вошел, Грон как раз ужинал. Поэтому он просто кивком указал Пургу на кресло напротив и молча налил вина еще в один стакан. Пург так же молча уселся в кресло и отхлебнул вина.

— С чем пришел? — поинтересовался Грон, откладывая крылышко куропатки, которое обгладывал до его появления.

Пург мрачно сделал еще один глоток и поставил стакан.

— Устал я, Грон…

Грон непонимающе посмотрел на него:

— От чего, Пург?

Пург некоторое время мрачно смотрел в одну точку, а затем пояснил:

— От всего. От этой хозяйственной рутины, от людей Брована, рыщущих по дворцу и по всем пристройкам, от необходимости быть настороже, от этого твоего «грибного человека» на кухне. От жалоб купцов и соледобытчиков, а также старшин ремесленников, дворян, содержателей таверн и так далее. Я же не управляющий поместьем, Грон, я — капитан стражи. А ты взвалил на меня все это…

Грон некоторое время молчал, а потом вздохнул и, взяв кувшин, налил себе вина, попутно добавив Пургу. Подняв свой бокал, он подождал, когда это же сделает Пург, а затем легонько ударил своим стаканом о стакан Пурга.

— В моем мире, ну в том, в котором я родился и прожил большую часть своей жизни, это называлось чокнуться, — пояснил он, — и кроме этого полагалось сказать тост. Ну некое пожелание, что-то, что тебе хочется, чтобы исполнилось. А чего хочется тебе, Пург? Скажи мне, и, если я в силах, я совершенно точно исполню это.

Пург долго смотрел на Грона, и Грон тоже не отводил взгляда, потом Пург внезапно улыбнулся, а затем и громко расхохотался.

— Ох, Грон, мне на минуту показалось, что я твоя жена и ты ждешь от меня какого-нибудь каприза. Ну там нового браслета или платья… А потом я вдруг вспомнил, кто твоя жена, и мне стало так смешно, что… — Он наклонился вперед и легонько стукнул своим стаканом о стакан Грона. — Так, что ли? Ну тогда пожелай мне больше никогда не распускать соплей. — Пург запрокинул голову, залпом осушил стакан и поставил его на стол. — Прости, Грон, просто ты тянешь на себе столько всего, что иногда нам кажется, что ты всемогущ. И что, стоит поплакаться тебе в жилетку, ты раз — и решишь все проблемы. Поэтому прости мне мою слабость. Это просто хандра. Обещаю, больше подобного не повторится.

Грон кивнул в ответ. И чтобы окончательно отвлечь Пурга, спросил:

— Чего-нибудь еще накопал?

— Ничего особенного, — отозвался Пург. — Так, мелочи. Например, последний случай появления Безымянного в Шести королевствах случился семь лет назад. И приблизительно в то же время Владетель в последний раз призывал к себе кого-то из местных властителей, дабы лично сообщить ему свою волю. Это был как раз барон Шалуба, сразу после чего он оставил всякие попытки подгрести под себя Брект. С тех пор Запретная пуща тиха и безмолвна, как ледник. Вот, правда, еще… проскочила одна забавная информация.

— Какая?

— Да где-то около десяти лет назад у нас в Гамеле вроде как объявился целый цирк диковинных зверей. Среди них были даже такие, в которых можно было предположить порождения какой-то из Запретных пущ. Его владелец и содержатель приплыл откуда-то из дальних Владений, из-за моря. По слухам, он пользовался бешеной популярностью и долго кочевал по Шести королевствам. Так вот, вроде как Владетель тогда пожелал увидеть представления этого цирка. И с тех пор о том цирке ни слуху ни духу. Но это тебе лучше поручить разузнать Шуршану. От Агбер-порта до Гамеля намного ближе, чем от Загулема…

Через три дня Грон наконец собрался в обратный путь.

На этот раз дорога до Агбер-порта прошла без осложнений. Грон даже по пути заехал в пару трактиров, чьи адреса как потенциальных ловушек сообщил ему Брован, но лишь днем и только на несколько минут. Нечего гусей дразнить. По данным допросов выходило, что тот отряд был единственным проникшим на территорию Агбера, но чем чер… то есть Владетель не шутит. Так что спустя всего неделю Грон объявился во дворце.

Мельсиль встретила его в постели.

Грон присел на краешек, взял ее руку в свою и тихонько спросил:

— Что, маленькая моя, совсем тяжело?

Мельсиль слабо улыбнулась:

— Ничего, уже недолго. У нас, женщин, такая судьба — продолжать человеческий род. Да не прервется нить… — тихо произнесла она слова, которыми в этом мире было принято приветствовать рождение нового человека.

А Грон едва заметно вздрогнул — настолько пробрало его это вроде бы простое присловье.

В его старом мире откуда-то появилась целая философия, направленная на возвеличивание себя любимого. Причем наплевать, плох или хорош ты на самом деле, значим и нужен хоть кому-то или бесполезен. Мол, все это чепуха. Человек, с его мыслями, чувствами, желаниями и мечтами, — сам по себе целый мир. И этим уже ценен. В общем, кое-какая логика в этом, может, и была, хотя очень бедненькая и сиюминутная, но вот выводы из этого часто делались странные. Например, что дети — это тягость. Что главная цель собственного существования — это получение максимального набора удовольствий, каковые совершенно идиотски определялись как «счастье». Что трудности, проблемы, временные неудобства — это нечто абсолютно неприемлемое, мешающее этому самому по-идиотски понимаемому «счастью». Хотя на самом деле, преодолевая их, человек меняется, делается сильнее, умнее, развитее, то есть лучше, и посему все эти трудности, проблемы и неудобства очень часто как раз и создают высшие, истинные моменты счастья, возможные именно только в момент преодоления человеком себя, поднятия на новую вершину. Сторонники подобной философии не могли, а может, просто не хотели понимать, что человек, как бы он ни был ценен сам по себе, — это еще и звено в долгой цепи поколений. Что просто для того, чтобы их папка имел шанс хотя бы встретиться с их мамкой, в результате чего и появились на свет они, кто-то тяжело пахал, надрывал жилы, стоял, сжав копье или автомат, насмерть, да просто погиб, создавая возможность возникнуть этому чуду природы… ну или ее убожеству. И что на них, что бы они там самовлюбленно ни вещали, точно так же лежит этот долг — продолжить эту цепь. Иначе пресечется род и исчезнет не только этот мир-человек, но и сама возможность творить и создавать новые миры. Да не прервется нить — лучше и не скажешь…

Следующий месяц пролетел как конь на галопе. Мельсиль становилось то хуже, то лучше, но Грон лишь в редкие минуты оказывался рядом, чтобы поддержать ее. Все остальное время он мотался по гарнизонам и побережью. Но однажды ночью, когда ему удалось как раз заночевать во дворце, Грон проснулся оттого, что рука Мельсиль сжала его руку.

— Милый, зови мастре Камилиона. У меня воды отходят…

Грон пулей вылетел из подмокшей постели и, как был в одном исподнем, выскочил в коридор.

— Мастре Камилиона ко мне, быстро!

Охранник, слегка опешивший при таком появлении принца-консорта, но все же первым движением выхвативший специально укороченный ангилот, которым было куда сподручнее орудовать в узких коридорах и заполненных мебелью помещениях дворца, на мгновение замер, а затем торопливо кивнул:

— Да, ваше высочество, один момент…

А потом Грон до утра торчал в соседней комнате, в которой они с Мельсиль обычно ужинали, мучительно прислушиваясь к сутолке и беготне в соседнем коридорчике.

Наконец где-то часа через полтора после восхода солнца в его комнату торжественно вошел мастре Камилион в сопровождении двух из трех бабок-повитух, заранее отобранных, проверенных Шуршаном и уже два месяца назад поселенных во дворце. На руках одной из них лежал замотанный в кружевные пеленки посапывающий комочек. Грон сделал шаг вперед, поспешно вытер руки о нижнюю рубашку и осторожно откинул пеленку, закрывавшую личико.

— Сын, — гордо произнес мастре, — как я и предсказывал, ваше высочество. Славный мальчишка. Едва вылез, как тут же заорал и описал мне камзол. А потом пососал маме грудь и заснул.

— Как она? — встревоженно спросил Грон.

— Спит, — встряла вторая повитуха, — намучилась, бедняжка… первые роды. Нуда ничего, теперь уже все позади. Дай вам Владетель счастья…

«Да уж… — подумал Грон, — вернее, со счастьем мы и сами как-нибудь разберемся. Ты только не вмешивайся подольше. Ну еще хотя бы несколько лет».

В следующие несколько дней Грон отменил все свои встречи и поездки. Даже поездку в Гамель, где Шуршан откопал несколько свидетелей пребывания того сильно заинтересовавшего Грона цирка зверей. И все свободное время Грон проводил с Мельсиль.

В тот день он вошел в спальню сразу же после того, как увидел сына. Мельсиль лежала на кровати, смежив веки, но открыла глаза и улыбнулась, едва Грон сделал шаг в направлении кровати.

— Ты видел его, Грон?

— Да, любимая.

— Правда, он славный? Знаешь, — она тихонько рассмеялась, — он едва появился на свет, как сразу же закричал, а потом описал мастре Камилиона.

Грон рассмеялся в ответ.

— Знаю, мастре мне все рассказал, причем продемонстрировал свой описанный камзол с такой гордостью, будто это королевская мантия.

— Конечно! — убежденно произнесла Мельсиль. — Ведь твой сын непременно будет королем. И мастре уже сегодня может гордиться, что первым принял на себя столь важный знак внимания будущего короля. — Она счастливо вздохнула, а затем произнесла: — Я успела, Грон…

— Что, любимая? — удивленно отозвался Грон.

— Родить тебе наследника.

— Наш сын — наследник престола Агбера, а не только мой.

— Нет, — убежденно произнесла Мельсиль, — твой, в первую очередь твой. Сделай из него настоящего короля, Грон. Такого же сильного и умного, как и ты, слышишь?

— Конечно, любимая, — поспешно кивнул Грон, несколько удивленный ее горячностью. — И почему — успела? За тобой кто-то гнался?

Лицо Мельсиль посерьезнело, она уже открыла рот, собираясь что-то сказать, но внезапно снова растянула губы в улыбке. Причем Грон четко увидел, что именно растянула губы, а не улыбнулась.

— Нет, конечно… я просто… оговорилась, любимый. Не волнуйся.

— Ваше высочество, — тихонько позвала его безотлучно находившаяся в спальне повитуха, — ее величество очень устала. Ей надо поспать…

И Грон, с языка которого уже был готов сорваться вопрос, сдержался и, наклонившись, просто поцеловал Мельсиль. А затем вышел из комнаты…

Первые два дня после родов королева спала, просыпаясь только на время кормления сына. Несмотря на традицию знатных семей нанимать на время грудного вскармливания кормилицу, Мельсиль сразу же заявила, что будет кормить ребенка сама. А на третий день во дворце была устроена парадная аудиенция, во время которой высшей знати и выборным от народа был представлен новорожденный наследник. Принц Югор. Мельсиль настояла, чтобы Грон сам дал имя своему сыну. И когда он предложил это, несколько мгновений смотрела на него, а затем тихо спросила:

— Так звали твоего сына в другом мире?

Грон кивнул.

— Он… он был достоин своего отца?

Грон снова кивнул:

— Да. Еще мальчиком ему пришлось пройти через многое, даже лишиться руки. Но он не сломался, а вырос сильным и мужественным. Все говорили, что он очень похож на меня.

Мельсиль, в этот момент державшая ребенка на руках, откинула край пеленки и всмотрелась в маленькое личико сына. И вдруг тихо позвала:

— Югор…

Ребенок внезапно открыл глазки и несколько мгновений серьезно смотрел на нее, а потом снова прикрыл их и, смешно скосив ротик, потянулся им к ее груди, закрытой лифом платья. Мельсиль спокойно вынула грудь из лифа и дала сыну, а затем, подняв голову, радостно сообщила Грону:

— Он отозвался! Ему подходит это имя, Грон.

Так что теперь высшему свету и народу Агбера был представлен принц Югор, мирно спящий на руках у матери, не обращая никакого внимания на высокопарные речи, обращенные к его матери и к нему самому. Он вообще оказался очень спокойным малым — ел и спал, спал и ел. А чуть погодя, когда ему стало хватать гораздо меньше сна, часто, проснувшись, просто лежал в колыбели, стоявшей в спальне родителей, и радостно угукал, позванивая погремушками и время от времени пуская пузыри…

Через неделю после рождения сына Грон вынужден был вернуться в круговерть своих дел и обязанностей. От барона Экарта пришло сообщение, что посланные ему на усиление два полка мечников успешно добрались до столицы Геноба. А усиленно распространяемые нанятыми бароном провокаторами слухи о том, что коннетабль Агбера принял решение передислоцировать в Геноб еще с десяток полков королевской армии, настолько подогрели атмосферу в бывшем королевстве, что мятежа можно было ожидать в самое ближайшее время. Кроме того, барон сообщал, что до него дошла непроверенная информация, будто бывший король Геноба, после поражения и оккупации страны скрывшийся в Домине, соседнем королевстве, имевшем к тому же небольшой участок границы с Насией, примыкающий к Запретной пуще, тайно вернулся на родину. Так что счет, судя по всему, действительно уже пошел на дни.

Вечером Грон собрал то, что он называл малым советом. В него входили Шуршан, граф Эгерит, барон Экарт, если он был в этот момент в столице, и Мельсиль. Иногда в этих неформальных встречах-заседаниях участвовали и другие люди, например, барон Шамсмели, граф Сакриензен, герцог Тосколла. На этот раз их собралось всего трое. Мельсиль было не до заседаний, а обсуждаемый вопрос был настолько деликатен, что расширять круг было опасно. Тем более что и граф Эгерит пока даже не был до конца в курсе всех их планов. Как глава королевского совета он в постоянном режиме общался с жадной и своенравной аристократической вольницей, временами доводившей графа до белого каления. И Грон опасался, что это пусть и скрываемое знание в такие моменты может как-то прорваться наружу — случайной оговоркой, жестом или взглядом. Но теперь пришло время посвятить графа в осуществляемые планы.

Когда Шуршан доложил последнюю информацию, граф некоторое время сидел, задумчиво глядя в угол и ничего не говоря.

— Выходит, — наконец произнес он, вздохнув, — в этом году доходов с Геноба можно не ждать…

— Выходит, так, — кивнул Грон. — Война, да еще на своей территории, редко способствует получению доходов, граф. К сожалению.

— Да уж, тут вы правы, ваше высочество, — отозвался граф с грустной улыбкой. — Но, как я понял, вы пригласили меня не только для этого.

— Вы правы, граф, — кивнул Грон. — Дело в том, что о грядущем мятеже мы знаем уже довольно давно и много. И поэтому успели разработать кое-какие планы.

— Вот как? — В голосе графа явственно сквозило недовольство. Его, высшего чиновника и правую руку королевы, не сочли нужным посвятить в некие планы, имеющие отношение к судьбе королевства.

— Не сердитесь, граф, — примирительно произнес Грон, — наше молчание было вызвано отнюдь не недоверием к вам. Просто у меня принцип — каждый должен знать только то, что ему необходимо в данный момент. Никто — ни вы, ни барон Экарт, ни Шуршан, ни Пург, мой наместник в Загулеме, ни даже моя жена — не владеет даже хотя бы просто большей частью всей информации, что хранится вот тут. — Он стукнул себя по лбу. — К тому же обладание информацией вольно или невольно, но неким образом меняет и манеру поведения человека, и его реакции на внешние раздражители. Так что я опасался, что некто из тех, с кем вы встречаетесь едва ли не каждый день, сможет таким образом спровоцировать вас, что вы невольно обмолвитесь кое о чем, что я предпочитаю сохранять в тайне до самого конца. Ну вспомните, не казалось вам пару раз, что вас провоцируют на некую непонятную вам реакцию?

Граф помрачнел.

— Так вот, значит, как, — глухо произнес он. — А я-то недоумевал, с чего бы это маркиз… Кстати, — внезапно вскинулся он, — до меня дошли слухи, что вы повесили одного знатного дворянина. Это правда?

Грон согласно кивнул.

— Точно так. С маленьким уточнением. Я повесил не дворянина. Прежде чем вздернуть эту самовлюбленную падаль, я лишил его дворянства. — И он рассказал графу о случае в шестом линейном пехотном полку.

Когда он закончил, граф покачал головой:

— Да, понятно… Не оспаривая ваши мотивы, должен сказать, что в данном случае вы несколько… превысили свои полномочия. Прерогатива лишения дворянства принадлежит лишь королю, в нашем случае — королеве Вы же всего лишь принц-консорт, прошу простить меня за это «всего лишь».

Грон фыркнул:

— Что ж, пусть подадут на меня жалобу королеве. Посмотрим, что она им ответит.

— Ну подобной глупости никто делать не собирается, — усмехнулся граф, — однако ваша популярность в дворянской среде после этого случая превратилась в величину совершенно эфемерную.

— Во всей дворянской среде? — уточнил Грон.

— Ну… нет, конечно. В армии, например, вас просто боготоворят. Да и среди властителей доменов вы тоже в некотором фаворе. У существенной части таковых, если быть точным, а вот свет…

— Да и гвоздь ему в крышку гроба, — весело отозвался Грон. — Тем более что согласно нашим планам складывается ситуация, способная изрядно проредить число этих бездельников. И вам, граф, отводится во всем этом весьма важная роль. Ну кому, как не главе королевского совета, облеченному личным доверием королевы, призвать служилое сословие королевства снова овеять славой древнее оружие предков и вновь послужить полагающейся на него короне Агбера.

Граф удивленно уставился на него:

— То есть вы собираетесь подавить мятеж…

— Именно, — кивнул Грон, — именно. Тем более что они ухватятся за это предложение обеими руками. Все эти разодетые петухи понимают, что без явно предъявленного королеве доказательства своей силы и значимости у них нет ни единого шанса надеяться на хотя бы частичное удовлетворение своих требований. А что может быть лучше для этого, чем маленькая победоносная война? Ну а у меня нет никакого желания оставлять их за спиной в тот момент, когда я двину на Геноб королевские полки. Так что… очень рассчитываю на ваш талант оратора, граф.

Тот несколько минут обдумывал все сказанное Гроном, а затем усмехнулся:

— Должен сказать, что вы очень необычный молодой человек, ваше высочество… Или я вам уже это когда-то говорил?

И они оба рассмеялись.

4.

— Ваше высокопревосходительство! Ваше высокопревосходительство!

Герцог Амели, возглавлявший кавалькаду из десятка всадников, среди которых семеро, так же как и он, когда-то входили в состав королевского совета Геноба, натянул поводья и обернулся. К нему галопом несся вестовой, размахивая тубой для бумаг. Герцог резко дернул поводья, разворачивая коня, и легким посылом подал его навстречу вестовому. Тот резко затормозил, туба вылетела вперед, и герцог поймал ее за перевязь. Брат короля был известен не только как довольно умелый военачальник, но и как отменный кавалерист, управляющийся с конем почти на инстинктивном уровне. Так что только что исполненный им финт был продиктован даже не столько желанием лишний раз блеснуть своим мастерством (хотя и этим тоже), сколько нежеланием герцога терять время.

Сорвав с тубы крышку, залитую сургучом и запечатанную печатью графа Маделика, командовавшего передовым отрядом повстанческой армии, действующим гораздо ближе к границе с Агбером, герцог вытащил донесение, впился в него взглядом и спустя пару мгновений посветлел лицом.

— Ну наконец-то… агберцы перешли границу.

В его свите возбужденно загомонили. Неужели пришло время возрождения Геноба? Их восстание, направленное на восстановление в правах истинного короля Геноба Жазлези VI и восстановление независимости королевства, длилось уже второй месяц. Начало было многообещающим. Восстание сразу же охватило девять из шестнадцати провинций, а спустя неделю к ним присоединились еще две. Да и в остальных пяти агберцам поначалу было очень неспокойно. Потом случилось первое разочарование. Восстание в столице не удалось. Расквартированные там полки королевской армии Агбера всего за несколько часов подавили начавшиеся волнения. Так что направленные герцогом на помощь отряды дворянского ополчения подошли к уже наглухо запертым городским воротам, с башен которых на них холодно смотрели агберские мечники. Чуть позже выяснилось, что объявленный герцогом убитым наместник Агбера барон Экарт, оказывается, жив и здоров, а вот большинство командиров столичных отрядов повстанцев были схвачены еще до того, как в столице ударил набатный колокол. Вследствие этого агберцам и удалось справиться с повстанцами в столице столь легко. Оставшись без руководства, отряды повстанцев только бестолково мотались по столице, а некоторые из них даже не смогли вооружиться, поскольку никто, кроме командиров, не знал, где расположены тайные оружейные склады. Но затем все опять стало налаживаться. Восставшим удалось перехватить пару караванов с продовольствием, следующих в Агбер, и неплохо пограбить прилегавшие к границе Агбера провинции, которые не отважились поддержать восстание. Что, впрочем, мгновенно изменило в них настроения от тайной поддержки повстанцев к недоброжелательному, в лучшем случае — нейтралитету. А жители трех наиболее пострадавших от грабежей провинций даже взялись за оружие и заявили, что если войска повстанцев вступят в их пределы, то будут встречены сталью. Но это лишь раззадорило восставших. Только Агбер все это время почему-то молчал.

— А кто командует королевской армией? — поинтересовался граф Шатрея, правая рука герцога и его наиболее посвященный в их совместные тайны советник. — Этот… Грон?

Герцог усмехнулся:

— К счастью, нет.

— К счастью?! — раздраженно воскликнул граф. — Наоборот, к сожалению. Как бы я хотел, чтобы этот мерзкий выскочка сам сунулся на священную землю Геноба! Я просто мечтаю вогнать ему в глотку фунт доброй стали!

— Именно к счастью, — все так же усмехаясь, повторил герцог. — Всем нам известна ваша ненависть к этому, как вы изволите говорить, выскочке, но я внимательно изучил его действия во время арженской кампании и, должен сказать, проникся к нему уважением. Он очень неплохой полководец. И я бы не хотел иметь его против себя в этой кампании. Потом, позже, когда Геноб станет свободным и восстановит свою военную мощь, — да, может быть. Но не сейчас. Так что я ничуть не поддерживаю вашего разочарования, граф.

Граф Шатрея усмехнулся в ответ и развел руками.

— Вы — мой коннетабль, и я готов выдержать все, что вы посчитаете необходимым. Даже… отсутствие этого негодяя.

Эти слова графа были встречены всеобщим смехом.

— Ну так кто же командует агберцами? — вновь переспросил граф Шатрея, когда все наконец отсмеялись.

— Граф Маделика пишет, что во главе агберцев почему-то поставлен граф Авенлеба, — задумчиво произнес герцог. — Не совсем понимаю это решение. Граф, конечно, изрядный храбрец, но его полководческий талант как-то до сих пор нигде не проявился. Я бы еще понял, если бы королева… вернее, ее принц-консорт поставил во главе армии герцога Тосколла, но граф Авенлеба… не понимаю.

— Да не все ли равно! — воодушевленно воскликнул молодой маркиз. — Мы разобьем любого!

Однако герцог только задумчиво качнул головой. Ни в коем случае нельзя считать противника, любого, и уж тем более такого, как принц-консорт Агбера, глупцом, совершающим необдуманные и спонтанные поступки. А этот поступок в глазах герцога выглядел как минимум необдуманным. Но Грон почему-то его совершил. Непонятно. А герцог знал, что, если тебе что-то непонятно, будь осторожен, возможно, ты теряешь контроль над ситуацией.

Повстанческая армия в основном состояла из дворянского ополчения, поэтому большинство ее составляла конница. И только герцог Амели, уже давно готовившийся к выступлению, сумел набрать и вооружить три пехотных полка, сплошь состоящие из пикинеров. Поскольку подготовить сносного пикинера легче всего. Еще около трех тысяч пехоты составили оноты, нанятые герцогом уже после начала восстания. Так что из почти тридцати пяти тысяч воинов только около восьми тысяч составляли пехотинцы. С точки зрения современной военной науки соотношение не очень выгодное, и это само по себе было головной болью герцога. Да еще это странное решение по поводу командующего… Поэтому, прежде чем решиться на сражение, герцог хотел как можно больше узнать о своем противнике. Вследствие чего, несмотря на то что генобские повстанцы рвались в бой, на следующий день герцог приказал войскам двинуться внутрь страны. То есть уходить от приближающейся агберской армии. А сам с графом Шатрея и небольшим конвоем покинул войска и скорым переходом двинулся к одному неприметному трактиру, расположенному на торговом тракте, ведущем в Домину.

До трактира они добрались глубокой ночью. Дюжий капрал, бывший воин распушенного агберцами полка королевских латников, из которых герцог сформировал свою личную стражу, свесившись с седла, забарабанил своим немаленьким кулаком в запертые ворота. Некоторое время на грохот никто не отзывался, кроме залившихся лаем собак, но затем заскрипела открываемая дверь, сквозь щели в мощном заборе из половинок бревен блеснул отблеск света и чей-то голос заорал:

— Это кто там балует?! А ну-ка прекращай да иди себе своей дорогой! Иначе собак спущу! Ночью никому не отворяем!

— Открывай, — взревел капрал, — именем короля Геноба! Его высокопревосходительство герцог Амели, коннетабль Геноба, желает остановиться в твоей таверне.

— Ох, спаси Владетель, — донеслось из-за забора. И сразу вслед за этим: — Клык, Зуб, Коготь, а ну сюда, ко мне, быстро! — И тут же: — Простите, ваша милость, не извольте гневаться, сейчас я, только собачек привяжу.

Герцог промолчал. Вот еще, будет он вступать в беседу с каким-то простолюдином…

В таверну они попали уже через пять минут. Хозяин растолкал слугу, и тот, позевывая и почесываясь, принял от них лошадей и повел их в конюшню. Впрочем, получив увесистую оплеуху от того же бывшего латника, быстро прибавил в резвости.

— Комнаты есть?

— Да как не быть, ваша милость, — затараторил непрерывно кланяющийся хозяин таверны, — почитай все пустые. Ноне у нас мятеж, и торговля совсем захире… ый! — неожиданно для себя закончил он, опрокидываясь на лавку от оплеухи, до которой снизошел уже граф Шатрея.

— Не мятеж, свиное рыло, а восстание. Ради освобождения страны и возвращения на трон законного короля Геноба, понятно?

— А как же, ваша милость, как есть понятно! — с воодушевлением снова затараторил кланяющийся с утроенной скоростью хозяин таверны, вскочивший с лавки будто ванька-встанька. — Чего ж тут непонятного? Очень даже все понятно…

— Ладно, — слегка поморщившись, прервал развернувшиеся дебаты герцог. — Покажи мне мою комнату и вели подготовить бадью с горячей водой. Мне нужно помыться.

— Ага, сей минут, ваша милость… — забормотал хозяин таверны, бросаясь к стойке. — Лелия, Глиба, быстро дровец в каменку подкиньте. Их милость помыться желает. Да быстрее же вы, телепени этакие…

Спустя час, когда герцог уже вылез из бадьи и, сидя перед настольным зеркалом, каким-то чудом обнаружившимся в этом Владетелем забытом месте, расчесывал волосы, хозяин, только что руководивший эвакуацией из комнаты герцога использованного по назначению упрощенного аналога ванной, просунул в приоткрытую дверь свою пронырливую физиономию:

— Может, еще чего желаете, ваша милость?

— Зайди, — негромко приказал тот.

Тавернщик мгновенно повиновался.

— Как быстро ты можешь связаться с твоим Хозяином?

— О чем это вы, ваша милость? — удивленно произнес тавернщик.

— Ах да… — В голосе герцога прорезались недовольные ноты. — Как там… торгуешь ли ты шерстью?

— Так то ж по весне, ваша милость, сейчас-то какая шерсть, лето ж.

— Жаль, а то я слышал, в ваших местах отменная шерсть, — закончил герцог произносить пароль и раздраженно буркнул: — Ну?

— Простите, ваша милость, но без тайного слова нам никак об этом говорить не велено, — пояснил тавернщик, — а весточку Хозяину, то да, послать можно.

— Значит, пошли, — нетерпеливо отозвался герцог. — Мне нужна информация. Все, что можно узнать об агберцах. И, главное, где сейчас коннетабль Агбера и что он задумал. Понятно?

— Да понятно-то понятно, — отозвался тавернщик, — токмо на это время нужно. Ден десять, не меньше. Пока весть дойдет, пока все узнают, пока обратно сообщат. Вы уж не гневайтесь, ваша милость, что я вам такой срок назначаю, просто уже давно здесь сижу, знаю, сколько времени такое дело занимает.

— Ладно, это время у вас будет, — сдержав свое раздражение, ответил герцог. — Ровно через десять дней я снова появлюсь у тебя. Надеюсь, что к этому моменту все, что меня интересует, уже будет вызнано.

— Не сомневайтесь, ваша милость, — снова поклонился ему хозяин таверны и выскользнул за дверь.

А герцог раздраженно отбросил гребешок и сердито уставился на свое отражение в зеркале. Ему, столь высокородному вельможе, приходится таскаться глубокой ночью по каким-то стоящим на отшибе тавернам, при этом обходясь без личного слуги, и, будто какому-то презренному контрабандисту, заучивать всякие глупые тайные слова… Скорей бы все это кончилось! Ну ничего, скоро все вернется на круги своя. Пока эти людишки полезны, но, едва он снова восстановит в Генобе законную власть своего брата, вся эта шваль будет выметена из королевства недрогнувшей рукой!

Он даже не догадывался, насколько наивны его чаяния и что единственной настоящей его надеждой является именно тот, кого он почитал своим самым опасным врагом…

Граф Авенлеба выехал на холм и вскинул руку к глазам, прикрывая их от лучей солнца, бивших ему прямо в лицо. Несколько мгновений он вглядывался в даль, а затем опустил руку и радостно воскликнул:

— Ну наконец-то! — Он развернулся к почти полусотне шикарно разодетых дворян, составлявших его личную свиту, и обрадованно заговорил: — Господа, эти трусливые генобцы, уже две недели удирающие от нас как зайцы, похоже, решились-таки остановиться и дать бой, как и подобает истинным мужчинам.

Ответом ему были радостные крики, коими разразились все сопровождавшие его дворяне. О да! Наконец-то! Сегодня они покажут этим жалким генобцам, коих уже однажды повергли в прах во времена прежнего короля Агбера, который был истинным рыцарем и дворянином…

— Виконт, — нетерпеливо обратился к одному из сопровождающих граф Авенлеба, — вручаю вам правый фланг. Сомните их и зайдите им в тыл. Смотрите, центр их позиции составляет пехота, эти бывшие крестьяне, которым сунули в руки пики и приказали выйти на поле боя. Едва только ваши доблестные всадники появятся у них в тылу, они тут же бросят пики и побегут.

— Клянусь честью, граф, вы не пожалеете об оказанном мне доверии! — вскричал виконт и, развернув коня, помчался вниз, навстречу подтягивающимся войскам.

— Барон, — повернулся граф ко второму, — а вам я вручаю левый фланг. Там у них крутится на конях какая-то шантрэ-па, так что вам с вашими всадниками не составит труда разогнать их.

— Это не шантрэ-па, — неторопливо ответил ему барон, все это время разглядывающий генобцев из-под руки, — а гайяры. У них просто такая манера — перед боем выскакивать из строя и мчаться вперед, подкидывая мечи. А на самом деле они солдаты опытные и упорные. Не разбегутся. Я-то знаю, в прошлой кампании с ними ох как повозиться пришлось.

— И что с того? — презрительно кривя губы, нетерпеливо спросил граф. — Подумаешь, несколько гайяров. Бросьте, барон. Вы самый опытный командир в моем войске, поэтому я и поручаю вам этот фланг. Ну не трусьте! Это не регулярная армия Геноба, а сброд, вздумавший восстать против нашей власти. Мы разгоним их плетками…

Барон задумчиво потер подбородок.

— Что-то непохожи они на сброд. Позицию заняли весьма грамотно, на холме, да еще так, что солнце нам в глаза бьет. Поле впереди тоже неровное, не очень-то удобное для конницы. И трава высокая. Вполне может быть, что в траве рогатки укрыты, а то и того хуже, «чесноку»[4] набросали. Да и маловато их что-то… Коннетабль писал, что в армии мятежников тысяч тридцать пять, почти столько же, сколько и в нашей, а я здесь вижу тысяч на десять меньше. Остальные-то где?

— Оставьте ваши сомнения, барон! — нетерпеливо вскричал граф Авенлеба. — Эти здесь, и тем лучше! Уничтожим этих — остальные сами разбегутся!

— А ну как они нам в самый неподходящий момент в спину вдарят? — возразил барон.

— Не успеют! — уже откровенно неприязненным тоном отрезал граф, раздраженный тем, что его простые и четкие указания все время подвергаются обсуждению. — Так вы примете командование или мне поручить левый фланг кому-нибудь другому?

Барон вздохнул. Парень явно лез на рожон, и быть ему в том попутчиком старому воину смерть как не хотелось. Но если командование и левым флангом получит сосунок типа того лизоблюда-виконта, то, если что-то пойдет не так, граф положит здесь весь цвет агберского дворянства. И какого Владетеля коннетабль поручил командование такой бестолочи, как граф Авенлеба? Сентиментальность, что ли, заела, все-таки он два лета оборонял Авенлеб от насинцев…

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — буркнул он и в отличие от виконта, умчавшегося с холма радостным галопом, развернул коня и тихонько потрусил вниз, сопровождаемый насмешливыми взглядами всей свиты графа.

Да, видно, старый вояка совсем сдал… Но барону все эти взгляды были по барабану. Его старая, пропитая печень явственно чуяла большую задницу, надвигающуюся на агберскую армию, так что стоило поберечь коня. Неизвестно, сколько ему еще нужно будет сегодня проскакать.

— Ненавижу регуляров, — шумно выдохнул граф Авенлеба, когда барон удалился на достаточно далекое расстояние. — Всю жизнь ничего, кроме «так точно» и «чего изволите, господин коннетабль», не говорили, а теперь корчат из себя… То — не так, это — не этак. Истинный воин должен бросаться на врага, едва только его увидит, а не обсуждать, что, мол, он не так стоит и вообще его не столько. Ну откуда этот… — граф презрительно искривил губы и почти выплюнул титул, — коннетабль может знать, сколько у генобцев воинов, если он — там, а мы — здесь? Ну ничего, господа, — закончил он, оглянувшись на одобрительно загудевшую свиту, — когда мы вернемся в Агбер, раздавив эту генобскую шантрэ-па, мы поставим перед королевой несколько очень неприятных вопросов. И, клянусь честью, она должна будет дать нам на них вполне определенные ответы.

Гул голосов свиты стал еще более громким, возбужденным и, граф готов был побиться об заклад на что угодно, совершенно точно одобрительным. Он радостно улыбнулся. Да уж, этот глупец, принц-консорт, сделал ужасную ошибку, поставив во главе такой силы (он оглянулся на подтягивающуюся и разворачивающуюся для атаки армию) человека, не просто пользующегося в свете заслуженным авторитетом, но и способного выступить в защиту всех исконных прав и привилегий дворянского сословия. Этого положения он, граф Авенлеба, достиг не сразу. Умело брошенная фраза здесь. К месту рассказанная история о некоем смешном или позорном случае с господином Гроном, якобы услышанная им в своем Авенлебе, в котором тот довольно долго подвизался, еще будучи простым онотьером, — там. Пара анекдотов с известным сюжетом, но переименованными действующими лицами — за карточным столом в некоем известном салоне. Так, по мелочам, и создавался авторитет человека, не страшащегося говорить в глаза кому бы то ни было самые неприятные вещи. И хотя говорить что-то в глаза кому бы то ни было графу пока не пришлось, но подобное мнение, сложившееся в свете, помогло ему занять в обществе достойное его место. В светские салоны, в которые его раньше просто допускали, теперь стали настойчиво зазывать. Чрезвычайно знатные и высокопоставленные вельможи, в приемных которых он раньше проводил часы, ожидая, когда они снизойдут до того, чтобы его принять, теперь сами искали его общества. Самые блестящие дамы дарили ему свою благосклонность. А еще вокруг него сложился дружный кружок людей, которым сильно не нравилось то, что творилось в Агбере в последние два-три года, и которые с восторгом приняли известие, что королевский совет назначил графа командующим армией, направленной королевством на подавление мятежа. Так что после победы в этой кампании, в которой он ни секунды не сомневался, перед графом открывались самые блестящие перспективы. Граф усмехнулся. Ну что ж, господин Грон, скоро мы загоним вас туда, где вам самое место, — под юбку королевы…

— Ваше высокопревосходительство!

Граф обернулся. К нему все тем же радостным галопом мчался виконт, которому он поручил командование правым флангом.

— Войска заняли исходные позиции! — с ноткой восторга в голосе прокричал он. — Мы ждем вашей команды!

Граф величественно кивнул и, бросив последний взгляд на стоящие все в той же позиции войска генобцев, медленно поднял правую руку с зажатой в ней белой лайковой перчаткой. «Вот он, миг моей славы!» — подумал граф и… изящным жестом бросил руку вперед. И вся масса воинов, повинуясь этому жесту, стронула с места коней, переходя в мощную, сокрушающую все на свете атаку…

— Они… попались, ваше высокопревосходительство! — обрадованно воскликнул граф Шатрея, оборачиваясь к герцогу Амели. — Они попались!

Герцог молча смотрел на накатывающую на его войска грозную лаву агберцев. Он верил и не верил своим глазам. Ринуться в бой вот так, без хотя бы поверхностной разведки, без обеспечения флангов, прямо с марша, не дав коням как следует отдохнуть… да такого подарка просто не могло быть. Нет, что-то тут не так…

— Вестовой!

— Да, ваше высокопревосходительство!

— Быстро к графу Маделика. Пусть выдвигает свой отряд на исходную позицию. Только пусть вышлет дополнительные патрули. Что-то мне тревожно, не двинул ли командующий агберцев несколько полков в глубокий обход.

— О чем вы, ваше высокопревосходительство?! — воодушевленно воскликнул граф Шатрея. — Посмотрите, они все здесь! Вся армия! В точности столько, о скольких и сообщили нам наши друзья. — Он бросил вроде бы благодарный, но все равно опознанный всеми, кто стоял рядом, как насмешливый взгляд на скромно одетого дворянина очень неприметной наружности, который одиноко стоял в паре шагов за левым плечом графа.

Их тайный друг, советник короля Насии, благодаря которому это восстание и развивалось так успешно, в этот раз прислал вместе со сведениями еще и своего представителя. Как раз вот этого дворянина. Причем не только его. На самом деле они приехали втроем, но еще двое, в отличие от этого, постоянно околачивающегося поблизости от герцога, все свое время проводили в шатре. А на маршах тщательно прятали лица под капюшонами непритязательных плащей.

— Может, и так… — пробормотал герцог, кусая губу, — может, и так. Но лучше предусмотреть неприятные неожиданности, чем потом врезаться в них лбом.

Между тем накатывающая на повстанцев конная лава достигла участка слегка примятой травы перед подножием холма, на котором расположилась генобская армия, и… первые ряды агберцев начали массово валиться на землю. Следующие за ними не успели вовремя остановить коней и попытались отвернуть в сторону, сталкиваясь с теми, кто продолжал скачку. Ряды наступающих смешались, и грозная лава превратилась в толпу бестолково мечущихся людей.

Герцог нервно вскинул руку. По этому знаку к нему прянул вестовой.

— Пехота — вперед! — резко приказал герцог.

И спустя несколько минут ровные шеренги пикинеров двинулись вниз по склону холма, постепенно набирая скорость. Вот между ними и конницей, с трудом прорвавшейся через участок, усыпанный «чесноком», да еще и перекрытый невысокими, полностью скрывающимися в траве рогатками, осталось шесть длин пик. Вот уже пять. Четыре…

— Жазлези и Геноб! — рявкнули пикинеры, отводя руку для удара, а затем послышался громкий лязг и крики людей, плоть которых пронзали острые жала.

И сразу вслед за этим по флангам сбившегося в хаотичную кучу войска агберцев ударили всадники Геноба.

— Хм, а командир их левого фланга молодец, — спустя где-то полчаса одобрительно кивнул герцог, уже начавший понемногу успокаиваться. Даже если граф Авенлеба и припрятал где-то тысячу-другую всадников, еще немного, и их удар уже ничего не решит. — Сумел-таки увести своих из нашей ловушки. Эх, надо было нацелить графа Маделика на этот фланг. Этот идиот с их правого фланга и так завязнет по самые уши, — добавил он с легкой досадой.

— Ничего, ваше высокопревосходительство, еще не конец! — возбужденно ответил ему граф Шатрея. — Я не думаю, что они решатся удрать, не попытавшись выручить основную массу своих. Так что у графа Маделика еще будет шанс.

— Возможно, возможно… — отозвался герцог. Несколько минут спустя он одобрительно кивнул. — Вы правы, граф, они все-таки решили попытаться прорвать наше кольцо. Причем там, где нам и нужно. Все-таки наш левый фланг выглядит в их глазах намного слабее правого. Ну теперь все в руках графа Маделика!

И в этот момент со стороны левой опушки, выходящей прямо в тыл агберцам, устремившимся на генобцев в отчаянной попытке деблокировать окруженные со всех сторон главные силы собственной армии, показались отдельные всадники. Колонна графа Маделика, завершившая глубокий обход прямо сквозь лесную чащу, вследствие этого изрядно растянулась, и ей требовалось время, чтобы собраться и уплотнить боевые порядки. Герцог подался вперед. Нет, теперь уже он ни капли не сомневался в победе. Речь шла лишь о том, вся ли армия агберцев окажется в кровавом мешке, либо некоторой ее части — может, двум, может, трем тысячам — удастся вырваться.

— Ну же, граф, — глухо прорычал он, как будто находившейся на противоположной стороне поля битвы граф Маделика мог его услышать, — хватит медлить! Бейте тем, что есть!

Но граф все еще медлил. Так что когда грозная лава всадников наконец стронулась с места, несколько тысяч агберцев уже успели выйти из боя и, нахлестывая коней, устремились прочь от места сражения. Герцог горестно воздел руки вверх и выругался. Все-таки часть агберцев они упустили…

— Ваше высокопревосходительство…

Герцог нервно обернулся и нахмурился. Рядом с ним стоял тот самый представитель советника короля Насии, известного под именем Черного барона. Что он себе позволяет?

— Прикажите остановить бойню.

— Что?

— Я прошу вас немедленно остановить избиение остатков армии агберцев.

— Да как вы смее… — наливаясь гневом, начал коннетабль Геноба.

— Сделайте это, и ваша армия к вечеру увеличится еще на пятнадцать — двадцать тысяч всадников.

Герцог и подтянувшийся к нему вплотную граф Шатрея замерли, недоуменно уставившись на говорящего.

— Что вы такое… — непонимающе начал граф.

Но представитель Черного барона снова настойчиво повторил:

— Прикажите остановить бойню. Вы лишь уменьшаете число собственных солдат.

— Потрудитесь объяснить! — возвысил голос опомнившийся герцог.

— Непременно, но прошу вас, пошлите вестовых, чтобы передать приказ остановить бойню. И я немедленно все вам объясню. Ну сделайте же это, ваше высокопревосходительство, доверьтесь мне, ведь я и мой Хозяин еще ни разу вас не подвели…

Герцог еще пару секунд мерил взглядом настойчивого просителя, а затем поднял руку и выбросил вверх три пальца, подзывая трех вестовых.

— Нуте-с, уважаемый господин, — развернулся герцог к своему столь настойчивому собеседнику, отправив вестовых, — а теперь потрудитесь все объяснить.

Представитель Черного барона низко поклонился и указал на двух своих спутников, которые внезапно оказались здесь же, на холме, рядом с герцогом, а не как обычно в шатре.

— Ваше высокопревосходительство, позвольте представить вам графа Гамеля и герцога Аржени, кандидата на пост короля Агбера от всех здоровых сил королевства…

5.

— Значит, остатки дворянского ополчения почти полностью примкнули к армии короля Геноба? — задумчиво переспросил Грон.

— Вот именно, ваше высочество, — нервно повторил граф Эгерит. — Теперь силы объединившихся мятежников составляют почти шестьдесят тысяч человек. Причем под их контролем находится три четверти территории Геноба. И поскольку последние сведения, которые я получил, датируются началом прошлой недели, вполне возможно, что столица уже в кольце плотной осады. — Граф запнулся, как будто произнести следующие слова ему было очень трудно, но, упрямо наклонив голову, он все-таки выдавил из себя: — Мы близки к катастрофе, ваше высочество…

— Отлично, отлично! — Грон вскочил на ноги. — Если вы оцениваете это именно так, значит, все идет просто отлично!

— Отлично?! — изумленно переспросил граф. — Но… как же… что же… извините, ваше высочество, я ничего не понимаю. Вы… это все сотворили вы?! Но зачем?!!

Грон рассмеялся:

— Нет, если честно. На самом деле это был сильный ход Черного барона. Я, если быть откровенным, рассчитывал, что дворянские ополчения Агбера и Геноба изрядно потреплют друг друга, солидно уменьшив количество будущих смутьянов, но так и не смогут до конца определить, на чьей стороне победа. А королевская армия уже поставит впечатляющую точку. Но Черный барон сумел отлично разыграть имеющиеся у него карты.

— Так чему здесь радоваться?

— Чему радоваться? — Улыбка Грона стала зловещей. — Ну хотя бы тому, что вполне ожидаемое восстание недовольного резким сокращением «исконных привилегий» дворянства состоялось не на территории Агбера. Что после этого мятежа число секвестированных территорий, доходы с которых пойдут прямиком в казну, минуя бездонные кошельки своих алчных хозяев, как минимум удвоится. Что у нас появится возможность провести давно уже обсуждаемую реформу государственного устройства страны… Да мало ли еще чего!

— Но… вы настолько уверены, что нам удастся быстро подавить мятеж.

— Вне всякого сомнения, граф, — с довольной улыбкой кивнул Грон. — Когда Черный барон затевал эту комбинацию, он был твердо уверен, что мы абсолютно не готовы к столь резкой эскалации конфликта. Что мы обескровлены прошлым мятежом. Ибо я, хотя и не сумев просчитать этот его ход, делал все, что можно, чтобы убедить его в том, что мы едва ли не на последнем издыхании. Ну еще бы, треть армии распущена, остальным частям по несколько месяцев задерживают выплату жалованья, что уже вызывает волнения и в некоторых случаях откровенное неповиновение. Так что мне пришлось прибегнуть к репрессиям в отношении командиров полков, а одного из них, уму непостижимо, даже повесить!

— Но… вы же… — начал граф, встрепенувшись, но Грон остановил его движением руки.

— Граф, я говорю не о том, что действительно произошло, а о том, что было доложено Черному барону. Кстати, в этой игре очень здорово поучаствовал и барон Экарт, организовав нам еще один дополнительный канал для слива дезы… кхм, то есть для сообщения Черному барону ложной информации. А на самом деле все не так. Королевская армия уже в Генобе. И хотя ее присутствие там скрыть практически невозможно, она продолжает делать все, чтобы убедить нашего врага в своей слабой боеспособности. Я тоже сегодня отправляюсь туда. И могу вас уверить, уровень подготовки нашей армии таков, что эти шестьдесят, вернее, уже семьдесят тысяч… они активно вербуют пехоту… ей на один зуб. К тому же большую часть всех сил они действительно сосредоточили у столицы, так что мне не придется гоняться за ними по всему Генобу. В этот раз Черный барон переиграл самого себя. После подавления этого мятежа у него практически не останется возможностей гадить нам в Агбере и Генобе сколь-нибудь крупно. Все! Весь горючий материал, который он мог бы подпалить, уже в деле. Так что мы сможем вплотную заняться подготовкой к вторжению в Насию, чтобы прижать эту змею в ее логове.

Граф некоторое время молчал, размышляя над только что услышанным, а затем задумчиво покачал головой:

— Да уж, господин коннетабль… я шел к вам почти в панике, но, выслушав вас… я уже тоже начинаю верить, что все именно отлично. — Он усмехнулся. — Похоже, вы способны заразить своим оптимизмом самоубийцу, уже сунувшего голову в петлю. — И спросил уже совершенно успокоенно: — Как там ваш сын? Королева выглядит просто великолепно. Никогда бы не поверил, что передо мной кормящая мать.

Грон расплылся в улыбке:

— Уже встает. Лежать совсем не хочет. Едва только просыпается — раз, и уже на ногах. И начинает гугукать, проситься в манеж. Приходится вскакивать и перекидывать его туда. Причем даже сначала не есть просит, а именно в манеж. И лишь через некоторое время начинает просить кушать… А вы хитрец, граф, — снова рассмеялся Грон и погрозил ему пальцем, — ишь как сменили тему. Знаете, что все молодые родители готовы взахлеб рассказывать о своем ребенке.

Граф вежливо рассмеялся в ответ, в очередной раз поразившись этому странному молодому человеку. Он-то, конечно, это знал, но вот откуда это мог знать столь юный отец?

В Геноб Грон выехал ранним утром. В сопровождении Гаруза, правой руки Шуршана.

Вот уже третий месяц они с Шуршаном рыли носом землю, вскрывая сеть агентов Черного барона в Агбере и Генобе. Как выяснилось, Черный барон развернул свою основную сеть также на базе содержателей таверн. А что, весьма умный ход — в тавернах кто только не останавливается, и в подпитии разговоры ведутся очень разные. Отличный пункт сбора информации. Да и боевую группу провести через всю страну — раз плюнуть. И оружие в нужное место доставить. Черного барона подвела привычка. Нет, в общем, он все сделал правильно. Начав готовить операцию против лично Грона, он не стал задействовать уже созданную сеть, а развернул новую, чтобы в случае провала не подставить уже давно и качественно внедренных агентов. Вот только сеть он построил по тому же образцу. Ну еще бы, методика подготовки и методы внедрения давно отработаны, так что имеется возможность с минимальными затратами и в то же время быстро развернуть сеть необходимой плотности. Но Шуршан, благодаря информации, полученной от пленных, и собственным усилиям довольно быстро вскрывший всю сеть-ловушку, направленную на Грона, обратил внимание на то, что все откомандированные Черным бароном вольные или невольные агенты прекрасно ориентировались в ценах на недвижимость и в состоянии дел в тех тавернах, которые они должны были приобрести. Он провел дополнительные допросы и, к собственному изумлению, обнаружил, что всем агентам еще в Насии уже было указано, какие таверны и за сколько они будут покупать.

Подобная осведомленность прозвучала в голове Грона не просто звоночком, а набатным колоколом. А жесткий допрос захваченного при нападении на Грона выкормыша Черного барона подтвердил все подозрения. Действительно, Черный барон уже давно плел в Агбере свою тайную сеть, опираясь как раз на владельцев таверн. Именно поэтому боевой отряд, попытавшийся расправиться с Гроном, сумел объявиться на территории баронства Перген никем не замеченным. Люди прибывали группами, под видом обычных ремесленников, купцов или крестьян, а оружие для них было переправлено заранее и складировано в тайном месте. И хотя большинство рядовых членов банды даже не догадывались, что следуют по уже заранее подготовленному пути, думая, что просто двигаются от одной обычной таверны к другой, главарю были даны некие тайные пароли на случай самой крайней ситуации. В остальном же ему строго предписывалось контактировать только с членами сети-ловушки. При этом он имел четкие инструкции самому ни в коем случае в нападении участия не принимать, потому-то он и остался с лошадьми, а в случае опасности захвата — заколоть себя кинжалом с отравленным лезвием. Но он предпочел воспользоваться им, чтобы попытаться вырваться, что ему едва не удалось…

Грон в возбуждении приказал Шуршану начать тотальную проверку всех таверн Агбера. Тот схватился за голову. Для того чтобы сделать это, никаких сил не хватило бы. Ну сколько тех таверн и трактиров в таком королевстве, как Агбер? Тысячи и тысячи. А ведь на каждую надобно несколько человек. Причем не на один день, а на неделю, а то и больше. Ведь пока к хозяину не придет связной либо не наступит момент для него отправлять регулярный отчет, нипочем не угадаешь, враг это или обычный тавернщик. И где столько людей взять-то? Грон и сам понимал невыполнимость поставленной задачи, поэтому, чуть отойдя, велел в первую очередь заняться столичными тавернами, да еще теми, что располагались в городках, рядом с которыми дислоцированы коронные полки. Но тут им улыбнулась удача. Заштатное дворянское поместье, где собирались дворяне-заговорщики из Аржени, которых Шуршан смог раскрутить, зацепившись за поставки шиелтского ликера, и которых они с Шуршаном решили пока не трогать, посетил некий неприметный человечек. Принятый между тем с максимальным почетом и уважением. А на обратном пути этот человечек задал довольно большого кругаля по всему Агберу, ведя себя чрезвычайно странно. Так, он иногда останавливался аж в семи-восьми тавернах на дню, где-то заказывая еду, где-то выпивая кружечку пива, а где-то просто подходил к стойке и перекидывался с хозяином парой-другой слов.

Прицепленный за ним хвост доложил о столь необычном поведении подопечного практически сразу же, а резидент Шуршана в Аржени оказался настолько сообразительным, что отослал этот доклад в Агбер-порт срочной почтой. Так что уже в Гамеле ведущего его филера сменила целая группа настоящих зубров, с задачей фиксировать каждое слово, жест и шевеление бровей. Группа проводила человечка до границ Геноба с Доминой и даже немного дальше. Но в Домине человечек сменил одежду и прическу и превратился из мелкого торговца, путешествующего в одиночку по своим делам, выбирая наиболее необременительные в денежном отношении, а значит, и не слишком быстрые способы передвижения, в богатого дворянина со свитой, не скованного подобными ограничениями. Продолжение слежки прежним составом группы было крайне затруднено, тем более что в Домине Шуршан пока еще не создал опорной базы. Старший группы принял решение вернуться. По предварительным результатам расследования, которое все еще продолжалось, можно было сказать, что сеть Черного барона в Агбере практически вскрыта. А кроме того, итогом работы этой группы филеров стал целый каталог опознавательных знаков и паролей, которыми обменивались агенты Черного барона. Появлялась возможность по горячим следам проверить и некоторые другие таверны и трактиры кроме уже выявленных. Чем сейчас активно развлекался Шуршан, параллельно продолжая слив дезы через уже выявленные точки и готовя массовую молниеносную операцию по аресту всей сети. А Гарузу предстояло сделать это в Генобе. Поэтому он ехал не один, а с десятком опытных оперативников и с тремя десятками свежеиспеченных выпускников школы службы охраны королевы.

До границы добрались довольно быстро. В Лимгеле, последнем перед Генобом городе Агбера, Грона встретил офицер связи. Им оказался старый знакомый Грона еще по арженскому походу виконт Бартело, отправленный к нему бароном Шамсмели, пока возглавляющим королевскую армию Агбера.

— Как добрались, ваше высочество?

— Отлично, виконт. А как дела у барона?

— Тоже все неплохо. Барон двигается короткими переходами, выдвинув вперед завесу конных патрулей. Генобцы пару раз пытались вступить в стычки с патрулями, но те уклонялись от схваток. А вот разъезд предателей, — лицо виконта посуровело, — вздумавший попасться на дороге нашим рейтарам, был вырезан почти полностью. Только одного приволокли в штаб. Барон его допросил. Генобцы уверены, что армия деморализована и испугана их прошлой победой, потому-то мы и топчемся на месте и не вступаем в схватки. Мол, просто боимся.

— Тем лучше, — кивнул Грон, — значит, есть надежда, что они не будут снимать осаду столицы и позволят захлопнуть мышеловку уже нам. Полки второй очереди уже подошли?

— Еще нет, ваше высочество, но согласно полученным донесениям должны подойти в течение трех-четырех дней. — Виконт усмехнулся. — Мой кузен служит во втором линейном пехотном, и он с последним гонцом прислал мне весточку. Жалуется. Этот ваш капитан Дежеус гоняет их так, что они ждут момента, когда присоединятся к основной армии, как невеста свадьбы.

Грон рассмеялся. Полками второй очереди были те полки, которые он распустил в отпуск. Срок окончания отпуска как раз истек три недели назад, к первому числу текущего месяца, так что доклад соглядатаев Черного барона о том, что треть армии распущена и в королевстве не ведется никаких военных приготовлений, имел под собой абсолютно реальную основу. Зачем специально рассылать глашатаев и собирать полки, будоража людей и возбуждая излишние подозрения, если через пару-тройку дней они и так соберутся. Грон специально изрядно затянул и сбор дворянского ополчения, и выступление королевской армии, чтобы подгадать все к этой дате. Впрочем, в этом ему неплохо помог и герцог Амели, также потянувший время перед своим блестящим сражением с армией дворянского ополчения Агбера. К тому же к первому числу усилиями герцога Тосколла и полка капитана Дежеуса неподалеку от места его дислокации был развернут временный лагерь, в который в течение недели после прибытия личного состава и были передислоцированы все полки отпускников. Где капитан Дежеус тут же взял их в такой оборот, что набравшие за время отпуска, так сказать, стать и вес солдаты и офицеры взвыли. И Грону даже пришлось прибыть в этот лагерь, пошляться по нему со строгим и мрачным видом, а затем (в тот момент как раз подоспела печальная весть о разгроме армии дворянского ополчения графа Авенлеба) при всех командирах полков попенять капитану, что процесс вхождения в форму собранных в лагере частей что-то затягивается. После этого все разговоры о том, почему это капитан и дворянин всего лишь в первом поколении командует намного более родовитыми полковниками, тут же притухли. История о том, как Грон наказал маркиза Когелена, стала уже широко известна не только в армии, но и в королевстве. Так что желания навлечь на себя неудовольствие Грона ни у кого не было.

Марш в Геноб полки второй очереди начали на неделю позже основной армии, и все время марша Дежеус продолжал гонять порученные ему коннетаблем части.

— Ну что ж, отлично… Какую барон Шамсмели установил длину дневного перехода?

— Четыре мили. После этого оборудуем лагерь. Валы, частокол, рогатки… все как положено. И еще два часа полевых занятий по установленной очередности. Но только в лагере. А вокруг лагеря один дежурный полк изображает полное разгильдяйство. Пьют, валяются заголившись, развешивают по частоколу и рогаткам исподнее… вот только, — виконт замялся, — патрулей генобцев вокруг не замечено.

Грон криво усмехнулся. Генобцам и не нужны были патрули. Он специально проложил барону маршрут с местами бивуаков неподалеку от тех таверн, которые были идентифицированы как шпионские гнезда Черного барона. Так что он не сомневался, что, пусть и с некоторой задержкой, вся информация исправно доставляется командующему объединенной армией генобцев и предателей-агберцев герцогу Амели. Амели и Аржени… сошлась парочка, гусь да гагарочка.

— А что слышно по поводу появления короля Геноба? Слухи об этом ходят уже больше месяца.

Виконт усмехнулся:

— Да пока что ничего. Жазлези Шестой вообще трусоват. Если бы не его двоюродный брат, ему бы ни за что не удержаться на троне. Поговаривают, что герцогу даже предлагали корону Геноба взамен братца. Но герцог — истинный рыцарь. Он и в мыслях не держал предать брата. Однако в армии и королевстве Жазлези Шестой особенной любовью не пользуется. Его появление в армии повстанцев вряд ли способно как-то улучшить ситуацию. Да и не приедет он, во всяком случае, пока герцог Амели не захватит столицу.

Грон вздохнул. Он тянул с переходом к активным действиям еще и потому, что было бы очень соблазнительно прихватить за шкирку и короля Геноба. И заставить подписать унию с Агбером, передавая все права на престол королеве Мельсиль и всем ее потомкам. И хотя он более не ожидал новых мятежей как минимум в ближайшие десять лет, меньше было бы возни в будущем. Но Жазлези, судя по всему, сидел как сурок в Домине, сбежав туда еще во время прошлой кампании, едва только войска короля Агбера приблизились к столице.

— Ладно, спасибо за свежие новости. Вы с нами?

— Да, ваше высочество. Я тут только вас дожидался.

— Отлично… — Грон повернулся к Гарузу и кивнул ему, приглашая отъехать чуть в сторону.

О чем они с Гарузом будут говорить, никому слушать не позволялось.

— Ну что, волкодав, тут наши дороги расходятся. Отправляю с тобой сотню рейтар, чтобы быстро доставить к Шуршану всех захваченных тобой пленных. Когда понадобятся еще люди, пришли гонца, выделю.

— Не беспокойтесь, онотьер, — криво усмехнулся помощник Шуршана. — Все сделаем в лучшем виде. У нас кое-где на местах уже людишки подобраны, которые нынче за тавернами приглядывают, а затем, как все случится, сами ими займутся.

Грон посуровел:

— Вы только, смотрите, аккуратнее, не подставьте людей. Черный барон, после того как мы его сеть в Генобе и Агбере возьмем, землю рыть начнет.

— Не-э-э, там все продумано, — мотнул головой Гаруз, — все людишки местные, давно при тавернах, а тут такая оказия. Ну навроде как само в руки упало. Кое у кого даже деньжата водятся, остальные обещались по родственникам занять, ну а кое-кому даже с кредитами помогли.

— Через мой банк, что ли?! — ахнул Грон.

Свежеиспеченный банк настолько плотно связывался молвой с именем принца-консорта, что сам факт обращения в него уже представлял собой некий знак.

— Обижаете, онотьер, — насупился Гаруз. — Разве мы такую глупость совершить могем? Через банкирский дом мастре Селиче все. Ваш банк только внутренние гарантии по займам дат, да и то не на все, а на несколько. Если человек очень нам полезный участвует.

— Ну тогда отлично, — кивнул Грон.

Пожалуй, ребята Шуршана уже настолько поднаторели, что теперь способны самостоятельно планировать операции. Они с Шуршаном обсуждали варианты, кому отойдут таверны после того, как их хозяев возьмут, так сказать, под белы рученьки. Оставлять заведения на произвол судьбы было опасно, поскольку нет никакой гарантии, что на освободившемся месте спустя некоторое время не объявятся новые владельцы со старым Хозяином. Только с более изощренной и законспирированной системой связи и взаимоопознавания. Либо объявятся «наследники», быстренько продавшие таверны, а на вырученные деньги сорганизовавшие новую шпионскую сеть. Черный барон вбухал в организацию этой сети немалые средства, и они никоим образом не должны были к нему вернуться. Как быть с правом собственности, Грон придумал быстро, подготовив и подписав у Мельсиль эдикт «О конфискации собственности у лиц, уличенных в измене короне». Тогда как раз пришла весть о появлении новоявленного претендента на корону Агбера — герцога Аржени, и все посчитали, что этот эдикт направлен именно против него и остальных мятежников. Впрочем, в какой-то мере так оно и было. Но обкатать его Грон предполагал как раз на тавернах. А вот отбором лиц, максимально лояльных короне, Шуршан занимался самостоятельно. И, гляди-ка, все сделал в лучшем виде.

Из Лимгеля они выехали через час после рассвета. Грона сопровождал эскадрон королевских латников. Барон Шамсмели хотел навязать ему весь полк, но Грон отбился.

— Увольте, барон, с полком я буду тащиться до вас неделю. И эскадрона, с моей точки зрения, многовато.

— А если мятежники устроят вам засаду? — После нападения в баронстве Перген бывший командир латников относился к обеспечению безопасности Грона почти паникерски.

— В таком случае, барон, какими бы силами ни осуществилась эта засада, я уверен, что эскадрона латников вполне хватит, чтобы дать мне время скрыться, — мягко возразил ему Грон, одной фразой убив, так сказать, двух зайцев. И развеяв, насколько возможно, опасения барона, и дав ему повод испытать гордость за полк, которым он долго командовал.

Уже через три часа после того, как они преодолели границу с Генобом, появились первые свидетельства работы Гаруза. Они въехали в большую деревню, на центральной площади которой толпился возбужденный народ. Заметив такое количество солдат, крестьяне притихли и испуганно завертели головами. Грон остановил коня и подозвал старосту, со степенным видом стоящего здесь же.

— Слушаю, ваша милость, — склонился перед ним в глубоком поклоне староста.

— Что тут случилось?

— Ох, ваша милость, — староста осенил себя кругом Владетеля, — недобрые дела творятся. Тут у нас тавернщик Залуй таверну держал. Он не местный, пришлый, но давно, лет восемь уже как. Как старого тавернщика Позая с сыном зимой волки задрали, так он таверну и выкупил. Ему как раз в то время поблизости случиться повезло, ну он и предложил вдове хорошую цену. Никто и опомниться не успел. — В голосе старосты прорезалось сожаление. Видно, он сам точил зубы на эту таверну, но либо в тот момент денег у него не оказалось, либо этот Залуй предложил столько, что его цену уже было не перебить, поэтому таверна и проплыла мимо его рук. — Так он у нас появился. А нынешней ночью на него напали. Кто и откуда, нам неведомо. Все так тихо случилось, что только утром и обнаружили. У него в эту ночь всего трое постояльцев было. Все — люди крепкие и, как выяснилось, с оружием. Ну да по нонешним временам без этого не обойтись, — староста развел руками, — смута. Так вот двоих зарезали, да еще так, что посмотреть страсть! — Тут голос его дрогнул, и староста вновь осенил себя кругом Владетеля. — А третьего постояльца и господина Залуя уволокли. Верно, хотели прознать, где он свое золото прячет.

— А было золото-то?

— Так ведь как не быть-то. — Староста нахмурил лоб. — По поводу самого Залуя худого сказать ничего не могу. Весьма обходительный был господин. Вот только одинокий. Уж как наши вдовушки к нему клинья ни подбивали, а он ни в какую! А детей очень любил. Особенно если кто лет этак пяти-шести, так завсегда им леденцы давал, а у самого чуть не слезы в глазах стоят. А так — смирный и не пил почитай. Куда же ему золото девать? Так что было, как не быть.

— А постояльцев зачем тогда порезали?

— То нам неведомо, — ответствовал староста, а затем его лицо озарила догадка, и он возбужденно выпалил: — Так, может, это за ними тати приходили, ваша милость? А господин Залуй только под горячую руку попался. Либо шум услыхал и восхотел постояльцам своим пособить?

И вся площадь загомонила, обсуждая новую версию событий. А Грон задумчиво покачал головой. Да уж, ой не просто так случилось оказаться здесь господину Залую в тот самый момент, когда некие «волки» порезали старого тавернщика. И оставалось только догадываться, кто сидел у барона в застенках, обеспечивая лояльность этого Залуя. Скорее всего, вся его семья. Именно этим, наверное, и объяснялось его столь скромное поведение и такая сентиментальность по отношению к детям. А вот ребята Гаруза, ночью пришедшие за хозяином, похоже, наткнулись в этой таверне еще на кого-то. Возможно, на какую-то группу мятежников или на излишне самоуверенных местных дворян, решивших дать бой ночным налетчикам. В этом случае их можно было только пожалеть.

— А где те двое убитых, староста? Можно взглянуть?

Староста поежился:

— Да не советовал бы, ваша милость. С ними такое сотворили, аж в дрожь бросает. Как только Владетель допустил, чтобы таких зверей земля носила?

А вот это уже было интересно. Уж не результаты ли ускоренного допроса по первой категории он увидит? И с чего это Гарузу, ну или кто там командовал операцией, пришло в голову допрашивать подобным образом случайных постояльцев?

— Веди, староста, — приказал Грон.

Мертвых оттащили довольно далеко, до заброшенного овина за околицей. Они были чужие, и церемониться с ними никакого резона не было. К вечеру закопают у ограды кладбища, да и забудут вскоре. Грон подошел к телам, лежащим в дальнем углу, и носком сапога откинул дерюгу. Ввалившаяся вместе с ним в овин небольшая толпешка крестьян испуганно охнула и отшатнулась. В том числе и староста, который уже, несомненно, видел это зрелище. Да что там староста, даже такой закаленный воин, как виконт Бар-тело, прижал перчатку к лицу. Уж больно неприглядно выглядели мертвые. Нет, никаких издевательств вроде отрезанных губ или век тут не было. Но вот уши на трупах присутствовали не в полном объеме. Пальцы тоже. Животы у обоих также были вспороты. Короче, как Грон и подозревал, типичная картина допроса первой степени по ускоренному варианту с последующим умерщвлением способом, обеспечивающим оказание максимального психологического эффекта на остальной контингент. Похоже, эти трое постояльцев были не простыми путниками… ой не простыми…

— Да уж. — Грон набросил дерюгу обратно и развернулся к крестьянам. — Вот так оно случается, во время смуты-то. Ну ничего, люди добрые. Не волнуйтесь. Вскоре мы здесь порядок наведем.

— Да уж скорей бы, ваша милость… — нестройно, но дружно отозвались из толпешки. — Уж мочи нет терпеть, что деется…

До лагеря армии Грон и виконт добрались через три дня. Армия под командованием барона Шамсмели к тому моменту приблизилась к столице Геноба на расстояние двух дневных переходов. То есть если эти два перехода делать максимальным темпом. А если ориентироваться на ту скорость, с которой тащилась армия все это время, то им до столицы оставалось идти еще более недели. Так что генобцы и мятежники должны были пребывать в совершенно безмятежном состоянии.

Покончив с приветствиями и радостными объятиями, Грон собрал военный совет.

— Что ж, — начал он, окидывая взглядом присутствующих и останавливая его на роскошных усах капитана Дежеуса, — я вижу, армия наконец полностью соединилась.

Капитан Дежеус вскочил на ноги:

— Так точно, ваше высочество, вверенные моему попечению полки вчера поздним вечером перешли под командование господина барона.

И легкий гомон, возникший среди офицеров, сидевших в противоположном от капитана Дежеуса углу, показал Грону, насколько господа полковники из отряда, вверенного попечению капитана, рады этому обстоятельству. Он усмехнулся про себя и, состроив строгое лицо, спросил:

— А как вы, господин капитан, оцениваете текущую боеготовность вверенных вашему попечению полков?

Капитан Дежеус сделал паузу, бросил взгляд в сторону притихшего угла и… гордо произнес:

— Должен доложить, ваше высочество, что я был искренне изумлен тем, как быстро солдаты и офицеры данных полков сумели полностью восстановить свою боеготовность. Не сомневаюсь, что в будущем сражении они сумеют утереть нос тем полкам, которые все это время пребывали в полном штатном составе.

Судя по тому, какой слитный изумленный выдох донесся из дальнего угла, сидящие там офицеры ожидали чего угодно, но не похвалы. Грон одобрительно хмыкнул. «А вы еще и дипломат, капитан… пожалуй, я правильно взваливаю на вас совершенно неподъемные задачи. Из вас получится очень неплохой коннетабль… Но вот полковника я вам дам, уж извините, только лишь после сражения. По итогам работы, так сказать… Хотя я уже сейчас абсолютно не сомневаюсь в ее результатах».

— Ну хорошо, там посмотрим, — делано равнодушно констатировал Грон. — Тогда, господа, считаю необходимым заявить, что время пришло. Мы готовы, и ждать чего-то еще я уже не вижу смысла. Поэтому слушайте мой приказ: рейтарам — с завтрашнего дня удвоить число людей в патрулях. Приказываю более не уклоняться от схваток, а перехватывать и уничтожать все патрули генобцев и мятежников. Чем позже они узнают, что мы рванули вперед, тем лучше. Остальным подготовить полки к ускоренному маршу. Солдатам взять в ранцы продуктов на два дня. Обозы — оставить. Завтра с утра — выступаем!

Его последние слова были заглушены восторженным ревом.

6.

Герцог Амели вчера лег довольно поздно. Военный совет, на котором обсуждали последние детали предстоящего сегодня решительного штурма столицы, затянулся. Да и кроме него было нечто, что портило герцогу нервы едва ли не сильнее предстоящего штурма. Вообще, это детище Черного барона, объединенная армия Геноба и агберских мятежников, и так управлялось из рук вон плохо. Не говоря о том, что агберцы и генобцы по любому поводу окрысивались друг на друга, свою толику трудностей добавляли и личности агберских руководителей. Герцог Аржени сам по себе был тот еще фрукт, общение с которым стоило герцогу Амели множества нервных клеток, но его вечная грызня с графом Авенлеба, который к тому же продолжал считать себя командующим агберцев, так и норовя лично отдать распоряжения, зачастую противоречащие тем, которые отдавал герцог Аржени или лаже сам коннетабль короля Геноба, портила кровь куда сильнее. Вследствие этого и та часть армии, которую составляли генобские повстанцы и в которой команды герцога никто вроде бы не оспаривал, тоже успела разделиться на две неравные части. Одна из них, в основном в силу своего полного повиновения герцогу, еще как-то терпела соседство агберцев, другая же была готова вцепиться им в глотку.

С решительным штурмом они так затянули оттого, что, как выяснилось, дворянское ополчение из рук вон плохо подходит для штурма крепостей. Первая попытка штурма, которую они предприняли буквально на следующий день, как армия пришла под стены столицы, с треском провалилась. Лестницы, изготовленные руками не слишком привычных к топору и пиле дворян, никуда не годились. Часть просто сломались под весом забравшихся на них воинов, часть оказались такими короткими, что забравшиеся на них тупо пялились на стену, возвышавшуюся еще на пять-шесть локтей, до тех пор пока кто-нибудь из стоявших на стене агберских солдат не обрушивал на них увесистый камень. Таран, изготовленный все теми же «специалистами», за два часа работы сумел только слегка поцарапать воротную оковку. Первая попытка закончилась тем, что объединенная армия откатилась назад уже через три часа после того, как герцог подал сигнал: «На штурм!».

Впрочем, иного он и не ожидал. И тот штурм с его стороны был не столько запланированной, сколько вынужденной мерой. Воодушевленные столь легкой победой над агберским дворянским ополчением, генобские дворяне посчитали, что и обороняющиеся в столице регулярные агберские части можно будет взять так же легко, простым нахрапом, и буквально вынудили своего полководца назначить немедленный штурм. Вообще, командовать армией, где любой солдат может в ответ на прямой приказ начать мериться с тобой древностью рода или вопить о своих неотъемлемых привилегиях, тот еще труд… Поэтому фиаско первой попытки герцога отнюдь не обескуражило. Единственное, что огорчило, так это уровень потерь. Он рассчитывал, что потери в большинстве своем так и не добравшихся до обреза стен генобцев ограничатся максимум тысячей мечей, но эти проклятые агберцы в последнее время начали очень широко применять такое подлое и недостойное дворянина оружие, как арбалет. Так что когда вечером герцогу Амели доложили, что суммарное число потерь приближается к пяти тысячам человек, он невольно выругался. Однако затем все вошло в колею. Он занялся обустройством лагеря, попутно разослав вербовщиков набирать мастеров и инженеров для изготовления осадных и метательных машин и таранов, а также принялся активно вербовать мечников и оноты наемников. Ибо после первого неудачного штурма всем стало ясно, что без пехоты, да и просто буром лезть на стены смысла нет. И к исходу месяца в его распоряжении было уже почти тринадцать тысяч пехотинцев. Что давало некоторую надежду на успех завтрашнего штурма.

Однако теперь на горизонте замаячили совершенно иные, но не менее грозные трудности. Во-первых, брат, слухи о прибытии которого в Геноб ходили уже давно, так и не появился. С одной стороны, да и Владетель бы с ним, но ведь он, сволочь такая, даже не соизволил прислать ни гроша на благое дело своего собственного восстановления на троне Геноба. Герцог уже даже в сердцах нажаловался на него обычно не слишком жалуемому им представителю Черного барона, который втянул его в авантюру с объединением с агберцами. Тот, как обычно, ничего не сказал, только хмыкнул и покивал. Что еще больше расстроило коннетабля короля Геноба. Во-вторых, и вследствие вышеизложенного, и просто потому, что мятеж и война вообще вещи чрезвычайно затратные, с финансами тоже был полный абзац. Герцог и так, по существу, вел войну на собственные деньги, каковых было не слишком много. Алчные ревизоры агберцев выгребали все доходы едва ли не подчистую, оставляя спесивым генобским дворянам, еще не так давно славившимся по всем шести королевствам своим щегольством и богатыми привычками, жалкие крохи.

Нет, кое-что, конечно, поступило и от Черного барона, но все те деньги были израсходованы в самом начале. И сейчас герцог оказался практически с пустым кошельком. Последние гроши ушли на авансы наемникам и солдатам вновь навербованных полков. Фураж и продовольствие уже давно не покупались, а конфисковывались у крестьян, как будто их армия находилась не в собственной стране, а во вражеской. И это отнюдь не способствовало расширению поддержки их святого дела у населения Геноба. В-третьих, эти вечные ножи между генобцами и агберцами. Так что все шло к тому, что если его армия не возьмет город в течение ближайшего месяца, то в следующем месяце от нее вообще может ничего не остаться. Впрочем, если возьмет, тоже не совсем понятно, насколько это хорошо. Изрядно поиздержавшиеся воины, существенная часть которых к тому же не имели к Генобу никакого отношения, а большую часть остальных составляли провинциальные дворяне, также не испытывающие к столице особой любви, вполне могли броситься в безудержный грабеж. Возможно, понимая это, жители столицы, ранее горячо поддержавшие мятеж, сейчас просто затаились по домам, даже не стремясь хоть как-то помочь армии соотечественников, пытающейся освободить город.

Еще оставался вариант, если завтрашний штурм не удастся, двинуться на Агбер и уж там попытаться пополнить казну и ублаготворить армию, позволив солдатне вволю пограбить. Но препятствием к этому была королевская армия Агбера, уже вторгшаяся в пределы Геноба. И хотя как данные патрулей, так и информация, приходящая от шпионов Черного барона, утверждали, что королевская армия Агбера находится едва ли не в худшем состоянии, чем его же дворянское ополчение, герцог совершенно не стремился, не укрепив тыл, сходиться с ней в открытой схватке. Он каким-то шестым чувством, присутствующим у каждого настоящего полководца, ощущал, что здесь не все чисто. Ну не мог коннетабль Агбера, блестяще проявивший свои способности в арженской кампании, столь быстро довести войска до ручки, что бы там ему и герцогу Аржени ни докладывали. И когда перед началом вечернего заседания к нему подошел граф Шатрея, которого он послал справиться о последней информации об агберцах, и доложил, что вот уже двое суток от конных патрулей не поступает никакой информации о передвижении агберских войск, у него нехорошо засосало под ложечкой. Он вызвал посланца Черного барона и приказал ему немедленно справиться по своим каналам о том, что там происходит с армией агберцев. Тот лишь молча кивнул и исчез. И так и не появился в течение всего военного совета. Да и после военного совета, когда герцог снова послал графа Шатрея уточнить, как там обстоит дело с его поручением, граф вернулся с сообщением, что посланец так пока и не появился.

Так что герцог лег поздно, засыпал плохо, да и спал хуже некуда, все время ворочаясь и просыпаясь от всяческих звуков, коими всегда наполнена жизнь полевого лагеря и на которые он, опытный воин, раньше не обращал никакого внимания. Поэтому когда он услышал, как часовые у его шатра переругиваются с кем-то, сообщая, что никак не возможно допустить никого до герцога, пока он сам не проснется, то решил, что с него хватит, и сел на походной кровати. Тем более что уже рассвело и он понял, что его попытки заснуть окончательно потерпели крах.

— Эй, кто там? — недовольно буркнул он.

— Ваше высокопревосходительство, — тут же отозвался часовой, — тут к вам уж так рвутся…

— Кто?

— Я, ваше высокопревосходительство… — послышался чуть приглушенный пологом голос посланца Черного барона. — У меня важные новости.

— Пропустите, — вздохнул герцог, потирая заколовший висок.

Он не сомневался, что эти новости непременно неприятные. Оставалось надеяться, что эти неприятности не фатальны…

— У меня новости, — мрачно сообщил посланец, буквально вваливаясь в шатер. Судя по запыленному колету, он всю ночь провел в седле. — И первая из них такова, что королевская армия Агбера находится в часовом переходе от вашего лагеря. Причем, похоже, командует ею лично коннетабль Агбера.

— В часо… — Герцог изумленно вытаращил глаза. — Но… как?

— Не знаю, — качнул головой посланец Черного барона, — и, боюсь, узнаю не скоро. Та таверна, которая была указана вам как место для связи, разгромлена. И еще несколько мест, с помощью которых мы собирали и передавали информацию. Наши люди частью погибли, частью исчезли. Никто в округе не знает, что происходит. Но я чую нечто ужасное. Так что, прошу меня извинить, я должен немедленно покинуть вас, герцог. Необходимо безотлагательно сообщить моему господину о том, что творится в Генобе.

— Покинуть?! — Герцог налился злобой. — Когда вы два года назад отыскали меня и предложили помощь в освобождении моей страны от захватчиков, вы обязались быть со мной до конца. Но лишь только запахло жареным, как вы бросаете все и удираете?

— Вам были переданы деньги и оказана помощь обширной информацией. У вас есть армия, и вы стоите с ней под стенами собственной столицы. Чего больше вы можете от нас потребовать?

— Информацией?! Да чего она стоит, ваша информация?! Вы мне докладывали, что королевская армия полностью разложена, что авторитет коннетабля Агбера принца-консорта Грона не стоит и ломаного гроша, поэтому он и сидит в Агбере, не смея показаться в войсках, что в самом Агбере зреет большая смута. И где все это? Как могла разложенная армия всего лишь за два дня преодолеть такое расстояние, на которое обычная и хорошо обученная армия тратит четыре? И все это под руководством человека, чей авторитет, по вашим словам, не стоит и гроша!

Посланец зло полоснул по нему красными от бессонной, проведенной на ногах ночи глазами к осклабился… но все же сдержал себя и глухо ответил:

— Мы сообщали вам то, что нам сообщали наши агенты в Агбере. На многие ваши вопросы у меня пока нет ответа. И именно поэтому я и спешу в Насию. Так что перестаньте искать виноватых, а займитесь наконец подготовкой вашей армии к предстоящему сражению. Ибо я не думаю, что Грон привел сюда свои войска только лишь для того, чтобы полюбоваться живописным видом вашей армии, осаждающей город.

Герцог, уже набравший в грудь воздуха, чтобы разразиться очередным обвинением, запнулся и с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Действительно, у него слишком много забот, чтобы тратить время на болтовню. И хотя ему еще очень много есть что сказать этой скользкой змее, стоит отложить разговор на более подходящее время. А сейчас заняться неотложными делами. Ибо если он не успеет…

И тут где-то неподалеку грянули трубы. Герцог побледнел. Он не успел. Агберцы уже здесь…

Граф Авенлеба выскочил из своего шатра после того, как его личный слуга ворвался внутрь, вопя:

— Он пришел, пришел!

— Кто, дери тебя Владетель?! — вскричал граф, наклоняясь и разыскивая под кроватью ботфорт, чтобы запустить им в этого придурка.

Ну как можно будить господина такими немузыкальными воплями?! Тем более что вчера он прилично принял на грудь. А все потому, что в очередной раз поцапался с герцогом Аржени. Согласившись на уговоры этого странного невзрачного типа и присоединившись к армии герцога Амели, он поначалу считал, что сделал выгодный выбор. Что, несмотря на позор предательства, он продолжает следовать избранному пути, целью которого было освободить королевство от тирании узурпатора, подмявшего под себя весь Агбер! Но чем больше он узнавал герцога Аржени, тем больше ужасался, кого, в случае успеха, они усадят на трон Агбера. Герцог был совершенно неадекватен, живя не столько в реальном мире, сколько в собственной фантазии, в которой причиной всех его провалов и поражений был не он сам, а некие могущественные враги, всю жизнь положившие на то, чтобы следить за каждым шагом герцога и разрушать все его гениальные планы. Ну или бестолковые и нерадивые соратники. Эх, если бы не они… И потому граф начал пить.

— Ваша милость, он пришел! — продолжал орать слуга. — Спаси нас Владетель!

— Да кто пришел, свиная морда?! — хватаясь за раскалывающуюся голову, рявкнул граф. — Говори толком!

— Коннетабль, ваша милость, с войском!

— Какой коннетабль, с каким войском? — Граф резко сел на кровати. — Что ты несешь?

— Его милость принц-консорт, господин Грон, — пояснил слуга, чуть убавив децибелы, — вместе с войском. От леса идут, ровнехонько так, флаги развеваются, барабаны бьют, страсть-то какая…

— Ты что, вчера моченого челуха пережрал, дурень?! — возмутился граф Авенлеба. — Какой принц-консорт? Он нос боится показать из Агбер-порта. А королевская армия за семь дневных переходов отсюда.

— Уж не знаю, кто там в Агбер-порте, а знамя коннетабля, что с агберским крылатым львом и золотой полосой у древка, прямо в центре и развевается, ваша милость. Я его еще с той генобской кампании помню, ваша милость, под ним тогда герцог Тосколла ходил.

Граф Авенлеба, как был в исподней рубахе, панталонах и босиком, вылетел из шатра. И застал снаружи герцога Аржени, графа Гамеля и еще с десяток не менее именитых господ в точно таком же виде. Они зачарованно пялились на королевскую армию Агбера, прямо на ходу четко разворачивающуюся в боевой порядок. И в центре ее действительно реяло знамя коннетабля Агбера.

— Это… этого не может быть, — испуганно прошептал граф Авенлеба.

— Что ж, господа, мышь сама бежит в мышеловку, — послышался слева от него скрипучий голос герцога Аржени, и граф Авенлеба ошалело оглянулся.

Герцог стоял в горделивой позе, и, учитывая, что он был одет немногим более полно, чем граф Авенлеба, это выглядело скорее комично. Граф перевел взгляд на лагерь генобцев, переполненный бестолково мечущимися людьми, оглашающими окрестности криками и руганью, которые заглушало ржание испуганных лошадей… а затем снова поднял его на немыслимо ровные линии приближающегося войска и зло скривился. Ну неужели этот надутый индюк не видит?!.

— Значит, мы покончим с ним прямо здесь! — продолжил герцог Аржени. — Что ж, тем лучше, не придется гоняться за ним по всему Агберу. К оружию, господа! — И, резко развернувшись, герцог Аржени двинулся в свой шатер, гордо вскинув подбородок.

А граф Авенлеба внезапно осознал, что это — все, конец, и что он сам — идиот, поддавшийся на совершенно глупую уловку. И что достойнее и правильнее было умереть тогда, на том поле боя, потому что сегодня он непременно умрет здесь. Но там он умер бы героем, а здесь… И еще он понял, что, несмотря ни на что, ему очень хочется жить…

Агберцы ударили по еще только начавшей приходить в себя и выстраивать хоть какой-то боевой порядок армии как океанский прилив. Попавшие под первый удар шесть пехотных полков, в которых все-таки соблюдался чуть более строгий порядок, чем в отрядах дворянской вольницы, почему они и успели начать строиться, истаяли, будто лужицы на солнце. Герцог Амели, надеявшийся, что эти несчастные полки сумеют хоть немного задержать атаку, дав ему время собрать и выстроить остальные войска, злобно выругался, глядя, как агберская пехота прошла сквозь стоявшие еще неровными шеренгами, но уже довольно плотной толпой полки, почти не замедлив шага. Как горячий нож сквозь масло. Но долго ругаться ему не дали. Потому что агберцы ударили в центр лагеря, разрезав объединенную армию на две почти равные части. Так что герцог неожиданно для себя оказался в стороне от своих основных сил, причем как раз в той половине, большую часть которой составляли агберцы-мятежники. Поэтому, что там творилось с основной и самой боеспособной частью его армии, оказавшейся отрезанной от высшего командования, он даже не представлял, пытаясь хоть как-то организовать сопротивление здесь.

Но его усилия вскоре окончательно пошли прахом. Потому что подтвердилась старая истина: предавший один раз на второе предательство идет с куда большей легкостью. Королевская армия Агбера, разрезав противостоящие ей войска, развернула фронт и ударила по расходящимся направлениям, перемалывая разодранную объединенную армию, будто мельничные жернова отборную пшеницу. Агберцы-мятежники, поначалу бросившиеся в битву с какой-то истеричностью, наткнувшись на ледяное спокойствие и каменную стойкость королевских полков, безжалостно встретивших бывших соотечественников густыми арбалетными залпами и сплошной стеной пик, внезапно дрогнули, а затем истошно заорали: «Да здравствует королева!» — и ударили в тыл и фланг своим недавним союзникам, окончательно похоронив всякое подобие боевого порядка. Хотя это не принесло им спасения. Уже много позже герцогу рассказывали, что, когда этот клич услышал один из командиров полков, некто капитан (!) Дежеус, он громко заявил: «Поздно опомнились. Убивать всех!» Так что второе предательство оказалось вознагражденным куда как меньше, чем первое. Им предатели не смогли сохранить даже собственные жизни.

И все же спустя некоторое время на какой-то странный, едва уловимый миг сражение словно замерло, заледенело, будто раздумывая, к какой стороне склониться. Возможно, это была иллюзия, вызванная тем, что часть генобцев, отрезанная от своего полководца, все-таки сумели выстроить линию, а агберцы в этот момент чуть ослабили давление, перестраивая боевые порядки и готовясь к еще более мощной атаке, но нечто такое внезапно повисло в воздухе наполненном вроде как заглушающими все яростными криками, лязгом железа, воплями и стонами раненых, визгом умирающих, лошадиным ржанием, хрипами и еще сотнями разных звуков. Герцог Амели, вокруг которого яростно рубились и умирали сотни его воинов, защищая своего оказавшегося столь незадачливым полководца, замер, уловив эту тревожную ноту, и взмолился: «Ну же! Ну!!» Однако в следующее мгновение ворота осаждаемого им города распахнулись, и в спину генобцам ударили части гарнизона, окончательно захлопнув мышеловку и похоронив всякую надежду не только на победу, но хотя бы на организованное отступление. И эта едва уловимая нота, давшая герцогу призрачную надежду, резко оборвалась, окончательно утонув в какофонии уже даже не боя, а избиения. Избиения, подобного тому, каковое он сам еще не так давно устроил агберскому дворянскому ополчению. Но на этот раз его некому было остановить. Некому… и эта новая мысль внезапно овладела герцогом Амели, сделав его едва ли не одержимым.

— Стой! Остановись! — заорал он. — Бросить оружие, немедленно! Я приказываю! Именем короля Геноба! Немедленно!

Окружавшие его солдаты начали изумленно оглядываться. Их командир, их герцог… просто не мог отдать такого приказа. Это было немыслимо, немыслимо! Но герцог был неумолим. Он обернулся к воинам своего конвоя и сердито приказал:

— Поднимите меня, быстро!

Латники торопливо скрестили пики и подняли своего командующего на вытянутых руках.

— Я, герцог Амели, немедленно приказываю всем, кто меня слышит, сложить оружие! Немедленно!

И яростное сопротивление генобцев, уже понявших, что они проиграли, но с отчаянием обреченных решивших подороже продать свои жизни, внезапно резко упало. Дворяне, в этот последний миг отбросившие всю свою наносную кичливость, весь пафосный снобизм, буквально сочившийся из них во времена, ранее казавшиеся им снулыми и скучными, но теперь представавшие перед затухающими взорами умирающих как самые счастливые, вспомнившие о долге и о том, чем жили поколения их славных предков — о службе и доблести, верности и чести, начали опускать оружие, растерянно вертя головами. Как, герцог, их герцог, говорит такое?

— Остановитесь! — продолжал кричать герцог. — Опустите оружие! Я приказываю вам!

Наконец схватка на этом фланге затихла. Герцог быстро спрыгнул со скрещенных пик и, протолкавшись между смешавшихся рядов, выскочил перед также остановившимися агберцами.

— Я — герцог Амели, командующий этой армией. Я требую немедленно сопроводить меня к его высочеству!

Несколько мгновений ничего не происходило, но затем откуда-то с тыла прозвучала резкая команда, и весь агберский строй слитно раскололся на две половины. Левая половина сделала шаг налево, а правая направо. И все это произошло столь четко и… привычно, что герцог Амели почувствовал, как у него между лопаток повеяло холодком. И он, идиот, еще надеялся справиться с такой армией?.. В конце образовавшегося прохода возник командир на коне.

— Идите ко мне, герцог, я провожу вас к его высочеству.

Герцог Амели на мгновение замешкался, а затем, гордо вскинув голову, двинулся по ровному, будто по линейке выстроенному проходу шириной в два шага, образованному агберскими солдатами.

— Один!

Герцог оглянулся. Латники его конвоя двинулись было вслед за ним. Он сделал жест, приказывая им оставаться на месте. Здесь и сейчас в сложившейся ситуации он был лишен возможности требовать соблюдения хоть каких-то своих прав…

Грон, сидя на коне, с небольшого пригорка обозревал хорошо видимое с этой позиции поле боя. Они побеждали. Он и так в этом не особенно сомневался, но одно дело предположения, а другое — факт, все более и более становящийся очевидным всем. Великолепная выучка, позволявшая очень гибко взаимодействовать на поле боя всем видам и типам войск, а также уникальная для Шести королевств способность перестраивать боевые порядки уже в ходе сражения, создали им такой перевес, что, несмотря даже на почти двукратное превосходство в численности и в среднем заметно лучшую индивидуальную выучку противника, противостоять его армии он был абсолютно неспособен. В общем, ничто не ново под луной. Еще Наполеон, сравнивая свою армию и армию египетского султана, говорил: «Один французский солдат почти всегда будет убит даже одиночкой мамелюком, десять французских солдат уже могут с успехом противостоять десяти мамелюкам, а сто французских солдат непременно разгромят тысячу мамелюков…» Так что битва, и так уже практически выигранная, после удара в тыл полков барона Экарта, державших осаду в городе, окончательно превратилась в форменное избиение. Которое осуществлялось тем успешнее, чем отчаяннее сопротивлялись генобцы. Поэтому когда Грон заметил, что правый фланг генобцев внезапно прекратил сопротивление, он лишь нахмурился. Что-то пошло не так. Ему не нужны были пленные мятежники, он был согласен только на мертвых… А буквально через пару минут от также остановившейся линии агберских королевских полков отделились двое всадников и отчаянным галопом понеслись в его сторону.

— Кто это? — удивленно спросил в пространство барон Шамсмели.

— Вероятно, герцог Амели… — прищурившись, чтобы разглядеть приближавшихся всадников, отозвался Грон. Он не знал командующего объединенной армией мятежников в лицо, но кто еще смог бы остановить яростно сопротивляющихся генобцев?

— Вы… вы правы, — сказал барон Шамсмели, привставая в стременах. — Это он.

Герцог Амели спрыгнул с коня, едва только переведя его с галопа на рысь, и, сделав четкий шаг вперед, внезапно опустился перед Гроном на одно колено.

— Милости… — хрипло произнес он пересохшим горлом.

— Она с вами, герцог, — холодно отозвался Грон.

— Не для себя! — гневно блеснув глазами, вскричал герцог. — Мною и моей жизнью вы можете располагать как пожелаете. Я прошу у вас милости для моих людей, ваше высочество.

Грон несколько мгновений помолчал, а затем неторопливо спрыгнул с коня и, сделав два шага, наклонился и вежливо поднял герцога с колена.

— А зачем мне это? — негромко и этак доверительно обратился он к вставшему напротив него коннетаблю короля Геноба. — Чтобы вскоре, года через три-четыре после того, как я проявлю эту милость, они снова устроили мятеж? Ведь мы же с вами знаем, герцог, как легко возбудить их гордость, снобизм, уязвленное самолюбие, и, главное, знаем, кто не только способен, но и будет это делать. Не так ли?

У герцога перехватило дыхание. Этот… он… принц-консорт прав, совершенно прав. И ему абсолютно нечего возразить на это. Герцог Амели оглянулся на своих избиваемых воинов и от отчаяния прикрыл веки. Он не мог на это смотреть…

— А если… если я поклянусь вам на мече, что и я, и все, кому вы оставите жизнь, покинем пределы Геноба, принеся вам клятву никогда не возвращаться?

Грон некоторое время молча смотрел на герцога, а тот сверлил его отчаянным взглядом. Ну же… решай скорее… Потому что там, за его спиной, каждое мгновение уносило жизни его солдат. И виноват в этом был только он, он один, позволивший этому исчадию Запретной пущи, ох недаром носящему имя Черного барона, увлечь себя несбыточной мечтой, на деле оказавшейся авантюрой. Поэтому единственное, что он мог сделать для своих людей, поверивших ему и пошедших за ним, — это спасти их, остановить эту бойню…

— И вы думаете, что все поклявшиеся, так же как и вы, собираются держать клятву? И что нашему общему… знакомому не удастся в достаточном количестве отыскать среди изгнанников тех, кого он сможет заманить своими посулами и бросить в огонь нового мятежа?

Герцог отчаянно взревел. Принц-консорт прав, прав… но у него больше нечего было предложить ему, совсем нечего… Неужели он проиграл и эту оказавшуюся самой важной во всем этом безумном восстании схватку?

— Хорошо, — внезапно произнес Грон. — Я готов остановить бойню. Но с одним условием…

— Я согласен… — хрипло сказал герцог, даже не дав принцу-консорту озвучить условие.

— Что ж, ловлю вас на слове, герцог, — кивнул Грон, — но все же позволю себе озвучить его. Вы, конкретно вы, никуда не уезжаете. С остальными решите сами, но вы — остаетесь! И приносите клятву на мече королеве Агбера. Причем не как рядовой дворянин и ее верный подданный, а еще и как облеченный ее доверием коннетабль Геноба от имени королевы Агбера. — Грон сделал паузу, посмотрел на герцога Амели, пораженного его словами, и медленно спросил: — Вам понятно мое условие?

— Да, — с трудом выдавил герцог.

Ибо то, что предложил принц-консорт Агбера, означало только одно — измену! Измену делу, которое он почитал делом всей своей жизни, измену своему суверену…

— Тогда, несмотря на то что вы уже дали мне свое согласие, я жду от вас ответа, теперь уже сознательного, обдуманного и окончательного: принимаете ли вы мое условие?

Герцог с ненавистью уставился в это еще столь молодое, но, как выяснилось, скрывавшее столь изощренную и даже подлую натуру лицо. Однако за его спиной по-прежнему слышались отчаянные крики его избиваемых воинов. И герцог усилием воли, едва не заскрипев, выдавил из себя:

— Да…

К его чести, принц-консорт не медлил ни секунды. Он резко развернулся и громко приказал:

— Барабанщики! Полкам — дробь! Остановить атаку… — Затем снова повернулся к герцогу Амели и участливо произнес: — Идемте, герцог, прикажите вашим людям сложить оружие.

Вечером во дворце короля Геноба состоялся большой пир. Присутствовали не только офицеры и наиболее героически проявившие себя солдаты и сержанты королевской армии Агбера, что также было невиданным новшеством, но и, к удивлению всех, герцог Амели с небольшой частью своих офицеров. Грон, начавший пир короткой речью, на четвертом тосте снова попросил слова.

— Не так уж давно, — сказал он, — я проезжал мимо расположения одного из полков. И то, что там творилось, привело меня в ярость. Я, считавший, что в армии Агбера насчитывается пятнадцать пехотных полков, оказался обманут на целый полк! Я думал, что он у меня есть, но на самом деле его у меня не было!

Все замерли, начав исподтишка бросать взгляды на капитана Дежеуса. Он же сидел с каменным лицом, только слегка покусывал щегольской ус.

— Мне пришлось принять беспрецедентные меры, чтобы только дать шанс этому полку вновь вернуться в строй. — Грон сделал паузу и, найдя глазами капитана Дежеуса, которого он в течение всей ранее произнесенной речи демонстративно игнорировал, улыбнулся ему. — И я не прогадал. Более того, человек, которому я доверился, не только смог быстро вернуть этот полк в армию Агбера, но и помог всем нам, приняв под свою ответственность полки, чей личный состав только что вернулся из длительного отпуска…

Большая часть присутствующих была в курсе этой истории, но офицеры частей, сидевших в осаде, и герцог Амели со своими офицерами — нет. А Грон хотел не просто воздать должное капитану, но и заставить задуматься герцога, сидевшего с сумрачным видом, над тем, не сделал ли он очень верный выбор, отдав свою верность наиболее достойному. А также и его офицеров — над тем, не вручить ли и им свою верность монарху, столь ценящему честную службу.

— Перед началом прошедшего сражения я спросил этого человека, как он оценивает боеготовность частей, вверенных его попечению… — Грон устремил на капитана Дежеуса строгий взгляд. — Капитан, повторите нам то, что вы мне тогда ответили!

Капитан Дежеус поднялся на ноги и четким, громким голосом произнес:

— Я сказал, что не сомневаюсь в том, что в будущем сражении они сумеют утереть нос тем полкам, которые все это время пребывали в полном штатном составе.

И зал разразился громкими приветственными криками. Не все были полностью согласны со словами капитана, так, офицеры полков, все время находящихся в полном штатном составе, отнюдь не считали, что им хоть в чем-то утерли нос. Но с тем, что полки второй очереди никоим образом не уступили им, были согласны все…

Грон достал и развернул лист пергамента, и все сидевшие за столом быстро притихли.

— Сим объявляется, — торжественно начал Грон, — что капитан Дежеус производится в чин полковника… — Зал вновь взорвался приветственными криками. — А также что вследствие несомненных заслуг солдат и офицеров его полка, — продолжил Грон, когда крики утихли, — им возмещается все жалованье, удержанное за время командования полком офицером в чине капитана. — И новый взрыв радостных криков. — Самомуже полковнику Дежеусу предписывается в течение двух дней сдать свой полк своему заместителю… — это решение было встречено недоуменным молчанием, — поскольку полковник Дежеус назначается на вновь введенную приказом коннетабля королевства Агбер должность генерального инспектора армии по полевой подготовке войск!

На этот раз зал взорвался просто бурей восторга. И хотя многие командиры полков невольно поеживались, представляя, чем им грозит подобное назначение новоиспеченного полковника, но все понимали, что это еще один шаг их коннетабля, превращающий их армию в совершенно непобедимую.

Так закончился генобский мятеж.

7.

Над Агбер-портом плыл торжественный колокольный звон. Толпы празднично одетых людей заполняли улицы, а особенно плотной толпа была на храмовой площади. Ну еще бы, такого Агбер-порт не видел уже очень давно. Со времени коронации благословенной королевы Мельсиль! Вот уж свезло королевству так свезло… Ни в одном из шести королевств нет такой королевы. И красавица, и умница, а уж мужа себе сыскала… Его высочество принц-консорт Грон не токмо молод и собой хорош, а и удалец каких мало! Уж как ни пытались всякие злыдни заобидеть молодую королеву, а он все их помыслы и попытки напрочь разбил. А затем и показал всяким бунтарям и мятежникам небо с овчинку. Вон генобцы как буянили-то, буянили… а ныне ишь как присмирели. Сами заявились в Агбер-порт вассальную присягу королеве приносить и слезно ее молить, чтоб не насылала она более своего соколика ясного на их земли. А то, ежели он осердится по-настоящему, плакать им всем горючими слезами…

— А скажите, ваше высочество, зачем вы все-таки остановили бойню? — задумчиво спросил граф Эгерит, глядя на то, как герцог Амели, стоя на коленях и вложив свои грубые, привычные к узде и рукояти меча лапищи старого вояки в нежные ручки королевы Мельсиль, пальчики которой смогли обхватить только лишь пару его пальцев, громко возглашал вассальную присягу. — Неужели вы думаете, что все поголовно, поклявшиеся не поднимать меча на трон Агбера, собираются соблюдать эту клятву? И что Черный барон не найдет кого и как соблазнить?

Грон еле заметно приподнял левый уголок рта, обозначая усмешку, поскольку улыбаться в открытую во время этой церемонии было уж слишком вызывающе. Нет, вероятно, ему простили бы и не такое, но зачем провоцировать?

— Даже если бы мы вырезали всех, он все равно нашел бы кого-нибудь для этого, пусть и на год-два позже. А так… Кого бы он ни нашел, прежде чем они станут моей головной болью и головной болью королевы, им придется пройти через герцога. А он, смею вас уверить, тот еще орех. Его очень не просто будет разгрызть. Тем более что он уже имеет опыт общения с нашим врагом и знает, на что тот способен. Его будет довольно сложно обмануть… — Грон сделал паузу, покосился в дальний угол, где стоял маркиз Агюен, и по долгу службы, и как представитель, так сказать, всех секретных служб королевства, поскольку ни Шуршан, ни Гаруз, с полного одобрения Грона, предпочитали не светиться на людях. И добавил: — Ну и мы поможем ему чем можем. А заодно и проследим, чтобы никому не удалось соблазнить его самого.

Граф некоторое время размышлял над его словами, а затем согласно кивнул:

— Да, пожалуй, вы правы… отличный ход. Любой мятеж поставит на их пути их собственного героя и их лучшего полководца, так что, чтобы начать действовать, им сначала необходимо будет убить герцога. А подобный шаг вряд ли прибавит мятежу популярности.

— И еще я уже как-то говорил барону Экарту, — продолжил между тем Грон, — что с некоторых пор испытываю отвращение к излишним смертям, если их можно избежать. А тут все так удачно сложилось…

Граф покосился на Грона. Нет, никакой усмешки в его глазах он не заметил. Да уж… Граф слегка повел плечами. Если это называется «испытывать отвращение к излишним смертям», что же творилось тогда, когда он этого отвращения не испытывал?.. Граф снова перевел взгляд на герцога Амели, стоящего на коленях, и некоторое время наблюдал за церемонией, а затем вновь чуть наклонил голову в сторону Грона и негромко начал:

— А как вы думаете, ваше высочество… — но тут же оборвал себя, потому что хор грянул «Славься в веках!» и говорить стало совершенно невозможно.

Герцог Амели поднялся на ноги и принял от королевы Мельсиль свой собственный меч. Несколько мгновений он держал его в руках, а затем перехватил его за рукоять и высоко воздел над головой. Грон чуть скосил глаза и увидел, как напряглись арбалетчики в нишах. Да, в дальнейшем, пожалуй, стоит как-то усовершенствовать ритуал, чтобы не создавать таких опасных ситуаций. А то у кого-нибудь в самый неподходящий момент тетива может случайно сорваться с крюка, и прощай очередной вассал. А уж если это будет кто-нибудь вроде герцога Амели, то они тут же получат на блюдечке очередной мятеж…

— Так что вы хотели спросить, граф? — обратился Грон к главе королевского совета, когда они вслед за остальной процессией двинулись к выходу из храма.

— Да так, чепуха, — отмахнулся граф. — Мне просто вдруг пришло в голову, что теперь для нас самое сложное… впереди. Вот я хотел спросить: как вы думаете, удастся ли нам столь же просто, ну или, вернее, так же без особенных потерь справиться с Насией?

— Нет, — спокойно, но твердо ответил Грон и, повернувшись к барону Экарту, заглянул ему в глаза и повторил: — Нет.

— Ну вот, дорогой, все и кончилось, — устало произнесла Мельсиль, сидя вечером в удобном кресле в их спальне и кормя сына грудью.

Грон сидел напротив нее и любовался этой умиротворяющей картиной. Вообще, есть ли на свете картина более олицетворяющая покой и счастье, чем мать, кормящая свое дитя?

— Если честно, то, несмотря на всю демонстрируемую тобой уверенность, мне было довольно тревожно. — Мельсиль осторожно поправила уже сонно сосущего Югора. — Я даже старалась специально отвлечься, боясь, что у меня может пропасть молоко. Но, слава Владетелю, все кончилось…

Грон молчал. Все кончается только в конце старой сказки. Доброй или страшной. А в жизни… Но пусть. Пусть Мельсиль некоторое время потешит себя несбыточной мечтой. Женщинам это нужно — поймать миг счастья или хотя бы долгожданного покоя и представить, помечтать, что этот миг продлится долго. Тем более — почему несбыточной? Эта мечта стала его целью. А значит, она непременно сбудется. Только немного позже…

Югор причмокнул еще разок и мерно засопел, чуть приоткрыв ротик. Мельсиль осторожно отодвинула сына и заправила грудь в лиф своего домашнего платья. Грон встал и, подойдя к жене, осторожно принял у нее ребенка. Югор чуть поерзал, поудобнее разворачиваясь на его руках и приникая щекой к отцовской груди, а затем снова засопел. Грон бережно отнес его в колыбель, а затем подошел к Мельсиль и, взяв ее на руки, перенес на кровать. Она уже почти совершенно перестала при нем стесняться свой культи, довольно ловко передвигаясь на сделанной мастером-краснодеревщиком изящной деревяшке, но Грон, когда ему выпадали редкие минуты побыть с женой, все равно старался как можно больше времени носить ее на руках. Тем более что это не составляло ему никакого труда. Несмотря на беременность и роды, Мельсиль оставалась все той же хрупкой девчонкой, какой он увидел ее в первый раз, а вот сам Грон за прошедшие несколько лет изрядно заматерел, раздался в плечах и даже немного прибавил в росте. Тело Грона стало заметно более похожим на его прежнее тело, оставшееся в прежнем мире. Хотя, конечно, до тех статей ему было все еще куда как далеко.

Мельсиль присела на кровать, стянула через голову платье и, повернувшись к подсвечнику, легким выдохом затушила горящие свечи. А затем развернулась к Грону, и ее колдовские глаза блеснули в освещаемой только ночным светилом спальне. Грон замер, завороженно глядя на жену, а затем поднял руки, захватывая ворот рубашки…

Потом они долго лежали молча. Голова и ладонь Мельсиль покоились на его груди, а он обнимал ее за плечи, наслаждаясь таким знакомым, но все равно волнующим ощущением слияния, единения не только тел, но и душ, которое бывает лишь в семье, причем в семье любящей, единой, цельной. Ничто иное, никакой секс или «дурь» не способны дать мужчине такой невероятной и сладостной гаммы чувств — от восторга до ощущения собственной силы и невероятного покоя, чем то, что он получает в своей семье. Ибо такая семья есть результат именно его усилий. Семью строит мужик, что бы там ни говорили и как бы там ни спорили современные модные сексологи и психологи. Ибо, если он слаб, глуп, слишком похотлив или закомплексован, никакие усилия и никакое терпение женщины не могут заменить воли и усилий мужчины. В лучшем случае, при ее большом терпении, получается не семья, состоящая из мужчины и женщины, а странноватые отношения типа ребенок — мама, когда один шкодит, а вторая все ему прощает. Так что распад семьи — это в первую очередь неудача мужчины, его проигрыш, его роспись в собственной слабости. Даже если ему при этом кажется, что он вроде как «скинул гирю с шеи» и «послал ее на фиг». Он — проигравший. А вот держится семья на женщине. Поэтому, выбирая, с кем связать свою жизнь, мужчина должен быть очень придирчив, не отдаваясь на волю бушующему чувству, не пялясь, пуская слюни, на филейные части смазливой и доступной мадам. С такими можно погулять, покувыркаться в постельке, а потом деликатно отодвинуть в сторону. А ему нужно искать ту, которая будет лучшей матерью детям и надежной опорой ему самому…

— Ты побудешь со мной какое-то время? — спросила Мельсиль, кладя подбородок на руку, лежащую у него на груди.

Грон осторожно поднял руку и провел ею по волосам жены.

— Какое-то — да. Но немного. Мне надо будет уехать.

— Куда?

— В Гравэ.

Мельсиль понимающе кивнула. Последняя операция Шуршана, о которой она знала, поскольку Грон взял себе за правило непременно докладывать Мельсиль обо всем наиболее важном, что происходило в королевстве (хотя иногда ему так хотелось о чем-то умолчать, но она была не только его женой, но и королевой), принесла им такое количество пленных, что королевская тюрьма не смогла вместить даже и десятой части. Они с Шуршаном подыскали заброшенный замок в Таланских горах, чьи отроги начинались в паре дней пути от Агбер-порта, и приспособили для своих нужд. Причем, поскольку большинство состава Шуршановой службы пребывали на своих должностях максимум несколько лет, а многие и вообще несколько месяцев, нанимать кого-то для переоборудования даже не пришлось. И замки, и щеколды, и толстые двери, и железные решетки, и даже столы, шкафы и табуреты изготовили сами. Нашлись мастера на все руки. Теперь штаб-квартира Шуршана, на время расследования деятельности сети Черного барона, переместилась в Гравэ. Он трудился там в поте лица уже третью неделю, раз в семь дней отправляя Грону с нарочным относительно подробные отчеты. Но объем материала был настолько велик, что эти отчеты были всего лишь легкой пробежкой по верхам. К тому же пока из всей службы лишь у Грона был достаточный опыт перекрестных допросов, а все, с чем сталкивались Шуршан, Гаруз и остальные оперативники, более чем на порядок уступало нынешнему объему работ. Поэтому присутствие Грона в Гравэ было абсолютно необходимо, и, так сказать, «еще вчера». Но он не мог покинуть Агбер-порт, пока герцог Амели не принесет вассальную присягу. К тому же нужно было уделить время и семье.

Очень многие увлеченные неким довольно важным и нужным делом люди, выстроив собственную «башню» этого дела, в конце концов оказываются у разбитого корыта. Именно потому, что в трудах и заботах, от которых, несмотря на все потери, потраченные нервы и подорванное здоровье, получали настоящий кайф, и такой, что от работы было сложно оторваться, не задумывались о том, кто все это продолжит. Мол, жена, дети… все это есть — ну и ладно. Тем более что я ни в чем им не отказываю. Шмотки — пожалуйста, тачки — да любая, эксклюзивные путешествия, элитные школы, лучшие репетиторы — все что хотите… ну и отстаньте от меня. Так нет же! У жены с возрастом подпортилась не только внешность, но и характер, сын и дочь — ей под стать, так что стоит только появиться дома, как тут же начинаются упреки и всякие идиотские требования. Да как они вообще смеют?! Я им все дал, все… вот у меня в их годы был шиш с маслом в кармане, а у них… Нет, лучше отдохнуть где-нибудь на стороне, тем более что всегда под рукой есть куда как более симпатичные, молоденькие и очень предупредительные телочки, которые не будут нудеть над ухом и всегда с улыбкой выполнят все, что ты только ни пожелаешь. Так что пусть эта семья еще будет благодарна, что я тяну на своей шее этот груз, а не меняю их вот на такую предупредительную и радующую глаз телочку… Но время идет, и вот ты вроде как достиг умопомрачительных вершин. И тут оказывается, что вокруг — пустота. И, что самое страшное, впереди тоже. Потому что ну еще десять, ну пятнадцать, ну двадцать лет, а дальше — каталка, горшок и горькое осознание того, что все, что ты с таким трудом создал, разрывают на куски алчные конкуренты. Что история твоего успеха — всего лишь начавшийся тобой и тобой же и закончившийся миг в череде времен, потому что сын — оболтус, подсевший на столь «элитное» развлечение, как «кокс», и потому, вполне возможно, сдохнет еще на твоих глазах, дочь — бестолочь, предпочитающая растрачивать жизнь на пустое и бесполезное времяпрепровождение, результатом которого является лишь мелькание на страницах глянцевых журналов в колонках светской хроники, а за ними обоими вообще пустота.

Ничто. Потому что ни о каких собственных детях, то есть твоих внуках, они и слышать не хотят. Так как дети, видите ли, — это заботы, а они не хотят ограничивать собственную свободу. А на все твои упреки оба отвечают, что чем иметь такого родителя, как ты, все время пропадающего либо на работе, либо с телками в бане или на личной яхте, так лучше уж вообще не иметь детей. Именно ты виноват в том, что они получились такими, а поэтому заткнись, папан, и не учи жить, лучше помоги материально… И ты с горечью понимаешь, что они правы. Ибо в семью надо в первую очередь вкладывать не деньги, которыми ты с такой легкостью и полным осознанием собственной правоты на самом деле всего лишь откупался от нее, а… себя. Свое время, свою волю, свою любовь, свое терпение. А этого не купишь ни за какие деньги. Так что получай то, чего ты достиг за всю свою жизнь, и не плачься… А дело… Дело, не переданное следующему поколению, которое так же, кроме тебя, некому взрастить и воспитать, — это тупик, к которому ты пришел, так неплохо начав…

В Гравэ Грон отправился только через пять дней. Стойко вытерпев череду балов и торжественных обедов и вволю насладившись общением с женой и сыном.

Выехали утром и налегке. После разгрома мятежа Грон снова провел полки частой гребенкой по всему Агберу и Генобу. Шпионскую сеть Черного барона также можно было считать если не полностью уничтоженной, то как минимум совершенно недееспособной на данный момент. Так что передвижение по стране теперь было если и не абсолютно безопасным, то, по меньшей мере, безопасным настолько, насколько ранее никогда не было. Грон выехал из Агбер-порта с минимальной охраной — десятком латников и тройкой оперативников сопровождения. Активная работа школы службы охраны королевы, через которую непременно проходили все завербованные, позволила насытить секретные службы таким количеством личного состава, что, несмотря на то что дефицит кадров все равно сохранялся, появилась возможность сформировать специальное конвойное подразделение, обеспечивающее скрытую охрану и сопровождение особо важных лиц. Грон сполна оценил то, что наличие такой, так сказать, «внешней» охраны и сопровождения уже дважды вытаскивало его задницу из весьма больших неприятностей. Во-первых, в Зублусе, когда Черный барон устроил ему хорошо подготовленную ловушку, и, во-вторых, во время его не столь уж давнего путешествия в Загулем. Так что предложение Шуршана выделитъ для начала пяток человек в подобное подразделение и тренировать их по особой программе нашло у него полную поддержку.

До Гравэ добрались быстро. Замок обезлюдел довольно давно, поэтому никаких поселений ближе пары дней конного пути от него не имелось. Народ в их отряде подобрался бывалый, ехали одвуконь, ночевали в поле, и дорогу, на которую обычный путешественник затратил бы дня четыре, они одолели в два с половиной. К воротам Гравэ Грон подъехал часа в два пополудни.

Шуршан уже ждал его. И это было хорошо, поскольку означало, что организованная им патрульная служба справляется со своими обязанностями. Хотя они, конечно, двигались не скрываясь. Так что чуть позже, пожалуй, стоит провести учения на местности с привлечением очередного выпуска школы службы охраны, который затем полностью и разместить здесь, дабы не способствовать излишнему распространению информации. Все равно дефицит кадров по-прежнему такой, что, в какую службу ни сунь полный выпуск, все уйдет без остатка. Даже оторопь берет, как им удалось провернуть только что закончившуюся операцию. Черный барон, вероятно, собственной тапкой подавился от изумления… Грон вздохнул, эх, мечты-мечты… и спрыгнул с коня.

— Ну наконец-то, — делано сердито буркнул Шуршан, крепко пожимая руку Грону. — С нас тут семь потов сошло, а господин онотьер только-только соизволил прибыть.

— Не ворчи, бандит и браконьер, — добродушно подпустил уже свою шпильку Грон, — помни, кто тебя из камеры смертников вытащил!

— Вот только это и держит, — вздохнул Шуршан, — а вы, онотьер, прямо-таки беспардонно пользуетесь моим чувством глубокой благодарности.

Грон удивленно воззрился на него:

— Владетель тебя забери, Шуршан, с каких это пор ты начал так выражаться? Что, завел у себя в секретарях нового поверенного?

— Заведешь тут у вас, — делано сердито пробурчал Шуршан, — только успею персонал подобрать, как раз — и умыкнули. Тут сто раз подумаешь, прежде чем опять кого натаскивать начать.

— Ладно, ворчун, — усмехнулся Грон, — пошли уж. Показывай, что накопал.

— Ох, онотьер, — сокрушенно покачал головой Шуршан, — я за эти три недели такого наслушался, что, скажу прямо, будь сейчас здесь эта гадина, придушил бы — и рука не дрогнет. Я-то ранее думал, что вы у нас куда как жестконько стелете, а теперь считаю, вы у нас, славься Владетель, прямо душа-человек. И милосердия великого, и жалости…

Они прошли через двор крепости, уже приведенный в порядок и чисто выметенный, и по деревянной лестнице поднялись в донжон. В те времена, когда строился этот замок, вход в донжон располагался на уровне третьего этажа, который весь занимали помещения для стражи. Выше третьего этажа размещались помещения для проживания сеньора, а ниже — кладовые. Здесь же, еще ниже кладовых, раскинулись обширные карстовые пещеры, которые Шуршан приспособил под камеры. Полностью обследовать их все ему так и не удалось, поэтому он ничтоже сумняшеся просто перекрыл тянущиеся на многие мили в глубь скалы, на которой стоял замок, ходы каменной кладкой и перегородил природные закоулки стенками и решетками, отдав предпочтение деревянным, сделанным из бука, с прутьями толщиной в два кулака. Получились довольно уютные помещения, дающие сто очков вперед любому каземату. Здесь, в пещерах, было сухо и всегда держалась одна и та же температура. А в бывших кладовых разместились допросные, архив и пыточная.

— А что, неплохо устроились, — усмехнулся Грон, усаживаясь в кресло, еще пахнущее стружкой.

— Да где там… — отмахнулся Шуршан, устраиваясь напротив, — только-только обустраиваться начинаем. Все пока, упаси Владетель, на живую нитку.

— Ладно прибедняться-то, — рассмеялся Грон. — Ну давай показывай, что вы тут за это время без меня накопали…

На свет божий они выползли только через десять часов. Хотя, скорее, это была уже темень… Грон выбрался из люка, ведущего на самый верх донжона, и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Шуршан вылез следом и, подойдя к зубчатому парапету, облокотился на него, уставившись вниз. Кольцо стен, охватывающее не слишком ровную площадку наверху скалы, было еле различимо в темноте и угадывалось лишь благодаря бьющему из трех-четырех бойниц свету нескольких тусклых свечных фонарей. Зато вокруг, сколько хватало глаз, раскинулась живописная панорама гор, поросших густым хвойным лесом.

— Да-а-а, — покачал головой Грон, — такого даже я не ожидал.

Из допросов почти пяти сотен человек вырисовалась довольно страшная картина. Только семеро из тех, кого им удалось захватить, оказались в этой паутине по собственной воле. Остальных Черный барон так или иначе принудил заниматься шпионажем. Главным поводком, на который он сажал человека, была искренняя человеческая привязанность. Любовь к детям, к жене, к престарелым родителям. Он как будто специально разыскивал тех, кто был способен на настоящее и долгое чувство. А затем исподтишка разрушал их жизнь. Крестьяне, ремесленники, торговцы, содержатели трактиров и таверн, спокойно и честно зарабатывающие своим трудом, внезапно оказывались в круговерти преследующих их неудач и катастроф. У крестьянина сгорали овин и амбар, либо кто-то ночью вытаптывал его поле. Ремесленник на протяжении нескольких недель из-за череды разных вроде бы случайностей регулярно лишался произведенного товара. То карета кичливого дворянина врежется в его место на рынке, напрочь побив все горшки. То дрова для обжига окажутся пропитаны селитрой (видно, долго лежали рядом со свинарником, а он-то радовался, что сухие), и вся партия посуды перекалится до трещин. То купец, приобретший товар по выгодной цене, что позволило чуток вздохнуть и понадеяться, что полоса неудач позади, внезапно выкатит претензию, что товар худого качества, да еще приведет двух свидетелей, подтвердивших его слова. И так со всеми. Ну а последней каплей оказывалось то, что самый дорогой и любимый человек внезапно попадал в тюрьму, оказывался похищен или заболевал тяжелой болезнью. И вот тогда в этом круге неудач появлялось светлое пятно.

И имя ему было — барон Гуглеб. Впрочем, иногда это был кто-то из его людей. Он появлялся внезапно и как бы случайно — проезжая мимо поля, проходя по рыночной площади или вообще идя мимо по городской улице. Он останавливался, спрашивал что-нибудь типа: «Чем ты так озабочен, добрый человек?», внимательно выслушивал, кивая и поддакивая, а затем предлагал вместе поискать выход. И что самое удивительное, выход находился… правда, не окончательный, не полный, но для человека, попавшего в подобную круговерть, даже просто, так сказать, свет в конце тоннеля уже значил необычайно много. И тот, с кем он заговорил, в конце концов мало-помалу, вроде бы совершенно самостоятельно приходил к выводу, что если уж столь добрый господин, остановившийся и поинтересовавшийся его горем, готов взять на себя заботу помочь ему, то и ему самому также надо как-то помочь доброму господину. Так большинство и оказались вдали от родных мест, в чужой стране, с опасной задачей и… почти без всякой надежды вырваться. Многие так до сих пор и не догадывались, кто является истинным источником их бед и горестей, искренне огорчаясь, что не справились, не смогли помочь доброму господину, не оправдали его доверия. Но большинство в конце концов обо всем догадались. И, к своему ужасу, поняли, что завязли навечно…

— Да их всех тут не сажать, а спасать надо, — задумчиво произнес Грон.

— Вот то-то и оно, онотьер, — вздохнул Шуршан, — честно вам скажу, ежели раньше я всем этим занимался больше потому, что вот так у меня жизнь повернулась… ну навроде как встретились вы мне на моем пути, приспособили к делу, деньжат подкинули, кулак свой, грубо говоря, нюхнуть заставили, ну я и втянулся… то уж теперь я не за страх, не по привычке, а по собственной убежденности дело делать буду. Не должен Первый Владетель таким тварям позволять по земле ходить, как есть не должен. А коли оне ходят, знать, он нам с вами испытание посылает. А ну-ка, парни, на что вы способны? Чего стоите?

Грон прикрыл веки. Да уж, вот вроде бы и прост Шуршан, кажется, проще некуда, да и делом занят не так чтобы уж чес/иным и праведным, ан нет. Есть в нем и сила, и стойкость, и вера. И понимание того, что должно делать мужчине, а что есть позор и подлость распоследняя. Недаром кто-то из великих сказал: «Истина очевидна».

— Ладно, философ, — хмыкнул Грон, — не страдай, тем и занимаемся. А знаешь, какая у меня идея возникла? Нам надо, пожалуй, кроме той твоей схемы, в которой ты расписываешь структуру и ответственных лиц всей паучьей сети барона, нарисовать еще одну. Чуешь какую?

— Кого у кого он отобрал и где они все находятся?

И Грон кивнул, усмехнувшись весьма зловеще.

Следующие несколько дней ушли на изучение протоколов допросов. Грон перелопатил горы бумаги, которая, кстати, хотя и обходилась едва ли не в пять раз дешевле пергамента, но, учитывая, какой объем информации необходимо было сохранять и документировать, составляла едва ли не самую существенную часть их расходов. Да и к тому же средства на ее покупку прямиком уходили в мошну их врага, поскольку нигде, кроме Насии, бумага пока не производилась. И вообще, Насия, вероятно, усилиями колон-теля Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхина Агхмигага за последние лет десять слегка обогнала остальные шесть королевств в технологическом отношении. Не то чтобы так уж заметно. Развитие технологий процесс всегда очень взаимосвязанный. И попытка построить паровую машину на базе технологий обработки металлов, где считаются нормальными конструкционные допуски в палец толщиной, да еще на оборудовании и при оснастке, максимально допустимый размер обрабатываемой детали на которой — нагрудная пластина кирасы, обречена на провал. Однако знание о том, что нужно и что это нужное возможно, все равно создает некий дополнительный стимул, приводящий к положительному результату гораздо чаше, чем при использовании стандартного для развития технологий обычным порядком метода проб и ошибок. И постепенно у Грона в голове начала появляться еще одна мыслишка, долженствующая помочь им нанести удар по Черному барону с той стороны, откуда он этого удара не ждет. Но до того, как это станет возможным, им было необходимо сделать еще чертову тучу работы.

Затем они с Шуршаном и Гарузом поползали над уже вырисованной ими схемой, наглядно отражающей все собранные ими сведения о структурах Черного барона и вообще о том, как на самом деле устроена власть в Насии, внося уточнения и поправки. Потом почти полтора дня они в том же составе сидели над перечнем вопросов, которые необходимо было уточнить исходя из уже полученной информации и выявленных на ее основе связей и взаимозависимостей. И только на следующий день Грон наконец-то приступил к допросу самой жирной рыбы, попавшей в их сети. А именно — тех семерых, которые были облечены особым доверием Черного барона, поскольку в отличие от остальных вполне четко осознавали, кому они служат. И главное, зачем они это делают.

Когда перед ним посадили голого чернявого мужика, сноровисто прикрутив его предплечья и лодыжки к подлокотникам и ножкам кресла, Грон бросил на Шуршана вопросительный взгляд:

— А почему он голый?

Шуршан хмыкнул:

— Так один из этих — того… едва Гаруза не прикончил. У троих из семерых в шов рукава такие закаленные спицы вшиты были, с острым концом. Да так хитро, что одним движением можно вырвать. Ну вот этот спицу выхватил и в Гаруза метнул. Гаруз еле успел увернуться. С тех пор мы их раздели… ну и привязываем. Чтоб не озоровали.

— А остальных на этот счет проверили?

— Обижаете, онотьер, — отозвался Шуршан. — Сразу, как о том узнали. И седьмого мы как раз так и раскусили. А то он до той поры невинной овечкой притворялся. Такую слезливую историю придумал про сестру-сиротку, у которой ноги отнялись. — Шуршан хмыкнул. — Мы его из-за этой истории на заметку и взяли. У всех вроде как все обыденно… оттого и ужас продирает. Ежели бы они все скопом по одной и той же колее не катились, как по ниточке, можно ведь и за случайность принять, и поохать — вишь, мол, как с человеком судьба-то обошлась. А у него все как-то уж больно жалостливо. Как будто специально слезу выжимает… Ну а как у него такую же спицу нашли — сразу все ясно стало.

Грон понимающе кивнул. Вполне себе стандартный ход — раствориться в массе.

— А с этим-то, — Шуршан кивнул в сторону привязанного, — сразу все ясно стало. Его Гаруз, считай, первым взял, в первой же таверне, которую они в Генобе накрыли. Он даже и не содержатель был, а, считай, этот, как вы говорите, резидент. С охраной ехал, сволочь.

Грон понимающе кивнул, припомнив ту таверну, около которой он остановился на пути к армии.

— Ну что ж, раз все ясно, займемся беседой, — спокойно произнес Грон, упирая в сидящего напротив него спокойный взгляд. — Итак, для начала я не хочу задавать вам никаких вопросов. Давайте просто побеседуем. Я же вижу, что вы не против пообщаться. Ну так не сдерживайте себя, — тут он улыбнулся, но так, что у сидящего напротив него мужчины сопли замерзли в носу, — расскажите мне то, что вам так хочется мне рассказать…

Чернявый несколько мгновений смотрел в безжалостные глаза того, кто смог довести их страшного и почти всемогущего Хозяина до белого каления, чему он сам однажды был свидетелем, затем судорожно сглотнул и заговорил…

Часть третья. КЛИНЧ.

1.

— Премного благодарна, ваше величество, за столь теплый прием. — Королева Ирсия, урожденная графиня Керлей, супруга короля Кагдерии, изящно откинулась на спинку кресла и так томно взмахнула своими огромными, наращенными искусным куафером ресницами, что Грону, сидевшему рядом с Мельсиль, показалось, что его обдало порывом ветра.

Королева Ирсия была прекрасна. Тонкие, аристократические черты лица, полные, чувственные губы, отчаянно-синие глаза и длинные, холеные, тщательно завитые и уложенные в великолепную прическу белокурые волосы. Однако при взгляде на нее Грону на ум отчего-то пришло неизвестное здесь слово «фотошоп». Только здесь с его помощью было обработано не изображение, а сам объект. Нет, королева Ирсия вполне заслуженно носила титул первой красавицы Шести королевств. Вот только завоевание, а затем и поддержание этого титула даже изначально требовало таких усилий, что королеву уже в юношеские годы можно было бы наградить медалью за мужество и самоотверженность. А чем далее, тем более…

— Не стоит благодарности, ваше величество, — вежливо улыбнувшись, ответила королева Мельсиль. — Наши сердца, мое и моего мужа, трепещут от сострадания к вашей несчастной родине, терзаемой проклятыми насинцами, так что вы и ваш муж всегда можете рассчитывать найти у нас радушный прием и любую возможную помощь.

С одной стороны, все сказанное было правдой. Кагдерия действительно вела долгую войну с Насией. Но с другой — всем в Шести королевствах было известно, что на самом деле войну вели шейкарцы, сами себя кагдерийцами не считавшие. И вели при минимальной поддержке трона Кагдерии, выражавшейся в деньгах и оружии. А королевская армия Кагдерии стояла по эту сторону горного хребта, и ее участие в войне заключалось лишь в редких стычках с разъездами насинцев, время от времени рискующими отдалиться от гор на половину дневного перехода. Но союз с Кагдерией был очень важен для Агбера с точки зрения будущей войны с Насией. Ибо, после того как насинцы столь явно выказали свое участие в арженском мятеже, а затем слухи категорично приписали им участие и в генобском, уже никто в Шести королевствах не сомневался, что столкновение Агбера с Насией становится неизбежным. Ну а в дипломатии правдой является только то, что более выгодно обеим сторонам. И сейчас трону Агбера было выгодно сделать вид, что он всем сердцем сочувствует долгой и тяжелой борьбе королевства со злобными насинцами. Поэтому когда отец королевы граф Керлей полгода назад прибыл в Агбер-порт вроде как по-родственному навестить своего кузена, а на самом деле прощупать отношение Агбера к возможному союзу с Кагдерией, его приняли с максимальным почетом и предупредительностью. Так что вскоре, всего лишь через пять месяцев после того, как граф Керлей отбыл восвояси, в столицу Агбера пожаловала с визитом королева Ирсия. Это было уже прямым приглашением к диалогу.

А Грону оставалось только радовался, что все началось по инициативе Кагдерии. Ибо это заметно усиливало позиции Мельсиль в начинающемся торге и в конечном счете позволяло диктовать условия, на которых Агбер согласится на союз. Именно Мельсиль, поскольку они заранее условились, что Грон должен будет играть роль убежденного сторонника одностороннего развязывания войны с Насией, без всякого союза и даже какой-либо координации с Кагберией. А после впечатляющего усмирения генобского мятежа преимущество в предстоящей схватке почти все безоговорочно стали отдавать Агберу. Грон, как коннетабль королевства, по идее, вполне мог занимать такую непримиримую позицию. Тем более что в этом случае удар должен наноситься через его графство — Загулем, что, несомненно, принесло бы ему заметную выгоду. Там, где появляются войска, а в этом случае районом сосредоточения армии вторжения становился именно Загулем, всегда тут же поднимаются цены на все — от лошадей до фуража и от продуктов до дров… Частично это являлось правдой. Потому что они действительно собирались нанести мощный, хотя и отвлекающий удар на Зублус. И еще потому, что взять его, судя по тому, что Грон смог увидеть во время своего «посещения» этого города, особого труда не составляло. Так что в будущем спектакле, коим всегда являются любые дипломатические переговоры, они с Мельсиль должны были разыграть мизансцену под названием «Противоположные взгляды королевы и коннетабля на некоторые вопросы внешней политики». Возможно, именно поэтому на переговоры прибыла королева Ирсия, признанный эталон благородной красоты, а не ее венценосный супруг. И совершенно точно именно поэтому она прибыла на сегодняшний приватный обед, так сказать, в полной боевой раскраске и самой соблазнительной униформе. Вон грудь едва из лифа не вываливается…

Королева Ирсия дождалась, пока Мельсиль опустит глаза, и послала Грону столь жаркий взгляд, что, будь он сделан из какого-нибудь горючего материала, точно бы воспламенился. Хм, да она, похоже, не против соблазнить его… Грон исподтишка подивился современной свободе нравов, имеющей место быть в Кагдерии. Сидеть на переговорах напротив его собственной жены, представляя своего собственного мужа, и при этом отчаянно флиртовать… Нет, с другой стороны, все было понятно. Королеве Ирсии нужно было получить на этих переговорах наиболее выгодные условия, а поскольку он, Грон, являлся основным препятствием для этого, в борьбе с этим препятствием все средства хороши. Мораль властвующих и мораль подданных всегда отличаются. Причем у властвующих отнюдь не в сторону большей свободы, как принято считать. Конечно, если это настоящие властвующие, то есть являющиеся таковыми не по названию, а по сути. Сколько принцесс отдано было замуж по строгому расчету для того, чтобы предотвратить будущую войну, заключить выгодный торговый договор, обеспечивающий благосостояние всех жителей страны, либо обеспечить победу в будущей войне, если она представлялась неизбежной. Сколько принцев и наследников престола, задавив в себе порывы любви, женились исходя из похожих причин. И какими трагедиями оборачивались для стран и городов моменты, когда властвующие вели себя как обычные люди и следовали порывам души.

Парис влюбился в прекрасную Елену, и вот уже горит Троя, и рушатся ее стены, и вырезаются целыми семьями ее несчастные жители, которым не повезло оказаться под рукой властителей, забывших о своем долге перед подданными. Будущий наследник российского престола цесаревич Николай влюбился в принцессу Гессен-Дармштадтскую Аликс, ненавидящую Германию, и как раз из-за любви не сумел противостоять этой ненависти, и вот уже Россия в будущей войне оказалась врагом Германии и Австро-Венгрии, с которыми ее ранее на протяжении долгих лет связывали не просто соседские, а добрососедские и часто даже союзнические отношения. И потерял все, даже саму страну, которая была ввергнута в такой разрушительный водоворот, обрушившись из мировой в гражданскую войну, что вместо получения своей доли победителя, наоборот, лишилась огромной части территории и гигантской доли населения. Так уж устроена жизнь. Если тебе случилось родиться в любой семье, скажем в семье врача, крестьянина или предпринимателя, сам факт этого рождения уже задает тебе некую «колею», которой ты во многом обречен следовать. Тебе «задается» не только о чем, но и как ты будешь говорить. Что станет или не станет тебе интересным. В какие школы ты будешь ходить и что там будет считаться модным и продвинутым, а что отстоем и бредятиной. Каким видом спорта или искусства захочешь и, особенно, сможешь заниматься. Какую жизненную стезю предпочтешь. Все это во многом, а у достаточно большого числа людей даже в основном, определяется тем, в какой семье ты появился на свет.

Но у подданных есть достаточно большой выбор, ибо у них очень велик горизонт роста. И потому сын крестьянина, решив оттолкнуться от данного ему при рождении, может взмыть к более высокому горизонту, став крупным предпринимателем, удачливым генералом, знаменитым артистом. Сын врача — владельцем клиники, хозяином фармацевтического концерна, известным композитором или знаменитым капитаном дальнего плавания. Тем же, кому выпала судьба родиться в семье правителя, расти почти некуда. Они и так на вершине. И перед ними открывается довольно узкий выбор, весь умещающийся между двумя точками — стать великим правителем или правительницей либо… поддавшись своим разбушевавшимся чувствам, обрушить на свой народ невиданные бедствия и неисчислимые страдания. Именно поэтому ключевыми компетенциями любого правителя являются не талант, знания или одаренность, наличие коих конечно же неплохо, но отнюдь не обязательно, а воля и умение мыслить. Каковое есть не просто некое думание, умение планировать на будущее (кои, впрочем, тоже встречаются не так часто, как хотелось бы), а лишь то, что непременно необходимо тем, кто властвует, — умение мыслить себя в исторической перспективе, наследником тех, кто строил эту державу, и предшественником и учителем тех, кто будет продолжать ее строить, когда он сам займет свое место в усыпальнице, и способность к рефлексии не только себя, но и своей страны, во всем ее комплексе. Ну а воля, кроме всего прочего, подразумевает еще и то, что не чувства и эмоции властвуют над человеком, заставляя его совершать поступки под влиянием любовного томления, приязни и неприязни, страха, злости и всего остального, что свойственно также и животным, а, наоборот, человек властвует над своими эмоциями, умея, когда надо, взять их в узду, задавить, подчиниться своей воле, а когда надо — отпустить на свободу, усиливая и расцвечивая осмысленные желания и чувства.

Однако здесь, похоже, дело было те только, а вернее, не столько в этом. Просто женщины, изначально, с юных лет настроенные только на одно — выглядеть, выглядеть и выглядеть, зачастую так и не находят времени и возможности вырвать минутку-другую и научиться смотреть на мир под более широким углом, чем оценивая ситуацию лишь в этом контексте. Так что анекдоты про блондинок на самом деле являются всего лишь отличной иллюстрацией постулата, что люди в первую очередь сосредотачивают свои усилия на той стороне своей натуры, которая у них изначально наиболее выигрышна, а на все остальные остается не слишком много. Кто на уме, кто на внешности, кто на силе. Ибо лишь у немногих рано прорезается некий истинный талант — голос певца, руки скульптора, мозг математика или инженера либо предприимчивость торговца. В основе своей все это развивается позже, неустанной заботой и тяжким трудом. А вот нечто общее — сила, привлекательность или живой ум — проявляются довольно рано. И довольно часто лелеются все оставшееся время жизни… ну или большую его часть.

Вот и королева Ирсия, отдав все силы и время завоеванию и поддержанию своего титула первой красавицы Шести королевств, мозги и волю сумела развить не слишком. В отличие от, скажем, Мельсиль, не только рано научившейся пользоваться своей привлекательностью, но и сразу принявшей ее как оружие, направленное на успешное выполнение ею той роли, на которую она была обречена по факту рождения. Роли будущей успешной, а возможно, и великой правительницы. Королева же Ирсия, сосредоточившись на другой, более узкой задаче, по сути своей во многом осталась неким эмоциональным животным, ведомым по жизни больше чувствами и эмоциями. На мужчин-самцов, иногда тоже довольно успешных из-за присущего таковым непременного желания доминировать, что просто заставляет их совершенствоваться и в других областях, такие женщины действуют как наркотик. А поскольку вокруг них подобных самцов всегда большинство, это заставляет их считать всех мужчин таковыми. И часто даже инстинктивно тянуться к самцу-доминанту. А коннетабль Агбера, его высочество принц-консорт Грон сегодня являлся таковым в глазах всего населения всех шести королевств. Так что королева Ирсия, похоже, желала его во многом инстинктивно, чувственно, как господствующая самка желает принадлежать самому сильному самцу. И Грон невольно порадовался той роли, которую он на себя принял, в очередной раз поразившись великому чутью своей жены, настоявшей на таком распределении ролей. Да и вообще на дипломатической игре на этих переговорах. Ибо только в этой роли у него имелась возможность устоять перед распалившимся желанием этой женщины, не слишком уязвив ее самолюбие, что было бы полной катастрофой для их планов. Поэтому Грон, поймав этот взгляд, несколько демонстративно нахмурился и даже чуть придвинулся корпусом к собственной жене-королеве. Отчего горячий взгляд королевы Ирсии стал слегка обиженным.

— Мы считаем, — начала Мельсиль, ничем не показав, что засекла этот обмен взглядами, в чем Грон совершенно не сомневался, — что Кагдерия и Агбер являются, так сказать, естественными союзниками в своем вынужденном противостоянии беспардонной экспансии Насии.

— Это несомненно так, — вновь взмахнула своими ресницами-опахалами королева Ирсия, — поэтому мой муж выражает горячее желание…

В общем и целом переговоры закончились к вящему удовольствию обеих договаривающихся сторон. Кагдерия получала долгожданного союзника, причем ее участие в войне ограничивалось лишь крупным, но не чудовищным для этого практически не затронутого войной королевства финансовым взносом, а также обеспечением агберской армии продовольствием и фуражом. Ее армия же задействовалась только в качестве вспомогательного корпуса, предназначенного для обеспечения контроля над местностью после вытеснения оттуда насинских войск и занятия гарнизонами уже освобожденных крепостей. На первый взгляд это означало, что кагдерцы получали все возможные преференции при минимальных затратах. И Грон, в рамках своей роли, довольно громко возмущался подобной несправедливостью. Но Мельсиль, ловко демонстрируя свое нежелание затягивать переговоры, в том числе якобы реагируя на недвусмысленные посылы королевы Ирсии в сторону Грона, как бы продавила это решение. Создав тем самым возможность Грону, как не согласившемуся, но подчинившемуся, трактовать свои действия в реальных ситуациях предстоящей войны в довольно широких пределах. Агбер же получил право прохода войск через Кагдерию, снабжение, да еще и частичное софинансирование кампании, покрывающее к тому же большинство затрат. На большее Грон и Мельсиль, как люди совершенно реально смотрящие на ситуацию, рассчитывать и не могли. Подгребать под себя Кагдерию до того, как они окончательно разберутся с Черным бароном, означало наживать себе лишний источник неприятностей, только отодвигающий дальше по времени возможность заняться главным источником таковых. А так — все при своих, и все довольны… Так что королева Ирсия была в таком восторге от удачи своей миссии, что даже простила Грону его показную холодность.

Вечером Мельсиль, покормив Югора, уселась перед зеркалом и принялась расчесывать свои роскошные волосы, пристально разглядывая себя в полированном серебре. Грон сидел чуть в стороне, у камина, просматривая отчет, присланный Шуршаном.

— Знаешь, — внезапно произнесла Мельсиль, — если тебе это понадобится, можешь трахнуть эту дуру. Я не обижусь.

Грон оторвался от бумаг и удивленно воззрился на жену. Нет, если бы это действительно по тем или иным причинам понадобилось, он бы сделал это, ни минуты не колеблясь. В политике секс и любовная интрига точно такие же инструменты, как поражающая роскошь дворцов и соборов, дорогие подарки, торговые преференции, кредиты или, скажем, так называемая безвозмездная экономическая помощь. Но даже если бы он и сделал это, ставить в известность жену он не собирался. Между ними никогда не встанет никакая другая женщина — и точка. Даже если что где и просочится. Умная жена, а у Грона пока были только такие, даже если до нее дойдут какие-то слухи, сама поймет ситуацию и не станет спрашивать. Ибо умная жена так держит свою семью, ее уют, атмосферу, взаимоотношения, что у нее и в мыслях нет сомневаться в том, что муж в первую очередь и в целом — ее, что бы там у него и где ни случалось. И вот такой пассаж…

— А почему ты это сказала? — удивился Грон.

Мельсиль развернулась к нему.

— Просто я, как выяснилось, такая же баба, как и другие. И до сих пор не могу успокоиться, вспоминая, какие взгляды она на тебя бросала.

— Хм, — усмехнулся Грон, — но в таком случае тебе подобало бы заявить нечто типа: «Не дай Владетель, поведешься — глаза выцырапаю!», а не то, что ты сейчас сказала.

— Кроме того что я баба, я еще и королева, — сердито сверкнула глазами Мельсиль, — и если то, что ты ее как следует вздрюкнешь, позволит тебе сохранить хотя бы сотню жизней наших солдат, то пусть так и будет.

Грон несколько мгновений переваривал ее слова, а затем оглушительно расхохотался.

— Да уж, Мельсиль, — заявил он, отсмеявшись, — ты даже свой гнев подчиняешь своему долгу и обращаешь на пользу стране. — Он сложил бумаги, засунул их под свою подушку, а затем поднялся на ноги и, подойдя к жене, резким движением, так что пара швов просто лопнула, не стянул, а буквально содрал с нее платье. — Иди сюда, моя королева, — жарко прошептал Грон, с силой, но нежно кидая ее на кровать. — Я покажу тебе, как я умею…

— И потом, я знаю, что ты все равно мой, — прерывающимся голосом прошептала Мельсиль, — и что никогда и ни с кем тебе не будет так хорошо, как со мной. Никогда. Ни в горе, ни в радости… И ни с кем…

А затем она уже не могла говорить…

В Гравэ Грон выехал через неделю. За прошедшие несколько месяцев количество сидельцев в подземельях замка изрядно уменьшилось. Около трети Шуршан после всех проверок и перекрестных допросов счел возможным выпустить. Вернее, не то чтобы просто выпустить… Все они были из, так сказать, прозревших, то есть понявших, кто являлся истинной причиной обрушившихся на них бед и невзгод. Но даже не это было главной причиной, по которой они с Гроном решились на освобождение. Просто из допросов семерки доверенных лиц Черного барона удалось непреложно установить, что те, кто являлся тем поводком, на котором барон и держал эту часть попавших в его паучьи сети, ныне точно мертвы. Кто вследствие того, что его доконала болезнь, обязательство по лечению которой принял на себя Черный барон, кто не выдержав условий тюрьмы, из которой он же, барон, обязался, но вовсе не торопился бедолагу извлекать. А зачем? Человека в тюрьме куда легче контролировать, чем на воле. Тем более ему. А на воле еще сбежит тайком, лишая контролера возможности и дальше безоговорочно управлять своим подопечным. К тому же смерть в тюрьме легче легкого скрыть, продолжая пичкать подопечного уверениями, что все хорошо, что еще чуть-чуть, совсем немного, и совершенно здоровый сиделец, полностью находящийся в курсе усилий по его вызволению, выйдет на свободу. И только вот такие проколы, когда некое количество посвященных в истинное положение дел попадают в руки тех, кто может задать им необходимые вопросы, заставляют правду выплывать наружу.

Не все сразу приняли эту правду. Кое-кто, даже прозрев, все равно не хотел верить в то, что все кончено и тот, кто ему так дорог, — мертв окончательно и бесповоротно и что Черный барон из тех, кто может лгать столь нагло. Но Шуршан был терпелив. Он давал читать протоколы допросов, организовывал очные ставки, подсаживал в камеры к сомневающимся тех, кто успел ранее убедиться в том, что он говорит им пусть и очень горькую, но истинную правду. И постепенно в сердцах людей разгоралось желание мести. Оно было разным — от неуправляемой ярости, когда руки буквально сами тянутся к горлу врага, до тоже ярости, но холодной, расчетливой, способной подчиняться голосу разума. Поэтому среди этой трети освобожденных Шуршан провел кропотливую предварительную работу. Часть из них, кому желание мести напрочь затмило разум, действительно были просто отпущены. С некоторыми наставлениями по поводу того, кто из подручных Черного барона (а установка их имен, должностей и наиболее вероятных личин, под которыми они были известны, а также мест их наиболее частого пребывания являлась одной из наипервейших забот всей разведывательной сети Шуршана) принял наиболее деятельное участие в постигшей их трагедии. Все равно люди собирались мстить, так почему бы не помочь им слегка нужной информацией? Если даже эти мстители и не достигнут стопроцентного успеха, все равно атаками они изрядно напрягут всю систему Черного барона.

А вот остальные, более адекватные и готовые не просто немедленно броситься утолять жажду мести, а поработать на то, чтобы из этого получился наиболее эффективный результат, готовились Шуршаном гораздо серьезнее. Он даже организовал для них в Гравэ нечто вроде ускоренных курсов, по типу школы службы охраны королевы маркиза Агюена. В свои прошлые ипостаси им теперь, конечно, никакого хода не было. Но родственные, дружеские, деловые связи в местах их прошлого проживания у них сохранились, и их внедрение в те места, откуда они были родом, должно было пройти куда как легче, чем если бы они отправляли людей, как все время до этого. Практически в никуда. Снабдив их лишь навыками, куцей информацией и некоторой суммой денег. Так что у Шуршана вырисовывалась возможность быстрого создания еще одной сети агентов в Насии, причем агентов, у которых были личные причины ненавидеть Черного барона и опять же личный опыт по поводу того, каким хитрым, подлым и коварным может быть этот человек.

До крепости на этот раз они добирались четыре дня. После того как очередной выпуск школы службы безопасности влегкую обошел все секреты Шуршана и совершенно бесшумно взобрался на стены Гравэ, Грон устроил Шуршану изрядную выволочку, резко активизирующую мыслительную активность. И Шуршан предложил ход, невольно восхитивший Грона. Все равно Гравэ нуждался в снабжении, так почему бы в одном дневном переходе от него не построить деревеньку, в которую заселить родственников личного состава службы, на коих и возложить дополнительную обязанность отслеживать всех, приближающихся к крепости. Нет, ближайшие подступы, в радиусе десятка миль от замка, были полностью перекрыты новой, переработанной схемой постов и секретов. Некоторые склоны, доступные лишь теоретически, прикрыли, подселив на них колонии птиц. Кое в каких местах, на первый взгляд вполне проходимых, устроили скрытые ловушки, причем, скорее, не смертельные, а наносящие серьезные и болезненные раны. Так что любой отряд, незнакомый со схемой охраны, непременно должен был бы, подкрадываясь к Гравэ, еще на дальних подходах заполучить себе пару-тройку слаботранспортабельных раненых. Которых либо пришлось бы добить, чтобы не стеснять маневренности, что явно не слишком хорошо повлияет на моральный дух остальных бойцов отряда и их упорство в достижении цели, либо заняться их эвакуацией, совсем отказавшись от задачи. Поэтому в средней и ближней зоне замок оказался прикрыт неплохо. Однако наличие на дальних подступах вроде как обычных деревенек придавало всей системе охраны замка дополнительную устойчивость. Там всякий житель должен был быть не просто заинструктирован до полусмерти старостой либо капитаном ополчения по поводу того, что следует проявлять бдительность и присматриваться к любым следам появления незнакомцев в ближайшей округе, а лично заинтересован в этом, поскольку любое упущение может напрямую затронуть его собственную семью, его отца, брата, сына. Грон не удержался и решил проверить, насколько свежеиспеченные жители этой деревеньки действительно контролируют прилегающую территорию. Тем более что местность он знал, и неплохо.

Едва Грон с небольшим конвоем переехали недавно расширенный и отремонтированный мост через не слишком полноводную речушку, как он велел конвою свернуть в лес и углубиться в него где-то на милю от опушки. Там тек ручей, впадающий в эту речушку чуть выше по течению, и его берега в принципе с некоторыми усилиями были проходимы даже для конного.

Им удалось сделать всего один переход, когда после очередного поворота им встретились три деревенские девки и двое пацанят с корзинами свежеиспеченного хлеба и копченой рыбы, крынками молока, туесом соленых грибов и моченой брусники.

— Вот, господин онотьер, — низко кланяясь и смущаясь, произнесла одна из девок, — вам наш староста прислал, коли уж в деревню заехать побрезговали.

Грон рассмеялся и, спрыгнув с коня, крепко поцеловал молодуху. Отчего та зарделась, хотя в глазах у нее запрыгали озорные бесенята.

— Это кто же у вас такой расторопный староста, красавица?

— Так это, — произнесла та, явно удивленная тем, что хоть кто-то, пусть и сам принц-консорт, может не знать их старосту, — господин Кразий.

— Кразий Один Удар? — ахнул Грон.

Да уж, неужели старый ветеран решил окончательно зачехлить свой старый добрый гур? Впрочем, возможно, дело не в этом. Просто Шуршан соблазнил старого соратника, чтобы тот, так сказать, занялся организацией службы в новоиспеченном опорном пункте.

— Как есть так, — тут же встрял шустрый парнишка. — Он нам рассказывал, господин онотьер, как он с вами насинцев воевал.

— Было дело, — усмехнулся Грон.

Как-то так сложилось, что все, кого он вербовал в свои секретные службы, от ее начальников, включая и Шуршана, и Брована, и маркиза Агюена, до самого последнего оперативника, приносили ему клятву как онотьеру. Так что теперь, по существу, в его оноте числилось уже почти пять тысяч человек. И лишь малая их часть несла службу в качестве городской стражи Загулема. С другой стороны, подобный подход, когда все секретные службы как бы являлись его онотой, создавал в них особую атмосферу. Атмосферу безоговорочной личной преданности. Поэтому шансы на то, что кто-то поддастся на посулы и попытается изменить, предать, перейти на сторону врага, в структурах Грона были намного ниже, чем где-либо еще. В этом мире кодекс наемника был одним из наиболее соблюдаемых законов. Хотя, конечно, полагаться только на него было бы глупостью. Это просто еще один дополнительный рубеж, который требуется преодолеть вражескому агенту при вербовке. Остальные же были выстроены более традиционно — высокий статус, достаточный доход, система соблюдения секретности и регулярные внутренние проверки.

— Ну что ж, — покачал головой Грон и, развернувшись к конвою, махнул рукой, приказывая спешиться, — тогда давайте кормите чем Владетель и ваш староста послал…

Ужин удался на славу. Оказалось, что кроме молока и выпечки в одной из корзинок притаилась пара бутылок крепкого деревенского первача. И Грон, которому старший конвоя предъявил эти бутылки, раз-решающе кивнул, дозволяя сегодня немного расслабиться. И помыться. Так что пока девки торопливо сервировали поляну, использовав в качестве подстилочного материала рулон беленого самотканого полотна, его конвой, стреножив коней, выразительно демонстрировал перед женским полом свои мускулистые тела. Две девки так и стреляли глазами, а вот третья, или, вернее, первая, самая статная и симпатичная среди них, которой достался его поцелуй, все время стреляла глазами только в одну сторону. На него самого. А когда исподтишка ловила на себе и его взгляд, то старалась то выгнуться, натянув платье крепкой высокой грудью или рельефной попкой, то наклониться в его сторону, открывая нескромному взору весьма соблазнительные части своего крепкого молодого тела. Но Грон только усмехнулся про себя. С одной стороны, у него не было никаких причин отказываться от возможности, так сказать, потешить похоть, или, выражаясь более современным языком, «заняться любовью». Эта девушка не только была готова, но даже жаждала, чтобы такой кавалер, как Грон, сильный, богатый и знаменитый, овладел ею. И ничего не требовала взамен. Так простые крестьянки поступали во все времена, даже уже в те, когда сами переставали считать себя крестьянками и лишь недовольно кривили губы, если кому-то вздумалось их так назвать. Но Мельсиль была права. Ни с кем и никогда в этом мире ему, Грону, не будет так хорошо, как с ней. А никаких суррогатов, ну чтобы там сбросить сексуальное напряжение, согреться или еще для чего, Грону сейчас не требовалось…

В Гравэ Грона встретили не только Шуршан и Гаруз, но еще и Брован и мастре Тилим. Он собрал большой сбор. Потому что наконец-то настало время главной битвы, подготовкой к которой были и Аржени, и Геноб, и даже все их усилия по выкорчевыванию шпионской сети Черного барона в Агбере и Генобе. Но в отличие от всех предыдущих кампаний эта, главная, могла начаться только тогда, когда именно те, кто собрался здесь, в этом еще не так давно заброшенном замке, окажутся готовы к этой битве. Ибо в ней, как был полностью уверен Грон, столкнутся не просто две лучшие армии Шести королевств. В ней столкнутся две воли, воли двух людей, каждый из которых знал о способах борьбы намного больше, чем кто бы то ни было в этом мире. И потому от этой войны стоило ожидать не просто схватки двух армий. В ней возможно все — и отравленные колодцы, и подосланные продажные девки, зараженные венерическими болезнями, и чудовищные поджоги, в которых будут сгорать не только солдаты врага, но и свои собственные подданные. А что, в эти времена, далекие и от массовых мобилизаций, и от народных ополчений, численность армий даже в самые пики войн составляла дай бог один процент от численности населения. Так что размен ста подданных на одного вражеского солдата, с точки зрения такого извращенного разума, как у Черного барона, вполне экономически допустим. Особенно если подобный размен сохраняет собственных солдат… И предательство, и многое, многое другое, что им сейчас еще даже не приходит в голову, но уже вовсю зреет в голове их врага. Поэтому когда Грон, сидя за простым деревянным столом, окинул взглядом лица своих соратников, у него в углу рта сама собой появилась горькая складка. Они были уже довольно опытными, они были стойкими и закаленными, они уже почувствовали и горечь потерь, и вкус победы. Но никто из них еще даже не представлял, что им предстоит. Никто, кроме него. Ведь он был Гроном…

2.

— Ы-ы-ы-нг!.. — прорычал Зыгуч, дернувшись в последний раз, а затем рухнул на распростертое под ним девичье тело.

Она уже не верещала и не сотрясалась от рыданий, поскольку на самом пике процесса лишилась чувств, потому-то он и кончал так долго. Зыгуч где-то с минуту приходил в себя, шумно дыша и исходя потом, а затем уперся рукой в упругую девичью грудь, вывалившуюся из разорванного лифа, и, опираясь на нее, с трудом поднялся. Окинув неприязненным взглядом валявшееся на полу истерзанное тело, он наклонился и резким движением оторвал от разорванной нижней юбки кусок тончайшего батиста и утер пот. Вот сука… так не вовремя отрубиться. А он уже давно не мог кончить, если та, которую он насиловал, не сопровождала этот процесс такими сладостными звуками, как крик или рыдания, ну или что-то подобное. Нет, зря все-таки он позарился на младшенькую. В тринадцать лет девки еще совсем хлипкие. Вон старшенькая, которую чохом драли в соседней комнате, орала даже под третьим, а эта… Зыгуч зло сплюнул. Ладно, как получилось — так получилось. Тем более что никто не мешает чуть позже повторить. Или поменять эту на старшенькую. Хотя, конечно, это будет уже не свежатинка. Он вспомнил, как заорала девка, когда он ей целку сломал, и довольно причмокнул губами. Нет, пожалуй, он все правильно сделал. Старшенькая-то, похоже, уже ломана была — такого вопля, как от этой, от нее не дождались. Он вздохнул, снова покосился на лежащее тело, потом сплюнул и вышел из комнаты.

— Вы уже все, ваша милость? — хрипло спросил Хыг, десятник его личной руки.

Хыг, огромный мужик звероватого вида, с совершенно чудовищного вида лицом, покрытым коростой рваных шрамов, просто млел от совсем молоденьких и желательно благородного происхождения девочек. Бывший каторжник, приговоренный к пожизненной каторге за убийство целой семьи, попавший затем в поле зрения Черного барона и рекрутированный им в ряды своих сподвижников, благородных ненавидел люто. А все из-за того, что, когда он, прирезав семью лендлорда, у которого был в батраках, сбил небольшую банду и начал щипать хутора и деревеньки, требуя себе кроме дани продуктами и рухлядью еще и свеженького девичьего тельца, лучше не старше десяти лет от роду, крестьяне взмолились своему барону. И тот, взяв дружину и собак, просто затравил его банду, сполна воздав Хыгу и его сообщникам за все их прегрешения. Ибо народ в свою банду Хыг подобрал под стать себе. Также охочих до всякого непотребства и желательно с кровавым исходом. Барон и его дружинники сначала успокоили Хыга и его соратников, решивших было, что с профессиональными воинами они смогут расправиться так же, как с непокорными крестьянами, несколькими точными ударами копья, а затем просто дали собакам закончить дело. Как Хыг выжил — не понял никто. После того как его погрызли собаки, от него остался лишь окровавленный кусок мяса. Но вот выжил же. И барон, когда ему доложили, что одно из тел, которые были привезены на подводах, подает признаки жизни, не дал крестьянам, схватившимся за топоры, окончательно покончить с Хыгом, сказав, что, раз Владетель не дал ему сегодня смерти, значит, пусть так и будет. И Хыга сначала бросили в каменный мешок, а затем, когда на нем все зажило как на собаке, отправили к судье с полным описанием его злодеяний. Позже, уже будучи под рукой Черного барона, Хыг полной мерой отплатил барону за эту милость, вырезав и всю его семью, и едва ли не половину крестьянских семей в тех деревнях, которые посылали к барону челобитчиков.

— Да, — кивнул Зыгуч и, поймав вожделенный взгляд Хыга, на мгновение задумался.

Позволить Хыгу развлечься с младшей дочерью графа Кэмистера означало просто прикончить ее. Елда у Хыга была размером с руку дюжего мужика, так что он просто разорвет девочку, и та если не кончится под ним, то через пару часов просто истечет кровью. Зыгуч хмыкнул. Ну и что? Сегодня, пожалуй, с него хватит, а завтра они должны будут разобраться еще и с замком барона Кригэ. А у того, насколько он помнил, шесть дочерей. И три из них как раз от десяти до четырнадцати лет от роду. Самое то.

— Можешь заняться, — милостиво кивнул Зыгуч.

Хыг тут же едва слышно заурчал от предвкушения и с удивительным для его могучего тела проворством нырнул в низкую дверь девичьей спальни. Зыгуч, уже качнувшийся вперед, чтобы двинуться во двор, дабы проконтролировать, как идут дела, притормозил. Изуродованное лицо Хыга так полыхнуло вожделением, что, пожалуй, стоило чуть задержаться и взглянуть на то, как Хыг удовлетворит свою похоть. Должно быть, увлекательное будет зрелище. Он развернулся и уставился в щель не до конца прикрытой двери. Несколько мгновений изнутри спальни не доносилось ни звука, а затем замок огласил отчаянный девичий визг, переходящий в какой-то утробный клекот. Затем последовал хрип, и все стихло. Зыгуч удовлетворенно кивнул. Ну что ж, он угадал. Эта сучка сдохла под Хыгом. И, похоже, настолько быстро, что Хыг не успел получить своего. Впрочем, судя по тому, что его задница продолжала судорожно дергаться, тому было абсолютно наплевать на то, что он трахает труп. Хыг продолжал самозабвенно заниматься любимым делом…

— Ну что, закончили? — благодушно спросил Зыгуч, выходя во двор.

Вообще, это задание ему очень нравилось. Редко когда удавалось так оторваться. Обычно Хозяин требовал, чтобы все было шито-крыто, так что когда в последний раз удавалось совместить работу и удовольствие, Зыгуч вообще успел позабыть. Но на этот раз Хозяин, наоборот, подчеркнул, что они могут оторваться по полной. Ни в чем себя не стесняя. Мол, чем страшнее будет картина, оставшаяся после вас, тем лучше. И команда мандатора никак не ограничивала своих самых изощренных фантазий, тем более что после того мятежа, который подавил Хозяин, укрепления большинства замков в этой провинции были срыты, а дворянские дружины распущены. Захват этих гнезд крамолы не представлял для команды мандатора никаких затруднений. И изобретательность от него и его людей требовалась только для того, чтобы поизощреннее воплотить в жизнь свои самые тонкие и эксклюзивные способы получения наслаждений. По определению недоступные как обычной черни, так и этой тупоголовой знати, зашоренной и спутанной по рукам и ногам такими дурацкими условностями, как честь, достоинство, правила приличия, и остальной мутью, которую истинно свободный человек может лишь презирать. И мандатор знал, что именно это делало их настоящей высшей элитой этого мира. Ибо чем еще определяется элитарность человека, как не тем, сколь изощренно и разнообразно он способен доставлять себе удовольствие?

— Так точно, мандатор, — отозвался Даыб, правая рука Зыгуча во всем, что касалось допросов.

Он был тем более ценным кадром, что вследствие некоторых увечий, которые были нанесены ему палачом, совершенно не интересовался женщинами, да и вообще всей этой стороной человеческого существования. Поэтому сразу приступал к делу, не отвлекаясь на то, чтобы, как остальные, потешить похоть. Хотя пытать женщин он любил, пожалуй, больше, чем мужчин.

— Граф было хорохорился, — ухмыляясь сообщил Даыб, — но, когда я загнал его женушке в это самое место раскаленный лом, тут же сломался. И все рассказал. А потом все время размазывал по роже сопли и умолял, чтобы мы не трогали детишек. Вот умора была наблюдать, как он задергался, когда вы, ваша милость, с робятами графинек пользовать начали.

Зыгуч довольно осклабился. Да, похоже, славное было представление. Жаль, что он не видел. И вообще здесь, в замке графа Кэмистера, они расслаблялись совсем по-простому. Вот в предыдущем было забавно. Там мандатор придумал посадить совсем еще юную хозяйку замка на кол, и вся команда пользовала ее прям там, на колу, под визги красотки-маркизы, которая при каждом толчке все глубже и глубже насаживалась на кол. Он тогда кончил раз пять, наверное… Пожалуй, у барона Кригэ надо будет все устроить чуть по-другому. Дочерей вытащить в общую залу или во двор и оприходовать на глазах у барона. Причем не просто так, а тоже с какой-нибудь придумкой. Вот весело будет…

Додумать он не успел. Потому что в этот момент от ворот послышался гулкий хлопок арбалетной тетивы, и лоб Зыгуча украсился коротким металлическим стержнем, представлявшим собой хвостовик арбалетного болта…

— Кто стрелял, установили? — тихо спросил Черный барон, глядя на Даыба налитыми кровью глазами.

Эта, проклятье Владетеля, непрекращающаяся уже вторую декаду головная боль его просто замучила. Причем не помогало ничего. Никакие самые проверенные средства. Ни настойка селемуса на красном вине, ни парочка свеженьких узников на пыточном щите…

Даыб со страхом в глазах торопливо закивал:

— Да, ваша милость! У него кинжал был наш, ну который с отравленным лезвием. Наверное, чтобы заколоться. Но он то ли не решился, то ли восхотел еще ребят посечь. И достал троих, сволочь… Мы потому и поняли, что лезвие отравлено, что еще двое вместе с господином мандатором душу Владетелю отдали, а Хыг — тот ничего, только поблевал два дня, в лихорадке провалялся неделю да и оклемался. Сейчас только ногу подволакивает, а так в порядке.

— И?.. — чуть добавив в голос нетерпения, отозвался Черный барон и потер виски. О-о, эта боль…

— Из ваших он, ваша милость… ну из тех, кого вы в Агбер отправили к трактирному делу приставить. Солоном зовут. Родом из Баля. Там и трактир держал, пока вы на него свое благосклонное внимание не обратили. А ныне откуда-то прознал, что жена его в тюрьме преставилась и, хуже того, что вы к этому руку приложили, и пошел мстить. До вас-то ему не добраться было, понятное дело, а вот на его милость господина мандатора он большой зуб имел. Потому как прознал, что именно господин мандатор как раз-таки его делом и занимался.

— Откуда он про сие прознал? — удивился Черный барон, слегка подавшись вперед.

Ну, слава Владетелю, хоть что-то начало проясняться. Неужели?..

Даыб виновато пожал плечами:

— Не успели дознаться. Его Хыг при задержании и так сильно помял, а потом еще и мы… злые были, ваша милость. Ведь он нашего господина мандатора убил и еще двоих. Ну и… не рассчитали.

Черный барон недовольно поморщился. Учишь их, учишь… пока человек до конца, всухую не выжат, обращаться с ним надо нежно, аккуратно… по ноготочку откусывать, по фаланге пальчика. Ушко не одним махом, а по чуть-чуть, глазик раскаленной спицей не до упора протыкать, а сначала только до уровня хрусталика… а все одно — как дорвутся, так пиши пропало. Нет, мало профессионалов, мало… Впрочем, этот еще ничего. Хоть что-то сумел вызнать. А те, кто вокруг еще четверых столь же свежих покойничков обретались, — просто уроды. Троих убийц сразу же насмерть забили, а четвертый, уму непостижимо, грохнул ценного человека и сумел сбежать. Нет, пожалуй, этого Даыба мы наказывать не будем. И так в последнее время потерь слишком много, причем из самого ближнего круга… Черный барон прикусил губу и задумчиво качнул головой, а затем протянул руку, взял со стола бронзовый диск с нанесенным на нем знаком мандатора и протянул стоявшему перед ним человеку.

— Держи мандат, Даыб. — Тот замер, а Черный барон продолжил: — Твой мандатор, Зыгуч, служил мне верой и правдой. И ни разу не пожалел об этом. Служи и ты мне теперь так же вместо него.

Лицо стоящего перед ним Даыба озарилось счастливой улыбкой. Черный барон усмехнулся про себя. Как мало надо, чтобы сделать верного человечка счастливым. Просто не наказать и повысить. Пусть эти идиоты — король Иркай и его присные — изгаляются, наделяя землями, титулами, правами, он, Черный барон, знает, как на самом деле устроен человек. И что действительно нужно, чтобы обеспечить верность и преданность. Долг, честь, совесть — бредни! Всем этим пичкают людишек только для того, чтобы было удобнее ими управлять. Причем управлять, не допуская до власти. Потому что, как только человек почувствует вкус власти, он сразу же отбросит все это, как использованную туалетную бумагу. Если он, конечно, не дурак. Но дураки очень редко захватывают власть. И уж никогда и ни за что не могут ее удержать. А для того чтобы обеспечить преданность тех, кто не дураки, нужно нечто другое. Нужно просто дать им возможность насладиться этой властью, не соблюдая никаких ограничений, дать возможность запутаться, завязнуть, попробовать все, что только может дать власть, самое сладкое, самое запретное, и желательно так, чтобы им грозила дыба, каторга или уже и колесование… А затем — отодвинуть угрозу. Нет, не убрать ее совсем, но поставить человека в такие условия, что отныне наслаждаться властью он может только лишь под твоей милостивой рукой. И что тебе достаточно всего лишь убрать эту милостивую руку — и все. Он труп. И вот тогда он становится твоим, до печенок, до корней волос. Ибо отказаться от того, что дает власть — от пьянящего чувства вседозволенности, всемогущества, он уже не может, а продолжать наслаждаться им он способен, только лишь пока полезен тебе. Нет и не бывает большей преданности, что бы там ни бормотали менестрели, распевая все эти глупенькие рыцарские баллады.

— Да я… ваша милость… да вы… да я теперь… — срывающимся голосом забормотал Даыб.

Черный барон небрежно шевельнул кистью, останавливая его словесный поток.

— Сколько замков успели разорить?

Даыб запнулся.

— Так это… шесть всего. Как господина мандатора того, так мы сразу ноги в руки и к вам. Доложиться. К барону Кригэ мы не успели. Да еще соглядатай доложил, что барон того, из замка сдернул. К соседу. Барону Шингара. У Кригэ-то после вашего давешнего похода две стены до основания срыты были, как и у графа Кэмистера, а у барона только одна, да и та не до конца. Так он срытое место бревнами укрепил и из своих крестьян мужиков, что покрепче, себе в дружину набрал. Так что в замок Кригэ соваться смысла не было, а Шингара мы бы нипочем не взяли… — Даыб запнулся и продолжил уже испуганным тоном: — То есть если надо было, то тогда, конечно…

Черный барон милостиво шевельнул пальцами, как бы говоря — пустое. Нет, лучше бы было, конечно, двинуться дальше, пока эти тупицы не опомнились, и разорить еще несколько гнезд крамолы и бунта. Ну не вся же округа сбежалась в замок незаконно укрепившегося барона Шингара. Но ждать этого от подчиненных мандатора не следовало. Принцип, на котором строилась вся система, не предусматривал личной инициативы. Потеряв лидера, любая ячейка системы окукливалась и как можно быстрее устремлялась к ближайшему логову, чтобы зализать раны и получить новые указания.

— Хорошо, иди. Пока побудете здесь. Отдохните. Позже я скажу, чем вам заняться.

Когда за свежеиспеченным мандатором захлопнулась дверь, Черный барон встал и прошелся по кабинету. Да, похоже, его инициативу по окончательному решению вопроса с центральными провинциями можно считать провалившейся. Из девяти специальных команд, возглавляемых наиболее надежными мандаторами, только две продолжали операцию. Семь остальных сейчас зализывали раны в Либвэ, замке, в котором барон разместил школу по подготовке своих людей, и в столице. Вернее, шесть. Тем, что осталось от седьмой, вполне можно было пренебречь. Этот остаток даже не закроет потери остальных шести. Пятеро мандаторов нарвались на нож, меч или арбалетный болт неизвестно откуда взявшихся убийц. Шестая команда натолкнулась на ожесточенное сопротивление в одном из дворянских замков, в котором проживала довольно многочисленная семья служилых дворян, вышедших в отставку и удалившихся на покой вместе со своими денщиками, десятниками и вестовыми, так что эта толпа бывалых вояк составила вполне себе боеспособный гарнизон. Поэтому команда, потеряв две трети своего состава, вернулась несолоно хлебавши. А седьмая нарвалась на самого графа Ормераля с личной охраной, так некстати приехавшего погостить к кузине. Черный барон зло скрипнул зубами. Владетель бы побрал все эти родственные связи. У каждого аристократа, извольте себе представить, чуть ли не по полсотни этих самых кузенов и кузин, к каждой из которых, видите ли, положено относиться едва ли не более трепетно, чем к любому из ближайших родственников. Слава Владетелю, маршал Насии принял отряд мандатора за обычных разбойников и просто вздернул их на сучьях придорожных деревьев, даже не обыскав как следует. Только двоим из полусотни, составлявшей штатную команду, удалось ускользнуть. Наверное, сейчас, когда до него дошли слухи о нескольких десятках разоренных замков, маршал локти себе кусает, что не допросил как следует, а уже поздно. Совсем поздно. Трупы сняты и по-тихому закопаны, так что даже опознавать некого.

А как все славно начиналось… Вырвать огромный кусок страны из-под власти этих никчемных дворянишек, просто вырезав семьи владельцев ленов, — ну что может быть лучше? Тем более что в замках ой как было чем поживиться, а то и королевская казна, и личный фонд господина королевского советника в последнее время довольно сильно поиздержались. Когда он разворачивал сети в Агбере, Генобе и Домине, пришлось влезть в изрядную кабалу к банкирам. Тогда это показалось разумным, поскольку базирование разведывательной сети на основе трактиров создавало возможность не только самоокупаемости, но еще и обещало при некоторой ловкости и подготовке изрядно обогатить. И первые опыты показали, что все расчеты были правильными. Одна операция с контрабандой доминской парчи принесла такие дивиденды, что Черный барон разом закрыл едва ли не половину кредита. Хотя такие прибыльные, а следовательно, рискованные операции удавалось проводить чрезвычайно редко. Да что там, таких прибыльных и было-то она одна. И если честно, из ее последствий пришлось вылезать довольно долго. Едва не обрушив всю сеть. Эта контрабанда затронула интересы слишком уж многих. И те, кто сам промышлял подобным делом, встали на уши и попытались максимально усложнить жизнь внезапным конкурентам. Нет, если бы вопрос встал или — или, то он бы сумел задавить и контрабандистов, и кого бы то ни было, но ему была нужна не долгая и упорная война, а действующая разведывательная сеть, причем нужна была куда более, чем даже деньги. Но сейчас сеть оказалась разгромленной, и все вложения в нее пошли в карман этому уроду асаулу…

Черный барон зло осклабился и угрожающе зарычал. Вот кто бы мог мгновенно снять все его головные боли. Только лишь оказавшись на его пыточном щите. Нет, ну как он мог так ошибиться? Интересно, а точно ли это асаул? Судя по глубине проработки операций, а главное, по тому, как быстро, да что там, практически мгновенно он сумел взять под контроль страну и развернуть свою структуру, способную на равных противодействовать структуре барона, которую он создавал десятки лет, это мог быть сам Ируан Кнехт, всесильный глава Управления специальных операций. Черный барон поежился. Вот уж кого бы он не хотел иметь в качестве противника… Да нет, чепуха, невозможно. Когда он, Мегхин Агхмигаг, переместился сюда, Кнехту уже было далеко за восемьдесят, так что он никак не мог протянуть столько, чтобы появиться здесь несколько лет назад. Несомненно, он сдох бы раньше. Но если это и не Кнехт, все равно, как быстро этот тип сумел оценить ситуацию и вжиться. Откуда что взялось?..

За дверью зашуршало. Черный барон недовольно повернулся. Через пару мгновений дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Бубны. Он бросил на барона вопросительный взгляд. Барон поморщился. Не до этого сейчас. А как бы славно было отвлечься… Он помассировал ломившие виски, а затем отрицательно мотнул головой:

— Иди, сегодня некогда.

Бубна состроил обиженную рожу. Что ж, его вполне можно понять. Из-за этой суматохи с убийствами приближенных и посыпавшейся вследствие этого всей операции по зачистке центральных провинций барону пришлось резко перекраивать свой график и менять планы. Поэтому времени с чувством и толком развеяться он не мог выбрать уже почти три недели. Но он сам хотя бы был занят, а вот Бубна лишь страдал без любимого и единственного занятия. Он, так же как и барон, давно подсел на пыточную «иглу», когда кровь волнует ощущение всесилия и всевластия, когда этот кусок плоти, считающий… ну или когда-то считавший себя сильным, смелым, стойким, красивым… да мало ли каким, внезапно осознает, что он — никто, что он — всего лишь кусок плоти, от которого ничто не зависит, что ничто на свете не в его власти. Даже громкость и продолжительность воплей, которые он издает. И единственное, что в этом мире имеет значение, так это воля другого, того, кто стоит над ним с раскаленными щипцами или накаленной иглой в руках. Или того, кто приказывает палачу. О-о… это сладостное ощущение, когда нечто, что еще не так давно считало себя человеком, жарко и даже воодушевленно и уж совершенно точно честно и искренне признает, что оно — ничто, плевок, птичий помет, след от мужского семени на тряпках блудницы. Но потакать прихотям Бубны у барона не было ни времени, ни желания. Пусть знает свое место, урод!

— Пшел вон! — рявкнул Черный барон, стискивая виски.

Обиженная рожа Бубны мгновенно исчезла. Барон вернулся к столу и сел в кресло. Так, надо сосредоточиться. На его счастье, король пока торчит возле Зублуса, справедливо опасаясь атаки этого проклятого асаула. Так что провал их, чего уж там, совместного плана, призванного, во-первых, изрядно уменьшить число недовольных нынешней политикой и, во-вторых, пополнить казну не только барона, но и королевства, пока ничем серьезным барону не грозит. Впрочем, даже если бы король был здесь, максимум, что грозила бы барону, — это очередная истерика. Вызванная отнюдь не гнусностью плана или подлыми методами его исполнения, а всего лишь неудачей в его воплощении. По части гнусности и подлости, как это называют глупые, зашоренные людишки, а на самом деле расчетливости и прагматичности его величество вообще оказался способным учеником. И многое из того, о чем ему рассказывал барон, уже успешно принял на вооружение. До барона дошли слухи, что он даже завел собственную пыточную в подвале под Речной башней. Где частенько развлекался вместе с сыночком, радуясь его «выдержке» и «мужеству» и даже не подозревая, что сынку все эти забавы — тьфу, поскольку он прошел куда более крутые университеты под руководством самого Бубны… А что? Вполне удобное место. От башни к реке ведет подземная галерея, так что очень удобно скрывать «отходы». Как говорится, концы в воду. Вот только подобные занятия, как и еще кое-какие просочившееся слухи, опустили его популярность в среде аристократов ниже плинтуса. Что приводило короля Иркая в крайнее раздражение. Даже удивительно, откуда такие люди, как граф Ормераля, могли прознать о подобных вещах?

Черный барон глумливо усмехнулся. Ничего, это полезно. Заставляет некоторых сильно задуматься о том, кто является истинной опорой трона. А когда до его величества окончательно дойдет, что только он, барон Гуглеб, является единственной силой, которая способна удержать его на троне, тогда многие вопросы будут решаться гораздо легче, чем сейчас. Барон мелко засмеялся… Все как обычно. Будь ты вор, простолюдин, аристократ или даже сам король — все одним миром мазаны и все всегда попадаются в одну и ту же ловушку: сначала дать возможность насладиться, ну или, если совсем уж откровенно, попасться на крючок иллюзии всевластия и всемогущества, на самом деле выражающейся лишь в возможности потешить то, что во все времена и во всех религиях именовали смертными грехами, — похоть, сластолюбие, жадность, гордыню… а затем наложить свою, хех, милостивую руку на расслабившийся загривок. Ибо кто бы и когда бы ни начинал ощущать себя всемогущим, рядом всегда обязательно маячит эта милостивая рука. Даже если тебе кажется, что ничего такого нет и быть не может. Такое именно и только кажется, мнится, так сказать.

Так уж устроена жизнь. Поэтому большинство таких всемогущеньких до последнего момента даже не догадываются, что она существует, думая, что купили или запугали всех — простых граждан, ментов, судей, королевских наместников, но она непременно есть. Но стоит птичке подумать, что уж теперь-то она точно ухватила удачу за хвост и достигла всего, о чем только можно мечтать, как — цап, на загривок опускается милостивая рука, и все… ни о каком всемогуществе уже и думать невозможно. Только о милости. Тем более что эта рука чаще всего не очень-то и против разных «невинных» забав. Лишь бы в других, никак не менее «невинных» вещах, таких, например, как предательство или подлость, ты был бы совершенно послушен. А поскольку ты и так этим занимаешься, так вроде не о чем и жалеть… До тех пор пока эта самая рука не вцепится тебе в загривок мертвой хваткой и не швырнет тебя на плаху или в петлю. Но ведь ты все равно должен был кончить именно так. Просто чуть раньше. Так чего выть-то? Заткнись и благодари милостивую руку, что дала тебе немного лишнего времени понаслаждаться жизнью. Заткнись, говорю! А, Владетель… палач, да быстрее давай! Уши в трубочку сворачиваются от этого воя…

Барон причмокнул губами, все-таки приятно быть столь прозорливым. И вообще, этот мирок ему очень нравился. Удивительно простодушные и безыскусные люди, хотя обожают заниматься интригами. Вот только интриги у них детские, забавные, уму непостижимо, какой детский Сад здесь творится. Оклеветали в свете — закололся кинжалом, пустили слух о прелюбодеянии — выпила яд, попалась на любовной интрижке с простолюдином — все, навечно старая дева, поскольку никто из ровни замуж не возьмет. Смех, и только… Жить бы здесь да радоваться, подгребая под себя все больше и больше, чем он успешно и занимался, пока не появился этот асаул…

Нет, асаулом нужно заняться вплотную. Барон снова потер виски и, наклонившись над столом, подвинул к себе лист бумаги. Этот был из новой партии и отливал приятной синевой. Ну наконец-то эти уроды научились выпускать нормальную бумагу. И это лишь укрепит их позиции на рынке. Слава Владетелю, Насия является монополистом во многих очень нужных вещах, а то бы вообще непонятно было, за счет чего отдавать кредит или хотя бы просто финансировать текущие операции. Ну ничего, даст Владетель, все еще выправим. Хотя последние провалы больно ударили не только по карману, но и по его личному реноме. Даже притихшее было после его карательного похода дворянство центральных провинций начало поднимать голову и глухо ворчать. Во многом именно этим и было вызвано то, с какой звериной жестокостью была спланирована операция по зачистке. Ни одного живого, ни одного целого — изнасилованные женщины со вспоротыми животами, изуродованные трупы хозяев замков, сами замки, вскрытые и выпотрошенные, как консервные банки, и… никаких достоверных свидетельств того, кто именно это сделал. Только слухи, страшные, леденящие кровь, но никаких прямых доказательств. И что с того, что в королевское казначейство поступило несколько сотен тысяч золотых. Деньги не пахнут. Кто знает, откуда они взялись? Провернуть эту операцию с требуемой степенью эффективности и скрытности могли только выкормыши Либвэ. Никто иной — ни королевская стража, ни наемники — с этим бы не справились. А у тех, кто прошел семь кругов ада Либвэ, такой шанс был. Во всяком случае, барон считал именно так. И вот такой облом. А все этот подлый асаул! Потерять пятерых проверенных мандаторов всего за неделю! И ведь как придумал, сволочь, использовать его же собственный материал. Тех, кого он сам, барон, отправлял в Агбер… Нет, пока он не нейтрализует асаула, никаких сложных операций затевать более нельзя.

Черный барон зло ощерился и, подняв перо, аккуратно вывел на бумаге цифру «один».

Итак, родной, во-первых, тебя надо вывести из себя, заставить взбеситься, испытать страх ли, ярость ли — все равно. А то в обычном состоянии ты как-то… излишне эффективен. И я знаю, как это сделать! Это глупые людишки, лежа в своих мягких кроватках, ночами могут мечтать о сильном чувстве — о любви, о дружбе, о водопаде чувств. Все это чушь! Чувства, привязанности — это крючок, на который ловится любой, как бы умен, прозорлив и подготовлен он ни был. Именно поэтому у самого Черного барона нет и никогда не будет никаких привязанностей. А вот ты, дорогой мой, глупец, глупец… ты позволил себе влюбиться, завести семью, даже родить сына. И вот именно за эту глупость мы тебя и накажем…

Черный барон сладостно вздохнул и опустил перо на бумагу. Как все-таки приятно осознавать себя немножко богом (ну ладно, Владетелем, все ж таки место богов здесь занимают именно они), зная: что бы ни происходило в этом мире, росчерк твоего пера уже решил чью-то судьбу…

Уже стемнело, когда барон закончил вчерне набрасывать план первоочередных мероприятий. Судя по первым прикидкам, операция должна была получиться просто на загляденье. Простая, дешевая и всего лишь трехходовая. К тому же основным виновником ее в глазах глупой толпы должен был стать отнюдь не он, Черный барон, а эти уроды-банкиры. Асаула он вряд ли обманет, но вот остальные должны купиться. А это значит, по всему Агберу должна прокатиться волна погромов банкирских домов. Ему самому это не принесет ничего, кроме маленького всплеска удовлетворения от осознания факта, что эти высокомерные уроды получили-таки по заслугам, а вот у асаула, вполне возможно, начнутся трудности с финансированием некоторых особо затратных операций.

Закрыв папку, в которую он складывал текущие документы, барон повернулся к сейфу, вделанному в стену, и, достав ключ, вставил его в затейливую замочную скважину, которая была единственным украшением массивной стальной дверцы. Ухватив за широкое кольцо, венчающее ключ, барон с шумным выдохом повернул ключ. Дверца единственного в Шести королевствах сейфа шестого уровня защиты со скрипом отворилась. Барон сунул внутрь сейфа папку, а затем, мгновение поколебавшись, наклонился и с натугой выдвинул ящик, занимавший все нижнее отделение. Ящик был не очень большим — в две ладони высотой, но его содержимого хватило бы, чтобы купить пару небольших королевств.

Барон протянул руку и осторожно, даже трепетно, ухватил пальцами массивное колье, усыпанное рубинами и изумрудами. Да… это была не просто драгоценность. Это была ВЕЩЬ! Произведение искусства, творение гения. Барон мягко опустил колье на место и выудил из ящика крупный перстень, закрывающий фалангу пальца. Его венчал двадцатикаратный бриллиант изумительного и редкостного серо-дымчатого оттенка. Бриллиант будто светился изнутри. На самом деле даже десятой части того, что хранилось в этом ящике, хватило бы, чтобы окончательно расплатиться с кредитом и обеспечить функционирование всей действующей сети. Вот только одна проблемка. Ни один предмет, который находился в этом ящике, продать в Насии, а возможно, и в Шести королевствах было нельзя. Ибо все они были фамильными драгоценностями древнейших и славнейших родов Насии, переходившими в семье из поколения в поколение. И большинство из них на данный момент, как считалось, находилось в руках наследников родов, укрывшихся от неправедного гнева короля. Именно эта надежда, питающая сердца тех родственников, что пока еще были живы и на своем месте, во многом удерживала дворянство от бунта. Никому не хочется первым совать голову в медвежью берлогу. Но если бы хоть одна драгоценность всплыла на рынке, ознаменовав тем самым, что надежда на то, что наследники родов живы и где-то скрываются, готовя некое возмездие, призрачна и пуста, хрупкое равновесие между древними родами, терпящими короля и его столь гнусного первого советника, и, соответственно, военной аристократией Насии могло быть взорвано. И Черный барон вкупе со своим уже почти ручным королем получил бы бунт в самом сердце своего королевства. А там и эта погань асаул уж точно бы не задержался…

Воспоминания об асауле вызвали новый приступ головной боли, так что барон вскинул руки к вискам и страдальчески застонал. Нет, все, хватит, заработался! Барон сердито задвинул ящик и, с грохотом захлопнув дверцу сейфа, с натугой повернул ключ. Вот ведь погань вселенская, уже третьего мастера подвешивают на дыбу, а надежного кодового замка пока сделать так и не удалось. Ладно, об этом можно подумать завтра, а сейчас спать, спать… Черный барон придирчивым взглядом окинул кабинет, не оставил ли чего лишнего на поверхности, затем поднялся и вышел в спальню.

Уже накинув на голову простыню, он услышал чьи-то шаркающие шаги в кабинете. Барон недовольно прислушался и сердито фыркнул. Ох уж эти уроды! Вот что значит никакой привычки к поддержанию порядка. Мыли и вытирали пыль в его кабинете все те же тюремные стражники. Сноровки к этому делу у них не было никакой, но допускать сюда, в святая святых, кого-то со стороны барон не собирался. Знаем, как оно бывает, сами не раз делали…

И барон перевернулся на другой бок, привычно укрывшись с головой простыней.

3.

— Мастре, там к вам посетитель.

Мастре Тилим, уважаемый глава успешного и быстро растущего торгового дома, отложил в сторону толстенную бухгалтерскую книгу, которую внимательно изучал, и поднял глаза на говорившего. Банг был уроженцем Дагабера и чрезвычайно ловким малым, знавшим здесь, в столице Насии, каждую дырку. Так что то, что молодой купец, испытав его сначала в роли подручного приказчика, затем приказчика, не так давно взял его в личные секретари, отнюдь не было неожиданностью. Как в общем-то не было неожиданностью и то, что сразу после этого мастре Тилим начал замечать, что ящики его стола и шкатулка, в которой хранилась его личная переписка, стали подвергаться регулярному и довольно умелому осмотру. На самом деле осмотр был настолько умелым, что, если бы не некоторые специфические приемы, которым мастре обучил сам господин Шуршан, он бы ничего не заметил. Ибо все бумаги в столе и письма в шкатулке после осмотра находились совершенно в том же порядке, в каком пребывали до него. Даже уголок листа так же торчал из конверта. Вот только ресничка (а сами знаете, что этих самых ресничек любой человек теряет по несколько за день и они имеют свойство прицепляться к самым неожиданным местам, от нагрудного кармана до ручки двери), аккуратно уложенная мастре на заднюю стенку шкатулки, и вторая, пристроенная им же на стык двух ящиков стола, утром, по прибытии мастре в свой кабинет, просто исчезли. Такая же участь постигла и следующие, пристроенные уже немного по-другому. Затем был волосок, вроде как случайно прилепившийся к обрезу бухгалтерской книги. А когда мастре аккуратно заполировал носовым платком и кусочком сиола небольшой участок верхней крышки шкатулки, то ничуть не удивился, на следующий день обнаружив на нем пару вполне ясно различимых отпечатков пальцев. После чего достаточно было попросить своего молодого секретаря принести стакан ледяной арчаты и с помощью лупы сравнить оставшиеся на запотевшем стекле отпечатки с теми, которые были оставлены на крышке. Конечно, это была та еще работа — вглядываться во все эти завитки и петли, но зато у мастре уже точно не осталось никаких сомнений по поводу того, кто именно столь любопытен. Таким образом, мастре Тилим сумел установить первый канал, по которому конфиденциальная информация могла утекать из его дома. Теперь предстояло выяснить, к кому именно она уходила. Хотя сам уровень подготовки и наличие специфических навыков, позволявших обнаружить факт обыска только с использованием специальных методик, уже явно указывали на один-единственный источник интереса. Тот, который располагался в подвалах королевской тюрьмы.

Однако данные эмпирические выводы требовали непременного подкрепления фактами. Поэтому когда из Загулема с новой партией товара прибыла пара новых приказчиков, передавших мастре Тилиму верительные письма не только от мастре Эмилона, он немедленно озадачил одного из них поручением окончательно разобраться с данной проблемой. Парень не подвел. И уже две недели спустя мастре Тилим имел в своем распоряжении всю схему связи, по которой Банг передавал полученную им информацию. И выводы, сделанные эмпирическим путем, полностью подтвердились. Однако никаких действий по поводу Банга мастре предпринимать не стал. Зачем? Еще в Агбере они с господином Шуршаном пришли к выводу, что Черный барон совершенно точно не оставит без присмотра столь значительное предприятие, как свежеиспеченный торговый дом, да еще имеющий акционеров не просто на территории Агбера, а прямо в личном лене его персонального врага — в Загулеме. Так что избавляться от уже выявленного агента не было никакого резона. Избавишься от этого — тут же пришлют следующего, а то и двух-трех. Ведь если проверенный и умелый соглядатай куда-то исчез или даже просто кончил жизнь во вроде бы случайной кабацкой драке, для профессионала уровня Черного барона это все равно выглядит подозрительно. И требует тщательного расследования.

Банга не тронули, а, наоборот, включили в схему заранее разработанной операции прикрытия. Основной расчет в которой был построен на использовании одной из доминирующих черт характера Черного барона — тотальном недоверии. Такие люди, как Черный барон, никогда не верят ни первому, ни второму впечатлению, ни даже рассказам третьих лиц. Они доверяют только тому, что узнали сами. Поэтому, едва появившись в Дагабере, мастре Тилим начал напропалую хвастать, что имеет личный выход на графа Загулема, что мастре Эмилон ему чуть ли не родственник, что он, мастре Тилим, является чуть ли не личным другом принца-консорта и пользуется неограниченным кредитом в принадлежащем тому банке. Любому обычному человеку подобная политика показалась бы верхом глупости. Зачем сразу же привлекать к себе внимание столь громкими и дерзкими заявлениями? Но на самом деле во всех этих эскападах был заложен большой смысл. Ибо, несмотря на эти громкие заявления, подручные Черного барона не нашли подтверждений ни одному из них. Вся переписка, которую регулярно просматривал Банг, велась на адрес канцелярии купеческой гильдии Загулема. Обращения к мастре Эмилону лично были редки и полны униженных просьб посодействовать, то есть очень далеки от взаимоотношений родственников или хотя бы близких знакомых. Зато личные письма, адресуемые как раз купцам, которых, как значилось в картотеке Черного барона, мастре Эмилон не слишком-то и жаловал, были полны ругани в его адрес и сетований на то, что «этот жлоб опять меня обманул». С кредитом в банке принца-консорта тоже было не все гладко. Достаточно сказать, что два обращения в банк принца-консорта закончились вежливым отказом.

А никаких свидетельств личных отношений мастре и принца-консорта не было найдено вовсе. Более того, за прошедший год мастре Тилим трижды внезапно срывался с места и устремлялся в Агбер, а по возвращении долгие месяцы писал своим адресатам письма, сетуя на то, что люди, обещавшие ему личную аудиенцию у принца-консорта и содействие в получении кредита, снова обвели его вокруг пальца. Так что в настоящий момент, в том числе и благодаря усилиям Банга, у Черного барона сложилось впечатление, что мастре Тилим является одним из немногочисленных выходцев из Агбера, которых можно совершенно не опасаться. Ну да, ловкий малый с талантом к торговле, но по сути своей — напыщенный и надувающий щеки глупец. Любитель роскошно одеваться, слаб до женского пола и не дурак выпить. Но при этом трусоват и осторожен. Короче — пустышка. Мастре Тилим даже начал надеяться, что столь ловкий малый, как Банг, в конце концов исчезнет из его ближайшего окружения. Уж слишком квалифицированным соглядатаем тот себя показал, чтобы продолжать обретаться в окружении явной пустышки. Но, как видно, Черный барон предпочитал держать все каналы, хоть как-то выходящие на Агбер и уже тем более на Загулем, под плотным и максимально профессиональным контролем. Поэтому Банг продолжал встречать его по утрам своей жизнеутверждающей ухмылкой и… регулярно отправлять отчеты о собранной информации.

В принципе к настоящему моменту все более-менее устаканилось. И, несмотря на все усилия Банга, Тилиму удалось успешно развернуть в столице Насии довольно эффективную разведывательную сеть. Сам мастре, поскольку он находился под плотным контролем Банга, больше обеспечивал свободу рук и действий этой сети, базирующейся на четырех приказчиках, шести возничих и собственной горничной, которая время от времени согревала постель не только хозяина, но и пары приказчиков (вызывая сим фактом глумливую ухмылку как у всего местного персонала, так и у самого Банга, даже не подозревавшего, что горничная является прекрасным каналом связи, обеспечивающим передачу приказов и сообщений без дополнительного контакта мастре и приказчиков). Лично же он занимался сбором информации только время от времени, используя для этого деловые встречи, во время которых вполне обоснованно принимал меры к поддержанию максимальной конфиденциальности. Причем маскируя свой интерес к информации вполне обычным интересом купца.

Умный человек очень многое может узнать из сообщения о том, что, например, в Бале резко увеличился спрос на сиол, вещество, используемое при полировке поверхностей и заточке режущих кромок, а в Зублусе, наоборот, упал спрос на фураж, хотя, по слухам, там торчит сам король, причем вроде как еще и с армией. Поэтому, несмотря на вроде как плотный пригляд со стороны Черного барона, разведывательная сеть мастре Тилима вполне успешно справлялась со своими обязанностями, полностью подтверждая мысль его высочества Грона о том, что умелый и творчески мыслящий человек найдет возможность выполнить свою задачу практически в любых условиях. Нужно лишь верно сформулировать цель и точно определиться с имеющимися в твоем распоряжении приемами и инструментами для ее достижения. Любой, говорил онотьер, может забить в стенку гвоздь, имея хороший молоток, однако если даже молотка нет, но ты осознал необходимость забить этот гвоздь как задачу, а не отсутствие молотка как повод для оправданий, ты все равно найдешь чем это сделать. Например, обухом топора, рукояткой ножа или камнем. Так что у Тилима все получалось довольно ловко. Даже те три поездки в Агбер не прошли даром, Тилим не только создал информационный повод, позволивший заметно продвинуть операцию прикрытия, но еще и изрядно пополнил папки господина Шуршана, в которых тот копил информацию на всех наиболее значимых людей Дагабера. Ну и поучаствовать в последнем сборе, который организовал онотьер…

— Кто там, Банг?

— Мастре Ушуг.

Мастре Тилим озадаченно насупил брови. Нет, разведчик Тилим прекрасно знал, кто такой мастре Ушуг, более того, все это время он активно искал подходы к этому человеку, но вот глава молодого торгового дома и светский повеса Тилим был на этот счет совершенно не в курсе.

— А кто это?

Банг изобразил на лице недоуменную гримасу:

— Не знаю, мастре, но он говорит, что у него к вам дело.

Мастре Тилим недовольно поморщился.

— Э-э-э… Банг, а как он выглядит?

— Не понял, мастре… — озадаченно переспросил Банг.

— Ну-у… одет как? Прилично?

Банг пожал плечами:

— Да неплохо одет. И на пальцах перстни с камнями.

Мастре Тилим вздохнул:

— Тогда гнать нельзя. Вдруг кто важный — потом какую пакость устроит. Ну ладно, зови…

Банг прикрыл дверь, а мастре Тилим неторопливо закрыл книгу и стянул с рук фланелевые нарукавники, все это время лихорадочно соображая, что это — подстава, очередная проверка или ему сейчас хотят сделать предложение, от которого, как как-то выразился сам онотьер, «невозможно отказаться». Мастре Ушуг являлся личным торговым представителем Черного барона. Так что все технологические новинки, которые появились в этом мире с помощью Черного барона, типа той же бумаги, выходили в свет именно через него. Сам он в купеческой среде был почти такой же легендой, как и Черный барон, если даже не большей. Поскольку о Черном бароне слышали и знали практически все — кто больше, кто меньше, а вот имя мастре Ушуга все имеющие с ним деловые отношения сохраняли в полнейшей тайне. Мастре Тилим, следуя своей маске ловкого и бесшабашного повесы, несколько раз пытался разузнать, через кого на рынок поставляются столь лакомые для любого купца товары, но, согласно поддерживаемой версии, сделать ему этого пока не удалось. Информацию об Ушуге раскопал один из приказчиков, но она являлась строго конфиденциальной.

Дверь распахнулась, и на пороге появился человек чрезвычайно малого роста. Если бы мастре Тилим встал, то макушка этого человека расположилась бы где-то на уровне его груди. Возможно, для компенсации этого… ну не будем говорить недостатка, скажем — особенности, человек, назвавшийся мастре Ушугом (и, скорее всего, на самом деле являвшийся им, поскольку в ориентировке, составленной по информации, полученной приказчиком, бросающийся в глаза малый рост был обозначен как наиболее яркая примета), обвешал себя таким количеством драгоценностей, что мастре Тилим невольно ахнул. Да уж, на этом господине блестело и переливалось золота и драгоценностей на сумму не менее чем годового дохода считающегося вполне успешным торгового дома мастре Тилима.

Тилим выскочил из-за конторки и согнулся в глубоком поклоне, постаравшись сделать его настолько глубоким, чтобы макушка мастре Тилима оказалась заметно ниже макушки мастре Ушуга. Подобное подобострастие не осталось незамеченным и… неоцененным. Потому что надменно выпяченные губы мастре Ушуга тронула этакая высокомерно-довольная улыбка.

— О, Владетель, благодарю тебя за то, что ты привел в мой дом столь уважаемого господина! — возгласил Тилим, ногой выдвигая из угла низкую скамеечку, обычно используемую для того, чтобы дотянуться до верхних полок книжного шкафа, и бухаясь на нее. Ибо только лишь эта скамеечка позволяла с наименьшей нагрузкой на поясницу занять позицию, при которой мастре Тилим мог бы взирать на мастре Ушуга, сидящего в гостевом кресле, снизу вверх.

— И я рад видеть вас, мастре, — отозвался мастре Ушуг. Голос у него был отнюдь не под стать росту, глубокий, сочный бас. — Я много слышал о вас, и мне доложили, что вы также интересовались мною.

— Ну как я мог не заинтересоваться столь богатым и успешным господином?! — велеречиво отозвался мастре Тилим, поскольку в той ориентировке было особо отмечено, что Ушуг падок на лесть, высокомерен и болезненно самолюбив.

— Бросьте, — снисходительно махнул рукой мастре Ушуг, устраиваясь в гостевом кресле и благосклонно взирая на макушку Тилима, — обо мне вы ничего не знаете. И интересовались вы отнюдь не мною, а… просто неким господином, который имеет отношение к поставкам на рынок некоторых весьма выгодных в торговом отношении вещей.

— А-а… — мастре Тилим довольно правдоподобно сыграл временное замешательство, — ну да… конечно, но если бы я знал, что…

— Пустое, — мастре Ушуг снова махнул рукой, — не стоит извиняться. Наоборот, от каждого из моих конфидентов я требую полного соблюдения тайны. Так что, если мы с вами договоримся, вам придется принять на себя такие же обязательства.

— Если договоримся?! — вскричал Тилим. — О Владетель, ну как мы можем не договориться? Да я готов…

— Не торопитесь, — оборвал его Ушуг. — Для того чтобы стать моим конфидентом, недостаточно одного лишь желания. Вы должны как минимум доказать мне серьезность ваших намерений.

— Я готов! — воскликнул Тилим, вложив в это утверждение весь возможный жар ловкого торгаша, почувствовавшего славную поживу. — Для вас — все что угодно.

Мастре Ушуг улыбнулся:

— Не сомневаюсь. И готов предоставить вам шанс проявить себя. Поэтому сразу открою карты. Я собираюсь серьезно расширить дело в Агбере. До сих пор мои товары попадали туда через третьи руки, что лишало меня довольно значительной доли прибыли. До недавнего времени такое положение дел меня полностью устраивало. Поскольку количество товара, которое реализовывалось на рынках остальных пяти королевств, кроме Насии, было не слишком значительно. Но сейчас мои предприятия заметно расширили производство, и я собираюсь развернуть прямую торговлю в остальных королевствах. Но… вследствие некоторых известных нам с вами затруднений во взаимоотношениях Насии и Агбера, к которым мы, торговое сословие, разумеется, не имеем никакого отношения, прямая торговля в Агбере представляется мне не слишком надежным предприятием. Поэтому я принял решение воспользоваться помощью какого-нибудь агберского торгового дома. И ваш в моем списке занимает первую строчку, — гордо закончил мастре Ушуг.

Тилим изобразил на лице совершеннейший восторг.

— О-о, мастре Ушуг, я просто не нахожу слов…

— Пустое, — снова махнул рукой Ушуг. — Тем более что вам надо еще доказать, что вы именно тот партнер, которого я ищу.

— Но я же сказал…

— Дело в том, — прервал его Ушуг, — что я не могу себе позволить полностью отдать всю торговлю только лишь в ваши руки.

Тилим тут же захлопнул рот и уставился на мастре Ушуга. Ни один купец не может не отреагировать на подобное заявление. Что значит «не могу себе позволить полностью отдать торговлю в ваши руки»? Это что, его торговый дом собираются использовать как вывеску, а торговать будут сами? Оставляя ему лишь жалкие крохи?

— Э-э-э… я не совсем понял, уважаемый мастре Ушуг, — осторожно начал он, — что вы имели в виду, когда…

— О, не беспокойтесь. — Мастре Ушуг снова сделал уже знакомый Тилиму жест. — Никто не собирается лишать вас законного дохода. Я всего лишь имею в виду, что рядом с вашим персоналом, которому вы, конечно, полностью доверяете, торговлей в Агбере будут заниматься и мои доверенные люди. При этом они будут числиться служащими вашего торгового дома и официально не будут иметь ко мне никакого отношения. Как и я сам. То есть мы не будем создавать никакого совместного торгового дома, и я не буду входить капиталом в ваш Мы просто будем вести дела, полагаясь лишь на слово друг друга. При этом всю полученную прибыль мы с вами будем делить в равных долях. Как вам такое предложение?

Тилим нахмурил лоб. С точки зрения добропорядочного купца, а мастре Тилим до сих пор старательно культивировал именно такой имидж, от этого предложения попахивало… не очень хорошо.

— Понимаете, мастре Ушуг, — начал он с некоторым сомнением в голосе, — я не уверен, что казначейство Агбера, весьма пристально наблюдающее за налогами торговых домов, будет…

— Пустое! — Мастре Ушуг в очередной раз продемонстрировал отработанный до блеска жест. — Насчет этого не волнуйтесь. Просто вы будете компенсировать все налоговые требования из совместных доходов, а делить мы будем прибыль, которая останется после этого. По моим расчетам, доход все равно будет столь хорош, что через пять лет ваш торговый дом войдет в пятерку богатейших во всех шести королевствах.

Тилим просиял.

— Ну если так, то не вижу никаких препятствий. Вот только… — он задумался, — надо бы поточнее определить объемы поставок. И… договориться о размере стартовых вложений.

Мастре Ушуг впервые за все время разговора улыбнулся во весь рот, отчего сразу стало понятно, что улыбка для его лица — гримаса совершенно непривычная. Как-то оно все перекосилось, скорчилось и скукожилось.

— Насчет объемов определитесь сами. Я приглашаю вас посетить мои предприятия. Там мы с вами и решим, что в Агбере на начальном этапе будет пользоваться наибольшим спросом.

Мастре Тилим замер от восторга. Ему! Своими глазам и увидеть, где и как создается богатство Насии! А на самом деле у Тилима засосало под ложечкой. Вот оно что… его на самом деле считают пустышкой и потому решили использовать для некой разовой операции. Ибо никаких иллюзий насчет того, чем должен кончить человек, прикоснувшийся к тайне самых продвинутых и эксклюзивных технологий Насии, он не питал.

— Что же касается первоначальных вложений, — голос мастре Ушуга стал этаким завораживающе-вкрадчивым, — то, как я уже говорил, одним из основных условий нашего сотрудничества является полная конфиденциальность и скрытность. Так что вложения вам придется делать самому. Я слышал, вы имеете прямой выход на банк принца-консорта?

— Э-э-э… — замялся Тилим, из-под смущенно опущенных ресниц внимательно наблюдая за реакцией своего собеседника. — В общем-то да, это так, но, к сожалению, в данный момент у меня возникли некие разногласия с…

— Пустое. — В глазах мастре Ушуга мелькнула насмешка, не оставившая сомнений в том, что он полностью в курсе «истинных» взаимоотношений мастре Тилима с руководством банка принца-консорта. — Если даже у вас сейчас возникли разногласия с вашими друзьями, я могу обеспечить вам кредит от банкирского дома Селиче. Под гарантии… моих друзей. Ну а о размерах этого кредита мы с вами поговорим после того, как вы побываете у меня в гостях.

— Я буду ждать этого дня, как первого поцелуя! — с жаром воскликнул Тилим.

— Да вы поэт, мастре Тилим, — усмехнулся Ушуг, поднимаясь с кресла. — Впрочем, в вашем возрасте это вполне простительно. Я пришлю к вам на следующей неделе…

Тилим, подобострастно кланяясь, проводил гостя до дверей своего торгового дома, а потом еще и постоял на ступенях, махая рукой и вытягивая шею, пока карета мастре Ушуга не скрылась за поворотом улицы. И лишь после этого вернулся к себе в кабинет, сопровождаемый внимательным взглядом своего секретаря. Плотно притворив дверь, Тилим умостился в кресле и задумался. Итак, что мы имеем? Черный барон, после последних событий лишившийся всей своей сети на территории Агбера и понесший довольно ощутимые потери здесь, в Насии, решил сделать ответный ход. Причем удар он, скорее всего, планирует нанести на территории Агбера. Что может быть мишенью этого удара? Тилим поморщился. А вот это не совсем его дело. У господина Шуршана достаточно людей, в чьих непосредственных обязанностях прямо прописано заниматься этой… как ее, аналитикой! Да и сам он, и принц-консорт тоже явно не лыком шиты. Ему же, Тилиму, следует подумать о том, чем это грозит ему самому и его делу и, наоборот, какие возможности перед ним открывает. Итак, начнем по порядку. Сеть в прежнем виде оставлять нельзя. Чем бы ни закончилась эта операция Черного барона, на торговом доме можно ставить крест. Ибо он сам, мастре Тилим, явно планируется в качестве подставы. Поэтому даже в случае, не дай Владетель, успешного завершения операции его самого и его торговый дом непременно сдадут. Значит, необходимо предусмотреть мероприятия по преобразованию разведывательной сети в такую форму, чтобы она, во-первых, не понесла серьезных потерь после разгрома торгового дома и, во-вторых, смогла продолжить функционировать, не используя торговый дом в качестве опорной базы. И этим необходимо заняться немедленно, сейчас же, потому что неизвестно, сколько времени у него есть. Но даже это сейчас не самое главное…

Тилим вскочил на ноги и нервно прошелся по кабинету. Еще в Гравэ ему пришла в голову мысль, которую он, обдумав столь тщательно, сколь это было возможно за день-два, рискнул обсудить с онотьером Гроном. И получил от него полное одобрение. Вкупе, впрочем, с советом соизмерять риски и возможности и не лезть на рожон. А мысль заключалась в том, что если ему представится возможность выйти на кого-нибудь из мастеров, занимающихся производством дефицитных товаров, то не попробовать ли ему установить, что за поводок удерживает мастера в полной власти Черного барона. И если случай будет к нему благосклонным, не попробовать ли оборвать этот поводок и не сманить ли этого мастера хорошо оплачиваемой работой в Агбере и личным покровительством принца-консорта. И вот сейчас он впервые вплотную приблизился к тому, что на следующей неделе ему может выпасть этот шанс.

В этот момент дверь его кабинета тихонько скрипнула (это была одна из все тех же хитростей, преподанных ему господином Шуршаном: скрипящие двери или половицы, секретная ступенька, на полпальца превышающая по высоте соседние, туго накрахмаленная и потому хрустящая при каждом движении занавесь…).

— Мастре…

— Да, Банг?

Появившийся на пороге кабинета секретарь демонстративно потупил взор и переступил с ноги на ногу.

— Да я просто… — начал он и скромно запнулся, будто бы не решаясь продолжить.

— Ну говори же! — раздраженно бросил Тилим.

— Просто тот господин был таким важным, богатым, и вы так его провожали… Вот я и подумал, не собираетесь ли вы открыть новое дело.

Тилим уставился на Банга напряженным взглядом, ну как должен был бы смотреть ухвативший за хвост удачу торговец, опасающийся ее спугнуть.

— И что?

— Ну… — Банг опять переступил с ноги на ногу. — Я уже многому у вас научился, мастре. И очень вам благодарен за всю доброту, что видел от вас, но мне хотелось бы… попрактиковаться. Понимаете?

Мастре Тилим еще пару мгновений настороженно пялился на своего секретаря, а затем его лицо озарила понимающая ухмылка.

— Это что, Банг, ты собираешься претендовать на место младшего партнера, что ли?

— Ну… — Банг несмело улыбнулся в ответ, — не совсем. Я же понимаю — куда мне до вас. Просто тот господин выглядел так важно, что я подумал: мастре Тилим явно не упустит возможности открыть какое-нибудь новое дело. А если ему нужен будет верный человек, на которого можно положиться, то почему бы мне… ну вы понимаете… вы же всегда меня хвалили, мастре…

Ухмылка на лица Тилима стала еще более широкой.

— Ох, Банг, — он делано сурово погрозил ему кулаком, — ох, шельма… Вон куда метишь! — Мастре покачал головой. — Ладно, такие дела с кондачка не решаются. Подумать надо, посмотреть… да и в такое дело просто так никто не входит.

— Так у меня это… — воодушевился Банг, — кое-какой капиталец имеется. От покойного батюшки остался. Не то чтобы так уже много, но тысяч пять золотом найти можно.

— Банг, — удивленно вскинул брови Тилим, — да ты, оказывается, богач, свой торговый дом открыть можешь. А строил из себя…

— Так ведь, чтобы свой торговый дом открыть, одних денег мало, — резонно заметил Банг, — сноровка нужна, опять же связи. Да и шанс подходящий отыскать куда как не просто. Вот я к вам и пошел — поучиться, поднатаскаться, а тут вижу, что и шанс тоже вроде как замаячил. Вот я и решил, значит…

Тилим покачал головой. Это что же, его решили обложить по полной? Ну что ж, почему бы и не подыграть. Чем более твердо противник будет уверен, что контролирует ситуацию, тем большую свободу действий Тилим обретет на самом деле.

— Хорошо, — милостиво кивнул он, — я подумаю… Да и ты подумай. Дело у нас с мастре Ушугом действительно намечается очень выгодное. И потому нужно подобрать для него людей верных и ловких. Прикинь, на кого из наших можно твердо положиться.

— Только из наших? — живо откликнулся Банг. — А то есть у меня пара проверенных людей на примете. Я их с детства знаю, люди надежные…

От такой наглости Тилим едва не потерял дар речи. Ну уж нет, господа, настолько тупым я даже в своей публичной ипостаси не являюсь.

— Из наших, Банг, из наших. Кого бы ты там с детства ни знал, я-то их пока вообще никак не знаю. А к такому делу я непроверенных людей приставлять не намерен. Только тех, кто уже на меня работает. Так что ты подумай, подумай… и я подумаю. А потом наши думы и сравним. И имей в виду, это для тебя тоже вроде как проверка, в результате которой я и буду решать, допускать тебя к новому делу или нет, — строго закончил он, устремив на Банга суровый хозяйский взгляд.

Банг поежился и, наградив Тилима коротким, но выразительным злобным взглядом, в следующее мгновение склонился перед хозяином в подобострастном поклоне.

— Уж не извольте беспокоиться. Обдумаю в лучшем виде. — После чего опять поклонился и тихонько выскользнул из кабинета.

Тилим проводил его взглядом, а затем тихо выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Нет, ну каковы наглецы… Как бесцеремонно обкладывают. Впрочем, один позитивный момент в затеянном Бангом разговоре все-таки был. Список. Банг явно включит туда либо людей, на которых собирается опереться лично, либо тех, кого он считает необходимым непременно ликвидировать. Вот и определимся, кто есть кто. К тому же пару человек из списка вполне можно будет попытаться взять с собой в поездку по предприятиям Ушуга, где бы они ни находились, возможно, вместе с самим Бангом, чтобы у того было поменьше желания отказать. В конце концов, это будет список Банга, который он непременно заранее передаст по своим каналам. Кстати, можно при Банге еще и обмолвиться о желании взять с собой пару-тройку человек, чтобы Ушуг не отказал ему из-за того, что вопрос не был заранее обсужден и санкционирован. Господин Шуршан и онотьер утверждали, что Черный барон завзятый бюрократ и не слишком приветствует личную инициативу…

Тилим вздохнул и, покачав головой, двинулся к своему столу. Ох, Владетель, одна встреча, а столько работы подвалило…

4.

— А ты не такой, как поют менестрели…

Грон молча кивнул, продолжая изо всех сил давить стискивающую его руку лопатообразную ладонь старейшины кантона Лаундшварце. Ох, как в этот момент ему не хватало его старого тела! Нет, старейшина был могучим мужчиной с такой шириной плеч, что в одностворчатую дверь ему, похоже, приходилось проходить боком. Если, конечно, не мешали грудные мышцы. Но играть в игры типа кто кому ладонь передавит с тем Гроном, что остался в прошлом мире Ооконы, ему бы и в голову не пришло. А вот с нынешним — пожалуйста. Так что теперь Грону, который ничего не мог поделать с капканом, в который попала его правая рука, оставалось только лишь давить в ответ. Нет, передавить, так сказать, лапищу старейшины он не надеялся. Но когда рука напряжена, сопернику очень сложно так сдавить кисть, чтобы составляющие ее косточки надавили одна на другую, а именно из-за этого и возникает та самая боль, которая заставляет людей разражаться болезненным воплем и остервенело дергать рукой, пытаясь вырваться из стального капкана чужой ладони. Грону же пока удавалось терпеть…

— Не такой, — повторил старейшина и внезапно выпустил его руку из своих клещей. — Но в главном менестрели не врут. Ты — мужчина!

Грон все так же молча кивнул, осторожно и по возможности незаметно разминая затекшие пальцы. А затем, чуть приподнявшись, хлопнул старейшину по плечу.

— Судя по тому, что вы вытворяете с насинцами, вам в этом тоже отказать сложно, уважаемый Нушвальц.

Старейшина удивленно воззрился на него и в следующее мгновение гулко расхохотался.

— Да… принц, — сказал он, когда чуть успокоился, — давно меня так никто не веселил, как ты. Это ж надо… сказать шейкарцу, что он, мол, тоже мужчина… не много на свете людей, готовых так рискнуть своей башкой.

Грон усмехнулся:

— Ну насчет того, чтобы рискнуть башкой, не уверен, что в этом шейкарцы мне такие уж конкуренты.

— Что?! — взревел старейшина, мгновенно переходя от добродушия к возмущению. — Ты хочешь сказать, что мы трусы?

Грон усмехнулся, причем демонстративно нагло, отчего лицо сопровождавшего его в этой поездке графа Имаила, личного представителя короля Кагдерии, и так уже довольно бледное, окончательно приобрело цвет прошлогоднего снега. В его понимании переговоры о том, чтобы шейкарцы пропустили армию Агбера через свои перевалы, в данный момент повисли на волоске.

— Ну если вы тоже охотились на костяного вепря… — между тем задумчиво начал Грон, — тот тут я должен буду…

— Ты?! Ты охотился на костяного вепря? — изумился старейшина. — Да никогда не поверю…

Усмешка Грона стала еще более широкой, а кроме того, он еще и этак независимо пожал плечами, как бы говоря: хочешь — верь, хочешь — нет, но что было, то было. Старейшина некоторое время напряженно сверлил взглядом безмятежную и даже некоторым образом мечтательно-задумчивую физиономию Грона, а когда его собственное лицо налилось багровым цветом уже почти до фиолетовости, угрожающе прорычал:

— И что, убил?

— Ага, — кивнул Грон и продолжил: — Только не я его, а он меня. Ну почти…

Старейшина вытаращил глаза, а затем снова оглушительно расхохотался:

— Да… принц Грон, а пожалуй, менестрели совсем не врут. Ты, похоже, действительно славный малый. И стоишь того, чтобы отнестись к тебе с уважением. — Он повернулся к небольшой группе своих воинов, прибывших на переговоры вместе с ним, и проорал: — Эй, Линдэ, Эмальза, сегодня вам ночью точно спать не придется. Тут у нас, похоже, появился мужик, на котором вы еще не скакали! — Конец этой фразы также потонул в громком хохоте старейшины, который, впрочем, был громогласно поддержан всеми наличными шейкарцами. — Дочери, — пояснил старейшина, отсмеявшись, — ведьмы! Но «барсы» в руках держат крепче, чем иной мужик. Вот из-за этого никак их замуж не пристрою. Столько уже славных мужей сваталось, а они все нос воротят — то не так, это не этак, великого воина им подавай. И мужика так чтобы ух! Причем непременно хотят выйти замуж за одного мужа. А какой мужик таких ведьм удовлетворить сможет, если даже одна способна десяток рыжих бород за ночь загнать? Проверено!

Грон глубокомысленно кивнул. Перед тем как двинуть армию в Кагдерию, он тщательно проштудировал все источники, в которых упоминались шейкарцы. И потому вполне представлял, о чем толкует старейшина. Или, если опираться на разрядные книги Кагдерии, граф Лаундшварце.

Шейкарцы были народом, превыше всего ценящим возможность жить своим собственным законом. На самом деле желание жить своим законом и своей традицией это как раз и есть то, что люди подразумевают, произнося такие слова, как «свобода» и «независимость». При этом сама традиция или законы, с точки зрения большинства других людей, могут быть жуткими. Скажем, свободолюбивые маори, упорно сражающиеся против английских угнетателей, сражались еще и за то, чтобы по-прежнему практиковать каннибализм.

Свободолюбивые индийцы боролись с ними же еще и за право поклоняться такому жутковатому божеству, как богиня Кали, с помощью ритуальной удавки убивая во имя ее совершенно посторонних и не имеющих за собой никакой вины людей. А вроде как свободолюбивые цыгане до сих пор находятся в тисках таких дремучих тендерных и социальных традиций, что любой не принадлежащий к их среде и потому способный взглянуть на их образ жизни достаточно непредвзято скорее согласится на тюрьму, из которой все-таки рано или поздно выйдешь, чем на то, чтобы до самой смерти влачить существование рядового цыгана или цыганки. Так что известный всем образ благородного повстанца, яростно сражающегося за некую великую свободу, имеет к реальности очень опосредованное отношение. Вот и шейкарцы сражались не за некую отвлеченную свободу, а за право и далее жить так, как им было более привычно. И в отличие от многих весьма в этом деле преуспели. Поэтому каждый, кто собирался хоть чего-то от них добиться, должен был приложить некоторые усилия и разобраться с тем, как устроена жизнь этого гордого горного племени. А не корчить из себя графа Имаила, на протяжении всей их беседы просидевшего с надушенным платком у ноздрей, изо всех сил изображая из себя высокоцивилизованного человека, вынужденного терпеть общество дикарей. То есть это ему так казалось. Грону же он казался тупым, зашоренным снобом, неспособным высунуть нос за пределы створок раковины, в которую он сам себя добровольно загнал. Так это было или не так, но поведение графа скорее работало против успеха их миссии, чем за него, и позволять ему продолжать в том же духе Грон не собирался.

— А что, они действительно так хорошо владеют «барсами»? — поинтересовался он у старейшины.

— А то! — гордо отозвался тот. — Хочешь посмотреть?

— Было бы любопытно. Я давно интересуюсь различными техниками рукопашного боя, — кивнул Грон и, заговорщицки подмигнув собеседнику, пояснил: — Ну не увшанце же мне осваивать.

Старейшина снова гулко расхохотался. «Барсы» были короткими парными клинками с массивным лезвием и обоюдоострой заточкой, часто используемыми не только как оружие, но и как горное снаряжение, поэтому ими в равной мере были вооружены и мужчины, и женщины. Причем мастерство владения «барсами» среди женщин было распространено немногим меньше, чем среди мужчин. Увшанце же представлял собой нечто вроде огромной алебарды, для владения которой нужна была недюжинная сила и… столь же недюжинная масса тела. Иначе при ударе или замахе неумелого воина могло просто унести в сторону. Согласно традициям шейкарцев увшанце считался не только боевым, но и охотничьим оружием, с которым горцы выходили против снежного тигра или пещерного медведя. Когда-то давно подобная охота являлась частью ритуала посвящения в мужчины. Но с той поры пещерных медведей и снежных тигров изрядно поуменьшилось, так что теперь горцы обходились более легким ритуалом.

— Эй, Линдэ, Эмальза, а ну-ка идите сюда! — взревел старейшина.

А Грон, воспользовавшись моментом, чуть отклонился назад и, приблизив губы к уху графа Имаила, тихо прошептал:

— Граф, если вы не прекратите изображать из себя изнеженного идиота и портить мне весь разговор, я вам ваш платок в глотку забью.

Граф изумленно воззрился на Грона, но тот наградил его столь злобной ухмылкой, что граф дернулся и торопливо запихал платок за манжету. А в следующее мгновение Грон едва не опрокинулся на спину… от дружеского хлопка мощной длани старейшины по плечу.

— Смотри, Грон! — весело рыкнул старейшина. — Смотри! Таких боевых девок у вас на равнине ты никогда не встретишь!

Грон еле заметно повел плечом, восстанавливая кровообращение, а затем уставился на средину круга, который мгновенно образовали возбужденные шейкарцы. В центре его стояли две… кхм, наверное, следовало назвать их девушками. Во всяком случае, возраст обеих едва ли перевалил за двадцать пять лет. Впрочем, судя по тому, что уже успел озвучить старейшина, с основным признаком девичества они распрощались давным-давно. А вот в то, что каждая из них способна в постели согнать семь потов с некоего количества лучших воинов клана, по традиции красящих свои косматые бороды в рыжий цвет, верилось очень даже легко. От их фигур веяло силой и грацией дикой кошки. Обе девушки были похожи друг на друга. Но именно похожи, а не являлись точными копиями. Обе были рослыми, крепкими, с упругими, налитыми задницами, туго обтянутыми кожаными штанами. При своем нынешнем росте Грон, пожалуй, доставал бы обеим макушкой где-то до уровня бровей. Или даже ниже. Волосы одной были светло-рыжими и коротко остриженными, так что, когда она встряхивала головой, казалось, будто вокруг нее светится солнечный нимб. У второй был длинный, почти до ягодиц, соломенный хвост, который она сейчас, в преддверии схватки, закручивала вокруг собственной шеи. Одеты обе были практически одинаково — в кожаные брюки, куртки и сапоги. Только у рыжей брюки были заправлены в сапоги, а у блондинки выпущены поверх сапог и подвязаны в районе ступней кожаными ремешками.

— Ну что, отец, — подала голос блондинка, закончив закручивать волосы, — мы начинаем?

— Давай, Эмальза, — добродушно кивнул старейшина и по-свойски ткнул Грона кулаком в бок. Смотри, мол, не пожалеешь.

В то же мгновение четыре «барса», до сих пор покоившиеся в наспинных ножнах своих хозяек, со змеиным шипением выметнулись наружу…

Да-а-а… на это стоило посмотреть. Девушки оказались настоящими валькириями. Толпа несколько раз зачарованно вздыхала, отмечая великолепный удар, связку или пируэт, а дважды даже разразилась громкими приветственными криками и смехом. Первый раз, когда рыжеволосая Линдэ ловким ударом вспорола на блондинистой Эмальзе куртку и ее левая грудь дерзко выглянула из получившегося разреза, а второй раз, когда уже Эмальза вспорола Линдэ брюки на бедре, обнажив стройную ногу почти на всю длину.

— Ну как? — хохоча, спросил его старейшина.

— Да, — отозвался Грон, — на равнине таких точно нет.

— Ну так бери их замуж, — радостно предложил старейшина, — я знаю, что у тебя только одна жена. А человек ты богатый, да и мужчина хоть куда. Еще две точно лишними не будут…

Грон усмехнулся и задумчиво покачал головой. Традиции шейкарцев допускали большое разнообразие в браке. Сильная и обеспеченная женщина могла содержать двух, а то и трех мужей, так же как и могучий и неутомимый мужчина мог взять за себя несколько жен. Сильно привязанные друг к другу брат и сестра вполне могли выкатить будущим супругам требование, чтобы те согласились взять их вместе в одну семью: девушку — второй женой, а парня — вторым мужем.

— Не могу тебе ответить согласием, уважаемый Нушвальц. Вряд ли моя жена согласится с подобным подходом к семейной жизни.

— Почему? — удивился старейшина. — Девки у меня хоть и своенравные, но умные. Первой жене особо перечить не будут. Да и ты им понравился.

— Ну уж и понравился… — рассмеялся Грон.

— Точно понравился, — убежденно ответил старейшина. — Эвон какое представление устроили. Все чтобы перед тобой покрасоваться. Эмальза грудь свою показала, а Линдэ ноги. Чтобы оценил, значит…

Грон едва не поперхнулся. Представление, значит, устроили… Ну и ну!

— Ладно, принц, — внезапно заявил старейшина, — поехали ко мне. Негоже с хорошим человеком на тропе разговаривать, когда растопленный очаг неподалеку.

Грон покосился на графа Имаила.

— Нет, — категорично отрезал старейшина, — этого с собой брать не будем. Пусть с твоей армией дальше идет. Не хочу я им свой дом поганить. Воняет от него, как от гнилухи.

Услышав такую характеристику самого модного в этом сезоне при дворе аромата, который придворный парфюмер продавал по шестидесяти толаров за флакон, граф Имаил ошарашенно и возмущенно взбулькнул и сверкнул глазами, но, натолкнувшись на насмешливый взгляд графа Лаундшварце, счел за лучшее промолчать. Грон замер, а затем подался вперед и, дружески ухватив старейшину за плечи (вернее, попытавшись, ну насколько возможно, это проделать), осторожно спросил:

— То есть я могу отдать армии приказ двигаться через перевалы?

— Ну да, — слегка насупился старейшина, удивляясь его непонятливости. — Мы же с тобой собираемся устроить славную пирушку. Зачем же портить ее разными серьезными разговорами? И не беспокойся. Мои орлы проведут твоих людей такими тропами, что насинцы и опомниться не успеют, как ты окажешься у них в тылу. — Он добродушно улыбнулся. — Вот только эти тропы довольно узкие, твое войско будет идти по ним дня три, а то и пять. Так что мы вполне успеем славно попировать.

Грон согласно кивнул. Да уж, несмотря на его опасения, переговоры о прохождении его армии через горы шейкарцев оказались практически молниеносными. Но вот то, чем они завершатся, похоже, потребует от него недюжинного здоровья. А с другой стороны, когда ему что-то доставалось легко? Он повернулся к барону Шамсмели, исполняющему обязанности его заместителя в этом походе, и кивком указал ему в сторону лагеря армии, а сам обреченно полез в седло…

Замок графа Лаундшварце представлял собой строение, очень похожее на длинный дом викингов. только увеличенный в размерах раза в два и сложенный не из бревен, а из огромных, грубо отесанных валунов. Он возвышался на горном склоне, нависая над довольно большим по местным меркам поселением, почти в сотню домов, являвшихся раза в два-три уменьшенной копией замка. Еще одним различием было то, что замок покрыт кровельным сланцем, а дома в поселении почти сплошь крыты соломой.

Нравы в поселении были весьма простые. Едва они въехали в поселок, как на улицу высыпали люди, бесцеремонно уставившиеся на Грона и его конвой. Старейшина ехал впереди на огромном битюге рядом с Гроном, подбоченясь, перешучиваясь с окружающими и громко смеясь.

— Эй, старейшина Нушвальц! — вдруг заорал какой-то дюжий мужик с отчаянно-рыжей шевелюрой, одетый только в сапоги и кожаные штаны, полоснув по Грону каким-то сердитым взглядом. — Где ты споймал такого птенчика? Будешь учить его скакать на одной ножке? Позови меня — мне тоже хочется посмеяться.

Старейшина мгновенно натянул поводья и остановил своего битюга.

— Придержи язык, Шамсальц! — взревел он. — Это мой гость и друг!

Мужик же в ответ только глумливо усмехнулся и, нагло уставившись на Грона, вытянул губы трубочкой и послал ему воздушный поцелуй. Лицо старейшины полыхнуло багровым.

— Ах ты!.. — взревел он, слетая с коня и выволакивая из конных ножен свой увшанце, но Грон успел вцепиться ему в руку.

Пару секунд Грону казалось, что удержать эту рассвирепевшую гору мышц ему не удастся, но затем старейшина обнаружил, что что-то мешает ему двигаться с той скоростью, к которой он привык, и чуть притормозил, чтобы посмотреть, что же это такое.

— Уважаемый Нушвальц, — поспешно заговорил Грон, едва только старейшина обратил на него свое благосклонное внимание, — по-моему, этот человек оскорбил меня.

— Ты — мой гость и друг! — безапелляционным тоном заявил старейшина.

— И еще — мужчина, — привел Грон убийственный аргумент.

Старейшина замер. Тут крыть было нечем.

— Это Шамсальц, — нехотя пояснил он, признавая за Гроном право первого поединка, — он хороший воин. Хочет жениться на Линдэ. Он же рыжий — хочет сохранить породу… И согласен взять за себя еще и Эмальзу. Только они не хотят. Смеются над ним. Вот он и злится.

Грон понимающе кивнул. Да уж, чувства очень часто заводят людей в такие тупики, выход из которых, бывает, ведет через кровь и смерть.

— Его не стоит убивать? — тихо спросил он.

— Нет, — отрицательно мотнул головой старейшина. — Сможешь — убей. Непременно. Если ты его победишь и не убьешь, то он тебе этого не простит. Будь это обычный дневной поединок,[5] тогда да, можно было бы и не убивать, а когда мужик дошел до такого, что вместо головы яйцами думает, то тут либо убивать, либо умирать приходится.

Да уж, верная мысль, вздохнул про себя Грон и, повернувшись к своему коню, потянул из ножен, притороченных к седлу, ангилот.

— А-а-а, птенчик решил поучиться танцевать уже сейчас! — обрадованно взревел рыжий и, развернувшись к Грону спиной, выудил откуда-то увшанце. — Ну пойдем на Утоптанный круг, птенчик, — широко улыбнувшись, заявил он, — ты, я вижу, не трус, поэтому я убью тебя сразу. Не стану мучить.

Грон молча кивнул. Улыбка у этого рыжего была хорошей, доброй и открытой. Убивать его очень не хотелось, но…

Утоптанный круг оказался местом на краю поселения, чуть в стороне от тропы, взбегающей к замку. На самом деле он был не столько утоптан, сколько каменист. Грон прошелся по кругу, привыкая к неровностям поверхности, и тихонько вздохнул. Да, подвернуть тут ногу — раз плюнуть…

— Ну что, птенчик, готов? — довольно тряхнув головой и бросив взгляд на Линдэ, с суровым видом прислонившуюся к одному из каменных столбов, которые широким полукругом охватывали площадку, спросил шейкарец. — Тогда бей. Ты гость, тебе и первый удар.

Грон покачал головой:

— Нет, ты хозяин, потому и начинай танец. А уж я поддержу как смогу.

— А ты вежлив, птенчик, — снова рассмеялся рыжий, — но мы, шейкарцы, не слишком-то любим таких.

— Кто как… — отозвался Грон и бросил на Линдэ этакий многообещающий взгляд.

Судя по тому, с какой звериной грацией шейкарец держал свой увшанце, он был о-очень умелым воином, поэтому следовало попытаться вывести его из душевного равновесия. Тем более что, судя по реакциям старейшины, шейкарцы легко возбуждались.

— А-агх! — яростно взревел воин… и Грон едва успел отскочить в сторону от гулко рухнувшего на него тяжелого лезвия. Удар был столь силен и, главное, стремителен, что воздух едва не вскипел. — Скачи, птенчик, скачи! — заорал шейкарец, но никакого добродушия в этом вопле уже не было.

Грон отчаянно метался по площадке, уходя от града сыпавшихся на него ударов, каждый из которых был способен разрубить его напополам. Да что там его… увшанце был способен располовинить пещерного медведя.

Дзынг!

Грон, мгновением до этого ушедший в сторону, резко выбросил руку вперед, с оттягом проведя лезвием ангилота по обнаженной руке рыжего. Отчего тот не успел удержать увшанце, и его лезвие с размаху врезалось в камень. Шейкарец огромным прыжком разорвал дистанцию и, отпустив увшанце, уставился на правый бицепс, практически разрубленный напополам. Толпа вокруг разразилась возбужденными криками, приветствуя первый результативный удар поединка.

Рыжий осклабился.

— А ты хитрец, птенчик, — зло прошипел он, — хитре-э-эц… а мы не любим хитрецов. Мы их наказываем! — И, перехватив свой увшанце левой рукой, он двинулся вперед скользящим шагом.

Грон ждал, направив в его сторону ангилот.

Жжу-у-у.

На этот раз удар увшанце оказался чуть менее быстрым. Грон немного качнулся вперед, будто примеряясь к удару.

Жвуз-з!

Опа, так это он просто его заманивал! Грон едва успел отшатнуться назад. Увшанце вернулся с такой скоростью, что если бы Грон не сымитировал, а действительно попытался нанести укол, то точно распрощался бы с головой. Рыжий также понял это и довольно расхохотался:

— Что, птенчик, страшно? Правильно! Бойся меня.

Грон в ответ хмыкнул и сделал этакий легкомысленный жест ангилотом. Мол, кто бы говорил…

Жжвуз-з…

Того, что произошло в следующий момент, никто так и не заметил. Вот вроде как увшанце в очередной раз взрезал воздух… но рыжий отчего-то вовремя не остановил его движение, наоборот, его могучее тело повело вслед за тяжелым лезвием, а его ноги при этом отчего-то перестали, как прежде, слушаться своего хозяина. И где этот равнинник, так потешно уворачивавшийся от его ударов? Почему это он поднимается с земли? Когда он успел упасть-то?..

Грон выпрямился, глядя на покачивающегося рыжего, каким-то чудом или просто звериной живучестью все еще держащегося на ногах. Шейкарец смотрел на него, а на его зубах уже пузырилась кровь.

— Ты… хитрец, — хрипло даже не произнес, а прошептал Шамсальц. — Мы… никогда не выпускаем оружие из ру… — Тут в его горле что-то булькнуло, и он, захрипев, рухнул на камни.

Грон шагнул к нему и присел на одно колено, глядя Шамсальцу в лицо. Удивительно, но рыжий был еще жив.

— Ладно… — уже не прошептал, а пробулькал он. — А все равно ваши дети будут рыж… — И на этой фразе жизнь наконец-то оставила это могучее тело.

Грон сумрачно вздохнул. Черт, убивать таких воинов, и даже не врагов, ни за понюх табаку… ну что за жизнь?! Он ухватился за рукоять ангилота и, слегка напрягшись, выдернул его из груди рыжего. Он рисковал. Эта сумасшедшая атака-флешь в случае неудачи оставляла бы его в полной власти шейкарца, без оружия и в пределах досягаемости страшного оружия рыжего. Но ему требовалось не просто победить его, а победить быстро и убедительно. Так, чтобы его победа ни у кого не вызвала сомнений ни в его мастерстве, ни в его храбрости. Поэтому он и не стал дожидаться, пока Шамсальц ослабеет от раны и истечет кровью.

— Да… — послышался над ним голос старейшины, — менестрели точно не врут. Ты — могучий воин, Грон. И я горжусь тем, что ты мой друг!.. — Он помолчал, а затем выпрямился и взревел: — Эй, кто-нибудь, приберите тут! А то нам пора ехать. Нас ждут накрытые столы…

Пир затянулся далеко за полночь. Первое время к Грону постоянно подсаживались шейкарцы, желавшие непременно выпить с таким могучим и хитрым воином, победившим «самого Шамсальца», который, как выяснилось, был кем-то вроде местного чемпиона по поединкам. И если бы не хитрость Грона, заключавшаяся в том, что он вытребовал у старейшины право пить местную брагу так, как он привык пить вино, то есть разбавляя ее водой (и чем дальше, тем обильнее), он бы оказался под столом уже через час-после начала пира. Но затем, уже после полуночи, он внезапно обнаружил, что поток, так сказать, посетителей внезапно иссяк. А слегка сконцентрировавшись, сумел установить и причину. Все дело было в том, что справа и слева от него уселись Линдэ и Эмальза. Они сменили кожаные костюмы на юбки и блузы, Линдэ убрала волосы под небольшую и даже слегка кокетливую шапочку, а Эмальза заплела свои в две толстые косы. «Барсов» при них не было. Они сидели молча, никак не реагируя на Грона и ни словом, ни жестом не выказав ничего, что он мог бы расценить как некое приглашение к развитию отношений. Просто сидели, ели, посматривали по сторонам, едва ли не демонстративно игнорируя Грона. Так что спустя где-то час Грон и сам перестал обращать на них внимание. А через некоторое время, когда большая часть присутствовавших уже начали укладываться на лавках, явно собираясь отдохнуть прямо здесь, в пиршественном зале, внезапно обнаружил, что обе девушки исчезли. Слегка повеселев, Грон оторвал от здоровенной лопатки, занимавшей все пространство подноса, который за этим столом исполнял функцию его тарелки, изрядный кусок, жестом подозвал одного из огромных лохматых псов, свободно рыскающих между столов, и швырнул ему. Пес лениво поймал его пастью и, легким движением мощных челюстей небрежно располовинив немаленькую кость, заглотал кусок.

— Ну что, друг, пора и на боковую? — послышался справа добродушный голос старейшины.

— Неплохо бы, — с некоторым облегчением отозвался Грон, разворачиваясь к хозяину дома. Он-то поначалу опасался, что пиршество затянется как минимум до утра, а то и вообще продлится несколько дней. Но, похоже, традиции шейкарцев в этой области оказались более разумными, чем ему представлялось ранее.

— Шульце! — взревел старейшина, и около него мгновенно нарисовался мальчик лет двенадцати. — Проводи гостя… и вот еще… — Старейшина одним движением сдернул со стола полагающийся Грону таз с мясом и вручил мальцу, слегка просевшему от такого груза. — И еще, — закончил он, увенчивая эту тарелку-поднос кувшином с брагой.

Грон открыл было рот, собираясь возразить, но старейшина прервал его попытку резким жестом, мол, я знаю, что делаю. После чего махнул рукой. И Грон двинулся вслед за тяжело нагруженным мальцом.

В отличие от большинства остальных гостей ему выделили отдельную комнату, вернее даже, зал, у левой стены которого располагалось огромное ложе, накрытое целой горой белоснежных шкур снежного тигра. Света в зале не было, хотя неподалеку от ложа маячил массивный держатель для факелов, очага тоже, поэтому Грон равнодушно скользнул взглядом по смутно белевшему в темноте ложу и взмахом руки отпустил мальчика, бухнувшего поднос на его край. Размеры ложа были таковы, что этот поднос Грону помешать не мог никак. На ложе вполне уместился бы и весь стол, за которым этим вечером пировали они со старейшиной и его наиболее приближенными людьми.

Когда массивная, сделанная, похоже, из половинок древесных стволов и потому больше напоминающая крепостные ворота дверь его комнаты захлопнулась за спиной слуги, Грон потянулся и сладко зевнул. Брр… а ночи-то в горах холодные. Немудрено, что на ложе навалено столько тигровых шкур. Грон присел на край необъятного ложа, стянул перевязь с ангилотом и принялся расшнуровывать камзол, как вдруг за его спиной раздался какой-то шорох. А в следующее мгновение чья-то рука ухватилась за ножны ангилота. Грон резко качнулся в сторону, уходя из-под удара, а затем, молниеносно перехватив чужую руку, качнулся вперед, перебрасывая через себя обладателя этой руки… чтобы в следующее мгновение, оторопев, застыть, глядя, как обнаженное женское тело ловко приземляется на спружинившие руки и откатывается к дальней стене, по пути сбив держатель для факелов, с грохотом рухнувший на пол…

Из-за его спины послышался мелодичный женский смех. Грон медленно обернулся.

— А он довольно ловок, Линдэ, — смеясь, сообщила сестре Эмальза, выбираясь из-под шкур и гибким движением придвигаясь к Грону.

— Ловок, но груб, — ворчливо отозвалась Линдэ, поднимаясь на ноги и потирая бедро. — Так швырнуть девушку, всего лишь собравшуюся помочь мужчине раздеться.

— Он воин, Линдэ, — все так же смеясь, сообщила ей Эмальза, — воины часто грубы. Но неужели ты предпочтешь им крестьян?

Линдэ, уже приблизившаяся к Грону вплотную и, подбоченясь, вставшая прямо перед ним, совершенно не стесняясь своей наготы, в ответ лишь шумно фыркнула, будто кошка. Эмальза же, придвинувшаяся к нему так, что ее роскошная грудь коснулась его спины, протянула руки и ухватила его за камзол.

— Помоги ему снять сапоги, сестра, — мягко произнесла она, нежно, но властно потянув вверх камзол.

— Э-э-э… девушки, — опомнился Грон, — я, конечно, поражен вашей красотой и заботой, но…

— Не беспокойся, Грон, — прервала его Линдэ, уже стянувшая с него левый сапог. — Мы умеем обращаться с мужчинами. Ты не пожалеешь.

— А если ты устанешь, — отозвалась Эмальза, принимаясь за его нижнюю рубашку, — у тебя же был трудный день, правда? — то мы сумеем сделать так, чтобы твое естество снова нас захотело.

— Мы редко так делаем с мужчинами, — продолжила Линдэ, отшвыривая его правый сапог и поднимая руки к ремню, удерживающему его брюки, — вот еще, баловать их… к тому же они и так всегда нас сильно хотят. Но ты нам понравился. Сильно понравился.

— Так, как еще никто не нравился, — подтвердила Эмальза и, обхватив его руками, крепко прижала к себе, помогая сестре сдернуть с него брюки и обнажая… его действительное отношение ко всему происходящему.

После чего любые возражения Грона уже выглядели бы неубедительно…

5.

— Значит, твои парни установили контакт с шестью мастерами?

Тилим кивнул. На самом деле с одиннадцатью, но пятеро пока были на стадии осторожного прощупывания. А вот остальные шестеро уже практически согласились отдаться под руку королевы Агбера. Если только люди королевы сумеют извлечь из застенков Черного барона некоторых дорогих им людей и… гарантируют, что их никогда и нигде не настигнет его карающая длань.

— Хм, здорово… А что за мастера-то?

— Бумагоделов двое, потом литейщик, стекольщик… — начал перечислять Тилим.

Сидевший напротив него Шуршан только согласно кивал.

Поездка по мастерским и мануфактурам мастре Ушуга запомнилась Тилиму как некое фантастическое путешествие. Они располагались не так далеко от Дагабера. В небольшой горной долине, выход из которой закрывала крепость под названием Либвэ, в которой, как они уже знали, располагался некий аналог школы маркиза Агюена. Так что проникнуть в эту долину, как, впрочем, и покинуть ее, не имея специальных пропусков или не обладая особыми навыками, было чрезвычайно затруднительно…

Мастерские его поразили. Если до сих пор он воспринимал Черного барона и его людей только как страшную разрушительную силу, то во время этой поездки он ясно осознал, что этот человек не только разрушитель, но и великий созидатель. Просто созидает он очень… жестоко. Не считаясь ни с чем и замешивая раствор для своих великих строек на крови и боли… И даже пожалел Черного барона, предположив, каким жутковатым местом представляется тому мир, если он предпочитает работать с ним именно так. Но когда он погрузился в истории, поведанные ему мастерами, которых двое его приказчиков из числа выпускников маркиза Агюена (занесенных Бангом в список неблагонадежных и почти сразу же после этого со скандалом выгнанных Тилимом из торгового дома, отчего у них появилась масса времени для другой работы), вполне успешно проникшие в долину и обосновавшиеся там, сочли дозревшими до личной беседы, эта жалость быстро прошла. С людьми нельзя было поступать ТАК! Нет, человек существует в достаточно жестком и прагматичном мире, непременной чертой которого является то, что все вокруг манипулируют друг другом. Родители — детьми, дети — родителями, жены — мужьями, любовницы — содержателями, друзья — друзьями, начальники — подчиненными, а коллеги друг другом. Сам факт манипуляции человека человеком совершенно не вызывал у Тилима отторжения. Тем более что не всегда побудительным мотивом этих манипуляций непременно служит некая корысть. Иногда люди пытаются манипулировать другими людьми, просто считая, что так будет лучше для них самих. Или пытаясь самоутвердиться. Либо даже по привычке. Поэтому, если абстрагироваться от побудительных причин этих постоянных манипуляций, можно констатировать, что жизнь устроена именно так, и человек живет в социуме, среди других людей, непрерывно взаимодействуя с ними. Так что манипулируй, ибо манипулируем будешь… Но людей нельзя доводить до такого состояния. Нельзя лишать надежды на счастье, на любовь, оставляя им только лишь выживание. Делая из них всего лишь дрессированные инструменты, заточенные под выполнение неких возложенных на них функций и задач. И все. Это… хуже, чем сделать человека Безымянным. Тот хотя бы не помнит и не осознает того, что с ним было ранее и кем он является сейчас. А те, кому не посчастливилось обратить на себя внимание Черного барона, были обречены на память и потому на долгое, длящееся годы страдание. Постоянное. Неизменное. Ибо именно это страдание и… страх перед тем, что оно может стать еще большим, и являлись той цепью, на которую Черный барон предпочитал сажать людей. Тем более страшной, потому что каждый из них понимал, что не в силах ничто изменить… до тех пор, пока в их жизни не возник мастре Тилим.

— А что насчет операции в Агбере? — спросил Шуршан.

Тилим прибыл в Гравэ только утром, сделав крюк на пути из Дагабера в Агбер-порт и собираясь уже после обеда следовать далее. Несмотря на то что его личный возничий был из своих и утечки информации не предвиделось, все равно слишком долгая дорога могла вызвать ненужные подозрения у того же Банга.

Тилим пожал плечами:

— Пока неясно. Мне докладывают, что они развили бурную деятельность — выкупили пакгаузы в Аржени и Гамеле и огромные склады в Агбер-порте и сейчас их лихорадочно перестраивают. Народу на них кишмя кишит, но в Гамеле и Аржени на контроле пара моих ребят, а за Агбер-портом я приглядываю сам, да и господин Гаруз ухо востро держит. Но пока ни он, ни я не смогли обнаружить там никаких особых причин для беспокойства. — Он сделал паузу, а затем осторожно предположил: — Возможно, мы зря подозреваем их в подготовке некой тайной операции, может, это действительно всего лишь попытка побольше заработать. В конце концов, потеря сети в Агбере и Генобе пробила в их финансах изрядную дыру.

Шуршан задумчиво опустил очи долу. В кабинете на некоторое время установилась тишина. Наконец Шуршан, вздохнув, покачал головой:

— Все равно присматривай за этим. Что-то мне не по себе, все свербит печенка и свербит… не упустили ли мы чего. Если опростоволосимся, онотьер нам этого не простит.

Тилим согласно кивнул и поежился. Да уж, не дай Владетель подвести онотьера…

— Ладно, пока они заняты этими стройками, продолжай играть дурачка и заниматься мастерами. Если мы разрушим эту… как ее, зараза… а… монополию Насии на бумагу и остальные технологии, а потом еще и онотьер врежет по насинцам, то мы Черного барона точно прижмем. И следи внимательней. Когда онотьер развернет активные действия, барон может затеять эвакуацию ценного персонала. Вот тогда и можно будет попытаться вытянуть тех, кого ты собирался… а пока не рыпайся. У тебя слишком мало людей. Я тебе в ближайшую неделю, конечно, подкину кое-кого, но на слишком многих не рассчитывай. Пока мы с этой бурной деятельностью у нас под носом окончательно не разберемся, я много людей тебе не дам. Кто знает, может, мы чего не видим и вся эта бурная стройка только для отвода глаз. А на самом деле они чего другое готовят.

Тилим снова кивнул. Исключить такое было нельзя.

— Хорошо, господин Шуршан. Я постараюсь быть еще повъедливей. Вон и в Агбер-порт для этого опять еду. Но у меня вот еще какая думка. Возможно, Черный барон просто выводит из-под удара активы. В конце концов, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы просчитать, чем для него может окончиться победа онотьера в Насии. А несмотря на то что насинцы, как обычно, хорохорятся, большинство дворов Шести королевств склоняется к тому, что в схватке Агбера с Насией выиграет Агбер. Вот он и старается заранее создать вроде как совершенно от него независимую торговую сеть, чтобы никому в голову не пришло наложить на нее лапу. Для чего и вышел на агберца, да еще и туповатого. Ну и производство тоже заранее переместит, скажем, в Домину.

— Вот-вот, — кивнул Шуршан. — И я о том же. Как начнет все перемещать, так и выдергивай тех, с кем договоришься. Но и в этих складах тоже покопайся. Они далеко от храмовой площади?

— Через две улицы. Относительно въезда. А задняя часть складов примыкает к зданию, в котором размещается представительство банкирского дома Селиче.

Шуршан задумался:

— Ну… той улочкой у нас никто важный не ездит. Кроме онотьера, конечно. Он-то где ни попадя мотается. Но онотьер, пока с Насией не покончит, в Агбер-порт не вернется. А потом для них уже поздно будет. Как ты мастеров выдернешь, я эту лавочку быстро прикрою… — Шуршан сделал паузу и поежился. — Хотя мне все равно как-то муторно… Может, оттого, что еще никогда столько тварей этого Черного урода в столице не скапливалось?

Тилим кивнул. Да уж, согласно показаниям задержанных, даже когда в Агбер-порте еще действовала разведывательная сеть, максимальное число личных слуг барона в столице Агбера редко превышало несколько человек. А сейчас на складах сосредоточено едва ли не шесть дюжин работников. И хотя, скорее всего, не все из них были подручными Черного барона, как минимум дюжину удалось идентифицировать. Из них аж двое были мандаторами…

— Вот что, — решительно произнес Шуршан, — как доберешься до Агбер-порта, передашь Гарузу, чтобы в крайние дома по этой улице посадил по пол-сотне наших… ну или сколько сможет, а до полусотни дополнит обычными вояками. Наблюдение он там уже давно организовал, но если что — с того момента как наблюдатель сигнал подаст, до того как достаточное количество наших там окажется — улифанта разделать можно будет… Ну и сам там посматривай, — повторил он.

— Я присмотрю. Обязательно, — опять подтвердил Тилим.

На этом и расстались.

До Агбер-порта мастре Тилим, уважаемый глава бурно разрастающегося торгового дома, добрался через две с половиной недели после того, как покинул свою штаб-квартиру в Дагабере. Как и большинство других путешественников, следующих данным маршрутом. Несмотря на войну, дороги через Кагдерию для купеческого сословия по-прежнему были вполне безопасны. Даже наоборот, шейкарцы, ранее, невзирая ни на какие договоры, время от времени пощипывающие караваны, сейчас полностью переключились на насинцев. Так что никаких особенных происшествий за время путешествия с мастре не случилось. Так он и ответил своему доверенному помощнику Бангу, когда тот поинтересовался, как мастре перенес дорогу.

— Вот и слава Владетелю, — обрадованно отозвался Банг, — а у нас тут тоже все нормально. Перестройку почти закончили. А еще один мастер, которого мастре Ушуг прислал, такую вещь придумал: специальную медную трубу по стене склада пустить, чтобы воздух охлаждала и внутри склада прохлада была. Ни у одного склада такого нет, а у нас будет. Мастре столько всего хитрого с собой привез — ужас как интересно. Вон видите, сколько всего на дворе сложено.

— Вот как? — удивился мастре Тилим. — Ну пойдем посмотрим.

— Прям сейчас? — удивился Банг. — И не помоетесь с дороги? Да и мастера сейчас нет. Он в таверне квартирует. Ему мастре Ушуг очень большие деньги платит, поэтому здесь он устраиваться не стал.

— А чего это мастера нет? Вроде еще рабочий день в разгаре.

— Так праздник же сегодня в городе! — с какой-то непонятной радостью сообщил ему Банг. — Разве вы не слыхали? Гонец прибыл, армия господина коннетабля войска нашего короля разбила. Ну что по другую сторону Шейкарских гор стояли. Так что сегодня торжественная служба в храме Владетеля будет. Говорят, даже ее величество с сыном пожалуют.

— Это значит, сегодня никаких работ на складе не будет?

— Не-а, — мотнул головой Банг. — И завтра тоже. Праздник же…

— Ну тогда все равно пошли посмотрим, — решился мастре Тилим. Тем более что он обещал господину Шуршану быть еще повъедливее. — Я до послезавтра не утерплю…

— Ну как знаете, — пожал плечами Банг. — Только я ничего объяснить там не смогу. Это надо будет мастера звать. Может, послать за ним?

Тилим ненадолго задумался и мотнул головой:

— Нет, пошли без него. Я только одним глазком полюбопытствую, а потом поеду мыться. А объяснения от него послезавтра получу.

Склады встретили их густым сумраком. Тилим шагнул внутрь и остановился, собираясь дождаться, пока глаза со света привыкнут к темноте. Но Банг настойчиво потянул его за собой:

— Идемте же, мастре, а то так и не успеете помыться к тому моменту, как народ к храму собираться начнет. Да и мне страсть как охота шествие посмотреть.

И Тилим двинулся за ним.

Задняя часть склада была занавешена парусиной. Банг подошел к занавеси и громко произнес:

— Сейчас, тут где-то запах есть, через него и пролезем.

Тилим насторожился. Громкость голоса Банга отнюдь не соответствовала моменту. Не хочет ли он предупредить кого-то, кто сейчас скрывается за парусиной? Тилим не кончал школы маркиза Агюена, и потому его физическая подготовка очень немногим отличалась от той, которой обладал молодой мужчина сравнимого возраста и состояния здоровья, уделявший свое время традиционному для данного времени развитию физических качеств и часто путешествующего верхом. Но, как и любой молодой мужчина, да к тому же еще и склонный к риску, он несколько переоценивал свои способности. Поэтому, насторожившись, он сделал не то, что ему действительно необходимо было сделать. Не остановился и не сообщил Бангу, что тот, пожалуй, прав, и он, мастре, сейчас отправится в таверну, в которой он обычно останавливался по приезде в Агбер-порт, и приготовится к празднеству, уже готовому охватить город, а, наоборот, решительно шагнул вперед. В проем, который гостеприимно распахнул для него Банг. И… вздрогнул всем телом в тот момент, когда в его правый глаз с силой вошел тонкий, узкий стилет…

— Один? — свистящим шепотом спросил высокий смуглый человек, выдергивая стилет из глазницы и позволяя телу скатиться по земляному пандусу, ведущему вниз, в яму, и заканчивающемуся округлой дырой подземного хода, который уходил куда-то под сложенный из дикого камня фундамент склада.

— Один, — подтвердил Банг. — Любопытный оказался, гаденыш. Мол, до послезавтра не выдержу.

— А нечего было болтать, — резонно заметил смуглый. — Я тебе так и говорил.

— Ну да, а если бы он в склад сунулся?

— Вот тогда бы и рассказал свою сказку о трубах и прохладе.

— А если бы сунулся, а не вошел? — зло огрызнулся Банг. — Или полез бы, но без меня, а, например, со своим возничим? Они бы вас тут тепленькими и накрыли.

— Не накрыли бы, — отозвался смуглый. — Тут у входа в подземный ход все время Каниб дежурит. Заметил бы, что кто-то за полог нос сунул, и мне доложил. Или сам бы справился.

— Ладно, — примирительно проговорил Банг, — как вышло, так вышло. Я пойду разберусь с возницей, а вы давайте там… Скоро уже пойдут.

Смуглый усмехнулся:

— Не блазай, все уже готово. Мы уже на месте. В банкирском доме шестеро было, вместе с управляющим. Пятерых мы уже прирезали. А управляющего потом выкинем в толпу через разбитые окна. Вместе с арбалетом. Сами разорвут.

Банг усмехнулся в ответ и, развернувшись, выскользнул за парусиновую завесу.

Возничий дремал на облучке крепкого и основательного дорожного рыдвана. Конечно, мастре Тилим, как крепкий молодой человек, вполне способен был добраться до Агбер-порта и верхом, и даже еще, пожалуй, быстрее так добрался бы, но главе известного торгового дома отнюдь не пристало трястись в седле. Столь уважаемый мастре должен был путешествовать не торопясь, солидно… к тому же поездка в рыдване позволяла чуть свободнее планировать график движения.

— Эй, Имах!

Возничий лениво приоткрыл один глаз. Окликнувший его голос был не хозяйским, поэтому слишком уж рьяно реагировать на него не стоило. Ибо это было противно его статусу личного возничего мастре. Банг никак не отреагировал на его приоткрытый глаз, дожидаясь ответа. И возничий нехотя буркнул:

— Ну чего?

— Идем, мастре зовет.

Имах как раз-таки окончил школу маркиза Агюена. И одним из основных правил, которые всем чем ни попадя — от слов до суковатой палки — вдалбливали в голову всем ее учащимся, было то, что никогда не следует наобум переться куда-то, куда тебя приглашает тот, кто может играть за противоположную сторону. Как бы невинно и обоснованно это ни выглядело. Насчет Банга Имах не просто предполагал, что тот может играть на стороне врага, а совершенно точно знал. Потому что мастре Тилим сообщил всем им об этом еще тогда, когда установил это доподлинно. Поэтому, хотя внешне возничий Имах продолжал казаться все таким же сонным и расслабленным, внутри него звонко зазвучал колокол тревоги. Искусство казаться таким, каким ему хочется, а не какой он есть на самом деле, Имах освоил задолго до школы маркиза Агюена. Еще когда он ходил под рукой Горсти Камней, считаясь одним из самых ловких рыночных воров всего Агбер-порта. Ну кто может заподозрить в краже пожилого крестьянина с туповатой рожей, в свою очередь также голосящего, что эти проклятые воры обчистили и его самого…

— Зачем? — лениво отозвался Имах.

— Что «зачем»? — нахмурился Банг.

— Зовет-то зачем?

Банг удивленно воззрился на него:

— А я почем знаю? Он же тебя зовет, а не я.

— И-эх… — Имах сладко потянулся и, скособочившись, начал сползать с облучка. — Глупый ты, Банг, я тебе скажу, — начал он, обходя лошадей и беря их под уздцы. — Нешто обязательно говорить надо, чтобы понять зачем. Сам умом раскинь, — Имах потянул лошадей со двора, — зачем я ему понадобиться мог. А можа, мне струмент какой надо взять, топор там али веревку…

— Ты куда лошадей-то повел? — обеспокоенно спросил Банг.

Имах остановился, окинул его снисходительным взглядом и покровительственно покачал головой:

— Я и говорю, глупый ты. Я же сейчас с тобой пойду, так?

— Ну… так.

— А как можно лошадей во дворе оставить? Эвон, смотри сколько всякого на земле накидано — и тес, и трубки какие всякие, и проволока. А ну как лошади чего спутаются и ноги поранят? С меня ж потом мастре за это шкуру спустит.

С этими словами возничий вывел лошадей и волочащийся за ними рыдван за ворота склада и привязал у коновязи, не обращая никакого внимания на сильно помрачневшего Банга. После чего окинул ленивым взглядом переулок, в который выходили ворота, и, развернувшись к Бангу, угрюмо пялившемуся на него из проема ворот, снова потянулся, скрестив руки за спиной.

— Пошли уж… — зло бросил Банг, — мастре тебя там уже заждался.

— Так точно никакого струмента не надо? — снова спросил Имах.

— Нет же, говорю. Нужен был бы — сказал бы! — нетерпеливо рявкнул Банг. — Пошли, говорю.

Имах сокрушенно мотнул головой и вразвалочку двинулся в ворота мимо Банга. Он не сомневался в том, что за складом установлено наблюдение. Но вот был ли наблюдатель настолько внимательным, чтобы заметить знак, который он изобразил скрещенными ладонями, когда потягивался? В этом он был не очень уверен. Значит, если внутри склада происходит нечто опасное, ему следует постараться непременно остаться в живых и успеть продублировать сигнал. Иначе он подведет не только мастре, но и онотьера…

Внутри склада было довольно сумрачно, но Имах, шедший за Бангом, заранее, еще во дворе, прижмурил глаза, оставив лишь маленькую щелку. Поэтому, когда они шагнули за складские ворота, Имах не только не ослеп от внезапно навалившегося сумрака, но еще и успел сделать короткий шаг в сторону, оказавшись не перед, а чуть правее Банга, который как раз не проявил подобной предусмотрительности. А чего ему было бояться с этим тупым крестьянским увальнем, единственное достоинство которого было в том, что он умело ухаживал за лошадьми? Так что когда Банг нанес привычный удар стилетом, который должен был попасть этому уроду-возничему в печень, его рука отчего-то провалилась в пустоту. А в следующий миг крепкий кулак врезался ему в гортань…

— Тихо, сука!

Банг хрипло втянул воздух и подслеповато блымнул глазами. В глазах плыло. Тупо болело темечко. Владетель! Что случилось?

— Где мастре Тилим?

И этот шепот… он такой знакомый. Банг провел рукой по лицу. Оно было мокрым. Он что, попал под дождь? Какой дождь?! Банг дернулся, но сразу же получил сильный удар под дых.

— Тихо, я сказал. Где мастре Тилим? Быстро!

— Ты?! — изумленно выдохнул Банг, уставившись в глаза совершенно невредимому возничему Имаху.

Но в следующее мгновение ему в рот грубо и бесцеремонно вогнали какой-то обломок деревяшки… а затем он сам вцепился в нее зубами, не обращая внимания на то, что занозы вонзаются ему в нёбо и язык. Потому что этот… этот… да какой он, к Владетелю, возничий! Эвон как ловко с кинжалом управляется. Оттяпал мизинец так, что его едва не вывернуло от боли…

— Итак, спрашиваю в последний раз: где мастре? — холодно произнес возничий, вытащив из его рта деревяшку. — А вздумаешь молчать — отрежу язык Раз он мне все равно без надобности.

— Т-там, — прошипел Банг, со страхом глядя на это порождение Запретной пущи, в которое превратился деревенский увалень Имах.

— Где «там»?

— В той с-стороне, за п-парусиной.

— Живой?

Замерев на мгновение, Банг с натугой мотнул головой. Врать этому преобразившемуся возничему он не рискнул.

— Н-нет… Но это не я.

В этот момент складские ворота снова бесшумно распахнулись, чуть осветив внутреннее пространство огромного склада, и этот преобразившийся возничий замер, мгновенно поднеся к горлу Банга его же собственный стилет. Причем он держал его столь умело, что Банг не сомневался — если он даже вздохнет чуть более шумно, чем необходимо, лезвие мгновенно располосует ему гортань.

— Эй, парень, — послышался из-за чуть приоткрытой створки чей-то тихий шепот, — ты здесь? Ты наш, что ли, раз знак знаешь?

— Наш я, наш, — не оборачиваясь, кивнул Имах, чуть ослабив напряженную руку, но не отрывая взгляда от Банга. — И знак не зря подал. Что-то странное здесь творится. И мастре, как этот урод говорит, за то жизни лишился.

— Мастре Тилим? — удивленно переспросил голос, после чего в поле зрения Банга появились еще трое, одетых как обычные горожане.

Воспользовавшись моментом, Банг слегка скосил глаза и огляделся. Он лежал на земляном полу, внутри склада, совсем рядом с воротами, за штабелем с тесом. До парусиновой занавеси было шагов двадцать пять — тридцать, но она находилась по ту сторону штабеля. Так что, вполне возможно, Каниб ничего не видел. Мандатор говорил, что он дежурит за парусиной. Банг покосился на Имаха. Тот не отрывал от него взгляда. Нет, крикнуть — прирежет. Мгновенно. Надо подождать. Может, появится шанс как-то вывернуться. Как и любой близкий подручный Черного барона, Банг больше всего на свете ценил самого себя. И пошел к нему только лишь потому, что именно Черный барон предоставил ему наиболее широкие возможности потешить себя любимого, самыми запретными удовольствиями. Тем более что он питал слабость к таким формам удовольствий и наслаждений, большая часть которых в иных условиях должна была бы привести их любителя в тюрьму, а то и на плаху.

— Он самый, — отозвался Имах и спросил: — Ну, гаденыш, кто там за этой парусиной прячется-то?

— Там… люди, — сдерживая голос, отозвался Банг.

— Какие люди? — этак ласково уточнил Имах и, выразительно подкинув деревяшку, вкрадчиво попросил: — Ты давай поподробнее. Кто, сколько, зачем на складе прячутся. Чтобы у меня не возникло желания снова тебя понукнуть. Ты ведь тогда одним мизинцем не отделаешься.

— Там… тридцать восемь человек, — сглотнув, ответил Банг. — Зачем там — не знаю. Мое дело было никого из посторонних сюда не допускать, а чем они там занимались, мне неведомо.

Возничий покосился на подошедших:

— Вот что, парни, старший у вас кто?

— Я, — отозвался один.

— Оставь мне еще одного, а сам давай-ка бери этого цуцика и галопом к господину Гарузу. Пусть высылает сюда команду… и солдат пусть прихватит. Ой что-то не нравится мне, что их в этом складе так много. Да и что уже убивать начали, чтобы свою тайну покрыть, тоже поганый признак. Что-то поганое они затевают, убей меня Владетель, и именно сегодня. Так что мы тут вдвоем присмотрим, чтобы они наружу не вылезли, и, если что, шум подымем.

Банг едва слышно с облегчением выпустил воздух между зубов. Пронесло. Поверили.

— А тебе, погань, я вот что скажу, — продолжил возничий, разворачиваясь к нему. — Если твои подельники все равно сумеют что гнусное учинить, на легкую смерть не рассчитывай. Так и знай! — Он воткнул в похолодевшего Банга злой взгляд и тихо закончил: — Ну, не надумал чего еще рассказать?

Но Банг, отнюдь не из какой-то там стойкости или верности, а больше по привычке к тому, что, несмотря на все то, что он творил, ему всегда, когда проще, когда сложнее, когда в самый последний момент, но удавалось-таки вывернуться, отрицательно замотал головой.

— Тогда давайте идите.

Следующий час на складе прошел довольно спокойно. Из-за парусины никто не показывался. Имах молчал, молчал и оставленный с ним оперативник. Только один раз, когда сквозь неплотно закрытые ворота донесся колокольный звон, оперативник повернулся к Имаху и качнул головой. Этот звон означал, что королева со свитой выехали из ворот дворца и двинулись в сторону храма Владетеля. Имах в ответ только сильнее стиснул рукоятку кинжала. Теперь у них был только один выбор — умереть, но не выпустить этих тварей на улицы города.

К счастью, этого не потребовалось. Спустя несколько минут ворота склада тихонько приотворились, и внутрь начали проскальзывать неясные тени.

— Имах…

— Да, господин Гаруз, — мгновенно отозвался тот, узнав голос.

— Как тут?

— Все тихо. Никто не высовывался.

Гаруз кивнул в сторону занавеси:

— Туда не совались?

— Нет, боялись спугнуть.

— Понятно… Правильное решение. Сейчас мы их ужо… — Гаруз оглянулся и махнул рукой пришедшим с ним бойцам и оперативникам. — Давайте вперед. Только тихо. Сейчас посмотрим, кто там замыкался.

Он даже не подозревал, что они уже опоздали…

Мельсиль ехала по улицам в открытой коляске. Югор сидел рядом, поблескивая по сторонам любопытными глазенками и время от времени махая ручкой, отчего по толпе мгновенно прокатывалась волна восторга. Вокруг коляски мерно шествовало полтора десятка воинов личного конвоя королевы, дюжие мужчины в полной броне, со щитам и широкими алебардами в руках. Они выглядели очень грозно. Никто даже не догадывался, что их основной задачей являлось не уничтожение неких злоумышленников, пытающихся пробиться к королеве. Для этого были предназначены совсем другие люди, часть которых сейчас образовывали второе, конное кольцо охраны, часть медленно перемещались в толпе, внимательно глядя по сторонам в полной готовности перехватить чью-нибудь враждебную руку, а еще часть рассыпались вдоль всего маршрута движения. И, примостившись кто на крыше, кто за трубой, кто у чердачного окна, цепким взглядом ощупывали окружающее пространство сквозь прицельную рамку арбалета. Эти же дюжие, увешанные железом мужики должны были в случае малейшей опасности закрыть королеву и ее сына своими щитами, широкими пластинами алебард или, если потребуется, своими телами. Ибо, несмотря на все усилия службы охраны, публичные выезды по-прежнему оставались самым опасным мероприятием из всех, в которых принимала участие королева. И именно во время таких выездов вероятность того, что убийца сможет-таки приблизиться к королеве на опасное расстояние, все равно оставалась достаточно высокой. Но обойтись без них она все равно не могла. Народ должен видеть свою королеву…

Мельсиль не слишком нравилось смотреть на свой народ из-за нескольких рядов солдат, но яркое напоминание о том, что на нее ведется настоящая охота, сейчас было скрыто складками длинного платья.

— Да здравствует ее величество королева! — громогласно взревел какой-то щуплый мужичонка, запрыгнув на парапет колоннады, идущей по фасаду агберского представительства торгового дома Селиче.

Мельсиль представила, как на мужичонке сейчас скрестились прицельные линии как минимум трех арбалетов, и во избежание излишнего рвения своей охраны, что могло стоить мужичонке жизни, поспешно приподнялась в коляске, чтобы приветственно помахать ему. Но… мужичонка внезапно вздрогнул и, захрипев, рухнул вниз с арбалетным болтом, торчащим из спины, свалившись кому-то в толпе прямо на голову. Толпа взвизгнула и отшатнулась. Мельсиль рассерженно всплеснула руками. Как? Почему? Он же ничего не сделал! Как они смели?! Ну, маркиз Агюен, я вам покажу, как убивать моих подданных только за то, что они хотели меня попривет…

— Ваше вели…

Мельсиль, успевшая властно вскинуть руку, подзывая старшего конвоя и собираясь немедленно высказать ему все, что она думает о произошедшем, недоуменно замерла. Что это? Откуда этот крик?

— Спасайтесь!..

Двери банкирского дома с грохотом распахнулись, и на колоннаду, задыхаясь, вывалился какой-то человек в окровавленной одежде и с мечом в руке.

— Там убийцы! — просипел он. — Спасайтесь, ваше ве… — Но в это мгновение из распахнутой двери вылетела пара болтов, являвшихся близнецами того, что вонзился в мужичонку, и пригвоздила мужчину к мраморным плитам, которыми была вымощена колоннада.

Площадь замерла, только множество мелких водоворотов возникло там, где бросились в сторону возникшей угрозы переодетые бойцы личной охраны королевы. Да щитоносцы мгновенно сдвинулись, пытаясь заслонить своими щитами и алебардами так неосмотрительно вставшую в своей коляске королеву.

— Охрана, угроза!!! — заорал старший конвоя, разворачивая коня в сторону распахнутой двери, из которой явственно доносились звуки отчаянной схватки, шедшей внутри массивного здания представительства банкирского дома, и стараясь хотя бы своим телом заслонить королеву, но было уже поздно.

Воздух над ошарашенно замершей площадью разорвал звон стекла и слитный гул нескольких десятков тетив. Около двух десятков болтов вонзились в щиты или со звоном рикошетировали от воздетых алебард, но их было слишком много… и около полудюжины из них добрались-таки до своей цели. И королева, вздрогнув всем телом, медленно повалилась на подушки коляски, последним движением сумев закрыть собой испуганно затихшего сына…

6.

— Значит, они сделали подкоп в подвалы банкирского дома Селиче? — неестественно спокойным тоном повторил Грон.

Стоявший перед ним Шуршан еще больше сгорбился и тихо прошептал:

— Да… онотьер.

— И подготовили в нем засаду?

Шуршан только молча кивнул.

— А Гаруз обнаружил подкоп и сумел ворваться в дом?

— Да, онотьер… — На этот раз шепот Шуршана был едва различимым.

— Он завязал бой с прикрытием, но не успел предотвратить залп арбалетчиков… — На этот раз слова Грона звучали не как вопрос, но Шуршан все равно кивнул.

Все, что произошло в Агбер-порте две недели назад, он ставил в вину именно себе. А как иначе-то? Онотьер доверился ему, вытащил из камеры смертников, обогрел, обучил, сделал, уму непостижимо, дворянином, а он… он не смог… Шуршан судорожно сглотнул и отвернулся, чтобы не позориться перед онотьером слезами, брызнувшими из глаз. Тоже еще тютя… как дело делать — так руки кривые и в башке звон от пустоты, а как отвечать, так сопли распукает…

— Онотьер, — собравшись с силами, глухо произнес Шуршан, — тут вот… — И он протянул ему бумагу, которую перед самым отъездом вытребовал у графа Эгерита. — Подпишите.

Грон молча взял пергаментный лист с золотым тиснением, прочитал, поднял на Шуршана сухие, без малейшей слезинки глаза и, медленно качнув головой, сложил лист вдвое и спокойно разорвал.

— Ты чего это удумал, Шуршан? Бросить меня хочешь? А кто мне этого урода с петлей на шее приволокет? Мне самому, что ли, этим заниматься? Так у меня и без того дел туча. — Грон снова покачал головой. — И вообще, где ты такие слова-то узнал: «лишение дворянского достоинства…», «подвергнуть лютой казни…» Или подсказал кто?

— Граф Эгерит, — глухо произнес Шуршан. — Хотя и ругался шибко… Но все равно я считаю, что должен ответить за смерть королевы. Ну кто, онотьер, если не я? Ведь я же все проглядел! — В голосе Шуршана зазвенели нотки абсолютного отчаяния. — Я же чувствовал, печенкой чуял, что не все так просто. И этому мальцу Тилиму еще говорил… а все одно прошляпил. — Шуршан с размаху залепил себе ладонью по лбу. — И где мои гляделки-то были? У, падла…

— В Гравэ, — отозвался Грон.

— Что? — не понял Шуршан.

— В Гравэ были твои гляделки, — пояснил Грон, — поэтому Гаруз прислал мне почти точно такое же письмо, сообщая, что осознает всю меру своей вины и требует для себя немедленной и публичной казни, дабы больше никому не повадно было так пренебрегать своими обязанностями. — Грон окинул Шуршана задумчивым взглядом. — А может, вам одну веревку дать? На двоих. Ну для экономии… Хотя нет, не хватит. — Грон покосился на стоящую на краю раскладного походного стола шкатулку. — Вон там еще письмо от маркиза Агюена лежит. Нераспечатанное. И, представь себе, Шуршан, мне его даже распечатывать не хочется. И так знаю, что там написано. — Грон замолчал, уставившись в угол палатки.

Шуршан замер. Ну слава Владетелю, онотьер вроде как попытался пошутить. А то барон Шамсмели сообщил ему, что, когда гонец привез первое письмо с сообщением о том, что королева погибла, коннетабль прочитал его, а потом произнес: «Господа, мне надо побыть одному» — таким голосом, что у всех, стоявших рядом, сопли в носу замерзли. После чего три дня не выходил из своей палатки. До того момента как объявились эти шейкарские ведьмы. Шуршан опасливо покосился в угол палатки. Там, мрачно пялясь на него, сидела рослая девица в крепком кожаном костюме и лениво подбрасывала на ладони метательный нож. Вторая, как он имел возможность наблюдать, подходя к шатру, торчала снаружи, чуть сбоку от часовых, делано лениво развалившись на траве. Но эта показная расслабленность никого не обманывала. Рослые, могучие латники, несущие караульную службу, инстинктивно старались держаться подальше от такой на первый взгляд весьма эффектной блондинки. Да и Шуршан, после всего, что ему о них рассказали, тоже чувствовал себя в присутствии девиц не сильно уютно. Одно было хорошо: Шуршан мог быть уверен, что мимо этих двух к онотьеру неспособна проскользнуть не то что мышь, а и муравей.

Они появились в лагере агберцев два дня назад. Около полудня. Их попытались было задержать у рогаток, но они просто вырубили шестерых караульных, неосторожно приблизившихся к таким аппетитным особам, и нагло двинулись прямо через лагерь к шатру Грона, не обращая внимания на беготню и крики за спиной. Ближняя стража, взбудораженная сопровождавшими их воплями, едва не воздела их на копья, но вовремя выскочивший из шатра барон Шамсмели, узнав знакомые фигуры и прически, остановил латников.

— Что вам здесь надо? — холодно спросил он, когда шейкарки приблизились к нему в сопровождении караульных.

— Мы к Грону, — сообщила Линдэ, попытавшись просто пройти мимо барона.

Мрачные латники тут же скрестили пики перед ее носом. Линдэ остановилась и удивленно уставилась на них.

— Эй, я не знаю, как тебя зовут, — обратилась к барону Эмальза, — но раз ты рядом с Гроном, значит, не дурак, не так ли?

Барон едва не поперхнулся, услышав такую характеристику, но, сделав над собой усилие, отреагировал на столь странное заявление всего лишь сдержанным кивком.

— Тогда почему ты не разрешаешь нам пройти к Грону? — озабоченно спросила Эмальза. — Разве ты не знаешь, что он сейчас шмельцель!

— Во-первых, не к Грону, а к его высочес… — рассерженно начал кто-то из офицеров, которые подтянулись к месту разговора из своих палаток, привлеченные шумом и гамом, сопровождавшими появление шейкарок, но барон прервал его жестом и переспросил:

— Шмельцель?

— Ну да, — нетерпеливо отозвалась Линдэ. — А кто же еще?

— И неужели ты хочешь, чтобы он им и оставался? — задала вполне логичный, с ее точки зрения, вопрос Эмальза.

Барон растерянно оглянулся на офицеров. Грон уже трое суток не выходил из своей палатки, а его денщик, которого они время от времени подсылали к нему, рассказывал, что Грон сидит за походным столом, устремив взгляд в одну точку, и ни на что не реагирует. Все время в одной позе. Даже ночью. Барон нерешительно повел плечами.

— Ну… нет, наверное… но я не знаю, что такое шмельцель.

Сестры переглянулись, и рыжая Линдэ высокомерно фыркнула. Ну что вообще знают эти равнинники?

— У него убили жену, — покладисто начала более терпеливая Эмальза. — Любимую жену, так?

— Ну да, — кивнул барон, все еще не понимая, к чему клонит шейкарка.

— И это его сильно ранило. Очень сильно. Но не тело, а душу, — продолжила Эмальза. — Так вот, человек с такой раной в душе не может правильно жить. Он делает глупые поступки. Он копается в своей ране. Иногда он даже хочет убить себя.

— Грон не такой, — категорично заявила Линдэ.

Эмальза бросила на сестру осуждающий взгляд.

— Я и не говорю, что он такой. Грон сильный. Но многие шмельцель такие. Ты знаешь, не так ли?

Линдэ опять фыркнула. А Эмальза снова развернулась к барону:

— Так вот, когда человек шмельцель, ему очень плохо. И он делает себе еще хуже. А разве и ему, и нам всем это нужно?

Офицеры-агберцы переглянулись. Впервые в словах шейкарок промелькнул какой-то смысл.

— И… что? — осторожно спросил барон Шамсмели.

Рыжая удивленно воззрилась на него и снова фыркнула, будто удивляясь тому, как можно быть таким тупым. Но Эмальза спокойно взяла сестру за руку и, повернувшись к барону, пояснила:

— Мы знаем, что нужно делать, чтобы человек перестал быть шмельцель. Пусти нас к Грону.

Барон сумрачно уставился на сестер. Знают… как же. Да чтобы эти ведьмы запрыгнули в постель к коннетаблю в тот момент, когда еще не остыло тело…

— Э-э, не о том думаешь! — оборвала Эмальза его мысль, точно угадав ее. — Ему сейчас никто не нужен. Никакая женщина. Даже если бы он уже согласился взять нас младшими женами, мы бы сейчас все равно не стали делить с ним постель. Пока мужчина шмель-цель, этого делать нельзя. Он может совсем… — И она сделала круговой жест над головой, показывая, что может случиться со шмельцель, если он возляжет с женщинами. — Ему сейчас другое нужно. И мы знаем что.

Барон беспомощно оглянулся на своих офицеров. В глазах большинства их тихо засветилась надежда. Видеть Грона таким, каким он был в эти три дня, было невыносимо. Так, может…

Барон развернулся к шейкаркам.

— Вам… — начал он пересохшими губами. — Вам что-нибудь нужно?

— Вода, — мгновенно отозвалась рыжая.

— И бадья, — добавила Эмальза. — И чистое белье.

Барон перевел взгляд на денщика, переминающегося с ноги на ногу в нескольких шагах от них.

— Принесешь. И покажешь, — приказал он и, подняв взгляд, кивнул латникам, приказывая освободить проход.

Шейкарки молча двинулись вперед, только Линдэ раздраженно оттолкнула рукой одного из латников, убравшего копье, но не успевшего отступить в сторону. Тот с лязгом опрокинулся на спину. Но когда он, полыхнув лицом, вскочил на ноги, шейкарки уже скрылись в шатре Грона.

Где-то с полчаса все, не расходясь, наблюдали, как денщик, взяв себе в помощь пару латников, носится с ведрами от ручья к шатру, потом оба латника выволокли бадью, полную грязной воды, и на некоторое время все замерло. Затем денщик выскочил наружу и, ошалело крутя головой, двинулся в их сторону.

— Они там это… — забормотал он, приблизившись, — вина просят. Самого крепкого, какое есть.

— Вина! — возбужденно загомонили офицеры. — Зачем вина? Какого вина? А что они вообще там с ним делали?

Тут денщик густо покраснел.

— Мыли они его. Раздели, нагишом в бадью усадили и давай мыть в четыре руки. Особливо это… — Денщик запнулся.

Все напряженно подались вперед.

— Голову! — выпалил денщик. — Как вцепились пальцами ему в космы и давай их начесывать. Вкруговую. Куртки скинули, присели на корточки и давай…

— Куртки скинули? — удивленно переспросил кто-то. — Это они как, голые там, что ль?

— Да не. У них еще рубашки там, тонкие, правда. Да еще замочились. — Денщик покраснел еще сильнее, но тут же поспешно добавил: — Токмо его высочество на них никак не реагировал. Сидел будто тряпичный. Ну сначала. А как они ему голову так исчесали — вроде как слегка очухался. И как тоскливо так вздохнет… У меня аж сердце захолонуло…

Все оживленно переглянулись. Ну хоть какое-то различие с предыдущими днями.

— А энти-то сразу повеселели. И тут же вина потребовали.

Барон поспешно оглянулся, собираясь распорядиться насчет вина, но герцог Тосколла уже позаботился об этом. И вестовой уже стоял рядом с темно-бордовой бутылью кагдерииского южного, считавшегося самым крепким в Шести королевствах.

— Вот, бери.

Денщик суетливо кивнул и, схватив бутылку, рысцой метнулся к шатру…

Вернулся он через полчаса. С сияющим лицом.

— Спит! — торжественно доложил он барону.

Толпа офицеров одобрительно загудела.

— А эти? — нетерпеливо спросил барон.

Денщик растерянно оглянулся на шатер, и в этот момент полог откинулся и наружу выскользнула Линдэ. Не обращая внимания на сотню глаз, тут же уставившихся на нее, она сбежала вниз, к ручью. Там быстро разделась донага и плюхнулась в ледяную воду. Барон, поймавший себя на том, что все это время вместе со всеми тупо пялился на шейкарку, опомнился и, развернувшись к офицерам, заговорил:

— Э-э-э… господа, давайте, давайте… расходитесь по подразделениям. Даст Владетель, коннетабль завтра нас вызовет, а мы тут за последние три дня совсем все на самотек пустили…

Когда все разошлись, а шейкарка, вылезши из ручья, встряхнулась, будто кошка, и, натянув на мокрое тело одежду, снова скрылась в шатре, барон решился лично проверить, как там Грон. Но когда он приблизился к шатру, из него выскользнула Эмальза. Барон остановился.

— Как он?

— Спит, — улыбнувшись, отозвалась Эмальза. — Грон сильный. И верный. Потому-то ему и было так тяжело. Но мы ему помогли. Завтра он снова будет с вами говорить.

— Слава Владетелю! — с облегчением выдохнул барон и, мгновение поколебавшись, спросил: — Вам освободить шатер?

— Шатер? — Эмальза озадаченно посмотрела на него. — Зачем?

— Ну… чтобы вы отдохнули с дороги.

Эмальза снова улыбнулась:

— Мы не устали. А если устанем — отдохнем здесь.

— Здесь? — Барон удивленно и даже несколько возмущенно уставился на шейкарку. — Но…

— Мы теперь всегда будем с ним, — спокойно сказала Эмальза. — И везде. Мы так и сказали отцу, когда уходили. — И, снова улыбнувшись, она обошла ошарашенного барона и двинулась вниз, к ручью…

Ночь прошла спокойно. А утром барона разбудил его собственный денщик.

— Ва-аше… — испуганно проблеял он. — Там это…

— Что? — Барон взвился с постели и вылетел наружу.

Вокруг шатра Грона собралась толпа. Барон торопливо накинул камзол и бросился туда. Когда он пробился-таки сквозь толпу, поскольку возбужденные солдаты и офицеры нехотя уступали ему дорогу, то его взгляду открылась устрашающая картина. У задней стенки шатра, взрезанной каким-то оружием, стоял Грон и задумчиво смотрел на восемь трупов. Лишь двое из убитых были латниками его личного конвоя, а шестеро остальных никоим образом не принадлежали к какому-либо подразделению армии Агбера. Они были в странной, облегающей темно-синей одежде с капюшонами, закрывающими почти все лицо.

— Ваше высочество, — с облегчением выдохнул барон, — вы живы! Слава Владетелю! Но что…

— Выкормыши Либвэ, — негромко произнес Грон. — Значит, он собирался расправиться не только с Мельсиль… — Коннетабль Агбера поднял руку и яростно потер лицо. — Черт, что-то я совсем того, расклеился. Нельзя так расслабляться…

В этот момент кусты, перед которыми лежали эти шестеро, затрещали, мгновенно заставив толпу ощетиниться оружием, и наружу выскользнули шейкарки. Все ошеломленно уставились на них. Линдэ этаким небрежным жестом скинула с плеча туго связанного пленника, одетого в такую же темно-синюю одежду, как и на трупах, отчего тот глухо вскрикнул, а затем наклонилась к трупам и принялась извлекать из них короткие метательные ножи. По толпе пронесся изумленный вздох. А Линдэ выметнула из-за спины один из своих парных клинков, отхватила от одежды валявшегося на траве трупа изрядный кусок, тщательно вытерла ножи и пару из них кинула Эмальзе, коротко бросив:

— Твои… — После чего подняла глаза на Грона и, улыбнувшись, произнесла: — Здравствуй, Грон. — Кивнув на пленника, она коротко пояснила: — Этот был с лошадьми.

— Вы… откуда здесь? — изумился Грон и озадаченно посмотрел на барона Шамсмели, отчего тот сумел только смущенно потупиться.

— Мы приехали к тебе, — сообщила ему Линдэ.

— Совсем, — кивнула Эмальза.

— А то сам видишь, как тебя охраняют, — бросила Линдэ, окидывая насмешливым взглядом стоявших вокруг, отчего все, на кого упал этот взгляд, сконфуженно опустили глаза. А что тут скажешь?..

Грон несколько мгновений переваривал это заявление, а затем сурово произнес:

— Вы немедленно отправляетесь к отцу!

На несколько мгновений на поляне повисла напряженная тишина, а затем Линдэ тряхнула своей огненной шевелюрой и, громко фыркнув, с независимым видом нырнула внутрь шатра через разрез. Эмальза насмешливо посмотрела на Грона и молча проследовала за сестрой. Грон проводил их растерянным взглядом и, повернувшись к барону, озадаченно спросил:

— А… кто их ко мне пустил?

Барон Шамсмели бросил глубокомысленный взгляд на шатер, в котором скрылись шейкарки, и этак нейтрально, как бы в пространство, произнес:

— А что, был какой-то выбор?..

— Вот что, Шуршан, — задумчиво произнес Грон, — пожалуй, нам стоит ответить барону адекватно. Поэтому, раз уж ты все равно здесь, поезжай-ка в Зублус. Там сейчас Пург с онотой. Так вот, отберешь сотни три-четыре наиболее ловких и двинешься с ними в сторону Дагабера. Лесами. Карты у тебя есть?

Шуршан кивнул:

— И сверены уже. Я как раз захватил с собой для вас три комплекта. А то у вас-то еще несверенные…

— Вот и хорошо. Один возьмешь себе. И нанесешь барону визит. В Либвэ. А Гаруз посетит его родовое имение в Гуглебе. Я ему уже отписал. Сдается мне, самых интересных пленников барон содержит именно в этих местах. И основные архивы тоже. Ну еще в королевской тюрьме, конечно, но туда нам пока хода нет. Да и вряд ли он держит там самое важное. Тюрьма же на территории королевского дворца. А милость королей — дело ненадежное. Да и штурмовать Дагабер мы будем по-любому. Там у него, скорее всего, только лишь то, что должно быть под рукой. Ну и некий минимальный финансовый резерв на случай внезапного бегства. А все остальное в Либвэ и имении. Тем более что тот тип, которого захватила Линдэ, — тут Грон покосился на сидящую в углу рыжую шейкарку, — говорил, что в последние две декады в Либвэ из Дагабера перевезли несколько десятков пленников. И еще какие-то ящики. Которые не стали распаковывать. Так что все самое важное точно там. С верными людьми, которые хорошо знают, что нужно делать, если на барона начнется охота… или если к этим местам приблизится вражеская армия. Вот потому-то я пока и не лезу через границу Насии. Чтобы не спугнуть…

Шуршан, мгновенно подобравшись, напряженно слушал онотьера.

— Всех, кого там застанешь, волоки к себе, — между тем продолжал Грон. — Даже если они будут орать, что сами узники и ни в чем не виноваты, и обзывать барона козлом. Там разберешься. Не торопясь и вдумчиво. Понял?

— Точно так, онотьер, — обрадованно кивнул Шуршан. И уважительно покосился на сидящую в углу шейкарку.

Неизвестно, что там они творили с онотьером, но это совершенно точно приносило плоды. Принц-консорт сейчас явно напоминал того онотьера, которого Шуршан знал ранее. Да и пленника они захватили знатного. Как выяснилось, у тех шестерых, что пытались убить Грона, были отрезаны языки, а вот тот, который торчал у лошадей, был целенький. И как это шейкарки сумели подобраться к выкормышу Либвэ незаметно? Пожалуй, стоит выпросить их у онотьера на пару недель в Гравэ, для тренировки своих ребят…

Шуршан снова покосился на шейкарку и закончил мысль немного не так, как собирался:

— Потом… Если согласятся…

— Как сын? — внезапно глухо спросил Грон.

— Так это, — встрепенулся Шуршан, — ничего. Первые два дня молчал, мы уж испугались… а потом ничего, отошел. Барон Экарт объявил, что до вашего возвращения берет на себя заботу о наследнике престола, а сам отправил его в Гравэ. Мы туда весь очередной выпуск школы маркиза Агюена перебросили, там сейчас мышь не проскочит. Я к нему жену Кразия Один Удар приставил. У нее свой на полгода старше, вот они вместе и играют. В Грона-мстителя…

Грон кивнул. По всему Агберу, Генобу и остальным шести королевствам еще прежде, чем он даже сдвинулся с места и начал делать хоть что-то, пошли легенды насчет того, как Грон-мститель собирается расправиться с насинцами. Ибо вся подноготная покушения уже была обнародована. В том числе и то, как Черный барон собирался подставить банкирский дом Селиче. Трупы всех оказавшихся в доме охранников убийцы заранее уложили около разбитых окон, собираясь бросить рядом с ними разряженные арбалеты. А самого управляющего должны были выкинуть в толпу также вместе с разряженным арбалетом, рассчитывая, что возмущенная толпа не будет особо разбираться и слушать оправдания. Сами же собирались частью уйти через подземный ход, частью смешаться с людьми, ринувшимися в дом, и заорать, что, мол, подлые банкиры в отместку за то, что принц-консорт открыл собственный банк, решили ему отомстить… и всякую такую муть. Но атака Гаруза помешала завершению этого плана, а несколько убийц, оставшиеся в живых буквально чудом и мужеством оперативников Гаруза, сумевших выдернуть их из рук взбесившейся толпы, на допросах окончательно прояснили все неясные моменты. Грон вздохнул, а затем произнес:

— Ладно. Все, иди. И позови сюда барона Шамсмели. Пусть захватит с собой и комплект твоих сверенных карт.

Но звать Шуршану никого не пришлось. Потому что в тот момент, когда он подошел к пологу, закрывавшему вход в палатку, снаружи послышались быстрые шаги, а в следующее мгновение мимо него молнией пронеслась рыжая фурия, отшвырнув его со своего пути, будто кутенка…

Когда Шуршан, пружинисто перекатившись, вскочил на ноги, сжимая клинок и ища глазами, из-за чего это шейкарка так стремительно кинулась вперед, его взгляду открылась чрезвычайно живописная картина. У входа в палатку, с лезвиями клинков у подбородков, в довольно нелепых позах замерли барон Шамсмели и еще один посетитель в одежде насинца. А держащая клинки у их шей рыжая сверлила барона гневным взглядом и тихо шипела, яростно раздувая ноздри.

— Это друг, сестра, — послышался снаружи безмятежный голос Эмальзы.

— Это насинец, — зло прошипела Линдэ.

— Он друг, — послышался от стола голос Грона. — Отпусти его.

Линдэ еще несколько мгновений зло мерила взглядом обоих посетителей, а затем нехотя опустила руки и впечатляющим молниеносным движением загнала своих «барсов» в наспинные ножны.

— Странный ты, Грон, — мрачно произнесла она, усаживаясь в своем углу. — То ты бьешь насинцев, то дружишь с ними…

— Насинцы тоже разные бывают… — усмехнулся Грон и, гостеприимным жестом указав на раскладные стульчики, стоящие сбоку от его стола, пригласил: — Присаживайтесь, граф. Рад вас видеть.

— Я тоже, ваше высочество, — отозвался маршал Насии, осторожно проводя рукой по горлу и косясь на Линдэ, продолжающую сверлить его мрачным взглядом. — Несмотря на столь… бурную встречу.

— Линдэ всегда торопится, — сообщила Эмальза, входя в палатку, и обворожительно улыбнулась графу Ормераля. — Поэтому часто выглядит дурой.

— Лучше выглядеть дурой, чем быть мертвой, — огрызнулась та.

— А еще лучше — умной, — парировала Эмальза и, повернувшись к Грону, спросила: — Грон, мне принести вина?

Судя по тому, как дернулся барон Шамсмели, до сего момента ничего подобного за сестричками не водилось. А вот граф Ормераля наградил шейкарку таким взглядом, что Шуршан даже слегка обиделся за Грона.

— Принеси, — с легкой смешинкой в голосе отозвался Грон и едва заметно кивнул Шуршану, показывая, что тот должен остаться.

Впрочем, Шуршан и сам понимал, что маршал Насии появился в палатке командующего вражеской армии неспроста. И что предстоящая беседа может очень сильно изменить все их планы.

— Итак, граф, чему обязан?

Маршал Насии оторвал задумчивый взгляд от полога, за которым только что скрылась дерзко вздернутая попка Эмальзы, и мгновенно посерьезнел. Он оправил камзол и четким движением упал на левое колено (при этом рыжая едва не швырнула ему в лоб один из своих метательных ножей, удержавшись только в самый последний момент и, казалось, со слышимом всеми скрипом суставов).

— Ваше высочество, от имени дворян Насии я приношу вам свои самые глубокие соболезнования в связи с гибелью вашей жены, королевы Мельсиль. И заверяю вас, что если тот, кто виновен в этом тягчайшем и оскорбительном для любого человека чести преступлении, либо любые его подручные окажутся у нас в руках, они будут подвергнуты немедленной и позорной казни. Дабы смыть с Насии этот позор бесчестия и подлости…

В палатке повисла тишина, некоторую ошеломленность которой придало выражение лица барона Шамсмели. А затем Грон тихо произнес:

— Встаньте, граф.

Маршал Насии поднялся.

— Вы говорите от своего имени?

— Не только, — граф Ормераля отрицательно мотнул головой, — я говорю от имени всех честных дворян нашего королевства.

— И сколько же таких?

— Тысячи, — упрямо наклонив голову, заявил граф. — Поэтому я должен заявить, что если ваша армия во время вторжения в Насию будет руководствоваться рыцарскими правилами ведения войны, а вы дадите слово, что, после того как настигнете эту гнусную тварь, немедленно покинете мою страну, те пятьдесят пять тысяч человек, а это, смею заметить, лучшие войска Насии, которые находятся под моей рукой, никак не будут вам противодействовать.

Грон некоторое время молчал, устремив задумчивый взгляд в пространство (что и говорить, предложение было заманчивое), а затем спросил:

— Скажите, граф, а кого вы имели в виду, когда говорили о подручных?

Похоже, этот вопрос застал маршала Насии врасплох. Он-то считал его очевидным.

— Ну… тех, кто… прислуживает этой гнусной твари… исполняет ее поручения…

— Следует ее советам… — мягко продолжил Грон.

Граф запнулся и ошеломленно уставился на Грона. А тот воткнул в графа убийственно спокойный взгляд и продолжил:

— Он никогда не сумел бы получить в Насии такую власть, если бы не было того, кто принял под свое покровительство не только его самого, но и его цели, методы и способы действия. И… в большой мере не перенял бы их… Или я неправ?

Маршал некоторое время напряженно морщил лоб, размышляя над словами Грона, а затем медленно и с трудом кивнул:

— Да…

— Тогда разве я могу согласиться на ваши требования, зная, что те семена, что посеяла эта тварь, уже дали в Насии обильные всходы? Разве можно уйти, удалив корень, но оставив буйно плодоносить побеги? Как скоро мне тогда придется вновь вернуться в Насию?

Маршал снова замер, напряженно обдумывая слова Грона. В палатке опять, уже в который раз за этот короткий разговор, повисла напряженная тишина. Неизвестно, сколько бы она продержалась, но спустя несколько минут полог откинулся и в палатку медленно вплыла Эмальза. Шейкарка несла на руках здоровенный поднос, который обычно волокли двое денщиков, когда тащили снедь для трапезы от кухни в палатки офицеров, причем навалено на нем сейчас было чуть ли не в два раза больше, чем обычно. Одних бутылок вина стояло полдюжины, да еще копченый окорок, жаренные на вертеле каплуны и множество иной снеди вкупе с кувшином и чашей для омовения рук. Но Эмальза несла этот поднос так изящно легко, как будто он был пуст.

— Я могу уйти из Насии, только зная, что оставляю ее в руках человека, который будет бороться с поразившей ее скверной не менее яростно, чем я. Который никогда не позволит себе обмануть мое доверие. Который станет мне и Агберу добрым и верным другом, граф. И никак иначе, — мягко продолжил Грон, когда шейкарка, выставив на стол принесенную снедь, удалилась из палатки, вновь заставив графа Ормераля упереть взгляд в опустившийся за ее спиной полог.

Маршал Насии с трудом собрал глаза в кучу и несколько мгновений вдумывался в слова Грона, а затем посуровел и нахмурился.

— Найдите мне такого человека, граф, и… придумайте, как сделать его хозяином Насии. И я выполню все ваши условия.

— Я… понимаю вас, ваше высочество, — медленно кивнул граф Ормераля. — И… я обещаю подумать над этим. Не уверен, что смогу придумать, но буду очень стараться.

— Постарайтесь, граф, — серьезно кивнул Грон. — И помните при этом, что на вас, дворянине, аристократе, властителе… долг не только перед троном, но и, в первую очередь, перед народом Насии. Подло и недостойно дворянина предавать присягу, данную трону и династии, но еще более подло и недостойно предавать свой народ, сохраняя верность не просто недостойному, а… отринувшему всякое достоинство. Присяга, она всегда обоюдна. И если одна сторона не просто нарушила, но вообще отбросила ее и нет и не видно никаких способов снова вернуть ее на путь чести — разве не долг дворянина отдать свою верность и вручить свою честь тому, кто докажет свою способность нести бремя властителя так, как это подобает?

Граф Ормераля замер, напряженно обдумывая слова Грона, и осторожно кивнул.

— Я… мне надо подумать над вашими словами, ваше высочество.

— Для вас, маршал, я Грон… — мягко отозвался принц-консорт и, теперь уже в этом никто не сомневался, владетельный регент Агбера.

Но все эти титулы по большому счету ничего не значили. Ибо самым главным было то, что он был Гроном.

7.

— И долго нам тут сидеть? — уныло пробурчал Ташиб, отрываясь от кувшина с брагой.

Даыб, сидевший на парапете сторожевой башни, свесив ноги между зубцами, едва заметно нахмурился. Он числился в статусе мандатора всего три месяца, поэтому команда еще не привыкла к тому, что он уже им не ровня… То есть открыто никто не вякал. Да Даыб и сам бы этого не позволил. Но вот в такие моменты, когда они вроде как бездельничают и всем уныло…

Их перевели в Либвэ три недели назад. Вместе с караваном тюремных рыдванов для перевозки заключенных и несколькими повозками, загруженными непонятными ящиками. Хозяин, инструктируя Даыба, на команду которого было возложено конвоирование каравана, все время щурил глаза и тихим, злым голосом требовал, чтобы они добрались до Либвэ максимально быстро. Максимально. Ни на что не отвлекаясь и рубя всякого, кто попытается их задержать. Даже если это будут королевские гвардейцы. Из разговора Даыб вынес убеждение, что все плохо.

Хотя поначалу казалось, что Хозяину удалось переломить ситуацию. Сначала в столицу пришло сообщение о том, что убита эта одноногая сука, королева Агбера. А затем пошли слухи, что и этому ублюдку тоже не поздоровилось. И что его если не прикончили, то сильно ранили, и чуть ли не туда, куда мужчине обиднее всего. Так что он теперь не совсем и мужчина… То есть при Даыбе по этому поводу старались не проходиться, просто фиксируя сам факт тяжелой раны, но, когда его рядом не было, разговоров по этому поводу было много. Причем о том, кто нанес эту рану, слухи ходили разные. Кто рассказывал о лихой команде одного из самых грозных мандаторов Хозяина — Червивого, а кто рассказывал о каких-то сестрах-шейкарках, которых этот урод вроде как оскорбил и изнасиловал, когда его армия шла через перевалы. Нет, все верно Черный барон говорит — все люди одинаковы и, если уж дорываются до власти, всегда пользуются ею на полную катушку… Но затем слухи поутихли, и команду Даыба отправили с караваном в Либвэ. А спустя несколько дней армия этого ублюдка внезапно двинулась вперед такими темпами, что Игануб, который волею Черного барона верховодил в Либвэ, чтоб его печенку собаки сожрали, вызвал к себе Даыба и приказал готовиться к дальнейшей эвакуации.

— Значит, так, — сипло втолковывал он Даыбу, — у тебя последняя слаженная команда осталась. Остальные нерасторопными оказались, — он глумливо хмыкнул, — видно, плохо я их учил… Ну да ладно! Слушай сюда. У нас с Хозяином все уже заранее обговорено было. Там дальше, в горах, по ту сторону долины, есть тропа. Она прямо в Домину ведет. А в паре мест так устроено, что после прохода можно обвал организовать, и тогда за тобой никто не пройдет. В общем, маршрут надежный. Им и будем выбираться… — Он поцыкал зубом, вздохнул и продолжил: — Хозяин велел всех основных мастеров вывезти. А остальных придушить по-тихому. Только с этим делом торопиться не след. А ну как все в другую сторону повернется, а мы все производство угробим… Ну да это не твоя забота. На тебе — заключенные и повозки. С остальным я сам разберусь. Со своими людьми. А ты жди сигнала. А как получишь, заключенных наших загрузишь в зарешеченные рыдваны, на которых привез, только набьешь их под завязку, и двинешься в горы. Вместе с повозками. Я тебе еще штук шесть подкину… Волочь этих бедолаг за собой никакого резону нет. Поэтому рыдваны сбросишь в ущелье. Проводник знает в какое. Там глубоко, река по дну течет, и туманы всегда над водой, так что, когда я мастеров поведу, рыдваны сверху видно не будет. Понял?

Даыб кивнул. Игануб осклабился:

— Я в той партии, что ты из Дагабера отконвоировал, девочек совсем молоденьких углядел, так что можете перед тем, как их упокоить, попользоваться. Но без изысков всяких. Времени на них нет. Да и вопли в горах далеко слышны… — Он запнулся, метнул взгляд на штаны Даыба и досадливо поморщился. — Короче, сам там решишь, что делать…

Даыб молча кивнул.

— А как разберешься с заключенными, с повозками двинешь дальше. До Корала. Ну город такой в Домине. Там найдешь таверну дядюшки Мушафа. «Одноногий конь» называется. В принципе проводник все знает, но мало ли что… А уж дядюшка Мушаф скажет, что дальше делать…

И вот теперь Даыб со своими людьми торчал в Либвэ, ожидая команды от Игануба… или посыльного от Хозяина.

— Мандатор, браги хочешь? — окликнул его Ташиб.

Даыб оглянулся. Послать его, что ли, чистить нужник? Но унылое безделье сыграло свою роль. Это ведь надо орать, злиться, а потом идти и проверять, как все вычищено…

— Давай, — махнул рукой Даыб и, приняв от подошедшего подчиненного кувшин, в котором оставалось где-то на треть тухловатого напитка (не умели никогда в Либвэ приличное хмельное делать), запрокинул голову, прикладываясь к нему… И так и опрокинулся на спину, поймав мордой арбалетный болт, пробивший насквозь кувшин и заливший брагой его и так не шибко чистый камзол.

— Карау… — сипло выдохнул Ташиб, в которого вошло сразу два болта, корчась на камнях сторожевой башни.

Но его никто не услышал. Спустя пару мгновений на парапет башни, тихо звякнув, упала «кошка» и, чуть проскрипев, уцепилась одной из своих «лап» за расщелину между камнями кладки. А спустя еще минуту между зубцами проскользнуло ловкое тело, затянутое в черную облегающую одежду. Быстро окинув взглядом верхнюю площадку, налетчик склонился над парапетом и сделал знак рукой. И «кошка» вновь заскрипела, принимая на себя немалый вес тех, кто ловко поднимался по наружной стене, держась руками за привязанную к «кошке» веревку.

— Ну как тут? — тихо произнесла одна из взобравшихся на башню фигур, едва спрыгнув на настил сторожевой башни.

— Пока тихо, господин Шуршан. Постов еще четыре, но один, на соседней башне, тоже уже сняли. Остальные внизу. А там пока людно. До темноты еще почти час. Так что даже смотреть надо осторожно. Здесь ведь настоящие волки собрались…

Шуршан оглянулся и, окинув взглядом труп Даыба, стянул с него шляпу и нахлобучил на себя. А затем аккуратно сдернул с древка арабалетного болта пробитый кувшин и, приложив его ко рту, как будто он из него пьет, выпрямился над парапетом башни во весь рост, внимательно оглядывая внутренний двор. Заходящее светило било как раз из-за его спины, и наблюдателям внизу были видны лишь силуэт и отдельные детали. Например, та же шляпа. А вот ему с этой позиции двор был виден во всех деталях.

— Эй, мандатор, спускайся! — заорали снизу. — Игануб зовет!

Шуршан, не отрываясь от кувшина, махнул рукой, показывая, что услышал, и шагнул назад, исчезая с глаз тех, кто торчал во дворе. Да-а, народу во дворе много. Может, следовало все-таки дождаться темноты? Но с сумерками вокруг Либвэ расползалась целая сеть секретов и патрулей числом более дюжины, в то время как сейчас подходы к крепости охраняли всего шесть человек на трех постах. Вернее, уже не охраняли…

— Значит, обе башни у нас? — задумчиво спросил Шуршан у оперативника, первым взобравшегося на башню. Он вглядывался в башню напротив, на которой вроде как ничего не изменилось. У парапета со стороны внешней стены по-прежнему маячил дозорный.

— Да, Беспалый дал сигнал, — подтвердил тот.

— Ну хорошо. Тогда я забираю с собой шестерых. Попробуем прорваться через двор и захватить этого самого Игануба тепленьким. А вы открывайте ворота. И проследи, чтобы сразу же блокировали камеры. Не хватало еще, чтобы эти суки успели прирезать кого из пленников за несколько минут до освобождения.

— Понял, господин Шуршан, — кивнул оперативник, подумав, что он сам слышал, как это же самое господин Шуршан говорил минимум раз пять капитану Батилею, командовавшему наемниками оноты, из которых и состояла большая часть их отряда.

Либвэ был старой крепостью, очень старой и очень неухоженной. Даже несмотря на то, что здесь располагалась школа, готовившая кадры для системы Черного барона. Поэтому ее двор был завален всяким мусором — обломками обвалившихся зубцов крепостных стен и просто вывалившимися из стен валунами, полусгнившими бревнами рухнувшего настила и лестниц, которые когда-то вели к обрезу стен, остовами поломанных помостов для метательных машин или сломанными повозками. Хозяин Либвэ, Игануб, считал, что его курсанты всегда должны быть наготове. И потому его инструкторы часто устраивали в этом мусоре засады на обучаемых, набрасываясь на тех, кто перемещался по двору, скажем, по нужде или даже исполняя какое-нибудь поручение. Тех, кто вовремя не обнаружил засаду, избивали до полусмерти. Это называлось вырабатывать бдительность… И хотя сейчас все занятия были прекращены, а обучаемые и большинство курсантов либо погибли, либо, повинуясь приказу Хозяина, готовились раствориться на просторах Шести королевств, чтобы через некоторое время снова превратиться в его послушный инструмент, большинство нынешних насельников Либвэ, заметив неясные тени, мелькающие среди обломков, не насторожились, а предвкушенно замерли, ожидая привычного развлечения. Тревога поднялась, только лишь когда охранник, маячивший у лестницы, ведущей в святая святых Либвэ, где пауком засел Игануб, странно зашипев, опрокинулся на спину, скребя пальцами по груди, в которую вошел метательный нож.

— Караул! Тревога! Нападение! — завопил кто-то, и во дворе Либвэ все пришло в движение.

Внешне хаотичное, но на самом деле совершенно осмысленное. Все-таки здесь собрались опытные бойцы, элита всей системы Черного барона. Так что когда решетка ворот, заскрипев, поползла вниз, едва ли не половина находившихся во дворе, мгновенно оценив опасность, без каких-либо дополнительных команд бросились к сторожевым башням…

Закрыть ворота они не успели. Когда наверху, у подъемного ворота решетки, уже шла отчаянная схватка, на дороге, которую и перекрывала крепость, послышался гулкий топот копыт, и спустя несколько мгновений, пригибаясь и подныривая под не до конца поднятую решетку, в Либвэ ворвалась полусотня кирасиров. Около десятка из них были в первую же минуту сбиты с седел арбалетными болтами, метательными ножами и просто прыгнувшими на них «зверями из Либвэ», как любили называть себя те, кто прошел жестокую школу этой крепости, но остальные, свирепо рыча, ударили в палаши. Уж в чем, в чем, а в схватке конного с пешим эти ребята были мастерами. Спустя минуту они с запасом вернули выкормышам Либвэ их долг. А еще через несколько мгновений во двор Либвэ ворвались мечники и двуручники оноты…

Грон двигался по Насии как всемогущий вихрь. Довольно многочисленные отряды известных своим мужеством и воинской доблестью на все шесть королевств насинцев молча и без сопротивления уходили с его дороги, открывая ему путь через мосты и перевалы. Города так же безропотно раскрывали ворота и выносили ему на подносе золоченые ключи от них. Иркай II, милостью Владетеля король Насии, попытался дать ему бой за два дневных перехода от Дагабера, но его войска, составлявшие менее четверти всех наличных сил Насии, обратились в бегство после первого же удара агберцев, и Иркай оказался полностью окружен агберской пехотой. Черные башни, единственные из всего войска не обратившиеся в бегство, ринулись в отчаянную атаку, попытавшись пробить своему королю проход. Но, что бы там ни утверждали легенды, агберские пикинеры устояли против их атаки. А немногочисленных выживших Черных башен Грон подлечил и с почетом передал графу Ормераля, чье войско, двигающееся в половине дневного перехода на левом фланге агберской армии, как раз и являлось одной из причин того, что насинцы покорно склонялись перед коннетаблем Агбера. Второй же основной причиной было то, что никто не хотел обращать на себя гнев «мстителя Грона»… Также он передал маршалу тело короля Иркая, при жизни собравшего немало косых взглядов своих подданных, но погибшего так, как и подобает насинцу. В отчаянной атаке на врага.

Но молодого принца при армии не оказалось. Вопреки традициям насинцев, согласно которым взрослый наследник всегда сопровождал отца в военных кампаниях, тот куда-то исчез, едва только Грон ворвался в пределы Насии. Зато Шуршану и Гарузу, которые прибыли к Грону как раз после битвы с королем Иркаем, удалось среди всего остального захваченного в Либвэ и имении барона обнаружить несколько интересных папок, в которых детально описывалось, кого и как юный наследник запытал в личной пыточной Черного барона. И при пытках кого в личной пыточной короля присутствовал. Да уж, колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мег-хин Агхмигаг ничего не оставлял на волю случая. И скрупулезно подбирал и документировал все, что могло ему пригодиться. У него был собран компромат на любую заметную фигуру Насии. Да и не только Насии. Так, в повозках, захваченных Шуршаном в Либвэ, оказались папочки с подборками материалов на властителей Домины. Но материала было столько, что Шуршану, Бровану и Гарузу было еще разбираться и разбираться. Тем более что сейчас дать им на это время Грон абсолютно не мог. Они были его охотничьей сворой, перед которой стояла главная задача всей кампании — захватить Черного барона и максимально большее число его подручных.

Ознакомившись в первом приближении с захваченными его людьми материалами на принца, Грон остановил продвижение к столице и приказал тщательно скопировать все материалы, наскоро допросить тех, кто мог бы прямо или косвенно подтвердить все изложенное в папках, и отправил все материалы и протоколы допросов графу Ормераля. На следующий день граф в сопровождении многочисленной свиты, среди которой находились представители большинства наиболее знатных семейств Насии, прибыл в лагерь Грона.

Грон в сопровождении своих офицеров вышел к нему навстречу.

Граф встретил Грона с весьма мрачной миной, некоторая часть приехавших с ним пялились на Грона весьма враждебно, но основная масса была, скорее, растерянна.

— Приветствую вас в нашем лагере, граф. Рад по-прежнему видеть в вас и ваших людях не врагов, — этак весьма осторожно начал разговор Грон.

— Я тоже, ваше высочество, — с некоторым вызовом отозвался маршал Насии и, покосившись на своих людей, решил сразу взять быка за рога. — Мы бы хотели узнать, откуда у вас те сведения о молодом принце, которые вы мне прислали.

— От самого Черного барона, граф, — спокойно ответил Грон, — и от его людей.

— Вы схватили Черного барона?! — изумленно выпалил кто-то.

Грон выдержал небольшую паузу и отрицательно мотнул головой:

— Нет, к сожалению. Однако нам удалось захватить то, что он пытался спрятать. Я думаю, господа, вы все слышали о месте, именуемом Либвэ.

Часть насинцев недоуменно переглянулись, но большинство отреагировали на это название. Так или иначе — кто-то помрачнел, кто-то охнул, кто-то выругался…

— Извините, ваше высочество, — внезапно выдвинулся вперед один из насинцев, — а там были папки, касающиеся только… нашего принца?

Грон отрицательно качнул головой.

— Нет, конечно. Мы пока осмотрели захваченное только поверхностно, но даже при этом успели обнаружить материалы на множество людей. — Грон сделал паузу и, окинув присутствующих взглядом, закончил: — В том числе и на некоторых из тех, кто сейчас стоит передо мной.

Насинцы возбужденно загудели:

— Это неслыханно! Невероятно! Какая подлость! Вы должны немедленно вернуть их нам, чтобы мы их уничтожили! Какая наглость — следить за благородными людьми! Вы просто обязаны отдать их, принц!..

Грон некоторое время стоял, никак не реагируя на крики, а затем произнес вроде бы негромко, но так, что все мгновенно умолкли:

— Я ДОЛЖЕН… только тем, кто живет под рукой трона Агбера. И своему собственному сыну. Зарубите себе это на носу, господа. — Он сделал паузу, обвел ледяным взглядом не просто замолчавших, но еще и замерших насинцев, и продолжил уже чуть менее холодным тоном: — Но в одном я с вами согласен. Эти папки — подлость. И должны быть уничтожены. Поэтому… — Грон повернул голову в сторону Шуршана и кивнул ему.

Шуршан молча вышел вперед и развязал мешок, который держал в руках. В мешке было сложено несколько десятков папок, на обложках которых были начертаны имена аристократов из числа тех, кто, как им было точно известно, находился в войске маршала Насии. С содержимого этих папок уже успели переснять копии. Завидев знакомые папки, насинцы взволнованно подались вперед.

— Часть из них, которые мы успели обнаружить, мы сейчас отдадим вам. Делайте с ними что хотите, — уже совсем спокойно закончил Грон.

Шуршан начал выкрикивать имена, отдавая подошедшим насинцам их папки, в которые те тут же впивались глазами. Спустя несколько минут половина приехавших с графом, рассосавшись по сторонам, мрачно листали свои досье. Остальные с облегчением гомонили. Их папок не оказалось, хотя в руках у Шуршана оставалось еще несколько штук.

— Давайте я их передам, — с подавленным видом предложил граф Ормераля, уже ознакомившийся со своей папкой, и кивнул на те, что держал Шуршан.

Грон отрицательно мотнул головой:

— Нет, граф. Я готов под присягой подтвердить, что считаю вас человеком чести и ни секунды не сомневаюсь в вашей порядочности, но каждая папка будет отдана лично в руки только тому человеку, чье имя написано на ее обложке.

После этих слов все насинцы одновременно посмотрели на Грона. И во взглядах многих он увидел искреннюю благодарность…

— Там все подлая ложь! — воскликнул кто-то.

— Нет… — резко отозвался граф Ормераля. — Это не так. Там все правда. Хотя и изложенная так, что многое из того, что я сделал, человеку, читающему ее, может показаться постыдным. Но ни слова лжи я не прочитал. Ему… этому подонку незачем было лгать себе, господа… — Он повернулся к Грону. — Что ж, ваше высочество, мне вы полностью доказали, что все, что было в тех папках о нашем принце, чистая правда. И… Насии предстоит решить, как жить дальше… — Он развернулся, собираясь направиться в сторону лошадей, но тут на холм у палатки Грона, рядом с которой и происходил этот разговор, галопом взлетел вестовой.

— Посольство! Ваше высочество, посольство от короля Насии Гаделя Третьего!

Все изумленно замерли.

— Короля? — рассерженно прошипел граф Ормераля. — Ах гаденыш!..

Насинцы возбужденно загомонили. Воспользовавшись этим, к Грону протолкался один из насинцев (едва не нарвавшись при этом на удар Линдэ) и негромко спросил:

— Ваше высочество, а вы можете поклясться, что ваши люди не читали содержимое этих папок?

Грон усмехнулся. Да, вот уж неугомонные. Сами нагадили, а теперь изо всех сил стараются замять. Ну уж нет, господа, вам следует накрепко запомнить, что все, что вы натворили, — есть вожжи в руках других, за которые можно дергать и понукать вами. И с этим вам теперь жить.

— Нет, — он снова подбавил в тон льда, — не могу. И не буду…

Возбужденно гомонившие насинцы, услышав, что Грон заговорил, резко сбавили громкость и навострили уши. Они уже хотя во многом еще чисто инстинктивно, но успели понять, что, когда говорит Грон, стоит отодвинуть все дела и внимательно слушать.

— Более того, мои люди очень внимательно изучили все содержимое этих папок. Поскольку в них могли оказаться сведения, способные помочь мне поймать барона Гуглеба.

Насинцы напряглись.

— Но я могу вам обещать, что ничего из содержимого этих папок, независимо от того, что это — правда, ложь или навет, что может опорочить или хоть как-то бросить тень на моих друзей… — Он специально выделил голосом эти слова. Давайте, ребятки, привыкайте к тому, что самое безопасное в этом мире — стать моим другом, причем другом деятельным, старательным, максимально искренним… — Никогда не будет озвучено. — Грон сделал паузу, окинул взглядом притихших насинцев и закончил уже совершенно мягко: — Ну а теперь давайте послушаем, что нам скажет посол короля Гаделя Третьего.

Когда кавалькада, возглавляемая роскошно, но попугаисто разодетым послом, приблизилась, маршал Насии презрительно бросил:

— Ширгуш… — и отвернулся, всем своим видом показывая, что не собирается оказывать тому никакого положенного послу уважения.

Однако посол, наоборот, заметив маршала, мгновенно состроил этакое лебезяще-спесивое выражение лица, со стороны смотрящееся довольно забавно, и неестественно громко воскликнул:

— Ах, маршал, вы тоже здесь! Какая удача! У меня есть для вас послание от нашего юного короля, да продлит Владетель его благословенные дни…

— Граф Ормераля побагровел, развернулся, видимо собираясь сказать нечто резкое, но Грон не дал ему времени сделать это, сказав:

— Я посоветовал бы вам, господин посол, не отвлекаться и побыстрее озвучить то, что вы хотели изложить мне.

— Непременно, ваше высочество, непременно! — Посол торопливо соскочил с коня и с поклоном протянул Грону свои верительные грамоты… с изумленным хрипом замерев, когда один из «барсов» Линдэ уткнулся в выемку в основании его шеи.

— Он хотел только вручить мне бумаги, Линдэ, — негромко произнес Грон. — Так положено.

Та мгновение помедлила и нехотя отвела клинок.

— У него подлая натура, Грон, — отозвалась шейкарка. — Он говорит одно, делает другое, а думает третье. Так что я буду смотреть за ним.

Посол покосился на нее злобным, но опасливым взглядом и снова, но уже куда более осторожно протянул Грону свои верительные грамоты. Грон молча взял их и передал герцогу Тосколла…

Из велеречивых излияний посла выяснилось, что в Дагабере уже состоялась коронация нового короля. И первым же указом нового властителя Насии бывший советник короля Иркая II барон Гуглеб объявлен преступником и казнен. Сам же новый король, взошедший на престол под именем Гаделя III, предлагает принцу-консорту Агбера, поскольку между ними нет причин для вражды, прекратить враждебные действия и вступить в переговоры о мире.

Услышав о казни Черного барона, барон Шамсмели облегченно выдохнул, а все остальные, причем как насинцы, так и агберцы, радостно загомонили. А Грон с Шуршаном многозначительно переглянулись.

— Я бы хотел, — осторожно начал Грон, — осмотреть тело казненного.

— Труп сожжен, а прах развеян по ветру, — спесиво объявил посол, — ибо земля Насии была бы оскорблена тем, что ей пришлось бы принять в себя столь подлую тварь.

— Значит, трупа нет… — не обратив внимания на высокопарные слова посла, констатировал Грон. И задумался.

Мысли же остальных после этих его слов обрели совершенно другое направление, и на после скрестились десятки недоверчивых глаз.

— А кто осуществлял казнь? — спросил Грон после некоторого раздумья. — И много ли людей на ней присутствовало?

— Несколько человек, — ответил посол. — В основном стража и судьи. Ну и палач, естественно. Причем его собственный. Знаете, такой плешивый с…

— Бубна, — коротко оборвал речь посла Грон.

— А-а… да, — несколько растерянно отозвался посол. — Но его затем тоже казнили. Его труп и сейчас болтается на виселице, а потом с его телом собираются поступить так же, как и с трупом барона. Но я могу лично подтвердить, что барон был казнен, поскольку именно я был председателем этого суда.

Грон усмехнулся:

— А что ж сразу-то так не поступили? Дров не хватило, что ли? А то как-то непонятно получается: одного раз — и сразу в огонь, а второй до сих пор болтается. Всякие вопросы в голову лезут по этому поводу, знаете ли…

— Но… но… — заерзал посол, не зная, что ответить.

— А кто еще входил в состав суда? — прервал Грон его метания.

Посол упер в Грона недоуменный взгляд, но Грон смотрел требовательно и холодно, так что тот перечислил шесть фамилий. Маршал Насии сплюнул и глухо пробормотал:

— Всех следовало повесить вместе с этим подонком…

Грон демонстративно задумался. Посол некоторое время сохранял спесивое выражение, но затем его глазки нервно забегали по лицам окружающих его людей. Отчего-то весь разговор складывался совершенно не так, как планировали они с… Посол осекся, не решаясь даже в мыслях произнести это имя.

— В таком случае, — спокойно продолжил Грон, — я бы хотел, чтобы ко мне прислали тех людей, причем, я настаиваю, всех тех людей, которые осуществили казнь и присутствовали при ней. Я хочу, чтобы их подробно допросили мои люди.

Посол замер. Это было совсем не то, на что они рассчитывали.

— Но… — начал он, по привычке попытавшись спесью растопить холодную недоверчивость агберца, — разве вам недостаточно слов нашего короля и моих, для того чтобы…

— Нет, — мотнул головой Грон, — не говоря уж о том, что во всем, что касается Черного барона, для меня недостаточно ничьих слов, потому что этот человек — слишком скользкая тварь. И даже его труп, увиденный человеком, которому я полностью и до конца доверяю, но не столь опытным и недоверчивым, как я, не убедит меня в том, что барон мертв. А уж вашему слову и слову вашего так поспешно возведенного на трон короля… — Грон еще раз отрицательно качнул головой. А затем, обернувшись, приказал: — Шуршан! Возьми-ка господина посла и отведи его в свою палатку. Чуть позже я к вам присоединюсь.

— Вы… вы… вы! — В глазах посла впервые мелькнул страх. — Вы не смеете, не имеете права! Я посол!

Но Грон уже отвернулся от него и обратился к графу Ормераля:

— Граф, если вы потребуете от меня, чтобы к этому человеку отнеслись как к послу и неприкосновенному представителю законного короля Насии, я… сделаю это. И немедленно отпущу его.

Маршал Насии несколько мгновений обдумывал его слова, а затем медленно покачал головой.

— Наверное, я должен был бы потребовать от вас сделать это, но… после всего, что я узнал за последние два дня, я… воздержусь от каких бы то ни было требований. Тем более, — маршал криво усмехнулся, — что у вас на этого человека, наверное, тоже найдется такая же папка?

— Несомненно, и даже намного толще, чем у всех здесь присутствующих, — кивнул Грон. — Но я совершенно уверен, что этот человек не был, не является и никогда не сможет стать моим другом. Поэтому я не собираюсь отдавать ее ему… А вот использовать ее, чтобы помочь ему вспомнить то, что меня интересует, более подробно… — И Грон усмехнулся настолько зловеще, что большинство насинцев почувствовали, как у них по спине пробежали мурашки…

— Я думаю, — после короткой паузы произнес маршал Насии, — мне следует как можно быстрее вернуться к войскам. Нам нужно немедленно двигаться к Дагаберу…

В столицу Насии они вошли единой колонной. Всего лишь через полтора дня после того, как в лагере Грона появился посол. Сам посол сейчас ехал в той части обоза, за которой присматривал Шуршан. За это время он успел полностью излечиться от спеси. И поведать Грону много интересного. И не только Грону. Граф Ормераля и еще дюжина наиболее уважаемых аристократов Насии мрачно и молча выслушали его признания…

Дагабер встретил их распахнутыми воротами и пустыми улицами. Жители столицы попрятались по домам, со страхом ожидая, что принес в их город «мститель Грон». Но вот по городу прокатился дробный грохот лошадиных копыт, затем мерный шаг агберской пехоты, а нигде так и не раздались крики разграбляемых и убиваемых горожан. И люди начали потихоньку отпирать двери и высовывать наружу свои любопытные носы…

Грон с графом Ормераля в этот момент находились отнюдь не в королевском дворце. Они оба торчали в небольшой комнатке, находящейся на втором подземном уровне королевской тюрьмы. Вокруг них деловито сновали оперативники Шуршана.

— Значит, он бежал?

Грон кивнул:

— Да. Там дальше Шуршан обнаружил подземный ход. Через двести шагов он закрыт завалом, но завал свежий. Земля еще не слежавшаяся. Впрочем, — Грон задумчиво качнул головой, — я не стал бы утверждать, что он ушел именно подземным ходом. Вполне возможно, он просто инсценировал, что ушел этим путем, а на самом деле либо прячется в городе, либо сейчас мирно катит мимо наших патрулей.

Граф удивленно воззрился на Грона:

— Мимо патрулей? Но как? Его же немедленно…

— Вы полагаете, он едет в своем рыдване в окружении стражи и с гербом на дверце? А патрули… я даже на своих не шибко рассчитываю. Ну с какой стати им останавливать, скажем, пожилую и бедно одетую женщину, везущую на продажу горшки… или одноногого старика в лохмотьях, ковыляющего по дорожной пыли?

Глаза графа, не имеющего никакого представления об оперативной работе, округлились.

— То есть вы думаете, что он мог бы…

Грон вздохнул:

— Да граф. На этот раз наша охота окончилась ничем. И потому вам придется сильно беречься. Вы теперь не меньший враг этого человека, чем я.

— Он не посмеет… — презрительно начал маршал Насии, но Грон молча указал ему на свое обручальное кольцо.

И граф оборвал себя. Этот — посмеет…

ЭПИЛОГ.

— Куда путь держишь, отец? — окликнул рейтар-агберец пожилого и наголо бритого мужчину, у которого на боку болтался короб со всякой мелочовкой.

Судя по поношенности одежды, дела у мелкого торговца шли далеко не блестяще, поэтому никому из этого конного патруля и в голову не пришло пошерстить бродячего коробейника на предмет денег. Приказ коннетабля Агбера был строг и однозначен: никаких грабежей! А как принц-консорт спрашивает за исполнение своих приказов, в армии знали хорошо… Так что рисковать своей шеей из-за пары медяков — таких глупцов здесь не было.

— А куда дорога приведет, сынок, — тяжело отдуваясь, отозвался старик. И с надеждой спросил: — Может, нужно чего, солдатики? Нитки есть, иголки, гребни для усов…

— Нет, отец, иди, — мотнул головой старший патруля. — И постарайся до заката дойти до деревни. В лесу ночевать не советую. Запретная пуща близко…

Книга 3. Сердце Башни.

Пролог.

Рыжий мужик, заросший косматой рыжеватой бородой, зато с абсолютно лысой башкой, продрался сквозь заросли гигантского бурого дрока и окинул хмурым взглядом мокрое осеннее поле, даже не заставленное, а, скорее, засиженное унылыми копенками, после чего задрал голову к небу и сердито спросил:

— Ну, чо?

Небо некоторое время оставалось абсолютно индифферентным к столь наглому вопросу, но потом, похоже, смилостивилось и сипло ответило:

— А пусто все, дядько Илим.

Мужик хмыкнул, почесал бороду, потом проделал такую же операцию с пахом, затем с задницей, после чего вздохнул и махнул рукой.

— Ладноть, Аксил, слезай, чяго уж там. По такой погоде хрен кто из Змиевки тронется. Любой воз завязнет. Даже ежели в яго пруденских тяжеловозов запрячь, — после чего поправил нагольный полушубок, натянутый, как и полагалось исходя из названия, прямо на голое тело, и, сокрушенно покачивая головой, нырнул обратно в заросли. Но не успели заросли дрока шумно сомкнуться за его спиной, как по стволу возвышающегося на самой опушке леса светлоствольного вяза шумно соскользнуло еще не особенно грузное, но и явно уже не совсем гибкое тело. Хлопнувшись о землю толстыми подошвами уже изрядно поношенных, но все еще крепких сапог, верхолаз окинул хмурым взглядом открывающуюся взору унылую картину, смачно сплюнул, и, зябко вздрогнув, нырнул в заросли.

Аксил разбойничал уже четвертый год. Все началось еще во время той войны. Ну… той, вы поняли? Ну, когда его милость принц-консорт Агбера прижал к ногтю покойного ныне короля Насии Иркая II, да хранят боги его душу в своем пресветлом чертоге… И не сказать, чтобы подобная жизнь ему не нравилась. Нет, поначалу-то у него не было никакого желания подаваться в разбойники. Отец Аксила был обычным крестьянином, причем, из зажиточных, потому что имел в хозяйстве ажно шесть покупных вещей из металла — топор, серп, наконечник сохи, нож, шило, сковороду и чугунок. Такое богатство позволяло ему свысока посматривать на соседей и, время от времени, иметь от сдачи «в пользование» некоторых из этих дорогих вещей кое-какой прибыток.

Так, по осени, он сдавал в пользование шило за большой хлебный каравай в день, а по весне и того дороже — за малую меру зерна. Ну, то есть такую, из которой получалось муки аккурат для выпечки пары караваев (что составляло как раз одну загрузку обычной местной крестьянской печи). И брали. А куды деваться-то? Без шила ни упряжь толком не починишь, ни обувку. А без того и другого как по весне работать-то? Это летом все в поле босыми ходят, а весной, по слякоти и холодной земле — мигом лихоманку подхватишь. А костяным шилом это делать — столько мороки… Да и не всякую кожу оно возьмет. Вот и сговаривались с отцом Аксила даже на такую немалую цену. Так что затраты на покупку железного шила, по поводу которого у отца Аксила поначалу были бо-ольшие сомнения, удалось отбить быстро. Тем более что по весне зерно мало у кого было в наличии, поэтому с оплатой, частенько, сговаривались на осень. Но, естественно, с прибытком — то есть уже не за меру зерна, а за полторы…

Сковорода же с чугунком служили главной причиной того, что когда до их деревни добирался торговый караван, в полуземлянке семьи Аксила непременно останавливались на постой возницы или охранники. Купец-то завсегда ночевал в доме у старосты, а вот возницы и охранники расселялись по всей деревеньке, но при этом кто-то непременно выбирал обиталище их семьи — все караванщики привыкли к «господской» еде, для которой непременно нужна была такая посуда для готовки, как сковорода и чугунок… Впрочем, злые языки говорили, что дело не столько в господской еде, сколько в том, что хозяйка дома оказывала постояльцам и кое-какие услуги окромя стирки и готовки.

Правда, Аксил в это не верил. Ну, то есть не то чтобы этого вовсе не было — в одном же помещении ночевали, что там творилось за занавеской, Аксил если и не видел, то уж слышал вполне хорошо, но дело совершенно точно было не в этом. К жене Хромого Трыгна те же возницы и наемники так же частенько захаживали. И к вдовице Пульне. И… да к половине деревни, если так посчитать. А кому в деревне деньга лишняя? Караванные же платили именно деньгами, а не меной, как это было в обычае между крестьянами. Так что некоторые пылкие селянки успевали за время пребывания в деревне каравана себе на платок городской заработать и тут же его купить… Ну, те, у кого мужья рохлями были и вовремя медь из бестолковых жениных ручек не изымали.

Однако никто из возниц или наемников ни у Хромого, ни у Пульны, ни у большинства других на постой не становился. А у них — завсегда. И за постой они платили куда как щедро — по медяку за ночь. А ведь у Слима и Попереда-бобыля те же караванщики квартировали из расчета медяк за две ночи! Хотя, скажем, у Попереда-бобыля жилище было попросторнее… Ну и за утехи мать Аксила так же слупливала с караванщиков по медяку за раз. А поскольку была она, несмотря на рождение нескольких детей, бабенкой еще вполне ядреной, так сказать, в теле, одним разом дело, как правило, не ограничивалось. К полному удовольствию отца Аксила, потому что за время стоянки каравана жена приносила отцу Аксила доход едва ли не вчетверо больший, чем предоставление караванщикам ночлега и пропитания. Причем, почитай, безо всякого убытку: от бабы-то не убудет, ежели ей кто воспользуется. Ей-то всего и делов — лежи себе на спине, ноги раскинув, да покряхтывай. А денежка — в семью… Впрочем, совсем-то уж сраму отец Аксила не допускал: следил, чтобы баба непотребным делом только в рубахе занималась и, после ухода каравана, как и остальные мужики, старательно отхаживал накувыркавшуюся всласть с караванщиками супругу поленом. Ну, чтобы знала свое место, и мысли о каком блуде из головы вышибить. С караванщиками-то не блуд, а заработок, это ж всем понятно, а вот ежели у кого супруга забесплатно начнет по деревне мужикам под бок лезть — позору не оберешься.

Так что благосостояние семьи Аксила росло как на дрожжах, благодаря чему он слыл в деревне весьма завидным женихом. И будущее его, как ему тогда казалось, было ясным и безоблачным. А чего тут думать-то? Аксил был старшим, так что все отцово хозяйство переходило по наследству именно ему. Ну, вроде как.

Двое средних детей были девочками, так что никаких проблем с их стороны Аксилу опасаться не стоило — землю-то за бабами никто в здравом уме ни давать, ни требовать не будет. Их приданое, по обычаю, составляли рухлядь и мануфактура — ну там всякие рушники, простыни, отрезы самотканого полотна, наволочки, матрасы и наматрасники и все такое прочее. Конкретику мало кто из мужиков знал, потому что это было чисто бабской епархией. Вот они-то как раз все это отслеживали очень четко: у кого, сколько и какой тонкости работа, после чего выносили безапелляционное решение — добрая жена будет или неумеха. Причем, разница между «доброй» и «неумехой» зачастую составляла всего-то локоть-другой самотканого полотна или пару рушников… Ну а ежели кто хотел сильно шикнуть, то либо добавлял поверх традиционного объема приданого чего-нибудь навроде овечьего тулупа или заказывал столяру из Транкерта, соседнего то ли большого села, то ли уже маленького городка широкую деревянную кровать. И такие невесты уже считались с о-о-очень богатым приданым…

А четвертый из детей, последыш, хоть и был мальчуганом, так что имел право претендовать на какую-никакую справу, но пока, по малолетству, также был неопасен — между Аксилом и его младшим братом было почти одиннадцать лет разницы. Да Аксил жениться успеет, прежде чем младшенький в разум войдет. Да и войдет ли — тоже бабушка надвое сказала.

Мать-то, эвон, девять раз от бремени разрешалась, а выжили покамест всего четверо. То есть на самом деле пятеро: вторую-то дочку батя купцам продал, едва только ей семь лет исполнилось. За соль. В конце лета. И ей-ей не прогадал. В тот год зима оченно суровая была, и по весне у них хлеба совсем уже не осталось. Молодые сосновые ветки ели. А ежели б еще один рот в зиму был, так и кто знает — выжили бы или нет.

А если еще вспомнить, что та соль, которую ушлый глава семейства тогда взял с торговца за дочь, как раз и позволила отцу Аксила, которому свезло по осени наткнуться на пропоровшего себе брюхо в буреломе и издыхающего медведя, хорошо «по-барски» засолить и закоптить медвежьи окорока, на выручку от которых и было куплено в последнем осеннем торговом караване все то «железное» богатство, которое и обеспечивало ноне непрерывный рост семейного благосостояния, то эту «инвестицию» следовало признать очень и очень выгодной…

Но речь не об этом, а о том, что никто в здравом уме и твердой памяти не мог поставить даже медяка за то, что младшенький сумеет дожить до того возраста, когда будет иметь шанс вякнуть что-то насчет его доли наследства. Поэтому Аксил и не волновался. Владетель не попустит… ну а ежели все же и проглядит, так что мешает ему немного помочь и исправить невольную несправедливость. Ну, там, неловко двинуть бедром, когда младший братишка идет краем косогора, или слегка попридержать его голову под водой во время купания. Да мало ли какие неприятности с этим мелким могут в жизни случиться…

До временного лагеря ватаги Аксил добрался быстро. Тот располагался всего в трех сотнях шагов от дороги в небольшом овражке, поросшем орешником и бузиной. Ничего особенного он собой не представлял — несколько нор, выкопанных в глинистом склоне овражка, навесы над входами, служащие не столько даже защитой от дождя, сколько фильтрами дыма небольших костерков, разложенных прямо перед норами, да подкопанные ступени на крутом склоне. Последние были необходимы, поскольку, если спуститься по склону на дно овражка еще было как-то возможно (кубарем, например), то подняться из него наверх без помощи посторонних или без подобных ступенек никак не получалось — уж больно крутые склоны были у этого овражка.

Дозорного встретили хмуро.

— Ну чяго, никаго не видзел? — визгливо поинтересовался Пупень, выходец из Кагдерии, прибившийся к ватаге полгода назад, во время налета на нищий переселенческий обоз. Их ватага тогда только неделю как вырвалась из клещей, устроенных ей егерями, которые «унасекомили» ее более чем на три четверти. Так что силенок на то, чтобы потягаться с охраной купеческих караванов, у них тогда не было, а жрать хотелось. Уходить-то пришлось налегке, оставив в лагере не только всю жратву, но еще и все захоронки. Почитай, в чем были ушли… Да еще потом аж пятеро суток петляли по лесу, пытаясь оторваться. Слава Владетелю, большая часть ватаги в момент атаки на лагерь рванула в разные стороны, так что у егерей просто не хватило сил на то, чтобы организовать преследование по всем направлениям. Только потому и ушли…

Как бы там ни было, ни на что более, чем переселенческий обоз, у них в тот момент сил не было. Да и на тот могло бы не хватить, окажись в нем побольше мужиков… ну или если бы те мужики, которые случились в его составе, оказались бы более смелыми. Хотя откуда? Кто ж нормальный со своей земли вот так просто снимется и отправится туда, где ни разу не был? Только ежели с перепугу, да еще если неумехи какие, дома нормально не устроившиеся… Так что три десятка мужиков дюжине почти поголовно раненых разбойников никакого сопротивления не оказали. Поэтому с переселенческим обозом поступили непривычно гуманно.

Нет, ограбили, конечно. И бабам всем юбки позадирали — ну, которые на рожу не совсем страшные были… Хотя кто их тогда особенно разбирал-то: не старуха, есть за что подержаться — на тебе в ухо, чтоб шмякнулась поскорее, а потом подол на голову и поехали! Но убили всего троих. И не потому что эти трое какое-то сопротивление оказали, а потому что так положено. Налет же — как тут без смертоубийства? Ну и припугнуть, чтоб когда баб пользовать будут — ни у кого из мужиков никакой глупой мысли в голове не возникло. А то ну как кому моча в голову ударит…

Вот аккурат после того, как изрядно поредевшая ватага, собрав все нашедшиеся продукты и увязав в узлы ту часть скудной рухляди, которую они решили все-таки посчитать достойной назваться добычей, Пупень и подал голос. Попросился с ними. А его взяли, потому что узлов с добычей оказалось несколько больше, чем они смогли бы унести. Им-то после егерей любая тряпка в доход была… Вот лишние узлы на Пупня и нагрузили. А чего: сдохнет — так не свой, а не сдохнет — так на что-нибудь пригодится. Хотя бы на то, чтобы когда их очередной раз егеря прижучат, какого-никакого егеря на себя отвлечь…

— Не видел, — зло бросил Аксил. Вот ведь тупой! Ну, ясно же, если вместо сигнала на выдвижение к дороге, он сам с дозора вернулся — значит никакой добычи не появилось.

— Ох-хо-хонюшки, — вздохнул Пупень, — сядзмицу уже някаго не имае. Совсем стылко…

На это ответа не требовалось. Поэтому Аксил молча добрался до норы, в которой он обычно проводил ночь, и улегся на травяную подстилку. Да уж, совсем плохо с добычей последнее время стало. То ли дело раньше…

В ватагу он попал случайно. И, почитай, так же как Пупень.

Сейчас уже никто не сможет установить, были ли остатки той оноты, что налетела на их деревню, одной из тех, которые привел со своим войском на землю Насии принц-регент Агбера, либо наемники сражались в той войне за короля Иркая. Да и неважно это было по большому счету. А важным было то, что, к тому моменту, когда солдаты этой оноты добрались до деревеньки Аксила, они уже дошли до крайней степени истощения и, чего уж там, ожесточения, а судя по их виду, бежать им пришлось прямо с поля боя. Никаких припасов у них с собой не было, зато раны, кое-как перехваченные грязными тряпками, как раз наоборот, имелись в полном ассортименте. Так что грабить и убивать они начали сразу же, с окраины.

Аксил с отцом в тот день поехали за дровами, так что к тому моменту, когда они вернулись, все уже было закончено… Ну как закончено — младшенький валялся на пороге дома с окровавленной башкой, а из сенника и овина неслись взвизгивающие всхлипы сестер и постанывания матери. Причем, как Аксил сейчас уже, набравшись опыта во взаимоотношениях с женским полом, понимал, постанывания были не то чтобы очень-то и расстроенные. Ну да когда у них квартировали караванные, мать, бывалоча, и восьмерых за вечер обихаживала. Кто ж в здравом уме от лишней денежки в семью откажется? А вот сестрам явно приходилось тяжело — мелкие они еще были… Отца тут же, у ворот, сразу же «обрадовали» по башке, и он растянулся у забора. Впрочем, как Аксил нонеча думал — не столько даже от того, что так уж сильно прилетело, сколько чтобы укрыть своим телом дорогой железный топор. С остальным-то нажитым непосильным трудом (и удачными спекуляциями) добром точно можно было попрощаться, а вот сохранить топор шанс еще был, поскольку большинство наемников было либо занято с женской половиной семьи, либо таскало приглянувшееся добро на стоявшую прямо посреди двора отцову телегу, в которую была запряжена отцова же лошадь… Аксил же удостоился пары оплеух, которые почти вышибли из него дух, после чего кто-то из налетчиков рявкнул:

— Ты, Гриб, лучше бы ребятам узлы таскать помог, чем ету соплю охаживать.

— Я ж с лошадьми! — отозвался пузатый наемник, засветивший Аксилу по роже.

— Ни с лошадьми, а с лошадёй, — поправил его все тот же голос, — с ней-то как раз соплю и оставь. Лошадя-то аккурат с евойного двора. Так что он получше тебя с ней справится. А сам — марш в левый двор. Не дай Владетель, агберские драгуны объявятся…

Наемник, которого обозвали Грибом, услышав такое предположение, охнул и осенил себя обережным знамением, после чего недоверчиво покосился на Аксила.

— А не сбежит?

— Я кому сказал — марш! — взревел его собеседник. Похоже, он имел право отдавать команды, потому как пузатый Гриб сунул в нос (да-да, не под нос, а прямо в нос) Аксилу свой волосатый кулак и грозно пророкотал:

— Смотри у меня! — рысцой потрусил в соседний двор. Аксил же поежился, утер кровяную дорожку, образовавшуюся под носом, и, вжав голову в плечи, полез на деревянный дрын, положенный на борта в передней части телеги и заменяющий облучок…

И — да, у отца с топором все получилось: когда Аксил через полчаса покидал родимый двор, отец все так же валялся у ворот, изо всех сил изображая, что сознание к нему еще не вернулось, так что до топора никто из налетчиков так и не добрался… Но самым неприятным воспоминанием того дня, до сих пор вызывающим у молодого разбойника приступы дикой злости, было то, что когда они уже выехали за ворота, младшенький, все это время провалявшийся на пороге их полуземлянки, внезапно тоненько застонал и сел, обеими руками держась за покрытую запекшейся кровью голову. И Аксил понял, что все хозяйство, да, пусть ныне разоренное, лишившееся дорогих железных вещей (ну, окромя топора), лошаденки, телеги, скарба и рухляди, но все равно, все хозяйство, которое ранее он уже считал своим, достанется вот этому сопливому недоумку — его братцу. И вот эта страшная жизненная несправедливость так сильно его огорчила, что он не выдержал и, прикусив губу, тихонько завыл от обиды. Ехавший рядом Гриб покосился на него и отвел руку, чтобы отвесить ему очередную оплеуху, но… затем отчего-то передумал и просто шмякнул его по спине.

— Не вой, сопля, ты еще даже не представляешь, как тебе повезло…

И сегодня Аксил был с ним вполне согласен. Ему действительно повезло. Ну что его ждало, останься он в своей деревеньке? Через год-два он женился бы на Кусяньке, своей погодке, дочке такого же, как отец, «зажиточного хозяина» Бумира, получив за ней в приданое кроме рухляди огроменную кровать, каковую Бумир уже заказал столяру. После чего, как и отец, как и дядька Бумир, как и вообще все остальные соседи, начал бы регулярно подкладывать ее приезжим возчикам с каравана, заботливо укладывая в ухоронку заработанные жениным «передком» медяки и мечтая накопить их столько, чтобы купить себе какое-нибудь немыслимое богатство, типа цельнокованой лопаты или железной мотыги. При этом своего хозяйства до смерти отца ему все одно было бы не видать — так и продолжал бы горбатиться на батяню и получать от него пинки и оплеухи, пока тот не помер бы. Ну, или, не ослаб настолько, чтобы более не выходить в поле.

Крестьянская жизнь — она такая. Пока сам в поле выходишь — глава семьи и хозяин, а как сил за сохой идти не станет — так марш на полати, и не мешаться тут под ногами у нового хозяина… Но батя покамест, еще вполне в силе, так что ждать сего момента можно до морковкина заговения. Ну, ежели оный момент как-то не поторопить…

Но после того, что Аксил повидал в ватаге, его такая жизнь теперь уже никак не прельщала. Одно то, что он держал в руках не медь, а серебро, уже делало его по меркам деревни настоящим богачом. Ну не видит крестьянин серебра в руках, особенно в таких далеких, глухих деревеньках, как та, в которой вырос Аксил. Не бывает его в тех местах. Даже ежели крестьянин и покупает какой товар, за который имеет смысл платить серебром, все одно он либо медью расплачивается, либо, да и даже чаще всего, берет его на обмен: за зерно, шкуры, копчения, сушеную ягоду аль грибы. Дашь на дашь. Как отец железные товары брал — за медь и копченые медвежьи окорока, да еще и орехами с сушеной ягодой доложил. В тот год они с сестрами много насобирали…

А каких баб ему удалось за это время попробовать! Он таких в деревне и не видел никогда. Особливо ему нравились купеческие дочки. Сладкие, мягкие, пышные… И не особо буйные. Нет, попервоначалу, когда только за подол ухватишь — орут так же, как все остальные, зато когда уж… это… ну-у… того — так только повизгивают и стонут. Ну, или дышат. Шумно и жарко. И руки у них куда мягче, чем у крестьянок. И пятки тоже… А вот дворянки не понравились. Во-первых — худые. Во-вторых — злющие. И дерутся. Даже когда уже того… Одна его как-то даже за сосок укусила. Бо-ольно. Рубаху на груди порвала и как зубами — хвать! Ох, он и взвыл тогда… и кинжалом ее ткнул. А после получил по ушам от атамана. Тому как раз такие буйные больше всего по душе были. Ну любил он, когда бабы под ним орали и дергались…

Так что с тех пор Аксил старался дворянок обходить. Уж лучше какую крестьянку завалить, нежели этих бешеных. Пусть с ними лучше вон дядька Илим развлекается, даром что сам едва благородным не стал. Ну, как говорит. Мол, ему, в случае победы, дворянскую грамоту обещали. Как и всем остальным онотьерам. Но не свезло… А нам и купеческих хватит.

В этот момент кашевар заколотил ложкой по краю большого казана, в котором варилась похлебка, и ватажники, до сего момента в основном валявшиеся по норам, полезли наружу.

— Савсэм никаго нэ видель? — поинтересовался у Аксила, когда тот, набрав в миску похлебку, уселся обедать, бородатый южанин по имени Углуз, появившийся в банде после налета на караван каторжников около года назад… Тогда они налетели на этот караван для того, чтобы отбить несколько своих ватажников, попавших в руки судейских, когда они повезли рухлядь в город скупщикам краденого. По слухам, кто-то из купцов углядел на их телеге свой товар, который пропал из разграбленного ватагой купеческого каравана, и вызвал стражу… Ватажников тогда удалось отбить. Но как раз после этого им на хвост сели егеря — вследствие чего довольно скоро от ватаги остались рожки да ножки. Потому-то атаман Илим и принял решение уходить на новые места. Да куда подальше — в глушь, рассчитывая, что уж здесь-то их егеря искать не будут, и им удастся отсидеться. И оказался прав. Егеря-то не искали, но и добычи здесь тоже почти не было. За два последних месяца взяли всего дюжину одиночных телег и один скудный торговый караван, типа тех, которые когда-то ходили в родную деревню Аксила. А нынче, судя по не слишком-то густому навару сегодняшней похлебки, и с дичью в окрестном лесу так же начались большие проблемы. Повыбила ватага дичь.

— Нет, — коротко отозвался Аксил и зачерпнул ложкой похлебку. Углуз тяжело вздохнул и помотал головой. Аксил едва заметно, насмешливо скривился. Южанин был одет в крестьянские обноски и последние пару недель отчаянно мерз. И это сейчас! А что будет, когда погода окончательно испортится?

— Ну что ж, браты, — солидно начал атаман Илим, когда большая часть ватаги наелась. — Думать надо, что нам теперь дальше делать.

— Уходить надо… — тут же закричал кто-то, и тут же все остальные загомонили: — Нечего здесь сидеть… Точно… Ни серебра, ни хабара, ни рухляди… А ведзь зяма скоро… Голы-босы ходим…

Атаман некоторое время молча слушал эти многочисленные выкрики, а затем эдак солидно, на весь овражек вздохнул и почесал башку.

— Ну, эт-то ясно, — тут атаман снова вздохнул. — Уходить-то нам по-всякому надоть. Но вот куда? Тут Пупень правильно сказал — зяма скоро. А мы свое серебро уже прожили. Да и с рухлядью тоже не все ладно. Ни у кого, почитай, зимнего нету…

Это было правдой. По ватажьим традициям зимнюю рухлядь по весне следовало скинуть скупщикам, а полученные деньги — пропить. Потому как ватажная доля такая: никто не знает — доживет ли он до будущей осени, либо сложит буйну голову еще летом. Да и вообще, кто его знает, что с зимней рухлядью летом случится. Мож спортится — в лесу же сундуков для одежды нет, а мож бросить придется, если стража или егеря прижмут. Да и даже если и ничего с ней не случится, ее что, все лето за собой из лагеря в лагерь на своем горбу таскать? Глупость какая! Так что как только нужда в зимней одежде пропадала — пропадала и она сама. Ну а как в ней снова нужда появлялась — она и появлялась. По-разному: кто покупал на снятое с жертв серебро, а кто и этим не заморачивался, предпочитая снять необходимое с трупов караванщиков очередного купчика. Ну, или с самого купчика.

— …так что прежде чем нам на зимнюю лежку уходить — все одно надобно караван-другой брать. Вот я и спрашиваю — куда пойдем? — подытожил атаман.

И ватага призадумалась. В принципе, идти было куда. В двух дневных переходах на восток по той дороге, у которой они ныне обретались, располагался не то чтобы очень большой, но и не совсем маленький городок Батрум. Туда идти было, в общем, безопасно. Городок, как уже упоминалось, был не очень большим, и потому ни постоянного гарнизона, ни, уж тем более, команды егерей не имел, так — местное ополчение. Ватаге в его окрестностях ничего особенно не угрожало, но и добычи там тоже особенно богатой быть не могло… Нет, зимнюю рухлядь там раздобыть было можно. Да и даже очень просто. В ватаге ныне насчитывалось уже почти четыре десятка разбойников, так что им достаточно было просто подойти к воротам и стребовать с городка все необходимое в виде откупа.

Нет, полной уверенности в том, что непременно дадут, конечно, не было, но, как правило, такие городки старались со столь крупными ватагами отношений не обострять, а откупаться. Ну, а если заупрямятся… что ж, ватаге достаточно было засесть в близлежащем лесу и пощипать дюжину-другую везущих в городок свои товары окрестных крестьян, и все упрямство у городского совета, как правило, мгновенно проходило. Ну не может город существовать без торговли с окрестным населением! А какая может быть торговля, ежели что пешие путники, что крестьянские телеги до городка добраться не могут. И конвой ополчения из городка не отправишь. Во-первых, непонятно куда — кто его знает, в какой из местных деревенек народ нынче в город собирается. Здесь же не Агбер, где, как говорят, голубиной почтой все, кто ни попадя, от аристократа до крестьянина, могут воспользоваться. Да и там, скорее всего, до деревень эта почта еще не дошла, хорошо, если все города охватила… Во-вторых — это ж ополчение. Они ж все там отнюдь не воинским ремеслом на жизнь зарабатывают. Им даже на пару дней от своих лавок и мастерских оторваться — значит деньгу потерять! Нет, ежели ватага, либо еще какой супостат, под стены городка подойдут, так ополчение обязательно на стены полезет. А вот идти куда-то, да защищать кого-то, кто еще и не из их городка… очень сомнительно. Не для того городское ополчение предназначено.

Так что, если прикинуть одно к другому и разделить на третье… скорее всего, Городской совет откупится. Все одно меньше потеряет, чем если ватага на пару седьмиц около Батрума задержится и на все это время торговлю городу порушит. Дешевле выйдет…

Но этот вариант ватажникам не шибко нравился. Да, простой. Да, безопасный. Но и полунищий какой-то. А на что осенний загул устраивать? Это ж святое дело — перед тем как засесть на какой-нибудь мызе или на дальнем хуторе, заявиться в какой-нибудь город и устроить буйный загул. И обязательно за деньги! То есть полностью оплачивая все съеденное, выпитое, шлюх, сломанную мебель, разбитые морды и так далее… Впрочем, у Аксила было предположение, что дело не столько в том, что непременная оплата была такой уж фишкой. Просто ежели в городе не платить, тебя быстро выкинут. И это в лучшем случае. А то можно еще и очень просто угодить в какую-нибудь городскую каменоломню — долг отрабатывать. Это тебе не в придорожном трактире бражничать, городская стража вмиг вразумит… Но все равно, сам факт того, что ты, все лето ныкавшийся по лесам и увалам, грабивший людишек и бегавший от стражи и егерей, вот так гордо сидишь за столом и швыряешься серебром, сильно грел разбойничьи души. Поэтому осеннего загула хотелось всем.

— Атаман, можа того, к Зублусу двинем, на тракт? — робко предложил кто-то.

— Ты чего, совсем опупел?! — заорали на него. — Ты еще в Загулем предложи сунуться!

— А я чего, я ничего, я так, предложил просто…

— Хм-м-м, — задумчиво протянул атаман. И все тут же замолчали. Илим некоторое время сидел, молча морща гладко выбритый череп, а затем снова произнес:

— Хм-м… к Зублусу, говоришь? А что, можно попробовать.

— Так это, атаман, там же это… Зублус же под онотой… ну-у… регента Агберского… — робко протянул кто-то.

— И что? — усмехнулся атаман. — Сколько там от той оноты-то? Сотня? Ну, две? Оноты-то той уже даже в Загулеме хрен да ни хрена. Регент свою оноту уже давно по всяким делам раздергал. Так что все в тех краях на их старой славе держится.

— Дык не на пустом месце слава-то образовалася, — опасливо произнес Пупень. — Да и нам ня то, что сотни, нам и полусотни на всех хвациц. С галавой.

— Эт точно, — согласно кивнул головой атаман. — Да только у них там уже который год тишь да благодать. Никто не шалит. Так что навряд ли, я думаю, онота шибко патрули рассылает. Незачем… А вот караваны там жи-ирныя ходят. Ой, жирныя. Там, коль повезет, и без хабара обойтись можно. Одной караванной казны на осенний загул хватит. Так что поднимем столько, что осенний загул хоть в Агбер-порте отгулять сможем.

Ватажные возбужденно загомонили. Нет, к последним славам атамана все отнеслись как к хвастовству. Лезть в пасть даже не к волку, а к самому, считай, костяному псу, за какового в среде разбойников почитали регента Агбера… нет такого приключения нам не нать. А вот за один налет поднять столько, чтобы это стало возможным хотя бы теоретически… это да. Это славно.

— Так что, браты, любо вам мое решение? — чуть возвысив голос, чтобы перекрыть начавшийся гомон, спросил атаман.

— Любо!.. Так ест!.. Задесц!.. — послышалось вокруг.

— Ну а раз так… — тут атаман сделал паузу, огладил бороду, нарочито передернул плечами, как бы показывая, что ему зябко, и задумчиво произнес: — Значит седни можна и чуток согреться. Ну, коль мы все…

Закончить ему не дал восторженный рев, после которого сразу несколько ватажников вскочили на ноги и бросились к дальнему отнорку, расположенному рядом с той, даже не норой, а уже вполне себе небольшой пещеркой, в которой квартировал атаман. Потому что именно там был сложен «общий хабар», доли от которого должны были распределяться после его продажи, в состав которого входили и запасы спиртного… Илим был опытным атаманом и потому держал спиртное под жестким контролем. В ватаге было установлено жесткое правило, согласно которому пока ватага находилась во временном лагере неподалеку от дороги, пить было категорически запрещено. Впрочем, ватажники относились к этому с пониманием — не хватало раскрыть засаду на жирный караван вследствие того, что кто-то из ватажников не вовремя заорет по пьяни…

Пьянка началась сразу же и с энтузиазмом. По рукам пошли бурдюки и глиняные бутылки с вином и настойками, а сам атаман откупорил себе стеклянную емкость с агберским «коньяком». Из чего делался этот напиток, руку к созданию которого, по слухам, приложил сам регент, никто точно не знал, но этот самый «коньяк» уже давно считался напитком аристократии. Уж больно был духовит и заборист.

Аксилу досталось не много — где-то с полбутыли кагберского. Остальное высосали старшие, так сказать, товарищи. Впрочем, Аксил не был этим особенно расстроен, поскольку вино не сильно жаловал. Его с него жутко пучило — чаще если пил на пустой желудок. На полный он мог себе позволить выпить немного. А вот Пупень наклюкался в сисю. Впрочем, он на это дело был слаб, и чтобы ужраться вусмерть ему было достаточно одной бутыли.

— Ты-ы-ы… маа-адой, — едва шевеля языком, поучал он парня, — стааших суушать доожон… а ты… ето… нетути… неетуути в тебе ето… ув… уважж… ик… — Пупень вздрогнул всем телом, нахмурился, но собрался с силами и закончил-таки: — Уважжжения у тебя неее… ик… — похоже, последние слова окончательно исчерпали силы ватажника, потому что, закончив предложение, он еще раз грозно икнул и упал рядом с костром. Аксил усмехнулся и сделал глоток из почти опустевшей бутылки. И в этот момент его хлопнули по плечу и негромко произнесли в ухо:

— Иди за мной.

Молодой разбойник молча вскочил и двинулся вслед за своим атаманом, который не торопясь шел сквозь возбужденную толпу ватажников, благосклонно кивая на восхищенные выкрики в свою сторону, раздававшиеся со всех сторон.

Илим остановился у входа в свою пещерку и, окинув взглядом гудящий бивуак, молча мотнул головой, приглашая Аксила войти внутрь.

— Значит так, молодой… — прищурившись начал атаман, когда они устроились на охапках сена в дальнем от входа углу пещерки, — завтра поутру двинешь в Зублус. Там остановишься в… — где ему нужно было остановиться, Аксил так и не успел узнать. Потому что атаман внезапно оборвал свою речь и замер, прислушиваясь. Молодой ватажник тоже невольно прислушался. Потому что гулкий гомон, повисший над бивуаком, внезапно стих, и снаружи пещерки повисла полная тишина. Но ненадолго. Прошла всего пара мгновений, и снаружи послышался тонкий, дрожащий возглас. Вернее даже не возглас, а выдох:

— Бездушные…

Часть I. Бесплодные поиски.

1.

— Благодарю вас, граф, ваш доклад был, как всегда, просто блестящим, — благодарно кивнул Грон.

Граф Эгерит улыбнулся и, закрыв папку, опустился на свое место. Грон окинул взглядом всех сидящих за большим столом и спросил:

— Итак, у кого есть вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда, благодарю вас всех и не смею больше задерживать.

После этих слов все сидевшие за столом задвигали стульями, поднимаясь и обмениваясь негромкими фразами. Грон, сидевший во главе стола, так же поднялся с кресла и, коротко кивнув расходящимся, нырнул в небольшую дверь, находившуюся сразу за спинкой его кресла. Там находился его рабочий кабинет, примыкавший к зале для совещаний, в которой только что закончилось текущее заседание кабинета министров.

В рабочем кабинете его ждал Шуршан.

— Ну, чем порадуешь? — устало поинтересовался Грон. Шуршан вздохнул и повел плечами.

— Понятно… — крякнул Грон, усаживаясь за свой рабочий стол.

— Мы уже и соседние Владения прошерстили, — уныло произнес Шуршан, — ну никаких следов!

Грон едва заметно скривился и тихо произнес:

— Ищи, Шуршан, ищи. Он нас в покое точно не оставит. Я не понимаю, почему он еще не нанес удар. Что он готовит? По ком собирается бить?

О том, что Черный барон жив, Грон знал совершенно точно.

После того, как они вошли в Дагабер, Грон договорился с графом Ормералем о том, что ставит в Либвэ свой гарнизон. Кое-кого, считающегося в тот момент королем, то есть сынка покойного короля Насии, принявшего имя Гаделя III, они с графом об этом в известность, естественно, не поставили. Все равно Ормераль, опираясь на папочку, найденную в архивах Черного барона, и показания Ширгуша, данные перед дворянским судом, собирался вскоре отстранить его от власти… И, как выяснилось, не зря.

* * *

Не успели еще победоносные войска Агбера двинуться в сторону своих границ, как у ворот этого замка появилась некая персона. Сразу идентифицировать ее не удалось, но, похоже, это был какой-то тип, разок-другой мелькнувший в свите нового короля. Он подъехал к воротам и требовательно постучал в них.

— Эй, Игануб, это я — барон Даклеви, открывайте уже! — раздраженно взвизгнул он. — Вот ни за что не поверю, что твои псы не заметили нас еще при подъезде.

Но ворота оставались закрытыми. Тип некоторое время подождал. А затем вытащил кинжал и раздраженно заколотил в ворота его рукояткой.

— Ну, открывайте же, раздери вас Владетель! Я прибыл по велению короля.

После этих слов за воротами послышался негромкий лязг, и створка вделанной в ворота калитки чуть-чуть отошла в сторону. Барон недоуменно уставился на приоткрывшуюся калитку, после чего побагровел и возмущенно вскричал:

— Вы что там, с ума сошли? Я что, должен слезать с коня и протискиваться в эту вашу щелку? А ну немедленно откройте ворота!

— Приказ Черного барона, — негромко прогудели из-за калитки.

Эти слова оказали на его милость барона Даклеви просто волшебное воздействие. Он мгновенно заткнулся и поспешно соскочил с седла, всего лишь пробурчав под нос:

— Да тише вы, не орите! Не дай Владетель, кто услышит… — после чего нырнул в калитку.

— Хм, а где Игануб? — озадаченно спросил он Гаруза, одетого в комбинезон баронских выкормышей и накинувшего на голову пристегнутый к нему глубокий капюшон, который встретил его за калиткой, когда они прошли через темную арку ворот и вышли на освещенный солнцем двор.

— С караваном ушел, ваша милость, — отозвался Гаруз, с крайне предупредительным видом следуя справа от высокопоставленного посетителя, чтобы контролировать его ведущую руку. Ибо кто знает, какие дурные мысли могут прийти в столь гордую и высокопоставленную башку?

— А барон Гуглеб, значит, пока еще здесь, — Даклеви покачал головой. — Неосмотрительно, неосмотрительно… Его ищут по всему королевству, — барон изобразил на лице неодобрительную мину, но ее почти сразу же сменило выражение предвкушения.

— Эй, как там тебя, а игрушки господина барона тоже здесь?

Гаруз неопределенно хмыкнул.

— Надо будет попросить господина барона, позабавиться, — мечтательно произнес Даклеви, ныряя в низкую дверку, ведущую в подземную галерею, к камерам.

— А девочки там есть? — нетерпеливо поинтересовался он, спускаясь по узкой винтовой лестнице. И доверительно сообщил: — Люблю развлекаться с девочками. Лет до десяти. Они все такие… такие нежные, худенькие, голоски звонкие и так визжат… — барон аж причмокнул от удовольствия. — И косточки совсем тоненькие. Хрустят, м-м-м-м…

Гаруз, уж на что привычный ко всякому, и то почувствовал, что у него к горлу комок подкатывает. Едва сдержался от того, чтобы развернуться и ухватить этого… это… это смердящее дерьмо за его цыплячую шейку. Но сдержался-таки — пока делать это было рано.

Спустившись в подземелье, Гаруз повернул направо и двинулся вдоль длинного ряда камер, закрытых добротными дверями. Барон несколько приотстал и принялся старательно вслушиваться, похоже, пытаясь распознать, за какой из дверей находятся так лакомые для него девочки. А затем, так и не поняв этого, поскольку из-за дверей не доносилось ни звука, остановился и шагнул к ближайшей двери, протянув руку к маленькому зарешеченному окошку, через которое надзиратель обычно приглядывал за заключенными, в настоящий момент закрытому небольшой сдвижной створкой. В принципе, в том, что он заглянет в камеру, ничего особенного не было — ну может ж в тюремном блоке быть одна-две пустых камеры, не так ли? Но Гаруз решил не множить лишние вопросы и остановил барона Даклеви легким покашливанием и сиплым напоминанием:

— Вас ждут.

— Э-э, барону уже доложили о моем приезде? — несколько озадаченно спросил Даклеви, остановив руку всего в паре пальцев от задвижки окошка.

— Да, как только заметили, — кивнул Гаруз, чувствуя, что это нарочитое сипение, которое он тут изображал, чтобы скрыть собственный голос, уже начинает драть горло. И не то чтобы в настоящий момент это было непременно необходимо, просто он привык делать это всякий раз, когда сталкивался с посторонними. Чем меньше они будут знать о тебе правды — тем лучше.

— А, ну да, конечно, — согласно кивнул барон и, забыв о камере, торопливо двинулся вперед, безошибочно направляясь прямо к камере пыток, и тем самым давая понять, что он здесь отнюдь не впервые. Впрочем, к настоящему моменту никаких сомнений в этом у Гаруза уже не осталось.

Барон подошел к пыточной и резко врезал по незакрытой двери кулаком, отчего она со скрипом распахнулась. Даклеви вздрогнул и оторопело уставился на распахнувшуюся дверь, после чего на его лице внезапно нарисовалась тревога. Развернувшись к Гарузу, он подозрительно произнес:

— Кто ты такой? И где Даыб? — спросил он, одновременно хватаясь руками за ножны и рукоять ангилота. Но было уже поздно: Гаруз уже стоял вплотную к барону, а лезвия его кинжалов упирались в горло и печень насийца.

— Рот закрыл и быстро вошел внутрь, — просипел он, встав сбоку, так чтобы его лицо по-прежнему невозможно было разглядеть.

— Э-вэ… — испуганно проблеял барон, опасаясь издать звук чуть громче, поскольку лезвие одного из кинжалов, приставленное к горлу, явно ограничило его возможности напрячь голосовые связки. Но Гаруз не стал рассусоливать, а просто втолкнул Даклеви внутрь пыточной.

— Добрый день, барон.

Услышав этот голос, Даклеви дернулся и взвизгнул. Впрочем, второе действие он произвел потому, что в тот момент, когда дернулся, кинжал порезал ему кожу на шее. Голос же, между тем, продолжил:

— Рад вас видеть. Похоже вы здесь не впервые.

— Й-а-а-а… нет, что вы! Я здесь… я случайно.

— Вот как? А откуда тогда вы так хорошо знаете здешних обитателей? По именам.

Барон испуганно сглотнул, но потом все-таки сделал еще одну попытку отвести от себя подозрения.

— Ну-у-у… просто… это… эти… они преступники. Да, они — преступники. Подручные Черного ба… покойного барона Гуглеба. А… м-м-м… всем было известно, что этот старый замок… Короче, я решил…

— Да, покойный, конечно, был очень неосмотрительным, — холодно усмехнулся Грон, сидевший на табурете, рядом с давно пропитавшимся кровью пыточным щитом. — В первую очередь потому, что доверился таким, как вы.

— Да как вы… — с ярко демонстрируемым возмущением начал барон Даклеви, но тут же заткнулся, почувствовав впившееся ему в шею лезвие кинжала. Грон вздохнул.

— Что ж, барон не хочет быть с нами честным и откровенным. Тогда воспользуемся любезностью барона Гуглеба, оборудовавшего здесь столь удобное место для допросов… — и он кивнул Гарузу.

Спустя пять минут барон Даклеви был привязан к пыточному щиту, и Гаруз принялся сноровисто срезать с него одежду и обувь. В принципе, барона можно было и банально раздеть до того, как подвесить на щит, но исполняемый ритуал действовал на будущую жертву заметно более устрашающе.

Впрочем, как-то особенно сильно воздействовать на барона не пришлось. Этот сморчок оказался отличным подтверждением того факта, что те, кто очень любит мучить других, сами страшно боятся боли. Так что Гарузу оказалось достаточно только один раз приложить к гениталиям барона Даклеви раскаленный прут, чтобы он тут же завизжал, что готов все рассказать. Ну, прям все-все-все…

Полученная тогда от барона Даклеви информация позволила не только окончательно убедиться, что Черный барон жив, и практически безболезненно отстранить от власти этого ублюдка Гаделя III, но и отыскать довольно много «закладок», которые барон Гуглеб оставил в Насии. Причем эти «закладки» оказались весьма разнообразными и состояли как из различных тайников и схронов с деньгами, драгоценностями и вещами, так и из… людей. Причем людей очень разных — от затаившихся выкормышей Либвэ, надевших на себя личины простых крестьян, ремесленников и стражников, до вполне обычных торговцев, содержателей трактиров и таверн, либо капитанов каботажных судов, которые вроде как никогда не имели никакого отношения к барону Гуглебу. Но при этом однажды совершили нечто такое, что позволило Черному барону подцепить их на крючок. Хотя бы на маленький…

Большинство обычных людей считает, что всякие мелкие грешки не несут в себе никакой лишней опасности. Ну, подумаешь — слегка соврал, чтобы избежать мелкого и нудного скандала, потратил немножко не своих денег, умолчал о некоем пустяке, чтобы выглядеть лучше в глазах родителей, девушки, начальника, сослуживцев… ну кому от этого хуже-то? Хм… кому-то хуже? Ну, так они сами виноваты. Не мы такие — жизнь такая. Кто в жизни без греха-то?

И для многих эти мерзкие, но мелкие поступки действительно частенько обходятся без особенных последствий. Ну не считать же за такие уж серьезные последствия то, что ты позволил себе стать лжецом. Все же так живут. Разве нет?.. Ой, да ладно — нет безгрешных людей, не-ет. А если есть — так только лохи или уроды какие-нибудь. И что на них равняться что ли?.. Но если тебе в жизни не повезет, и ты чем-то заинтересуешь «ловца», создающего свою тайную сеть, то эти мелкие грешки окажутся именно тем самым «крючком», на который тебя и подсекут.

Нет, сначала все будет выглядеть очень невинно. И поначалу вполне может показаться не опасностью, а, скорее, удачей. А как еще обычный человек может отреагировать, если встретит кого-то, кто открыто восхитится его сметкой, житейской мудростью, умением ловко вывернуться из неудачной жизненной ситуации, оставшись при своих, а то и с прибытком. Пусть и за счет кого-то менее расторопного, ловкого… ну, или более щепетильного. Па-а-адумаешь! Ой, какие мы гордые! Чистенькими быть хотим. Вот и поделом… Не хрен рыцаря из себя корчить. А нету рыцарей-то уже, нету! Да и не было никогда. Это токмо в балладах и романах все они такие честные да правильные, а на самом деле-то… «Ловец» же все это время, громко восхищаясь и воодушевленно поддакивая, будет потихоньку коллекционировать все грешки «карася», который даже не подозревает о том, что эти все его красивые слова и позы — трепыхание улова на крючке, улова, который опытный рыбак все еще водит, давая добыче возможность посильнее насадиться на крючок. А потом — раз, и «улов» подсекается.

Происходит это очень по-разному. Иногда к моменту подсечки «улов» уже успевает набрать столько вроде как мелких грешков, что все они вкупе способны достаточно надежно поставить крест на его такой обычной и вполне себе устоявшейся жизни. Часть же подобных «карасей» к моменту «подсечки» запутываются недостаточно. И в этом случае «ловец» обычно идет на некую провокацию. Например, дает деньги, а потом делает так, что «карась» начинает считать, что может воспользоваться чужими деньгами себе на пользу, и никто об этом не узнает. Ну, там, инсценирует собственную смерть, с особо наглыми «теряет» расписку, либо придумывает еще какой-нибудь ход. Или открывает перед ним некую перспективу продвижения по службе либо в жизненном статусе, шанс на которую «карась» получит, лишь пойдя на какой-нибудь крупный и никак не допустимый условиями желаемого изменения обман либо даже преступление. Да мало ли приемов знает умелый «ловец»… А после — ап, и вроде как еще день назад крутой, независимый и очень перспективный человек уже всего лишь безвольная кукла в руках опытного «ловца».

Нет, внешне, вполне возможно, мало что изменится — «улов» будет вести ту же жизнь, а то и поднимется еще на одну ступеньку видимого жизненного успеха… вот только в любой момент рядом с ним может появиться некто, даже не «ловец», а просто его посланец, и тогда попавший на крючок «карась» мгновенно превратится в чужое безвольное орудие, которое будет делать все, что ему прикажут — отдаст все свое состояние, подложит под указанного человека свою дочь, жену либо ляжет сам, или просто убьет кого-то, кого скажут. Например, собственного ребенка. И даже собственная смерть не поможет: «ловец» сумеет, скажем, подвести к ребенку другого убийцу, умело использовав, например, трагическое известие о кончине родителя и потом все равно «замажет» семью «карася», обнародовав перед кем требуется весь список «накопленного».

Так вот, барон рассказал очень многое. Причем, как ни странно, вовсе не потому, что был значимым элементом сети Черного барона. Вовсе нет. Просто… есть такие люди, которые изо всех сил вынюхивают, подслушивают и подсматривают за другими, вероятно, считая, что собранная ими информация о самом интимном или хотя бы мало-мальски закрытом — например, о том, кто, с кем, когда и сколько, прибавляет им самим веса и значения. Ну, самореализуются они так: мол, я все про всех знаю, поэтому и крут. Вот и барон Даклеви был из таковых. А поскольку он являлся близким прихлебателем наследного принца и потому не только всегда сопровождал своего господина во время его посещений Либвэ, либо участвовал в его мерзких развлечениях в подвалах дворца или на тайных базах барона Гуглеба, но еще и служил связующим звеном между принцем Гаделем и его «совратителем», то возможностей для подсматривания, подслушивания и сбора иной информации у него было хоть отбавляй. Да уж, если бы Черный барон хотя бы подозревал о том, сколь много стало известно этому крысенышу, он бы точно не оставил его в живых…

Но главной цели они не добились — барон Гуглеб бесследно исчез. И ни в одном захваченном «логове» они так и не обнаружили ни единой подсказки о том, где его стоит поискать. Вернее, ни одной достоверной подсказки…

* * *

— Эх, хоть бы какая-то зацепка… — с отчаянием протянул Шуршан. — Вообще ж ничего!

Грон промолчал. А что тут скажешь? Искать иголку даже не в стоге сена, а в нескольких разных стогах… Они сделали ошибку, разгромив все подготовленные бароном «закладки». Надо, надо было оставить хоть кого-то, хоть какого-нибудь «живца», а лучше даже нескольких. Ну не мог барон, приложив столько усилий для создания подобной сети, никак ею не воспользоваться… Но в тот момент ему казалось, что если действовать быстро — они имеют все шансы захватить столь лакомую добычу. Если не в этом, так в следующем «логове» они отыщут следы, которые позволят сесть барону на хвост. Если не этот, так следующий агент или «карась» может дать зацепку, которая позволит взять за «жабры» уже самого барона. Нужно только успеть, не упустить, не промедлить… И теперь это оборачивалось тем, что искать барона приходилось вслепую.

— Ладно, Шуршан, — махнул рукой Грон, — иди, работай.

Когда за начальником его личной секретной службы закрылась дверь, Грон еще некоторое время сидел, молча глядя на стену. В последний год у него появилось ощущение времени, утекающего сквозь пальцы. В предыдущие годы он не испытывал такого. Нет, он совершенно точно знал, что его враг не сдался, что он где-то готовит свой ответный ход, свою месть, свой удар. Кто угодно может отступить, но только не колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мехгин Ахгимаг.

Черт, временами Грон даже испытывал раскаяние по поводу того, что когда-то решил подыграть колонтелю и притвориться представителем его врагов в его изначальном мире. Хотя, не сделай он этого, системно ничего бы не изменилось: Черный барон прошел очень хорошую школу не только выживания, но и подъема по социальной лестнице с самых низов до весьма значимых высот. И здесь он так же не собирался просто забиться в нору и как-то выживать. В этом мире он так же собирался забраться наверх, используя для этого все свои навыки и умения, предельно отточенные предыдущей жизнью в крайне жесткой и абсолютно безжалостной системе. Так что прошедшая схватка все равно состоялась бы, и, скорее всего, результат ее был бы таким же. Но, вот потом… Если бы Грон не назвался асаулом УССС, то есть представителем давнего и ненавистного врага еще из прошлого мира, Черный барон вполне мог бы посчитать, что этой планеты хватит на двоих. И что легче и спокойней убраться куда-нибудь подальше, на противоположную сторону «шарика», и как следует обустроиться там, чем оставаться здесь, рискуя нарваться на ищеек Грона. Что, прежде чем вступать в схватку за артефакт, именуемый им «Бесцветная корона», надо набраться сил, подготовить базу и кадры, укрепить тыл и лишь затем… Ибо он гарантированно никогда бы не поверил в то, что Грон совершенно не собирается искать эту самую «Бесцветную корону», что ему по горло хватило трех жизней, наполненных болью и потерями… Но сейчас это были пустые надежды. Грон не сомневался, что Черный барон никуда не исчез, что он где-то здесь, рядом, и что он готовит удар, потому что считает, что Грон — безусловный враг, старый враг еще из прежнего мира. И поэтому им двоим нет места на этой планете. То есть, как это было сказано в одном забавном фантастическом фильме, который Казимир Пушкевич смотрел еще на Земле: «Должен остаться только один из нас»…

— Ваше высочество, к вам барон Экарт.

Грон удивленно покосился на секретаря. Странно, барон должен был находиться в своем имении в шести днях пути от Агбер-порта, куда отбыл дней десять тому как. Что такого случилось, что он развернулся и рванул назад даже не доехав до места?

— Проси.

У барона явно были причины поторопиться, потому что он ворвался в кабинет прямо в изгвазданной дорожной одежде. Похоже, он мчался во весь опор и решил не тратить времени на переодевание.

— Добрый день, мой дорогой друг, — поприветствовал его Грон, выходя из-за стола и направляясь к креслам, расположенным в углу кабинета, и столику между ними, — присаживайтесь. Вина?

— А?! — барон остановился и ошарашенно уставился на Грона. Похоже, он был полностью поглощен своими мыслями. — Ну да, спасибо… Грон! Я должен тебе сообщить, что…

— Садитесь, Экарт, — мягко прервал его принц-регент. — Что бы вас так ни взволновало, я думаю, это может подождать еще несколько минут. Я вижу, вы прямо из седла. Позвольте, я угощу вас вином и фруктами. Или, может, чего-нибудь посущественнее?

— Э-э… нет, вина и фруктов будет достаточно. Наверное… — барон, подойдя к креслу даже не опустился, а рухнул в него разбросав по сторонам столика ноги в грязных сапогах. Грон шагнул к двери, приоткрыл ее и негромко бросил в приемную:

— Вина и фруктов. И… — он бросил оценивающий взгляд на барона, — горячего взвара с выпечкой, пожалуй, тоже принесите. И умыться, — после чего повернулся и двинулся к свободному креслу.

Барону явно не терпелось, но, поскольку они с Гроном знали друг друга уже давно, Экарт дожидался, пока его друг решит, что наступило время перейти к разговору. Уж упертость Грона он знал отлично. Поэтому барон спокойно умылся, вытерся полотенцем и, несмотря на собственное заявление, мгновение поколебавшись, налил-таки себе взвару и откусил свежайшую плюшку, прожевал, проглотил и только после этого поднял взгляд на Грона.

— В Запретной пуще что-то происходит, — тихо произнес он. После этих слов у Грона засосало под ложечкой.

В шести королевствах, располагавшихся на территории этого Владения, самого Владетеля не видели очень и очень давно. Впрочем, как раз этот факт не являлся чем-то из ряда вон выходящим. Подавляющее большинство Владетелей тоже сидели как сычи в своих Башнях, располагавшихся в самом центре собственных Запретных пущ, крайне редко покидая их и очень редко вмешиваясь в текущую жизнь государственных образований, составляющих их Владения. Так что очень немногие из людей, даже среди тех, кто составлял сливки местной знати — королей, эмиров, ханов, царей и князей, могли похвастаться тем, что имели счастье (ну, или, несчастье) воочию лицезреть своих Владетелей. Так что то, что никто из населяющих шесть королевств ныне живущих никогда не видел своего Владетеля, не было чем-то таким уж необычным.

Необычным было другое… Владетели, даже не покидая Запретной пущи и не показываясь на глаза людям, все равно так или иначе управляли своими Владениями. Вмешательство Владетеля в жизнь доменов, составляющих Владение, происходило не слишком часто: как правило, это случалось либо в момент смены правящего лица вследствие смерти, насильственного переворота либо… по решению самого Владетеля, часто даже непонятно на чем основанному. Также Владетель мог утвердить (или не утвердить) итоги только что отгремевший войны, предписать тем или иным доменам оказать помощь какому-нибудь другому домену, опустошенному засухой, наводнением или еще каким-нибудь бедствием, либо… милостиво разрешить другим доменам разделить территорию ослабевшего между собой. А также просто своей волей остановить начавшуюся войну или, скажем, запретить торговлю, а то и вообще любые контакты с той или иной территорией какого-нибудь другого Владения. Для этого Владетелю вовсе не было необходимости лично появляться перед своими подданными — достаточно было направить своего глашатая. Оный мог быть либо известным всем представителем местной элиты, либо совершенно незнакомым человеком: слугой Владетеля, прибывшим из его Башни, и просто пойманным на дороге бродягой, вот таким образом осененным «милостью Владетеля», который и провозглашал его волю. После чего всем, услышавшим ее, оставалось только подчиниться. Либо умереть, потому что неподчинения не терпел ни один Владетель.

Но за последние двадцать лет в шести королевствах сменилось не только несколько королей, но и три династии, а также произошло два довольно существенных изменения границ. Ну и, кроме того, стараниями Грона купцы Агбер-порта разведали и установили несколько новых и довольно прибыльных торговых маршрутов в те места, с которыми ранее не торговали. Более того, пара новых маршрутов оказалась из тех, которые раньше, хоть и довольно давно, были запрещены велением Владетеля. Однако никакой реакции из Запретной пущи на эту… м-м-м, несколько вызывающую самостоятельность не произошло. Все было тихо и спокойно. И вот на тебе…

— М-м-м, и в чем это выразилось?

Барон прожевал кусок плюшки, отхлебнул взвару и заговорил:

— В ту ночь мы заночевали в придорожном трактире, расположенном в одном дневном переходе от Каргалайра. Я ехал неторопливо, поэтому устал не сильно и потом, уже улегшись в постель, довольно долго просто лежал, раздумывая о том, что из внедренных тобой на королевских землях новшеств стоит повторить и в моем поместье. Ты же знаешь, что я раньше был вполне удовлетворен доходом со своего поместья и предпочитал не трогать то, что и так работает вполне нормально — не столько из лени, сколько опасаясь не слишком умелым вмешательством в налаженное хозяйство скорее не повысить, а понизить доходы. Но за последнее время несколько моих друзей, последовав твоему примеру, перестроили дела в своих хозяйствах, что привело к резкому повышению их достатка. Вот я и решил — какого Владетеля! Кхм… ладно, не об этом речь, — Экарт вздохнул. — Короче, я лежал и размышлял. И в этот момент… — барон вздохнул и резким движением вытянул из-за ворота свою «жемчужину». — Вот!

Грон внимательно уставился на «жемчужину». Она явно изменила цвет. И, похоже, немного уменьшилась. Принц-регент бросил вопрошающий взгляд на барона и, дождавшись разрешающего кивка, осторожно прикоснулся к ней двумя пальцами. «Жемчужина», как обычно, ощутимо дрогнула под его пальцами. Он несколько мгновений осторожно ощупывал или, скорее, оглаживал ее. Похоже, она изменила не только цвет и размер, но и температуру. Ранее ее температура равнялась теплоте человеческого тела, а теперь она была хоть и ненамного, еле заметно, но холоднее.

— Ты… уже пробовал?

— Да, я уже использовал ее. Дважды. И, похоже, ее сила несколько уменьшилась. Ненамного, но заметно. Во всяком случае, «окружение Омана» мне удалось сотворить не более пяти раз. А ранее меня хватало на шесть, а иногда, при удаче, даже на семь.

Грон задумчиво кивнул.

— Это… это важно. Но почему ты думаешь, что это непременно связано с Запретной пущей?

— А с чем? — вскинулся Экарт. — Ты можешь предложить какой-нибудь другой вариант?

Грон задумался, а затем отрицательно покачал головой.

— Ну-у, если постараться и подумать, то смогу, но, вероятно, ты прав. Озвученная тобой версия выглядит наиболее правдоподобной, — он еще немного подумал, а затем задумчиво произнес: — Похоже, нечто, появившееся в глубине Запретной пущи, начало тянуть к себе энергию.

Барон вздохнул и потер лицо ладонью, на которой Грон заметил мозоли от конского повода, а потом произнес с тоской в голосе:

— И чего нам теперь ждать?

— Не знаю, — мягко отозвался принц-регент, — но и хоронить себя раньше времени не собираюсь. Спасибо тебе за то, что ты так быстро сообщил мне эту, несомненно, крайне важную информацию, а теперь иди отдыхать. Я попрошу тебя завтра снова прийти сюда к полудню. А до этого — не забивай голову бессмысленными тяжкими мыслями. Выспись, отдохни. Мне твоя голова нужна свежей и готовой к работе.

Выпроводив барона, Грон вызвал к себе начальника канцелярии и Шуршана. Первое, что необходимо было сделать в связи с известием, принесенным Экартом, это собрать всю доступную информацию. В принципе, вполне возможно, что никаких заметных изменений еще не произошло, и те запросы, которые начальник канцелярии разошлет по всем провинциям, как прилегающим к Запретной пуще, так и находящимся от нее на расстоянии не более пяти дневных переходов, останутся без ответа. Но интуиция подсказывала Грону, что это не так, что некие изменения заметили уже многие, просто, возможно, не обратили на них особого внимания. Или, например, пока еще боятся об этом говорить.

С начальником канцелярии, прибывшим первым, закончили быстро. Он молча выслушал распоряжение Грона, уточнил, какого типа информация требуется, спокойно выслушал ответ «любая» и, все так же молча поклонившись, вышел из кабинета.

Шуршан появился только через полчаса после того, как кабинет покинул начальник канцелярии. Как выяснилось, он уже успел выехать из дворца и отъехать довольно далеко, прежде чем его нагнал посланный секретарем посыльный.

Войдя в кабинет, старый браконьер и разбойник молча сел на стул, стоящий у стола, и уставился на Грона напряженным взглядом. Грон вздохнул и негромко начал:

— Час назад ко мне в кабинет влетел Экарт.

Шуршан дернулся, похоже, собираясь удивленно брякнуть нечто вроде: «Он же уехал», но сумел-таки удержаться и только молча кивнул.

— Он сообщил мне, что его «жемчужина» выдала необычную реакцию. Я посмотрел — так оно и есть.

Шуршан слегка подался вперед и напрягся.

— Барон считает, что эта реакция на что-то, что происходит в Запретной пуще, — Грон сделал паузу, бросил в сторону главы своей личной секретной службы тяжелый взгляд и столь же тихо продолжил: — Так что тебе нужно будет сформировать несколько групп и отправить их к Запретной пуще. Пусть порыскают и поищут любую полезную информацию. Сам понимаешь, какие неприятности мы можем получить оттуда.

Шуршан молча кивнул. Грон еще раз окинул его тяжелым взглядом, потом вздохнул и тихо произнес:

— И я не исключаю, что это может быть как-то связано с… — он сделал короткую паузу, после чего еще более тихо закончил: — Со всеми этими нашими неудачными многолетними поисками.

Глаза Шуршана удивленно расширились, он замер, а затем медленно наклонил голову и выдохнул:

— Понял…

2.

— Ну что там? — тихо прошептал Гаруз. Сибан, оседлавший толстую ветку светлоствольного вяза, каковые здесь встречались довольно часто, ответил не сразу. Еще около минуты он вглядывался вдаль сквозь странное устройство, позволявшее куда лучше рассмотреть детали, находившиеся на довольно большом расстоянии. Такое не так давно начали делать на оптической мануфактуре. Правда, сектор обзора при этом резко сужался… Сибан бережно убрал устройство в прочный кожаный футляр, задвинул тот за спину и соскользнул вниз по стволу.

— Не разглядеть ничего, — столь же тихо сообщил он командиру. — Надо поближе подобраться…

Гаруз хмыкнул и задумчиво потер заросший недельной щетиной подбородок.

Их группа рыскала по окрестностям Запретной пущи уже почти месяц. Сначала группа работала в прилегающих к пуще провинциях Агбера, но там многого накопать не удалось. Да, крестьяне, живущие ближе дневного перехода к опушке Запретной пущи, в один голос утверждали, что в пуще что-то происходит, но детали различались очень сильно. В одних местах утверждали, что ужасные твари стали чаще покидать лесные дебри, что следы чудовищных лап страшного зверья видели почти на полдня пути от опушки, чего не случалось уже очень и очень долгое время, что по ночам часто стал слышаться жуткий вой, от которого скотина бесится и кидается на стены, а собаки, наоборот, поджимают хвосты и забиваются под завалинки. Зато в других рассказывали прямо противоположное: что поля и огороды, на которых ранее частенько паслись небольшие твари из чащи, ныне подвергаются набегам куда как реже, что заблудившаяся корова была обнаружена на самой опушке пущи во вполне себе целом и спокойном состоянии, что мелкие твари пущи, ранее смертельно опасные для мелкой домашней живности и птицы, ныне стали настолько квелыми, что собакам не только удается их отогнать, но и временами даже загрызть. Причем, Гарузу пока не удавалось выделить в этих рассказах никаких закономерностей. Ну, не было так, что скажем, к северу от какой-то точки ситуация стала хуже, а к югу — наоборот. Нет, все было вперемешку — скажем, в одной деревне тварей чащи оглоблей гоняют, в соседней ночами не спят от страха, а в следующей — снова оглобля. И так по всей границе. Так что в Запретной пуще что-то происходило, но к добру оно или к худу, пока было непонятно… То есть нет — понятно конечно, что к худу, ибо что бы ни происходило в Запретной пуще, это всегда в конце концов приводило к бедам. Однако масштаб этих бед, конкретика, временные рамки — все это было точно так же туманно, как и в первый день прибытия группы Гаруза в окрестности Запретной пущи.

И так продолжалось до тех пор, пока в одной из деревенек староста не сообщил, что его свояк, ездивший на ярмарку в городок соседней Насии, приехал с ярмарки с выпученными глазами и неожиданным слухом, что в Насии кто-то видел Бездушных. Поэтому Гаруз подхватился и рванул в Насию…

— Точно ничего не разглядеть?

— Не-а, старшой, — отозвался Сибан. — Ты ж меня знаешь.

Гаруз вздохнул и кивнул. Это точно. Таких острых глаз, как у Сибана, Гаруз до сих пор более ни у кого не встречал. Впрочем, у него вся группа такая была… У каждого есть какой-то талант уникальный. Даже не талант, а талантище…

— Ладно, слезай. Коль так — надо подобраться поближе…

До Насии они добрались за два дня. Около Запретной пущи от границы до границы королевств было не так уж и далеко. Все домены Владения сходились к ней довольно узкими клиньями, будто спицы к втулке тележного колеса… И в первой же деревне им, буквально захлебываясь, рассказали, что все, что они слышали, произошло «эвон в Дремучихе, полдня отсюда, та-акая жуть была. Всех, всех порвали!». Но когда они добрались до той самой Дремучихи, выяснилось, что все произошло не здесь, а «да рядышком тут на Выселках». С Выселок тоже пришлось отправляться дальше. Так что на поиски действительного места, где были замечены Бездушные, ушло почти пять дней. И вот сегодня они, наконец-то, добрались до него… Наверное.

— Бурт, ты сидишь здесь. Ежели там кто ухоронился из… ну… понял, короче. Так посмотришь все внимательно и ходу до господина Шуршана. Понял?

— Понял, но…

— Цыть, — рявкнул Гаруз на молодого. — Или забыл, какая первая обязанность разведки?

— Принести информацию, — понуро отозвался стажер группы.

— Во-от, — наставительно воздев палец, произнес Гаруз и вздохнул. — К тому же ежели нам встретится то, с чем мы сами не справимся — ты уж никак не поможешь. Понял?

— Так точно, — уже по-уставному отозвался стажер.

— Ну вот, вспомнил, как отвечать надобно, — удовлетворенно кивнул Гаруз. — И это — внимательно смотри. Ты господину Шуршану должо́н информацию принести, а не сопли — а-а-а, м-я-я, все погибли, и так далее. Понял?

— Так точно, командир, — стажер оглянулся на дерево, на которое до этого забирался Сибан, но Гаруз его остановил.

— На дерево не лезь. Ежели там что такое, с чем мы ни справиться, ни уйти от него не сможем, тебе отсюдова быстро ноги делать будет надобно. Так что с земли смотри. И чуть что — мигом к лошадям. Понял?

— Так точно, — в третий раз повторил Бурт. Гаруз одобрительно кивнул и развернулся к остальным.

— Значица так, идем «пилой». Первым зубом — Кост. И в оба мне смотреть!

Кост только хмыкнул — мол, нашел кого учить.

— Сибан, ты справа. Ежели на нас кто выскочит, ты…

— Понял, — коротко отозвался тот.

— Не перебивай! — рявкнул на него Гаруз, и сердито насупившись, продолжил: — Так вот, ты уведешь его от стажера. Подальше уведешь. Теперь понятно?

Сибан молча кивнул.

— Ну-у… дай нам Владетель удачи, — Гаруз осенил себя знаком оберега и, вскочив на коня, махнул рукой, давая Косту сигнал выдвигаться. Он был назначен «первым зубом» схемы «пила», так что его место было впереди всех.

У оврага… пахло. Да что там пахло — воняло!

Кост, еще на подъезде, притормозил, и начал обматывать голову башлыком. Гаруз огляделся по сторонам и тоже занялся этим делом. Остальные последовали его примеру… Когда они подъехали вплотную, Сибан, шустро подтянувшийся к отряду, удивленно присвистнул:

— Да уж, порезвились здесь… а вот интересно, командир, почему зверье требуху не растащило?

— Если здесь действительно Бездушные работали — зверье сюда не сунется, — мрачно отозвался Гаруз. — Где-то год еще. Уж не знаю, как и чего они чуют, но Бездушных они боятся до усрачки.

Кост покосился на командира и, соскользнув с лошади, начал осторожно спускаться в овраг. Группа рассыпалась по краю оврага, продолжая настороженно посматривать по сторонам.

— Чисто! — крикнул снизу Кост спустя десять минут, предварительно облазив все норы, которые покойные разбойнички успели нарыть в склонах оврага. Гаруз скривился, повернулся к Сибану и повел подбородком на дальний конец оврага, определяя тому место поста. Несмотря на то, что пока ничто не предвещало никаких опасностей, охрану оставить все-таки было надо. Да и стажеру тоже посидеть на своем месте пока будет лучше — кто его знает, как оно повернется, когда они спустятся в овраг. А ну как затаившийся враг как раз этого и ждет?

— Ну и вонь, — сдавленно произнес Гаруз, спустившись вниз, — аж слезу вышибает.

— Хм, я-то гадал — почему окрестные крестьяне здесь не порылись, — с коротким смешком произнес один из бойцов. — Да тут без привычки вообще духа лишиться можно.

— Да уж, крестьяне — они такие. У своих, деревенских — медяка не возьмут, а вот коли кто чужой отвернется либо что-то, как им покажется, бесхозное углядят — так пиши пропало. И концов не найдешь. Куда там Теневой гильдии… — отозвался другой.

— Все, бросили языком молоть, — оборвал «лирику» Гаруз, — работаем.

Обследование оврага они закончили как раз к темноте. Поднявшись наверх и отъехав обратно к опушке, на которой все это время в «секрете» проторчал стажер, все облегченно размотали башлыки и отдышались.

— Да уж, до сих пор голова кружится и глаза слезятся, — выдохнул Кост. Стажер сочувственно пялился на них, переводя взгляд с одного на другого. А потом осторожно спросил:

— Что так сильно воняло?

Сибан хмыкнул.

— Ты, молодой, еще бы наверху блевать начал. Прямо через башлык.

Стажер задумался и тихо произнес:

— Странно…

— Да чего тебе стран…

— Тихо! — рявкнул Гаруз и, развернувшись к молодому, переспросил: — Чего тебе странно-то?

Тот смутился.

— Ну… я так… просто…

— Не мямли, а отвечай на вопрос, — Гаруз упер в стажера свирепый взгляд.

— Так точно, командир! — тут же вытянулся в струнку стажер. И бойко продолжил: — Я просто подумал, что овраг, вроде как, довольно близко… и ветерок… а здесь ничего не чувствуется. Да и… они ж сколько уже лежат. Пованивать должны — это точно, но не так, чтобы слезу вышибало…

— Так… — Гаруз окинул взглядом свое тут же подобравшееся воинство. У него в группе дураков не было, так что слова молодого все оценили мгновенно. Странности, подмеченные стажером, действительно имели место быть, а долгий опыт службы в одном из наиболее элитных подразделений господина Шуршана давно уже позволил им всем вывести одну непреложную в их работе истину — любые странности опасны. Любые! Поэтому, если у тебя нет веской причины находиться поблизости от какой-нибудь странности, самым разумным поступком будет взять ноги в руки и быстренько-быстренько оказаться от нее подальше.

— …по коням и уходим. Быстро.

— А? — стажер ошеломленно воззрился на Гаруза. Но тот только вызверился на нерасторопного подчиненного:

— Команды не слышал? Бегом!

Из леса на дорогу они выбрались через полчаса и сразу же пустили коней галопом. Но когда странный овраг и группу разделили речка и два холма, Гаруз махнул рукой и натянул поводья, переводя своего жеребца на рысь. Видимой опасности не было, так что гнать коней до запала было не нужно. Отъехали быстро на приличное расстояние — и будет пока, теперь надо дать коням роздых. А ну как где далее на пути еще какие опасности повстречаются — а кони уставшие.

Нет, разбойников Гаруз не опасался. Насия, конечно, не Агбер, и таковые здесь встречаются куда чаще, чем дома, но сильной шайки тут быть не может. Сильная — это когда дезертиры либо вообще дворяне с дружиной шалят. Вот эти — да, эти — люди опытные, и вооружение у них, как правило, вполне приличное. С такими схлестнуться — себе дороже будет. Но откуда в сегодняшней Насии таковым появиться? Войны давно уже нет, так что дезертиры отпадают. Тех, что с прошлой войны остались, уже давно либо егеря к ногтю прижали, либо… либо осели где, ежели поумнее. А то и вообще обратно на службу нанялись.

А за дворянством нынешний король Насии Ормераль I зорко приглядывает и баловства не допустит. Он с, дай ему Владетель здоровья и долгих лет жизни, принцем-консортом и их онотьером очень даже близко стакнулся. Прям голубки неразлучные. Так что господин Шуршан ему секретную службу по примеру Агберской помог наладить. Поэтому нет у дворянства местного ни единого шанса побаловаться, чтобы это осталось бы не известным королю. А король таких дел оченно сильно не одобряет. Вплоть до усекновения головы…

Так что максимум, что им тут может повстречаться — это шайка из бывших крестьян либо бродяг каких бестолковых. Десятка в три-пять. А для их группы это мясо — на один зуб. Да и не будут они нападать на хорошо вооруженный отряд. Несмотря на то, что бойцы Гаруза в легкой кожаной броне, а не в бахтерцах или латах, да еще и специально сделанной так, чтобы она совсем броней не казалась — повадки-то не скроешь. А крестьянский глаз — цепкий, на гриб в лесу, да на скотину наметанный. Так что углядят, что непростые всадники едут, к тому же оружием увешанные по самое не могу. Нет, не полезут… Ну а ежели найдутся совсем глупые, что рискнут — да и царство им небесное.

Проехали еще около двух часов, правда, как остудили коней от галопа, уже шагом, а не рысью. Гаруз скомандовал остановиться на привал у небольшого ручья: до темноты было еще довольно далеко, но надо было осмотреть и рассортировать находки. Там-то в овраге все, что показалось интересным, просто навалом собрали и увязали в тряпье, которое выглядело более-менее чистым и наиболее целым. Ну как целым — просто большие куски подобрали. Или то, что в норах нашлось. Но в норах нашлось мало: судя по слухам, эту банду порубили в конце осени, а в это время уже холодно и погода дрянь, так что все, что у них было, разбойнички на себя намотали.

Только в самой большой норме отыскали пару плащей и казну. Совсем тощую — судя по ней, а также по кошелям, которые отыскались на нижних половинах искромсанных тел, дела у душегубов шли очень неважно. На всех про всех — десяток серебряных, и под сотню меди. Впрочем, может какой кошель-другой не нашли, там же все кусками тел завалено было, да и глаза резало. Но никто о такой потере не жалел, потому что вряд ли в них было больше десятка-другого меди…

Главное — удалось собрать обломки оружия, которым разбойники пытались защищаться, куски одежды и некоторое количество останков тел. В основном с костями, ибо на них следы от ударов оказались наиболее ярко выражены. Вот с ними-то как раз предстояло больше всего возни. Сначала их надо было хоть чуть ополоснуть, чтобы не так уж сильно воняло, а затем купить в ближайшей деревне бочонок меда — и утопить в меду. Ну, чтобы за то время, пока они доберутся в Агбер-порт, эти куски окончательно не разложились. То есть, возможно, они и так вполне себе доживут, судя по тому, в каком состоянии они были найдены спустя столько времени после того как… кхм… они образовались. Но кто его знает — а ну как это свойство места, а не самого куска? Так что лучше поберечь.

— Эм, командир, можно спросить? — неуверенно произнес стажер, когда они уже побултыхали останки в ручье. Совсем запаха это не отбило, но вонять стало ощутимо меньше. А может, просто притерпелись.

— Ну, спрашивай, молодой, — добродушно отозвался Гаруз, внимательно осматривая обломки оружия. Чтобы не таскать лишнюю тяжесть, надо было отобрать только те, следы на которых заметно отличались друг от друга. Большую же часть обломков с похожими следами ударов можно выбросить.

— А зачем мы все это собрали?

— Хех, — хмыкнул Гаруз и бросил на стажера насмешливый взгляд. — Вот ты скажи, молодой, зачем мы вообще тут шаримся.

— Ну-у… — стажер запнулся, а потом осторожно произнес: — Чтобы разузнать все.

— Что все? — заинтересованно спросил Гаруз. Этого парня он сам отобрал в свою команду, несмотря на то, что, в отличие от остальных выпускников Гравэ, он не выглядел молодым волчонком, способным рвать глотки и выгрызать истину. На их фоне он смотрелся этаким пентюхом. Но в «сопроводиловке», с работы над которыми Гаруз всегда начинал отбор кадров, было отмечено, что парень умеет смотреть на ситуацию под неожиданным углом и подмечать то, что ускользнуло от других. И к настоящему моменту Гаруз мог с уверенностью заявить, что преподаватель Гравэ был совершенно прав, охарактеризовав парня подобным образом. Взять хотя бы сегодняшний случай: никто ж не заметил, что при обычных условиях столь сильная вонь, которая стояла в овраге, точно должна была добивать до опушки. Так что своим выбором Гаруз был вполне доволен. А что касается хватки — ничего, заматереет.

— Ну, какие тут есть опасности, — еще более осторожно ответил стажер.

— Где? В Насии?

— Нет, в Запретной пуще и вокруг нее.

Гаруз хмыкнул.

— То есть мы вот так явимся в Агбер-порт к господину Шуршану и заявим ему — так мол и так, опасности в Запретной пуще такие-то и такие, а других нет и быть не может. Так что ли?

— Ну-у… — снова протянул стажер, — да нет, наверное.

— Тогда повторяю вопрос — чем мы тут занимаемся?

Стажер задумался. И думал довольно долго. А потом уныло произнес:

— Не знаю.

Гаруз удовлетворенно кивнул. И ошибки свои парень признавать готов. Это хорошо.

— А занимаемся мы здесь, молодой, тем, что добываем ин-фор-ма-ци-ю, — это слово Гарузу очень нравилось. Откуда оно взялось — он не знал, но услышал его впервые от онотьера. И долго тогда пытался повторить, ломая язык. Но так и не смог. Все время путался. А освоил он его уже намного позже. Когда это слово уже вовсю начал использовать господин Шуршан… Стажер окинул командира недоуменным взглядом.

— А я разве не это сказал?

— Нет, молодой, — качнул головой Гаруз. — То есть, конечно, если мы где заметим очевидную опасность — то да, мы о ней непременно расскажем. Но мы с ребятами уже тертые парни, и отлично знаем, что наиболее серьезными являются опасности как раз неочевидные. Ну, которые мы сами, вот так, с налету, вблизи, разглядеть не сможем. Уж, извини, мы — полевые. Нам больше кого пристукнуть, кого за жабры взять. Ту же ин-фор-ма-ци-ю из какого трактирщика или сельского старосты выжать — где лаской, а где и таской. Улики какие пособирать… Нет, ежели чего не особо сложное — разнюхать где какой купчик чем запретным балуется или, там, один дворянин других резать начал из-за наследства — эт мы тоже могем. Но ежели чего навроде этого, — Гаруз ткнул пальцем вбок, в ту сторону, где находилась Запретная пуща. — Это не к нам. Тут куда большие умники думать будут. А наша задача — приволочь им то, над чем они как раз и будут думать. Ин-фор-ма-ци-ю. Те же улики. Слухи. Можно и людей, которые сами что-то видели, а не от шурина двоюродного племянника соседа брата жены как-то что-то услышали. Понятно?

— Понятно, — кивнул головой стажер.

На ночь остановились у этого же ручья, только отъехали немного — на том месте, где с трофеями разбирались, уж больно все изгваздали… Лагерь разбили привычно — стенка из нескольких кольев и лапника, чтобы от ветра защита была и тепло костра попусту не рассеивалось, из лапника же быстро устроили лежаки, на которые бросили спальные мешки. Чья это придумка, Гаруз точно не знал, как бы даже не самого онотьера, но вещь оказалась дюже удобной и теплой.

Первая половина ночи прошла спокойно. А вот когда восток уже начал едва заметно светлеть, Гаруз проснулся от того, что его осторожно трясли за плечо. Он мгновенно напрягся, готовый одним движением разорвать специально сделанную хлипкой стяжку разреза спального мешка и вскочить на ноги уже вооруженным и готовым к бою, после чего открыл глаза. Тряс его стажер.

— Что? — тихо, одними губами выдохнул Гаруз. Стажер молча скосил глаза на часового, сидевшего чуть в стороне от костра. Это был Сибан. В последнюю утреннюю смену дежурил именно он. Вместе со стажером — одного молодого пока на дежурство не ставили… Заметив, что стажер перестал его трясти, Сибан поднял руку и четко просигнализировал пальцами: «Вероятная опасность», «Скоро» и «Не сейчас». Гаруз на мгновение задумался, затем так же тихо прошептал стажеру:

— Буди остальных.

А сам аккуратно расстегнул три верхних пуговки стяжки и выбрался из спального мешка. Коль непосредственной опасности нет, зачем портить хорошую вещь.

Собрались быстро. К тому моменту, когда на востоке только-только появилась серая полоса, лошади уже были оседланы, на спинах вьючных закрепили мешки, а у костра, на примятых лежанках из лапника оказались уложены «болваны», изготовленные все из того же лапника, укрытого плащами, внутрь которых, кроме того, каждый запихнул по паре снятых с ног портянок. Ежели преследователи были с собаками — это их на какое-то время обманет. Непременно подойдут обнюхать. Ну а они уж своего не упустят…

«Преследователь» появился где-то через полчаса. Сначала заволновались лошади, несмотря на то, что их на всякий случай опоили специальным зельем — среди следовых собак встречаются и такие, у которых в крови есть примеси тварей Запретной пущи, их любая животина боится до безумия. Вот и приготовились на всякий случай… А что после этого зелья лошади как заторможенные будут и скакать окажутся способны куда медленнее, чем обычно — не страшно. Уходить все равно решили лесом, в сторону границы, а в лесу на полный аллюр не перейдешь. Идти в лесу полным аллюром это непременно или ногу лошади сломать, или в какую яму навернуться, либо еще какую неприятность, куда хуже, споймать… Но вот то, что лошади заволновались несмотря на зелье — Гаруза насторожило. Что же это за «собачки», на которых животинки так реагируют?

И «собачки» появились. Вернее «собачка». Одна. Но какая! Гаруз нервно сглотнул, а затем мгновение подумал и подал знак: «Заряжать особым». Сильной надежды, что это как-то поможет, у него не было — не та тварь, которую можно было даже составным взрывным болтом взять, но не задирать же лапки и подставлять горло сразу же, даже не попытавшись потрепыхаться?..

Шевеления рядом он не услышал, хотя был уверен, что вся группа сейчас извлекает из тулов короткие толстенькие болты. Таковых в боезапасе у каждого было всего по две штуки, уж больно дорого они стоили. На изготовление подобного болта тратилось едва ли не больше времени, чем на сам компактный пружинный арбалет, входивший в снаряжение каждого бойца группы. А вот лук у них был всего один на всю группу, как и лучник. Впрочем, не мудрено: за последний год у группы только два раза возникла ситуация, когда им пришлось воспользоваться луком, а вот «пружинники» пришлось применять куда как чаще. В схватке на короткой дистанции — самое милое дело. Бьет мощно, держать можно одной рукой и, главное, выстрелить можно внезапно. Он же короткий, плащом прикрыл — и хрен кто разглядит.

Все-то привыкли, что то, из чего стреляют — штука громоздкая и для применения обеих рук требует. А тут стоит себе человек и одной рукой бороду оглаживает. Или даже клинок в руке держит. Вот и не ожидают… В этот момент с боков послышались еле слышные щелчки, означающие, что арбалеты встали на боевой взвод. Они были едва слышны даже здесь, но Костяная гончая, чудовищное порождение Запретной пущи, в этот момент наконец-то решившая разобраться с тем, что ей так не нравится в этих спящих фигурах, и уже подобравшаяся для прыжка, тут же вскинула голову и уставилась прямо на них. Гаруз был не очень хорошо знаком с повадками подобных тварей (а кто вообще из живых был с ними «очень хорошо» знаком?), но понял, что время вышло, и если промедлить хоть один удар сердца — то никаких шансов у них не останется вовсе. Поэтому просто надавил на спуск своего арбалета.

— Ты-дах, — глухо бухнуло со стороны гончей. И сразу же еще:

— Ты-ты-ты-дах-дах…

И тварь… рухнула! Гаруз на мгновение замер, ошарашенный тем, что им удалось убить… нет, тварь зашевелилась… да просто нанести хоть какой-то урон этому чудовищному порождению Запретной пущи. Но затем опомнился и, уже не скрываясь, в голос заорал:

— Заряжай!

К тому моменту, когда тварь сумела-таки подняться на ноги, они загнали в арбалеты по последнему особому болту. После чего Гаруз вскинул свой «пружинник», торопясь поразить тварь… но это оказалось его ошибкой. Потому что когда он нажал на спуск, гончая прыгнула… Эта тварь, в которую только что вошло больше полудюжины болтов, отделяемые головки которых рванули глубоко в ее теле, а металлические «древки» намертво засели в ее внутренностях, удерживаемые раскрывшимися острыми «лапками»-фиксаторами, прыгнула на них, преодолев почти три десятка шагов за один прыжок и лишь немного не дотянув… Его болт, как и пара других, выпущенных столь же бестолковыми торопыгами, как и он, ушли мимо, но остальные сумели-таки всадить в приземлившуюся тварь свои болты достаточно точно. Отчего уже раненная тварь снова рухнула на землю, дав им маленький шанс. И Гаруз его не упустил.

— Ходу! — заорал он, разворачиваясь и бросаясь к лошадям, которые уже бились, пытаясь сорваться с привязи. На таком расстоянии от настоящей твари из пущи уже никакое зелье помочь не могло.

Первые пять сотен шагов лошади, несмотря ни на какое зелье, прошли галопом, никак не реагируя на все усилия всадников, боящихся, что во все еще царящей в лесу темноте кто-то из лошадей поломает ноги. И… так и произошло. Когда они выскочили на старую вырубку, уже поросшую молодым лесом, конь под Костом попал копытом в яму и с громким хрустом сломал левую переднюю ногу. Но Кост не растерялся и, соскочив с падающего скакуна, прыгнул к вьючной, одним движением скинул с нее вьюк и вскочил ей на спину. Прямо так, без седла.

У дальнего конца вырубки они потеряли еще одну лошадь, напоровшуюся грудью на жердину. Но, слава Владетелю, на этот раз вьючную. Так что боец, к лошади которого она была привязана, просто молча обрубил повод, и отряд в полном составе помчался дальше. Более, опять же слава Владетелю, потерь не было. Но старший группы сумел осознать это далеко не сразу, а только через пять сотен шагов. Ну, когда лошади, похоже, наконец-то переставшие чуять тварь из Запретной пущи, вследствие чего всадникам все же удалось взять их под какой-то контроль, перешли на крупную рысь. Только тогда Гаруз, как и остальные, сумевший-таки справиться со своими лошадьми, оглянулся и торопливо пересчитал своих. Один, два, три… уф, все. Даже стажер держится молодцом. Гаруз шумно выдохнул и просипел:

— На канийский тракт двигаем.

— К границе? — уточнил Кост.

— Да.

— А тварь в людные места за собой не приведем? — поинтересовался Сибан. Гаруз задумался. Вот этого очень бы не хотелось. Хоть тут не Агбер, но земли вроде как дружественные. Да и вообще не по-людски это — такую тварь в населенные места вести… Но его размышления прервал молодой.

— Не должны, — уверенно ответил стажер. — Такие твари за пределами Запретной пущи быстро слабнут и гибнут. Они — ее порождение, и потому вне ее жить не могут. Да и вообще, их необычная живучесть как раз таки вызвана тем, что они все переполнены эманациями пущи. И пока этих эманаций в них много — они способны залечивать даже самые сильные раны. Но когда они исчерпываются — твари сразу же погибают, даже если они не ранены. А мы ее очень сильно поранили, поэтому сейчас эти эманации расходуются очень быстро. А поскольку она сейчас далеко от пущи и восполнить их никак не может, я не думаю, что она протянет дольше чем три-четыре часа.

Пару минут все скакали молча, а затем Кост пробурчал:

— Да, мало ли что там думает молодой…

— Не задирайся, Кост, — оборвал его Сибан. — Мало-немало, а только вот живы мы лишь благодаря ему.

Кост удивленно воззрился на соратника.

— Вот ни разу не поверю, что ты проворонил…

— Нет, я ничего не проворонил, — снова не дал ему закончить Сибан, — вот только к тому моменту, как я заметил бы опасность, делать что-то совершенно точно было бы уже поздно. А парень обратил внимание, что с той стороны, с которой приближалась тварь — птицы молчат. Они ж перед рассветом, сам знаешь, как начинают гомонить. А здесь — тишина. Ну а потом мы услышали, как они еще и разлетаются. Прямо поголовно и вперемешку — сойки с вьютишками, голованами и щеглами. Одной стаей. Ну, я и…

— Это ты молодец, Сибан, — вступил в разговор Гаруз. — Я-то подумал, ты охотников засек… И ты тоже молодец, молодой. Точно всех нас спас, — командир на пару мгновений замолчал, прикидывая, а затем решительно произнес: — Коль выберемся из этой заварушки, так это, как выпустишься — ко мне в команду просись. Возьму. Так и скажешь на распределении. Мол, Гаруз обещался в команду взять. Я их предупрежу.

— Спасибо… — несмотря на темноту, все разглядели, как стажер покраснел. То ли от смущения, то ли от удовольствия. Но шутить над этим никто не собирался, ведь парень действительно вытащил их головы из пасти смерти. Что могла бы натворить Костяная гончая со спящими людьми, всем было отлично понятно.

— А откуда ты знаешь-то про тварей?

— Так нам в Гравэ курс читали. Ну, про тварей Запретной пущи. Откуда берутся, какие виды известны, особенности и так далее. А потом я еще к преподавателю отдельно подходил, спрашивал.

— Зачем?

— Ну, так интересно же. Они ж совсем другие. От обычных животных у них почти ничего не остается. Они жизненной силой питаются, а не мясом. Потому-то жертвы всегда на куски раздирают. Но сами куски, как правило, на месте побоища остаются. Не нужно им мясо. А вот боль нужна. Потому что чем с большей болью жертва убита, тем больше с нее жизненной силы твари перепадает.

Остальных передернуло. Да-а-а… не приведи Владетель такой на зуб попасться. И все невольно дали своим скакунам шенкеля, стремясь как можно быстрее отдалиться от столь страшной перспективы.

— Хотя совсем эманаций пущи, жизненная сила заменить не способна, — продолжил, между тем, стажер. — Сколько бы они этой жизненной силы не набрали — все одно сдохнут. Только попозже. Ну, если обратно в пущу не успеют вернуться. Но это вряд ли. Твари уж если покидают пущу, так обратно практически не возвращаются. Ну, нам так рассказывали…

Следующий час они все так же скакали вперед, иногда переходя на шаг, чтобы дать лошадям отдохнуть, но затем вновь пускали коней рысью. Рассказ стажера всех сильно приободрил, полностью полагаться на него было бы глупо. Несмотря ни на что, о тварях пущи ничего не было известно наверняка. И кто их знает — может как раз Костяные гончие обладают куда большим запасом этой самой эманации, и ее хватит на то, чтобы и залечить раны и догнать их. Или эта тварь по пути наткнулась на кого-нибудь и «хлебнула» от души жизненной силы.

Второй раз они увидели тварь уже перед самым полуднем. К тому моменту группа добралась до реки и, не став искать брод, быстро нарубила мечами нетолстых деревьев и связала из них два небольших плота, плавучесть которых повысили еще и несколькими надутыми воздухом бурдюками. Нагрузив на них вьюки, седла, одежду и оружие, все забрались в воду и, вместе с лошадьми, быстренько переправились на противоположный берег… Они уже оделись и почти закончили навьючивать на коней поклажу, когда те вдруг взволновались и принялись храпеть и дергать поводы. Гаруз оглянулся. На противоположном берегу реки из зарослей показалась Костяная гончая.

— Сибан, молодой, отведите лошадей, — быстро начал Гаруз, — остальные к бою!

— Что заряжать, командир? — спокойно уточнил Кост. Старшой досадливо сморщился. Особые болты кончились, а остальные… даже яд бесполезен. Твари пущи — сами по себе яд, и никакая отрава на них, как правило, не действует.

— Бронебойным заряжайте. И цельтесь по суставам. Хоть немного замедлим…

— Командир, — тихо позвал один из бойцов, — ее вроде шатает.

— После того как по ней попало полтора десятка особых болтов-то, — хмыкнул Гаруз.

— Да нет, видимых повреждений на твари я не вижу, наверное зарастила, но вот на ногах держится как-то… — он замялся, подбирая слово, но Гаруз уже и сам увидел, что с тварью явно что-то не то. Ее не только шатало, но и трясло мелкой дрожью, хотя видимых повреждений точно видно не было. Даже хвостовки болтов не торчали.

— Та-ак… — Гаруз на мгновение задумался, — отходим потихоньку к лошадям.

И они осторожно двинулись от реки, продолжая держать свои «пружинники» направленными в сторону твари. Тварь проводила их каким-то тоскливым взглядом, но в воду не сунулась. А когда они уже вскочили на коней, издала леденящий душу, но какой-то тоскливый вой и… рухнула на бок. Гаруз молча махнул рукой, отдавая команду двигаться, а когда берег реки скрылся за деревьями, тихо выдохнул:

— Похоже, ушли…

3.

— Ы!

— Ай, молодец!

— Ы, ы, ы…

— А еще?

— Ы…

— А вот так…

— Ы!

— И-и… ну отлично! А теперь — мыться.

Грон повернул голову и проводил взглядом сына, которого Эмальза вела к бочке с дождевой водой. Югор шел, тяжело дыша и покачиваясь, но гордо вскинув голову и несколько картинно держа деревянный тренировочный меч. Ну как же, его похвалила сама «тетя Эмальза»! Ну и, естественно, шейкарка воспользовалась тем, что мальчишка отвлекся, исподтишка поглядывая по сторонам, и, едва только они подошли к бочке, тут же опрокинула его в воду, погрузив едва ли не по пояс.

— Ф-фыр, — сын, отплевываясь, взвился. — Тетя Эмальза!

— Что? — невинно отозвалась та. Югор сердито фыркнул, тряхнул головой и пробурчал:

— Ничего, — а потом добавил: — Я бы и сам… А теперь — вон, штаны мокрые все.

Эмальза усмехнулась и тряхнула волосами:

— Ничего, высохнут. Нашел проблему для воина…

Югор тут же надулся и горделиво покосился на отца. Мол, слышал, как тетя Эмальза меня назвала. Воин! Грон согласно смежил веки. Мол, слышал, не волнуйся…

Сведения, со всех сторон стекавшиеся в Агбер-порт, не радовали. В Запретной пуще явно что-то происходило. Но не только в ней — зашевелились и соседи. Непонятно почему. Не говоря уж о том, что армия Агбера по результатам последней войны явно доказала, что является лучшей в шести королевствах, союз с Насией еще и перечеркивал единственную гипотетическую возможность атаковать Агбер с хоть какими-то шансами на успех, потому что полностью исключал для Агбера войну на два фронта. А с противоположной от Насии стороны с Агбером граничил изрядно ослабленный Геноб, который бывший король Агбера так и не решился присоединить к своему королевству. Просто подержал на его территории войска, ограбил как липку и присоединил парочку пограничных графств. А потом ушел… Так что Геноб в настоящий момент вообще не мог рассматриваться как противник… То есть, в принципе, он мог бы вступить в альянс с кем-то из более могущественных соседей, но… для королевства, находившегося в столь слабом и неустроенном состоянии это был бы весьма опрометчивый шаг. А ну как союзник, потерпев пару поражений, решит поискать добычи где-нибудь в более спокойном месте и придумает компенсировать свои потери за счет Геноба? Тем более что войска этого союзника уже будут находиться на его территории. И что тогда? Так что шансов на успешную войну с Агбером у Геноба не было. Да ни у кого не было! Даже не упоминая того, что за прошедшее после войны время Грон сумел развернуть несколько металлургических, ткацких, кожевенных и иных мануфактур. Так что и деньги на армию у Агбера были в достатке, и оружие и снаряжение у этой армии так же заметно улучшилось. И откуда такая борзость?

— Пап, а мы сегодня кататься поедем? — подбежал к нему Югор, который уже успел переодеться. Грон улыбнулся. Он старался проводить с сыном побольше времени, но это «побольше» с его режимом работы все равно составляло сущие крохи. Так что когда удавалось, он специально выкраивал целый день, чтобы побыть с сыном, порадоваться его успехам, утешить огорчения от неудач. Все-таки после гибели Мельсиль у мальчика остался только один близкий человек… нет, не так — родной, близких у него было много. Те же Эмальза с Линдэ постоянно вились над ним, будто заботливые кури… хм… орлицы, честно разделив свое внимание между отцом и сыном. Правда, только пока Грон находился в Агбер-порте. Когда он покидал его — шейкарки уезжали с ним. Напрочь игнорируя не только его намеки и уговоры, но и прямые приказы. Только язвительно улыбались, стервочки. Мол, мы не твои бойцы и тебе не подчиняемся…

— Ну, конечно! — улыбнулся Грон. — Куда поедем?

— А-а… можно к Орлиному гнезду? — к этой башне, расположенной на вершине высокой скалы, с которой море просматривалось очень далеко, вела узкая горная дорога, вернее, даже тропинка. И поэтому ранее Грон всячески противился тому, чтобы сыну позволяли ездить не только к башне, но и вообще в ту сторону — а ну как на горном серпантине пони сына испугается, и мальчик не удержится в седле? Но за последние полгода мальчишка изрядно окреп и набрал силу, да и в седле стал чувствовать себя гораздо увереннее. Так что принц-консорт Агбера решил, что сейчас степень опасности для жизни сына уже вполне допустима. Мальчику в будущем предстояло принять на свои плечи ой какое нелегкое бремя, и готовить его, воспитывать нужные черты характера, надо было уже сейчас.

— Можно, но давай договоримся — туда ты пока будешь ездить только со мной. И ни с кем другим. Поэтому ты обещаешь, что не будешь проситься у преподавателя по вольтижировке, чтобы он устроил вашу тренировку в той стороне. И вообще никого об этом просить не будешь. Договорились?

— Да, папа, — серьезно кивнул мальчик, но тут же его лицо озарила счастливая улыбка. — Так я побежал седлать Паутинку, да?

— Ну, беги, — улыбаясь, кивнул Грон.

— У тебя растет чудесный сын, Грон, — негромко произнесла подошедшая сзади Линдэ. Грон обернулся.

— Благодаря вам, девочки.

Линдэ усмехнулась и мотнула головой.

— Нет, благодаря твоей Мельсиль, у нее оказалась очень сильная и здоровая кровь, и тебе. Мы только помогаем, — она сделала паузу, вздохнула и с тоской произнесла: — Как бы я хотела, чтобы у меня был такой же сын.

Грон стиснул зубы. Он уже давно отбивался от попыток шейкарок заставить его сделать им по ребенку. Ну не хотел он, чтобы еще какие-то его дети появились и жили в этом мире. Как минимум пока. Пока не устранена угроза со стороны Черного барона, пока он не разобрался с Владетелями, пока он не сможет гарантировать, что его детям не будет угрожать никаких иных опасностей, кроме… кроме обыденных для этого мира и этого времени в нем. Ибо в этом мире и этом времени шанс погибнуть от меча и стрелы врага, яда интриганов, кинжала разбойника и просто от отсутствия достаточного уровня медицинской помощи куда больше, чем в том, из которого он начал свое путешествие.

Однако и там тоже не сказать чтобы все так уж радостно. Он сам-то, несмотря на то, что жил во вроде как «демократическом и правовом» государстве, во главе с признанным «нашими западными друзьями» и «всем мировым сообществом» самым демократическим Президентом, погиб отнюдь не от старости, а от рук бандитов, которые пытались завладеть квартирой слабого, одинокого и никому не нужного старика. И кто ж виноват, что старик оказался не так уж и слаб, как им представлялось? Тем более что самого старика это тоже не спасло…

Так что каждому времени и месту — свои опасности. И лучшее, что мы можем сделать для наших детей — это не оградить их от них, а подготовить их для встречи с этими опасностями. Ну, если мы действительно хотим своим детям счастья и успеха в жизни, а не тешим свои собственные комплексы и не прячем за этим желанием «оградить» детей свое личное нежелание лишний раз поволноваться и напрячься.

До Орлиного гнезда они добрались только через полтора часа. Башня изрядно обветшала. После войны с Насией на входе в порт были выстроены два новых больших форта, на каждом из которых было установлено по шесть больших катапульт, метавших огромные каменные ядра почти на тысячу шагов. А кроме того Грон, припомнив историю своего мира и цепь, которой турки перегораживали вход в бухту Золотой рог, повелел сковать такую же. Пока цепь еще не была готова, но и без нее, впервые за многие и многие десятилетия, горожане смогли почувствовать себя вполне защищенными. В первую очередь, конечно, вследствие того, что Агбер нынче самое могущественное государство шести королевств.

И подтверждение этому они могли регулярно видеть воочию. Так, например, расчеты этих самых больших катапульт время от времени проводили стрельбы огромными каменными ядрами, что производило на всех — от горожан до моряков с зарубежных торговых судов — неизгладимое впечатление. Для изготовления этих чудовищных боеприпасов была нанята артель каменотесов, которая изготавливала по три ядра в неделю. По накоплении полного боезапаса, определенного в двадцать каменных ядер на орудие, все новые боеприпасы шли на пристрелку и тренировку расчетов, что позволяло производить оную тренировку не реже раза в пару месяцев на каждое орудие. А это очень сильно способствовало поддержанию требуемой боеготовности, ибо любое оружие без подготовленного и натренированного расчета/экипажа — просто бесполезная трата денег…

После окончания строительства фортов постоянный пост на Орлином гнезде сняли — особенной необходимости в нем уже не было. Опасность внезапного налета на Агбер-порт заметно снизилась, а вероятность противодействия оному, вследствие появления новых фортов с сильными гарнизонами, наоборот, заметно усилилась. Да и доставлять сюда смену и снабжение было тем еще геморроем… Но выглядела башня до сих пор весьма грозно и величественно.

До вершины скалы с башней они добрались довольно быстро.

— Пап, а можно я поднимусь на верх башни? — попросил Югор, едва только соскочил с пони.

— Хорошо, но только с тетей Эмальзой или тетей Линдэ.

— Ага! — весело кивнул мальчик и, развернувшись, уже устремился, было, к шейкаркам, которые застыли у обреза скалы, зачарованно глядя на море. Выросшие в горах далеко от моря, они относились к нему не то что даже с уважением или восхищением, а с благоговением. А с такой высоты они его еще никогда не видели. Сама-то высота их совершенно не смущала — горянки с детства привыкли карабкаться по скалам и лазать по ущельям, но вот вид моря, с этой точки казавшемся воистину бескрайним… Но именно в это мгновение Грона внезапно охватило странное ощущение.

— Э-э… Югор, ты не мог бы сначала принести мне попить, — остановил он сына, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно.

— Конечно, папа! — обрадованно кивнул мальчик. Он был счастлив каждому случаю оказаться хоть чем-то полезным для отца.

Шейкарки отреагировали мгновенно. Грон не понял, что такого они услышали в его голосе, но Эмальза мгновенно бросилась к лошадям, весело крикнув мальчику:

— Иди сюда, я помогу тебе достать флягу из переметной сумы, — и, подхватив мальчишку под мышки, утянула его под защиту лошадиных крупов, а Линдэ прянула к нему на ходу, небрежным жестом передвинув поудобнее «барсы».

Грон едва успел достать ангилот, как ему пришлось резким движением отбивать летящую в него стрелу. Вторую отбила Линдэ одним из своих «барсов». А в следующее мгновение они уже неслись к башне.

Дверь Грон вышиб одним ударом. Впрочем, это было несложно — она едва держалась на изрядно проржавевших петлях. После чего ему пришлось сразу же уворачиваться от довольно умелого выпада в шею. Блокировав еще пару ударов, Грон чуть довернул руку, и, когда клинок противника соскользнул с лезвия его ангилота, со звоном врубился в каменную кладку, коротким тычком вскрыл своему визави горло. После чего пнул обмякающее тело ногой в грудь и ворвался вовнутрь…

Внутри оказалось довольно темно, так что некоторое время он просто отбивал сыплющиеся на него удары, ожидая, пока глаза не привыкнут к сумраку. Что было не слишком сложно, поскольку все, находящиеся внутри, явно уступали в классе тому фехтовальщику, с которым он столкнулся у двери. Та-ак, что тут у нас? Шесть человек? Ну, с таким уровнем фехтовального мастерства да в закрытом помещении это не такая уж большая проблема. Впрочем, повозиться придется, ибо стоит попытаться взять всех живыми. А потом вдумчиво поспрашивать… Грон отбил еще несколько выпадов, а затем нанес два резких укола, направленных в ноги нападающим, и еще одному резанул кончиком лезвия по запястью. Для довольно тесного помещения длинный ангилот был не лучшим вариантом, поэтому приходилось действовать больше уколами и аккуратными режущими ударами, нежели силовыми размашистыми… Вокруг послышались вопли, стоны и сдавленные проклятия. Грон же, воспользовавшись моментом, скользнул вперед, к подножью лестницы, ведущей на верхние этажи. Это защитило ему спину и дало куда больше возможностей для маневра. Теперь на него могло нападать одновременно не более трех человек. Да и трое больше мешали друг другу, чем помогали, бестолково тыкая клинками и стараясь хоть как-то его зацепить.

С-с-сыш… а-а-а! — вот задница Владетеля, а о лучниках на площадке башни он и позабыл. А они, между тем, спустились по лестнице и собрались, похоже, атаковать его с тыла. Но Линдэ, как всегда, оказалась на высоте и отработала по угрозе метательными ножами. Жестко. Насмерть. Вопросы насчет захвата языков никогда для шейкарок на первом месте не стояли… А в следующее мгновение в башню вломились бойцы его личной охраны, которых они оставили у поворота горной тропы. Ну, захотелось ему побыть в тесном кругу, с сыном и шейкарками, даже корзину с продуктами с собой взял… кто ж знал, что в башне уже успели засесть какие-то уроды?

Спустя минуту все было кончено. Грон едва успел рявкнуть:

— Живыми брать! — как все и закончилось. Впрочем, живыми взяли всех. Ну, из тех, кто оставался в живых к тому моменту, когда в башню ворвались бойцы личной охраны принца-регента. Правда, некоторые оказались… скажем так, еще живыми. С них-то допрос и начали. Правда, без Грона. Он выскочил из башни и бросился к сыну. Югор был жив и вполне себе здоров. Только блестел возбужденными глазами. Завидев отца, он забился, выворачиваясь из рук Эмальзы, и бросился к Грону.

— Папа, папа, а ты их всех убил?

Грон подхватил сына на руки и прижал к себе.

— Нет, мальчик мой, никого я не убил. Все, с кем я дрался — живы. Но почти все ранены. Им сейчас… м-м-м… оказывают помощь. Давай пока туда не пойдем.

— Хорошо, но… — в этот момент из башни раздался дикий вопль. Все бойцы его личного конвоя были обучены методам полевого допроса, но, Владетель их разбери, можно было бы заткнуть пасть допрашиваемому хоть каким-то кляпом! Да хоть его собственной портянкой. Ну что за бестолочи!

Югор слегка побледнел.

— А-а почему… — испуганно начал он. Но Грон, бросив уничтожающий взгляд на показавшегося в дверях десятника конвоя, который виновато развел руками, поспешно прервал его.

— Ну, я же тебе сказал, что многие ранены. И кое-кто серьезно. А ты уже наверное знаешь, что когда лекарь оказывает раненому помощь — это бывает очень больно.

— Почему? — удивленно посмотрел на него Югор.

— Потому что иногда, если из раны надо достать стрелу или застрявший в кости нож, приходится разрезать кожу и мышцы. И глубоко. Как ты думаешь — это больно? — спросил Грон, серьезно посмотрев сыну в глаза. Тот ответил не сразу, а сначала поднял ладошку и внимательно посмотрел на нее, потом второй ладошкой попытался ущипнуть себя за ладонь, сморщился, потом вновь посмотрел на отца и кивнул.

— Да, папа, я думаю это больно.

— Ну, вот видишь, — нейтрально отозвался Грон, не став углубляться в тему.

— А-а-а… я могу посмотреть? — мальчик мотнул головой в сторону башни. Грон задумался. Кто его знает, сколько провозятся с допросом. Впрочем, вряд ли долго. Серьезно раненных бандитов было всего двое, а остальных можно и не допрашивать здесь. Так даже и лучше. Для бойцов конвоя допросы все-таки не слишком привычное занятие — точно где-то накосячат, так что лучше отдать пленных в руки профессионалов. А эта парочка все равно долго не протянет.

— Хорошо. Но только тогда, когда все оттуда уйдут. Договорились?

Сын просиял и торопливо закивал головой.

— Теперь беги к тете Эмальзе, а я пойду, всех потороплю, хорошо?

Югор насупился, окинул шейкарку сумрачным взглядом и пожаловался:

— Я из-за нее ничего не увидел. Она меня крепко держала и не давала высунуться и посмотреть.

Грон рассмеялся.

— Ну не обижайся. Это я виноват. Я велел ей так сделать.

— Ты? — удивился мальчик.

— Ну да. Я боялся, что бандиты начнут стрелять по тебе и попадут, прежде чем я успею их остановить.

Югор задумался, потом тяжело вздохнул и тихо прошептал:

— Как в маму, да?

И Грон почувствовал, как у него в горле образовался горький комок. Несколько мгновений он боролся с ним, а затем прижал сына к себе, взъерошил ему волосы и тихо прошептал:

— Да, как в маму…

У Орлиного гнезда они задержались еще на полтора часа, дожидаясь прибытия специалистов из службы Шуршана с ним во главе. Их вызвали почтовым голубем. Грон не стал множить сущности сверх необходимого и организовал голубиную почту по примеру действующей таковой во французской армии XIX века.

С ее организационно-штатной структурой и принципами работы он познакомился уже будучи на преподавательской работе в Краснознаменном институте КГБ. Да, конечно, сначала пришлось повозиться, потому что почтовые голуби отнюдь не летят туда, куда надо людям, а всего лишь возвращаются к своему гнезду. Вследствие чего пришлось потратиться на создание голубятен во всех крупных, а затем, когда столь скоростную связь распробовали и купцы, еще и в средних городках Агбера. А также организовать регулярные «голубиные караваны», доставляющие исполнивших свою задачу и вернувшихся в родные голубятни птиц обратно, к тому месту, откуда они вновь будут отправляться с письмами домой. Ну и, естественно, обучить персонал, разобраться с накладками, ленью и, куда уж деваться, воровством. Но теперь все работало как часы. Более того, кроме, так сказать, регулярных маршрутов, было организовано и нечто вроде «службы экстренных сообщений», когда отправляющиеся в дорогу важные лица или ценные караваны, брали с собой голубей из ближайшей к ним голубятни. И если с ними в дороге что-нибудь случалось, то им было достаточно просто выпустить из клетки своих голубей, чтобы буквально через несколько минут (или часов) в том месте, из которого они отправились, получили известие, что с тем или иным конвоем или караваном что-то произошло. После чего вслед этим конвоям и караванам немедленно отправлялся сильный отряд, который, как теперь уже было проверено немалым опытом, как правило, вполне успевал либо оказать помощь, что, впрочем, случалось не так уж часто, либо встать на след и догнать налетчиков, отбив захваченное, что происходило гораздо чаще, либо, что совершалось практически всегда, хотя бы жестоко наказать виновных. А это уже очень сильно понижало мотивацию для следующих налетчиков и в конце концов сильно способствовало снижению их числа. И во многом именно поэтому дороги Агбера в настоящий момент считались наиболее безопасными во всех шести королевствах.

Вот и у конвоя Грона также была с собой пара почтовых голубей из дворцовой голубятни. Поскольку им сейчас не требовалось помощи вооруженного отряда, а нужны были совсем другие специалисты, голубя отправили не пустым, как было принято в экстренной ситуации, а с письмом-распоряжением. Потому-то и пришлось ждать чуть подольше — пока отыскали Шуршана, пока он собрал нужных людей, пока выехали… Дежурная-то рота всегда наготове: дал команду — и через пять минут они уже вылетели за ворота, а начальнику секретной службы принца-регента пришлось все организовывать на ходу.

Когда прибыл Шуршан, Грон с сыном валялись на попоне слегка осоловелые от еды. Обед на природе прошел «на ура». Ну, еще бы, после такого-то всплеска адреналина!

Шуршан подошел только после того, как выяснил все, что здесь произошло, у командира личной охраны. В том числе и результаты экстренного допроса парочки наиболее пострадавших пленных. Это стоило командиру конвоя небольшой, но бурной выволочки. Уж неизвестно, что там особенно не понравилось начальнику личной секретной службы Грона — качество допроса либо сам факт того, что на охраняемое лицо смогли напасть, либо все вкупе, но после «беседы» окончания командир имел весьма бледный вид. И это ему еще повезло, что Шуршан торопился представиться Грону.

— Онотьер…

— Привет, Шуршан, — улыбнулся Грон. — Присаживайся. У нас еще туча еды, а в нас четверых уже не лезет. Не тащить же обратно?

Шуршан покладисто кивнул и, опустившись на попону, протянул руку к нарезанному копченому окороку. Линдэ подвинула ему еще и открытую бутыль с сидром. Шейкарки относились к Шуршану с несколько высокомерным, но искренним уважением. А высокомерие было связано с тем, что они уже не раз становились именно тем последним рубежом, преодолеть который покушавшиеся на Грона так и не смогли.

— Людей подготовил? — поинтересовался Грон, когда Шуршан немного насытился.

— Да. Со мной команда и сотня конных стрелков, а, кроме того, я велел через час после отъезда поднять по-тихому по тревоге и сосредоточить в казармах еще пять сотен воинов. Ну и своих напряг, — сообщил Шуршан. И добавил: — Не волнуйтесь, онотьер. Если здесь чего накопаем — есть кому заниматься.

— Отлично, — кивнул Грон. — Что уже выяснили?

— Это — кагдерийцы.

— Кагдерийцы? — изумился Грон. Вот уж от кого он ничего подобного не ожидал, так это от Кагдерии.

— Ты уверен?

Шуршан фыркнул.

— Ну а кому еще могло прийти в голову лезть на принца-регента Агбера с дубьем, дрянными клинками и парой паршивых луков-однодревок? Да еще в десятке шагов от его личной охраны… — тут Шуршан бросил на Грона выразительный взгляд, как бы показывая, что он думает о… хм-м, некоем высокопоставленном лице, которое самолично учило его методикам охраны и сопровождения, а тут вот взяло и пренебрегло всеми теми правилами, соблюдение которых от других требовало неукоснительно. Но говорить ничего не стал. Только закончил:

— …и, почитай, в предместьях Агбер-порта.

Грон усмехнулся. Да уж… сами жители Кагдерии считали себя чрезвычайно умными, развитыми и родовитыми, но в остальных пяти королевствах этого Владения о кагдерийцах ходило множество историй наподобие тех, что на земле ходили среди русских о чукчах, а среди американцев о поляках.

— Это интересно, — хмыкнул Грон. — Покопай тут поглубже. Мне не очень понятно не только то, что они делали здесь, в этом довольно глухом месте, но и как вообще оказались в центре Агбера. Как-то они не произвели на меня впечатления мастеров внедрения…

Шуршан молча кивнул. А Грон закончил:

— Ну а мы двинемся назад, во дворец.

— Может, возьмете дополнительную охрану? — предложил Шуршан. Грон рассмеялся и покачал головой.

— Ой, старина, не стоит проявлять излишнюю заботу. И вообще, если мне придется вступать в бой два раза за день — зачем я тебе тогда вообще деньги плачу?

Шуршан помрачнел и покорно кивнул головой. Грон хлопнул его по плечу.

— Не расстраивайся, это шутка. А вообще, мне даже приятно было немного размяться и тряхнуть, так сказать, стариной. Давно уже такого не было.

— Ну-у, могли бы не лезть, а позвать охрану, — пробурчал Шуршан, наливая себе стакан и поднося его ко рту. — Три минуты — и они были бы здесь.

— Интересно, а с какого времени ты взял моду обсуждать мою тактику? — невинным тоном поинтересовался Грон. Шуршан поперхнулся, закашлялся, судорожно вздохнул и прохрипел:

— Простите, онотьер, я…

— Я еще не сошел с ума, чтобы подставлять свою голову под клинки просто так, Шуршан. Просто здесь на верхней площадке было двое стрелков, а мой сын находился в радиусе обстрела. Так что мне нужно было как можно быстрее убрать их с верхней площадки башни.

Шуршан побагровел и снова пробормотал:

— Простите, онотьер, я просто… — но Грон расслабленно махнул рукой:

— Ладно, забыли, — после чего вскочил на ноги и, взяв сына на руки, двинулся в сторону лошадей.

— Ну что, поедешь со мной, на Пене, или на своем пони?

— С тобой, конечно с тобой, папа! — восторженно воскликнул мальчишка.

— Ну, тогда держись, — Грон усадил сына на лошадь и следом вскочил в седло сам. Шейкарки уже сидели в седлах. Линдэ держала в поводу вьючного коня, а Эмальза накинула на руку узду пони.

До конца спуска Югор не выдержал — уснул. Но это было не так важно. До пригорода Агбер-порта от подножья скалы было всего четверть часа.

Мальчик проснулся уже когда они въехали в ворота дворца. Сонно повел взглядом, перехватил поудобнее руку отца, в которую рефлекторно вцепился, зевнул и… широко распахнул глаза. Двор был переполнен вооруженными людьми. Югор некоторое время недоуменно рассматривал их, а затем удивленно оглянулся на отца.

— Пап, а-а… чего это они тут?

— Не знаю, — пожал плечами Грон. — Я думаю просто предосторожность. Ты же сам видел — на Орлином гнезде на нас напали. И сейчас дядя Шуршан выясняет, откуда взялись эти люди, и есть ли у них в городе сообщники. Так что если вдруг выяснится, что сообщники есть — все уже будет готово, чтобы их немедленно арестовать. Понимаешь?

— Да, папа, — серьезно кивнул мальчик. Потом поколебался и осторожно спросил: — А ты тоже поедешь их арестовывать?

— Я? — Грон рассмеялся. — Я — нет. Это не моя работа. Мне и так есть чем заняться… — после чего сделал паузу и поинтересовался: — А тебе понравилась сегодняшняя прогулка?

Глазенки мальчика тут же возбужденно засверкали.

— Да, папа! Это было так… так… а когда ты бросился внутрь башни, я тоже захотел тебе помочь. И даже достал свой меч. Но, — тут он сердито покосился в сторону шейкарок, — тетя Эмальза не пустила. И еще меч отобрала. И отдала только тогда, когда уже все закончилось.

— Но тебе же все равно есть о чем рассказать твоим приятелям, — улыбнулся Грон, спрыгивая с лошади. И мысли мальчика тут же приняли совсем другое направление. Он заерзал, покосился на отца нетерпеливым взглядом, а когда отец снял его с коня, торопливо одернул кафтанчик и, едва не шаркнув ножкой, несколько застенчиво поинтересовался:

— Ну, так я это… побегу уже?

Грон поднял его на руки, поцеловал, поставил на землю и, кивнув Линдэ, разрешил:

— Давай, беги уже.

У кабинета его ждал Гаруз.

— Привет, — поздоровался с ним Грон. — Давно прибыл?

— Только что, онотьер, — отозвался тот. И хмыкнул: — Вижу, веселые в столице дела творятся…

— Да уж, обхохочешься, — согласно кивнул Грон. — Чувствую, у тебя тоже есть что рассказать.

— Ну да, — кивнул тот. — Есть. Я потому сразу к вам. Не стал господина Шуршана дожидаться. Он пока занят и, ежели повезет, долго еще занят будет, а мне доложиться надо, а потом спать. Не то прямо тут засну.

— Что прямо так срочно доложиться надо?

— А это вам решать, онотьер, — снова хмыкнул Гаруз. — Я как тот петух — прокукарекал, а там хоть не рассветай.

— Ну, тогда кукарекай, — улыбнулся Грон. И Гаруз начал…

— Во-от оно как, — медленно протянул Грон, когда тот закончил свой рассказ. Гаруз молча смотрел на Грона, ожидая вопросов.

— Значит, считаешь, что Костяная гончая специально была как-то «привязана» к тому оврагу? В виде некой ловушки.

— По всему выходит, что так оно и есть, — кивнул Гаруз.

Грон задумчиво кивнул и замолчал. А затем медленно спросил:

— Поправь меня, если я ошибаюсь. До сих пор ничего такого никогда не случалось? Ну, чтобы твари пущи были как-то, хотя бы примитивно, управляемы. Только если Владетелями. Но и про них обычно говорят, что твари просто не нападают на них и их Бездушных. И все. А любые… м-м… скажем так, контролируемые воздействия всегда осуществлялись только Бездушными? Твари же просто жили в пуще, иногда покидая ее по каким-то причинам, но при этом всегда демонстрировали просто неконтролируемую жажду убийства.

Гаруз задумался, потом почесал давно не мытые сальные волосы, потер лоб, и осторожно ответил:

— Ну да, как-то так, онотьер. Хотя слухи разные ходят. Поговаривают, что на юге что-то такое было. Но там мутно все. Есть вариант, что это брат погибшего эмира постарался, а представили, что тварь. Потом в одном из северо-восточных Владений Владетель вроде бы как-то натравил подобную тварь на какого-то герцога. Хотя и там не все так просто. Может, и не натравливал, а просто специально подпитал, чтобы тварь оказалась гораздо сильнее, чем могла бы быть к тому моменту без этой подпитки. Герцог-то на нее охотиться поехал. Думал — она уже на последнем издыхании. А оно вишь как вышло…

Грон усмехнулся. Если нет никаких близких совпадений, то как раз об этом случае он знал куда больше Гаруза.

— Ладно, иди уж спать, и… спасибо за работу.

— Не за что онотьер, — улыбнулся тот. — Сами ж так учили.

Когда за Гарузом закрылась дверь, Грон еще некоторое время молча сидел, размышляя над услышанным, а затем протянул руку и коснулся шнура со звонком. Через пару мгновений в приоткрытую дверь просунулась голова секретаря.

— Пригласи ко мне графа Эгерита и королевского казначея.

— Да, ваше высочество! — почтительно отозвался тот и исчез. А Грон вздохнул. Что ж, пожалуй, можно считать, что место, где скрывается Черный барон, обнаружено. Вот только легче от этого не стало. Если он сумел пробраться через Запретную пущу и добраться до башни Владетеля, то это делало его куда опаснее, чем в то время, когда он был правой рукой короля Насии. Не говоря уж о том, чем он вообще мог бы стать… Тут принц-консорт Агбера оборвал себя, не желая даже мысленно произносить пришедший ему в голову вариант. Уж больно он был страшен.

Грон встал из-за стола и подошел к окну. Некоторое время он смотрел на город. А потом вздохнул и прошептал:

— Да уж, пожалуй, мне все-таки придется заняться исполнением желания Батилея…

4.

— Ну что? Идут?

— Да, старейшина, — проорал молодой шейкарец, забравшийся на высокий скальный зуб. — Идут и много. Целые колонны. Разодетые, как радужные снеки. А флагов-то…

— Ладно, хватит пялиться, слезай вниз, — сварливо буркнул Нушвальц и поправил лежащий на плече увшанце. Потом обернулся, посмотрел на стоявших за его спиной мужчин и женщин и горделиво выпятил грудь. Семь сотен мужчин и сто сорок женщин. Объединенное войско пяти племен. Лучшие бойцы!

Все началось три недели назад с приезда Линдэ. Дочка добралась до родного дома, когда семья обедала — сам Нушвальц, три его жены и двое младших детей. Шестеро старших уже имели свои семьи и жили отдельно. А две средних дочери были в Агбере. Ну, он так думал…

Линдэ вошла, гордо держа голову.

— Здравствуй, отец!

Нушвальц замер с ложкой поднесенной ко рту. Пару мгновений он недоуменно рассматривал дочь, а потом сердито бросил ложку в общий котел, из которого, по традиции, вся семья ела фоншон — блюдо, сделанное из выдохшегося молодого вина и засохших хлеба и сыра. И вот эти почти испортившиеся ингредиенты, соединенные в одном блюде, образовывали вполне себе съедобную смесь, считавшуюся одним из национальных блюд горцев.

— Вот ведь шебутная — даже поесть спокойно не даст! — впрочем, всем было понятно, что на самом деле старый шейкарец очень рад видеть дочь и только играет в недовольство. Уж за этим-то столом старейшину знали, как облупленного.

— Все такой же ворчун, — усмехнулась Линдэ, обнимая отца. Тот в свою очередь также обнял дочь, обхватив ее своими крупными, мозолистыми ладонями, а затем отодвинул от себя и окинул ее придирчивым взглядом.

— Еще не понесла? Не дело это такой сильной и здоровой девке пустой ходить. Внуков хочу! У тебя такой мужик — а ты все еще пустая. Если бы твоя мать так себя вела — тебя бы не было. И кто передо мной в таком случае сейчас вертел бы попой?

Линдэ насупилась и резанула отца злым взглядом. Вследствие чего старейшина понял, что затронул больную тему. Очень больную. Поэтому тут же пошел на попятный.

— Ладно, дочь, садись за стол и доставай ложку. Фоншон сегодня добрый.

Линдэ молча выдернула из голенища сапога ложку, замотанную в тряпку, и опустилась на лавку рядом с отцом. Нушвальц покосился на ложку. Ишь ты — серебряная. Высоко взлетели его красавицы…

Когда с трапезой было покончено — они с Линдэ удалились в его комнату. Хотя было видно, что трем его женам не терпится расспросить прибывшую о том, что там творится «на равнинах», и о ее жизни с этим странным типом, который за столько лет не удосужился как следует отодрать такую девку. Ну, как положено — до хриплого от воплей горла и дрожащих конечностей. Ибо, по твердому убеждению шейкарцев, дети получаются только с помощью именно такого секса, и никак иначе.

— Ну, зачем пожаловала? — спросил старейшина, устраиваясь в своем любимом кресле, покрытом аж тремя мягчайшими шкурами молодых горных коз.

— У Грона есть к тебе просьба, отец.

— Хм, — усмехнулся Нушвальц, — просьба, говоришь?

Линдэ молча кивнула.

— Ну, ладно, выслушаем…

Как выяснилось, в Кагдерии произошел мятеж. Причем, это был не обычный мятеж аристократов против своего суверена, которые в эти времена случались не то чтобы сплошь и рядом, но были вполне привычны и обыденны. В подобных мятежах иногда одерживали верх аристократы, и суверена принуждали позволить аристократии те или иные вольности, либо, хотя и очень редко, приводили к отречению суверена от престола. Чаще же всего мятежи заканчивались поражением мятежников, и на участвующих в них налагалась суровая кара… в виде удаления в дальнее поместье, секвестра доходов в пользу казны, а то и, если мятежники заходили совсем уж далеко, и казни. Но все это было привычно, понятно и не стоило бы особенного внимания, если бы в Кагдерии все было бы так же. Но там все прошло совершенно по другому пути.

Пару лет назад в трущобах Кагдерийских городов появились непонятные люди. Непонятные потому, что никто не знал, откуда они взялись и чем зарабатывают на жизнь. Ну не занимались они никаким ремеслом, хотя частенько представлялись кто плотником, кто столяром, кто метельщиком… Но денежки при этом у них водились. Однако тратили они их совершенно дурацким образом. Ну, вот вы бы, будь у вас деньги — на что их потратили бы? Во-от… вполне разумные мысли. А вот эти пустобрехи частенько присаживались в забегаловках к тому или иному уже слегка набравшемуся коллективу и, выбрав момент, ставили выпивку всей честной компании. Размеры которой, кстати, иногда охватывали всех присутствующих в той или иной забегаловке.

Ну, а когда побратавшаяся под маркой такой халявы компания опрокидывала в себя по паре-другой кружек браги или дрянного пива (а откуда в трущобных забегаловках возьмется хоть что-нибудь хорошее-то), эти самые непонятные начинали исподволь затевать весьма, прямо скажем, дерзкие речи: «Как мол, так происходит, что мы тут горбатимся день и ночь, а не имеем ничего кроме горсти медяков. А вот эти уроды-дворяне ничего ни хрена не делают (ну это ж всем известно — не правда ли), а купаются в золоте и роскоши (все поголовно, ага)?» Или: «А почему это я, свободный человек (ну не раб же какой-нибудь, правда), должен во всем повиноваться каким-то дурацким цеховым правилам, которые невесть кто установил уму непостижимо сколько времени назад?» Либо: «Бедному трудовому люду — хоть с голоду помирай, а эти купцы и лавочники только и думают, как бы задрать цены на хлеб (рыбу, соль, пиво и т. д.)».

Мало-помалу эти разговоры начали находить отклик у людей, тем более что правящий двор Кагдерии не обращал никакого внимания на разговоры «черни», предпочитая давать балы, строить и отделывать новые дворцы и заказывать художникам новые картины, ювелирам новые украшения, а портным — новые наряды. И так продолжалось до тех пор, пока не полыхнуло. И как полыхнуло!

Как позже выяснилось, эти непонятные люди не только поили бедняков брагой и пивом. Они сумели сформировать из своих последователей вполне себе эффективную армию. Как они ее назвали, «Армию бедняков». Впрочем, такими уж бедняками ее члены не были. Во всяком случае, после того, как они вступили в эту армию. Да и армией, как выяснилось, они назывались отнюдь не для красного словца.

Все началось с того, что на улицы столицы кто-то выкатил несколько десятков бочек выдержанного вина. Потом толпу, стянувшуюся к дармовому угощению, кто-то довольно умело подогрел возбужденными криками. А едва только первые ватаги разгоряченных людей начали жечь и громить лавки и дома зажиточных горожан, как, откуда ни возьмись, на улицах появились организованные сотни людей, одетые в прочную одежду и вооруженные дубинками, косами, насаженными на древки (откуда они только взялись в городе-то), и топорами. Эти сотни имели своих командиров, были разбиты на десятки и, как бы неожиданно это ни звучало — знали, что и как сделать.

Буквально в течение пары дней столица Кагдерии оказалась перекрыта баррикадами, а на крышах были оборудованы позиции для стрелков и метателей, вооруженных найденными в разграбленных оружейных лавках луками, арбалетами и дротиками. Кроме того, городская стража была быстро, но жестко разоружена, ее руководители тут же повешены, как «пособники тиранов и узурпаторов», а арсенал разграблен. Так что оружия в руках у повстанцев оказалось довольно много. Вследствие чего введенные на третий день беспорядков в столицу королевские гвардейцы сразу же завязли в уличных боях и засадах, неся совсем не ожидаемые ими потери. А городская чернь, при слухах о введении в город гвардейцев, поначалу принявшаяся разбегаться по трущобам как тараканы, за исключением очень небольшой части, которую члены «Армии бедняков» сумели силой удержать на баррикадах, увидев такое дело, тут же полезла обратно и принялась не только драться с гвардией, но и с упоением резать дворян.

Однако тут выяснилось, что дворяне, оказывается, вовсе не «ни хрена не делают», а, наоборот, в военном деле весьма и весьма опытны, поскольку почти поголовно в свое время изрядно послужили в королевской армии. И, вследствие этого, практически все имеют неплохой набор оружия и весьма умело им пользуются. Чернь умылась кровью, но… ситуация уже вышла из-под контроля. Да и, как гласит кагдерийская пословица: «Десять крыс всегда загрызут одного кота». Так что вскоре дворян в столице не осталось. Нет, убиты были далеко не все — большей части, пожалуй, удалось выбраться. Но вот меньшая… когда в дворянской семье погибал последний мужчина, озверелая толпа врывалась в дом и… Изуродованные тела дворянок потом с хохотом выволакивали из разграбленного и частенько подожженного дома, и волокли на рыночную площадь столицы, которая теперь носила название «Кладбище благородных», где сваливали в огромную яму. Впрочем, среди наваленных там тел, которые никто и не собирался убирать, были не только дворянки. И старые и вновь образовавшиеся сотни не щадили никого — ни служанок, ни конюхов, ни истопников, ни кухарок. Все они априори считались «пособниками тиранов и узурпаторов» и подлежали немедленному непременному наказанию, которое в руках у опьяненной кровью толпы чаще всего приводило к смерти. Причем, мучительной. Ну а тела «пособников» потом отволакивали на центральную площадь и сваливали в одну яму с «хозяевами».

Две недели в столице Кагдерии царила абсолютная вакханалия. Правящая чета, потеряв на улицах столицы ранеными и убитыми почти две трети гвардии, впала в ступор и ничего не предпринимала, видно надеясь, что все «само собой как-нибудь рассосется». По слухам, королева целыми днями торчала в своем будуаре, стоя на коленях перед Знаком Владетеля, и плакала, повторяя:

— О, Владетель, спаси мой добрый народ от охватившего его безумия.

Но Владетель не спас…

На третью неделю «Армия бедняков», изрядно увеличившаяся за счет банд, получивших, так сказать, «боевое крещение» во время нападений на дворян (а также, под шумок, на купцов, лавочников, трактирщиков — короче, всех тех, у кого было чем поживиться), вырвалась из города и напала на королевский дворец.

Гвардия дралась отчаянно. В строй встали даже те, кто лежал в дворцовом лазарете — хромые, однорукие, одноглазые, контуженные. Но это не помогло. Озверелая толпа, уже успевшая поднабраться боевого опыта в уличных боях, а также опьяненная кровью и двухнедельной безнаказанностью, ворвалась во дворец и устроила страшную резню. Как рассказывали чудом уцелевшие очевидцы, короля просто разорвали на куски, а королеву… ее принесли на «Кладбище благородных» тоже не полностью целой — без руки, с оторванной ступней и почти до ушей разорванным ртом. Так что узнать в этом куске мяса бывшую чувственную красавицу теперь было почти невозможно.

А потом зараза выплеснулась из столицы.

Города падали к ногам «Армии бедняков» один за другим. Этому не смогли помешать ни крепкие стены, ни гарнизоны, ни запасы оружия и продовольствия. В каждом, каждом из городов оказались заранее организованные сотни «Армии бедняков», которые при подходе мятежников к стенам города нападали на воротную стражу и открывали ворота. К тому же «Армия бедняков» с каждым днем росла как снежный ком. К ней массово присоединялись крестьяне, разбойники выходили из лесов, чтобы вступить в ее ряды, в нее вступали городские нищие, ученики ремесленников, бедные мастера — все, у кого была обида на свою нынешнюю жизнь, с радостью сбегались под знамена этой армии, дабы почувствовать себя вершителем не только собственной судьбы, но и судьбы тех, кому они еще так недавно люто завидовали. И их ожидания, как поначалу казалось, вполне себе оправдывались! Ибо добычи, взятой в разграбленных городах, вполне хватило бы любому из солдат этой армии, чтобы вполне себе неплохо устроиться в жизни. У людей, которые в прошлой жизни даже медь в руках держали далеко не каждый день, нынче в карманах звенело серебро, а у кого и золото!

Но все это могло бы оказаться правдой, если бы она, та самая прошлая жизнь, которую все они так кляли и не любили, сохранилась. А вот этого как раз и не было — страна погружалась в хаос. Поля стояли не обработанные, потому что работавшие на них крестьяне ушли с «Армией бедняков» в надежде разжиться серебром и золотом. Горны в ремесленных мастерских потухли, гончарные круги остановились. Рыбацкие лодки покачивались у берега в тщетном ожидании рыбаков. По стране перестали ходить купеческие обозы, потому что и самих купцов практически не осталось. Многие были убиты, их казна разграблена, а те, кто сумел выжить — бежали за границу. Иностранные же купцы совершенно не горели желанием пересекать границы пылающей мятежом страны.

И внезапно оказалось, что «хорошие денежки», звенящие в кармане «борцов за справедливость», в новых условиях как-то начали терять свою ценность. Булка простого хлеба, ранее стоившая один, ну пару медяков, внезапно стала стоить уже пару серебряных, кусок мяса — золотой, бутылка сидра — пять серебряных, вязанка дров — три. Да ты еще попробуй их найди! Ибо существенная часть тех, кто ранее как раз и выращивал хлеб и мясо, ловил рыбу, рубил дрова, в настоящий момент либо гордо звенел деньгами в кармане, как боец «Армии бедняков», либо размазывал слезы по лицу перед пустым амбаром и хлевом, из которых были «икспроприираваны» (ну так это теперь называлось) все запасы «на борьбу с тиранами и узурпаторами», либо… гнил со вспоротым животом в придорожной канаве как «пособник тиранов и узурпаторов», неосмотрительно попытавшись защитить свое добро.

Перед «Армией бедняков» замаячили очень нерадостные перспективы. Но тут кого-то из ее лидеров осенило. И он бросил кличь: «Освободим братьев!», который был тут же радостно подхвачен. Ну как же — там, за границей, в других странах, где есть еще неразграбленные города, не убитые дворяне и неизнасилованные дворянки, стонут под пятой «тиранов и узурпаторов» наши братья — точно такие же бедняки, как и мы. И наша цель в этой жизни — принести им радость свободы и избавления! Так что вперед, братья, на помощь тем, кто так ждет от нас избавления…

И вот сейчас эта самая «Армия бедняков» скорым маршем двигалась к шейкарским горам, чтобы, преодолев перевалы, ворваться на тучные и еще не разграбленные земли Насии.

— Значит, Грон просит задержать их в наших горах? — задумчиво спросил Нушвальц, когда Линдэ закончила свой рассказ. Дочь кивнула, и добавила:

— Хотя бы на неделю. Грон сейчас сосредотачивает армию и собирается двинуться к нам на помощь так быстро, как только сумеет.

— Хм, — старейшина прикусил ус. — А насийцы?

— Они тоже собирают армию. Но, судя по тому, что я видела за все эти годы, несмотря на то, что Грону идти почти в два раза дольше — он успеет раньше.

— Ты думаешь, он успеет добраться от Агбера до наших гор всего за неделю? — удивился Нушвальц.

— Нет, — мотнула головой Линдэ. — За неделю точно не успеет. Минимум за три. Но эти, — она повела подбородком в сторону Кагдерии, — ползут еще медленнее. У них же не армия, а банда. Без организации. Без снабжения. Без порядка. Они — как саранча, бредут, объедая округу.

— И они захватили все города Кагдерии? — недоверчиво спросил старейшина. В юности он немало побродил по Владению, успев отметиться в четырех из шести королевств в качестве наемника, поэтому, что такое осада и штурм города, представлял себе хорошо.

— Я же говорю — во всех городах им открыли ворота. А в уличной свалке умение держать строй и длинные копья обученного воинства намного менее опасны, чем в поле, — ответила Линдэ.

— Всех? — скептически скривился Нушвальц. — Это вам беженцы рассказали?

— И беженцы тоже, — усмехнулась дочь. — Но, кроме них, Грон посылал в Кагдерию разведчиков. От них поступили довольно подробные доклады.

— И чего же они в них пишут?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Я их не читала. Но то, что я тебе сообщила, мне рассказал сам Грон. Ты ему не веришь?

— Верить-то верю, — задумчиво протянул старейшина, — но как-то все складно выходит. Как бы чего не упустили, за что потом кровью расплачиваться придется, — он замолчал. Линдэ тоже некоторое время помолчала, а затем осторожно спросила:

— То есть ты говоришь — да?

Старейшина бросил на дочь крайне сердитый взгляд, а затем сварливо рявкнул:

— А ты что, думала, что я отвечу отказом на просьбу зятя?

Линдэ криво усмехнулась. Ну да, с точки зрения отца все выглядело именно так. Шейкарцы не особенно заморачивались формальными ритуалами в области совместной жизни. Живут вместе мужчина и женщина — значит семья. Есть у них дети — это их дети. Даже если всем известно, что женщина сошлась с мужчиной, уже имея ребенка, или мужчина привел в семью ребенка погибшего брата, племянника или дочери. Была свадьба — не было, да какая разница? Главное — жизнь, все остальное суета… Но она-то несколько лет прожила в совершенно другом обществе и прекрасно представляла, что она кто угодно, но только не жена Грону.

И дело было не в том, что ее не уважали. Нет, злобно шипящих расфуфыренных фифочек, желающих запрыгнуть в постель к знаменитому полководцу, да еще и принцу-регенту Агбера, было до фига и больше, и они не упускали случая обозвать их с сестрой всеми известными неприличными словами. Да и среди лиц мужского пола любителей подобных «обзывалок» тоже хватало. Некоторые даже первое время пытались намекать, а то и прямо предлагать оказать и им такие же услуги, которые они, как бы, оказывают Грону. Большинство этих предложений не пережило. А среди тех, кто пережил, выработался очень стойкий условный рефлекс испуганно вздрагивать всякий раз, когда хотя бы одна из шейкарок оказывалась в их поле зрения… Но среди тех, чье мнение было для них с Эмальзой по-настоящему ценно, не было ни одного, кто не выказывал бы шейкаркам самого глубокого и искреннего уважения. Но это не заменяло главного — ни в глазах окружающих, ни в собственных глазах, ни Линдэ, ни Эмальза не было женами Грону. Эх, если бы он даже выбрал хотя бы одну из них… Они бы с сестрой договорились, как делить своего мужчину. Никто бы не оказался обижен, и уж тем более он. Но…

— Еще Грон велел тебе передать, что, хотя он совершенно не сомневается в том, что ты очень хорошо знаешь, как воевать в наших горах, он просит тебя прислушаться к одному его совету.

— Вот как? — Нушвальц усмехнулся. Он, как и любой шейкарец, действительно считал, что гораздо лучше любого из равнинников знает, как воевать в горах. Однако Грон все-таки не просто один из равнинников. Он доказал свое право давать совет старейшине после того, как в честном бою в Утоптанном кругу на глазах у всех победил Шамсальца, одного из лучших воинов рода.

— И что же он советует?

— Он советует не беречь Путь на перевал, — спокойно произнесла Линдэ. Нушвальц замер. Э-э-э… это было против всяких правил. Путь на перевал был не просто неприкосновенен, а прямо оберегаем шейкарцами. Именно существование этого Пути и было причиной того, что Кагдерия платила шейкарцам деньги. Но дело было даже не в деньгах. Именно по нему, снизу, «с равнин», как говорили шейкарцы, в их селения доставляли продовольствие, товары, именно по нему приходили торговцы, покупающие шейкарское железо и шерсть. Этот путь являлся воистину артерией жизни! И вот Грон предлагал сделать с ним… что?

— Что он имеет в виду? — напряженно спросил Нушвальц. И Линдэ едва заметно выдохнула. Она прекрасно знала, как все шейкарцы относятся к Пути на перевал и была готова к тому, что после того, как она произнесет это предложение Грона, отец запустит в нее чем-то тяжелым. Но раз он задал вопрос…

— Ничего особенно опасного Грон не предлагает, — с некоторой осторожностью начала она, доставая тубус с тем, что Грон называл странным словом «кроки». — Вот смотри, у Двузубой скалы Путь проходит по стене ущелья, так что с правой стороны возвышается стена, а слева — обрыв. И с него никак не свернуть. Так что если вот тут поставить стену из камней, на которой занять оборону — кагдерийцам придется атаковать только в лоб. Обойти эту позицию они никак не смогут.

Старейшина покачал головой.

— Не слишком удобная позиция. Их много?

— По сведениям разведчиков — до шестидесяти тысяч, — ответила Линдэ. Шейкарец крякнул.

— Тогда вообще глупость. Я смогу собрать всего несколько сотен. А стена получится слишком широкой. Не удержимся. Лучше встать у Козьего урочища. Мы там уже столько раз останавливали кагдерийцев…

— Не забывай, эти идут не для того, чтобы атаковать наши селения, а чтобы прорваться в Насию. И именно туда Грон просит их не пропустить. А позиция у Козьего урочища хорошо прикрывает дорогу именно к нашим селениям. К Насии там можно просочиться минимум тремя путями. Ну, ты же знаешь…

— Я-то да, а вот они-то откуда будут знать об этих наших козьих тропах? — сварливо отозвался старейшина. Линдэ усмехнулась.

— Ну, может и не будут, но Грон не хочет рисковать. В этой армии вполне могут оказаться какие-нибудь купеческие подмастерья или, там, погонщики из караванов, которые ходили этим маршрутом. А для них эти обходы вполне могут оказаться не секретом. Да и те козьи тропы не такие уж и тропы. Сам же мне рассказывал, что даже когда мы воевали с кагдерийцами, их караваны все равно ходили в Насию.

— Умна больно стала старшим перечить, — недовольно пробормотал отец. Нет, сам факт того, что женщина обсуждает с ним воинские дела, Нушвальца не коробил, это было вполне в обычае шейкарцев. Да что там говорить, прабабка сидевшей перед ним дочери командовала всем ополчением шейкарских племен во время очередного конфликта с кагдерийцами. Причем та битва произошла как раз у Козьего урочища… Но, вот не нравилась ему позиция у Двузубой скалы, хоть ты тресни!

— Не сердись, отец, — улыбнулась Линдэ. — Это все мысли Грона. И ты не дослушал до конца.

Старейшина обреченно махнул рукой. Мол, говори, чего уж там…

— Грон предложил вот здесь, на выходе, устроить искусственный камнепад. Причем подобрать камни покрупнее. А когда подойдет эта толпа — обрушить их вниз.

Нушвальц скептически скривился.

— Ну, прибьем мы сотню-другую этих уродов. Толку-то, если их столько?

— Дело не в этом. Сотня-другая прибитых, это так, дополнительное удовольствие. Главное в другом. Вот, смотри, от места обвала до каменной стены будет всего лишь около двух сотен шагов. И на образовавшейся площадке они смогут накопить никак не больше трех сотен атакующих. А сквозь завал из камней быстро не пролезешь… — тут девушка замолчала, увидев, что отец подался вперед и впился взглядом в лежащий перед ним листок. Старейшина несколько мгновений вглядывался в него, а затем его лицо расплылось в хищной ухмылке.

— Ха! Мы будет рубить их быстрее, чем они смогут подтягивать через завал свежие силы!

Линдэ согласно кивнула и добавила:

— К тому же не забывай, там не регулярная армия, а сброд, хоть и опасный.

— Так-то оно так, — задумчиво протянул Ну-швальц, — но Путь…

— Грон обещал, что как только они разберутся с кагдерийцами в этих горах, то прежде чем идти дальше, он лично проследит за тем, чтобы завал был ликвидирован.

— Что ж, — хмыкнул старейшина, — тогда другое дело, — он вскочил на ноги и двинулся к двери, бросив через плечо дочери: — Пойду прикажу, пусть готовят гонцов в другие селения. И скажу Мальшанце — пусть раздувает горны. Нам в этом деле понадобится много дротиков.

Когда за отцом закрылась дверь, Линдэ шумно выдохнула и вытерла со лба выступивший пот. Удалось! Да еще, можно сказать, что все прошло довольно легко. Отец ни разу не швырнул в нее чем-то, не отвесил затрещины, даже не обругал дурой и курицей. И чего это на него нашло?..

* * *

Объединенное войско шейкарских племен встало на пути приближающейся «Армии бедняков». Ну как войско… На призыв Нушвальца большинство шейкарских племен ответило, что не собирается объявлять сбор ополчения и ввязываться в войну каких-то там равнинников. Нет, про Грона слышали все, но так, мимоходом. И желание Нушвальца поддержать зятя все понимали и воспринимали нормально. Однако они-то тут при чем? Разве то, что происходит, угрожает всем шейкарцам? А что касается остального — если этот Грон такой молодец, как о нем рассказывают, то вполне справится и сам… Впрочем, если кто лично захочет поучаствовать в предстоящей войнушке, то старейшины препятствовать им никак не будут — пусть идут. Поэтому среди этих семи сотен, составлявших войско шейкарцев, были представители практически всех племен и большинства родов горного народа, но только те, кто захотел прийти сюда сам. Однако, Нушвальца это не особенно печалило, ибо он с самого начала предполагал, что так оно и будет. Именно поэтому он тогда в разговоре с дочерью и озвучил эту цифру — несколько сотен; в тот момент он предполагал, что таковых будет не больше четырех. А пришло в два раза больше. И это радовало. Добрая будет битва!

— Эй, шуншвальц! — заорал старейшина, разворачиваясь к свободно стоящим и сидящим на земле людям, — пора подниматься на стену.

И половина толпы зашевелилась, поднимаясь на ноги и поудобнее перехватывая свои ушванце и барсы. Но первыми на стену взбежали мальчишки двенадцати-тринадцати лет, вдвоем-втроем волоча тяжелые корзины, набитые дротиками. А уж вслед за ними двинулись и шуншвальц, первая боевая смена, на ходу разбиваясь на боевые пятерки, либо уже давно привычные и сработанные, либо составленные уже здесь, вчера, позавчера и сегодня утром, когда пришедшие из разных селений люди перезнакомились друг с другом, пару раз помутузили друг друга в Утоптанном кругу и решили, с кем они будут драться бок о бок.

Они успели занять позицию на стене, когда из-за поворота, образованного той самой Двузубой скалой, показались первые враги. Завидев шейкарцев, передовые шеренги кагдерийцев резко остановились и принялись топтаться на месте, растерянно пялясь на стоящих перед ними горцев. Но, по мере того, как их становилось все больше и больше, растерянность начала сменяться злостью, и со стороны кагдерийцев послышались злобные выкрики, а чуть погодя визг и вопли. Шейкарцы же продолжали молча стоять на месте, с усмешкой глядя на беснующуюся ниже толпу. Это мясо хочет их испугать? Не смешите мои пятки!

Наконец, кагдерийцы достаточно разогрели себя, чтобы перестать бояться горстки горцев, и, взревев, бросились в атаку. Шейкарцы подпустили их на двадцать шагов, а потом… за спинами кагдерийцев послышался дикий грохот. Мчащаяся вперед толпа мгновенно остановилась и обернулась. Выход с узкой части горной дороги, тянущейся вдоль стены ущелья, оказался погребен под завалом. Размеры завала оценить было довольно трудно, поскольку место камнепада заволокло тучей пыли, но, судя по косвенным признакам, он был довольно протяженным. И это означало, что если в тот момент, когда эти несколько сотен кагдерийцев еще только бросились в атаку, они чувствовали за спиной поддержку десятков тысяч своих соратников, сейчас они оказались один на один со страшными горцами. Однако осознать этот ужасающий факт они не успели, потому что в следующее мгновение в сгрудившуюся растерянную толпу начали вонзаться дротики шейкарцев.

Несколько мгновений плотная масса людей, в которую превратились атакующие кагдерийцы, ошарашенно стояла на месте, принимая всем своим многоголовым, многоруким и многоногим телом впивающиеся в него дротики, а затем в ужасе завопила и качнулась назад, к завалу, попытавшись откатиться подальше, чтобы эти смертоносные уколы перестали вырывать из этого многоголового тела все новые и новые окровавленные куски. Но было поздно: едва толпа оттянулась на полсотни шагов, как шейкарцы взревели и, ухватив свои чудовищные ушванце, до сего момента просто воткнутые в верхушку каменной стены, ринулись вниз на врага…

Это была бойня. Ушванце шейкарцев, способные отрубить лапу или даже голову пещерному медведю, рассекали людей от левого плеча и наискосок до пояса, разделяя тела на кусок с головой, шеей и правой рукой и все остальное. А кое-кто даже умудрялся развалить человека вообще на две половинки — от макушки до паха… Первые же подобные удары привели кагдерийцев в ужас, и поэтому о сопротивлении никто более не думал. Кагдерийцы падали на колени, умоляюще протягивали руки, бормотали что-то о престарелых родителях, о малых детях… но шейкарцы продолжали работать как дровосеки. Родители, дети… если любишь детей и родителей и желаешь им добра — дерись и не сдавайся!

Все закончилось через полчаса, когда последний из кагдерийцев упал, располовиненный мастерским ударом ушванце. Нушвальц потянул из-под валявшегося куска бойца (хотя какой он боец — название одно!) «Армии бедняков» обрывки плаща и принялся старательно вытирать этой грязной тряпкой лезвие своего ушванце, морщась от вони. Да уж, похоже, эти вояки вообще в жизни не мылись. Или они сделали вонь отличительным знаком этой своей «Армии»?

Закончив обихаживать ушванце, старейшина окинул лезвие придирчивым взглядом и удовлетворенно кивнул. Доспехов на этом сброде почитай и не было, поэтому лезвие особой правки не требовало. Так, пару раз провести точильным камнем… Нушвальц вскинул ушванце на плечо и зычно проорал:

— Шуншвальц! Сколько ушло к предкам?

Некоторое время все молча оглядывались, ища собратьев по пятеркам, а потом посыпались доклады:

— Все целы, старейшина.

— У меня тоже все на месте, Нушвальц.

— У меня двое раненых, но хрен их оторвешь от такой славной драки!

— Все живы.

— Все…

Старейшина удовлетворенно кивнул. Значит, он правильно поступил, решив после атаки дротиками броситься вперед, врукопашную. Кагдерийцы оказались настолько ошеломлены обвалом, что почти не сопротивлялись. Старейшина презрительно сплюнул — мясо, тупое трусливое мясо. Правду доча говорила…

— Ладно, давайте быстренько посмотрим, что нам принесли эти нашверушце, а потом стащим все тела вот сюда, поближе к завалу, чтобы те, кто придет вслед за этим мясом, сразу же обосрались.

Шейкарцы рассмеялись. Впрочем, сдержанно, даже зло. Никто из горцев не был удовлетворен схваткой. Ну что славного в том, чтобы резать баранов? Так бараны еще, бывает, сопротивляются, блеют, вырываются, а эти… Впрочем, блеять-то они пытались. Но и только.

— Отец…

Нушвальце оглянулся. Линдэ была вся забрызгана кровью, отчего тонкая рубашка, в которую она была одета, очень рельефно обрисовала ее крепкую грудь… Ну, еще бы — короткие «барсы» требовали в момент удара находиться куда ближе к противнику, чем при работе двуручным ушванце.

— Как думаешь, они сегодня еще полезут?

— Эти овцы? — старейшина усмехнулся. — Ни за что!

— Тогда пойду помоюсь и переоденусь.

Нушвальц проводил взглядом удаляющуюся дочь и покачал головой. Такая девка! У самого слюни текут. Предки, ну вот объясните мне — что еще этому Грону надо-то?

5.

— Ваше высочество! — Грон неторопливо повернулся к поспешно подбегающему к нему кирасиру. — Прибыл король Ормераль!

Принц-консорт и регент Агбера молча кивнул и, поправив шляпу, двинулся навстречу королю Насии.

Ормераль I встретил его у строя своих «Черных башен». Грон после войны максимально облегчил броню своих латников и переименовал их в кирасиров, а вот в Насии все осталось по-прежнему.

— Здравствуй, друг и брат мой! — громко воскликнул Ормераль, шагая к Грону и искренне обнимая его… Если судить по самым строгим аристократическим и родовым канонам, король Насии только что совершил неслыханное унижение своего достоинства. Ормераль был наследственным аристократом самых чистых кровей, чьи предки обладали правами властителей на протяжении уже нескольких десятков поколений. Грон же был (ну, по тем самым строгим родовым канонам) всего лишь неким выскочкой, аристократом в первом поколении, забавным капризом ныне покойной королевы Мельсиль. Да и если даже абстрагироваться от всех этих родовых и аристократических заморочек, все равно его нынешний статус принца-консорта ныне покойной королевы и регента при их малолетнем совместном сыне уж никак не соответствовал статусу Ормераля, венчанного на царство короля суверенной страны. Так что он ну просто никак не мог именоваться братом Ормераля. Таковое дозволялось только между равными. Но… это был Грон. И всем было известно, что он сам еще далеко не всякому королю позволит именовать себя братом…

— Рад тебя видеть, брат мой, — ответил принц-регент Агбера, отвечая на объятия. — Как добрался?

— Все в порядке, слава Владетелю, — отозвался Ормераль. — Войска готовы, обозы подтянуты. И я уже, признаться, считал, что нагоню тебя где-то на равнинах Кагдерии. Но, к своему удивлению, застал тебя все еще в шейкарских горах. А тут еще, представь себе, мне сообщили удивительную новость о том… — король Насии слегка замялся, будто не решаясь сразу произнести вслух то, что собирался.

— Что мы отступаем? — с легкой усмешкой уточнил Грон. Ормераль облегченно кивнул.

— Да, мне так и сказали.

— Это так, мой друг, — согласно кивнул Грон. — Более того, последний раз мы отошли на пару тысяч шагов не далее как сегодня утром.

Король Насии недоуменно окинул взглядом отлично обустроенный лагерь, стройные ряды палаток, дымки костров, над которыми были подвешены большие казаны, составленные в пирамиду пики, спокойно марширующих солдат и стайку лекарей, благодушно наблюдающих за всей этой лагерной суетой — видимо, работы у них было очень-то много. И лишь потом изумленно вопросил:

— Но почему?!

— Ну, если время от времени не отступать, тот сброд, который упорно атакует наши позиции уже вторую неделю, точно разбежится. И что — искать его потом по всей Кагдерии? — Грон неодобрительно покачал головой, показывая, как он относится к столь глупой, по его мнению, мысли, а затем решительно закончил: — Ну, уж нет — мы похороним его здесь!

Ормераль несколько мгновений озадаченно смотрел на Грона, переваривая только что услышанное, а затем его лицо прояснилось, и он… расхохотался.

— Да уж, друг мой, я не перестаю благодарить Владетеля за то, что он просветил мой разум, благодаря чему я выбрал союз с тобой, а не войну. Не вызывает сомнений, что ты бы точно так же придумал, как не гоняться за мной по всей Насии, а похоронить в выбранном тобой месте.

Грон скромно улыбнулся…

Войска Агбера добрались до укрепления шейкарцев у Двузубой скалы спустя неделю после того, как «Армия бедняков» первый раз попыталась прорваться в Насию через перевал. Шейкарцы держались вполне себе уверенно. Более того, когда Грон, спрыгнув с коня, взбежал на стену и подошел к старейшине Нушвальцу, который в этот момент как раз обматывал себе руку выстиранной и прокипяченной тряпицей, тот во весь голос орал на какого-то здоровяка, стоящего прямо перед ним опираясь на здоровенный, как раз под его размерчик, ушванце.

— Тебе что было сказано, дурень? Вы — некишальц! Некишальц, а не шуншвальц! Какого Владетеля вы полезли в атаку?

— Так скучно же, старейшина, — прогудел здоровяк. — Уже восьмую атаку до нас так дело и не доходит. Все время нас задвигаешь. Скоро мхом покроемся.

— А вот вовремя надо было приходить, — сварливо отозвался Нушвальц, правда, уже тоном ниже. — Другие-то вон — камни таскали, стену строили, древки для дротиков рубили. А вы — на тебе, пришли на все готовенькое. Только ушванце да «барсами» помахать.

— Так мы уже четвертый день после боев покойников в ущелье выкидываем, — обиженно протянул здоровяк. — Сколько уж попрекать можно.

В этот момент старейшина наконец-то заметил Грона. Он смерил его сердитым взглядом, усмехнулся и ехидно произнес:

— Ну, здравствуй, зятек…

Здоровяк обернулся, дернулся, а потом пробормотал:

— Я это… пойду я, старейшина… пора мне это…

— А чего так неласково? — усмехнувшись, спросил Грон, когда здоровяк отдалился на более-менее приличное расстояние.

— А то, — сердито начал Нушвальц. — Ты долго моих девок мучить будешь?

— Я? Как?! — опешил Грон.

— А так! — рявкнул старейшина. — Долго мне еще внуков ждать? Так ведь и помереть могу, очередную твою просьбу исполняя! Думаешь легко мне было уговорить людей выйти навстречу этим… этому мясу? Знаешь, что мне все старейшины говорили? С какой стати шейкарцы должны защищать Насию? Кто нам насийцы — отцы, братья, сватьи? Но я же сделал! А ты?.. — и старейшина досадливо махнул рукой. Грон, слегка опешивший от такого наезда, некоторое время помолчал, а затем осторожно начал:

— Прости меня, Нушвальц, я все понимаю. И я принимаю твои обвинения. Да, так и есть. Я виноват, но дело в том, что…

— Хочешь сказать, что на тебя открыта охота? И что твои близкие, находящиеся рядом с тобой, тоже являются целями? — усмехнулся старейшина. — И что? Разве жизнь устроена не так, что мы можем умереть в любой момент — от дрогнувшей руки на охоте на снежного барса, от горного обвала, от невесть где подцепленной лихорадки, да просто надышавшись дыма от сырого дерева в очаге? И что теперь — не жить совсем? — он вздохнул. — Когда я умыкнул мать моих девочек из Рода Ушмешильц, за мной открыло охоту аж сорок человек. Отец, братья, племянники, сговоренный жених моей девочки и вся его семья. Нам пришлось пять лет скрываться в дальних ущельях, время от времени укорачивая на голову вышедших на наш след очередных преследователей, пока все чуть успокоилось, и я смог договориться с семьей моей жены. Но знаешь, что я сделал сразу же после похищения? Едва только скинул ее с плеча на охапку прошлогодней травы, — Нушвальц расплылся в довольной улыбке, а затем гордо заявил: — Заделал ей моих девочек! Вот так! — потом вздохнул и произнес уже куда тише: — Жизнь идет своим чередом, Грон. И горе, голод или опасности — совершенно не повод для того, чтобы она остановилась. Что от нас останется, если мы перестанем рожать детей? Кости в земле? Ты точно хочешь именно такого конца?

А Грон стоял, стиснув зубы, и в голове его колоколом бился голос Мельсиль: «Да не прервется нить…». Какой же он был дурак!..

В тот вечер они со старейшиной напились до чертиков. А потом Грон уснул и проснулся от ощущения теплого тела рядом. Линдэ, заметив, что он проснулся, тут же подняла голову и окинула его тревожным взглядом. Грон взял ее руку, осторожно коснулся ее губами, а потом тихо произнес: — Завтра…

На утро Грон лично поднялся на стену и осмотрел завалы тел, смердящими кучами валявшиеся по всему полю перед стеной.

— Это еще ничего, — хмыкнув, заметил старейшина. — Эти-то, считай, свеженькие. Самых завонявших мы сбрасываем в ущелье. Вот оттуда вони…

Грон понимающе кивнул, а затем, развернувшись к предводителю шейкарцев, сказал:

— Сегодня, после второй атаки — сделаете вид, что они вас сбили со стены и откатитесь назад, шагов на пятьсот. А потом вообще уйдете. Отбросите их, если вздумают преследовать, и уйдете.

Нушвальц вытаращил глаза.

— Зачем?!

— Затем, что если вы этого не сделаете — через день-два они отсюда сбегут.

Старейшина задумался.

— Но разве это не то, что ты хочешь? Ты же говорил, что их нельзя пропустить в Насию?

— Я тебя просил не пропустить их в Насию, старина. Я же собираюсь их здесь просто уничтожить. Всех. И тех, кто уже состоит в этой самой «Армии бедняков», которую, как по мне, правильнее было бы назвать «Армией грабителей и убийц», потому что нормальных работящих бедняков, которым просто не повезло в жизни, там почти нет. Только крысы, пошедшие в эту армию, чтобы грабить и убивать, потому что ничего полезного делать не умеют, потому-то и жили так гнусно раньше… И еще тех, кого тайные руководители всего этого кровавого хаоса пришлют им на помощь.

Нушвальц прикусил ус и, хмыкнув, протянул:

— Во-от оно как… а не разбегутся?

Грон покачал головой.

— Не думаю. У них и так трудности со снабжением. В предгорьях всегда было плохо с продовольствием — не так, конечно, как в ваших горах, но все равно не очень. А я не думаю, что предводители этой ублюдочной армии смогли организовать хоть какие-нибудь стабильные поставки из центральных областей. Скорее они собирают разовые обозы, посылаемые с пополнением, которые к тому же каждый раз приходится отправлять все более издалека, потому что округу эти шестьдесят тысяч уже всю объели. Так что эта «Армия» уже сейчас голодает. И здесь ее держит только надежда сегодня-завтра прорваться-таки в более сытые места. Причем в куда более сытые, чем оставленная за их спиной страна, — тут он хищно усмехнулся. — Сделать этого мы им, конечно, не дадим, но и лишиться этой надежды тоже не позволим. А ударим только тогда, когда эти «воины» (кавычки в голосе Грона старейшина различил очень явственно) будут еле ноги передвигать. Чтобы не смогли убежать.

— А когда ударим-то? — живо поинтересовался старейшина.

— А вот насийцы подойдут — тогда и решим, — сообщил Грон.

И вот они, наконец, подошли…

Военный совет собрали на следующий день. Несмотря на то, что старшим по статусу среди всех собравшихся являлся Ормераль, король Насии безоговорочно уступил право ведения Совета «самому опытному и прославленному полководцу среди собравшихся — Его Высочеству Грону». Самому Грону подобный жест был, в общем-то, по барабану, но остальным агберцам подобное уважение явно потрафило. Зато многие из насийцев, особенно из старой аристократии, заметно помрачнели. Впрочем, сам Совет быстро привел их в более благодушное расположение духа, ибо Грон выслушал всех. Ну, то есть вообще всех. Даже адъютантов. Да что там даже — он с них и начал… А потом с легким поклоном в сторону Ормераля сообщил высокому собранию, что он полностью поддерживает решение короля Насии завтра же атаковать противника всеми силами. То есть начать латной пехотой, а затем, как только противник побежит, перейти на преследование конницей. И это решение вполне примирило насийцев с несколько не понравившимся им началом Совета. Почти половина армии Насии представляла собой рыцарское ополчение, а принятые решения позволяли коннице сыграть в завтрашнем сражении самую громкую партию.

После совета к Грону подошел Батилей.

— Дружище, я тебя не узнаю.

Грон с усмешкой развернулся к старому другу.

— И в чем же?

— Этот план, который ты принял…

— А что тебе в нем не нравится?

— Ну-у, — Батилей замысловато взмахнул рукой, — какой-то он совсем простой. Совершенно не твоя манера. Ты все время придумываешь такие ходы, что остальные только диву даются. Со временем играешь. С местностью. А тут — просто и тупо: «пойдем вперед и всех убьем».

— Ну да, — кивнул Грон. — Ведь в этом-то и состоит наша задача.

— Всех убить?

— Естественно. И дело даже не в том, что так будет проще нам… — Грон вздохнул. — Понимаешь, дружище, если мы хотим добра той несчастной стране, нужно как можно быстрее уничтожить всех, кто привык быть бандитом. Ну, или, хотя бы значимое большинство таковых. А остальных — напугать до усрачки, чтобы у них руки тряслись в тот момент, когда они прикасались к бандитскому тесаку. Ибо иначе никого из них уже не переделать… И нам все равно придется их уничтожать, только гораздо дольше, тяжелее, теряя своих людей и много времени. А тут… — он махнул рукой. — Удара латной пехоты они не выдержат. У них для этого нет ни выучки, ни мужества, ни приличной брони. Это наша онота или гвардейцы могли бы потерять первые четыре-пять шеренг, остановить атаку и начать вгрызаться в противника, вырезая стиснутых рукопашной свалкой пикинеров, давить, вспарывать животы, резать пах, бедренные и шейные жилы, вскрывать горла и в этом кровавом кошмаре двигаться и двигаться вперед. Давить и давить, до тех пор, пока враг не выдержит и не побежит бросая пики, щиты, части доспехов — все, что будет мешать им бежать. А эти… — Грон презрительно сплюнул. — Они побегут сразу же. При первом же ударе.

— И что, у них нет никаких резервов? — недоверчиво уточнил Батилей.

— Резервы у них точно такие же. И ничем помочь не смогут. Впрочем, лиги через три, в урочище Вязов, есть караванная стоянка, на которой, по информации, добытой шейкарцами, сосредоточены все их запасы продовольствия, — Грон усмехнулся. — Кстати, именно ими командование этой «Армии бедняков» и удерживает ее от того, чтобы разбежаться. Вожакам банд, из которых и состоит эта «Армия», выдают пайку только на один день — в обмен на выполнение распоряжений предыдущего дня и в соответствии с тем, как они их выполнили. А до Грозовых ворот, после которых начинается Вестгольтская равнина, идти неделю, а то и больше. Так что даже если у кого из главарей отрядов и есть мысль взбунтоваться и уйти — пока она не выполнима. Без еды дойдут не многие, особенно учитывая то, что пайки весьма скудные и «Армия», по существу, голодает, а кто дойдет — просто разбегутся, оставив главаря без банды. А то и вообще сначала прирезав его, чтобы поделить накопленное главарем. Поэтому все они каждый день исправно приходят за положенной пайкой и продолжают по очереди отправлять своих людей на убой под наши клинки и болты.

— Так вот оно что… — понимающе протянул Батилей. — А я-то думал, почему они до сих пор не оставили небольшой заслон и не отвели армию для попытки прорваться через какой-нибудь другой перевал.

Грон согласно кивнул.

— Да, ты прав — они просто не могут это сделать. Как только они спустятся с перевала и выйдут на равнину — большая часть армии просто разбежится. Шейкарцы, а потом и мы, отбили у большинства охоту лезть на клинки. Так что второй попытки прорваться в Насию у них просто не получится. Потому-то они и продолжают биться лбом о наши укрепления, хотя, как мне кажется, в возможность прорыва у них не верят уже даже самые упертые. Но я не об этом… Запасы продовольствия у них охраняет довольно сильный и неплохо организованный отряд, к тому же вполне себе сытый. И его можно было бы опасаться, если бы они рискнули бросить его в бой. Но они не рискнут.

— Уверен? — с сомнением покачал головой Батилей. — Не думаю, что в той ситуации им будут настолько уж важны запасы продовольствия. Могут и рискнуть.

— Нет, — Грон покачал головой. — Не рискнут. И вовсе не из-за продовольствия. Просто с этим отрядом находятся те, кто присматривает за «Армией бедняков». И отвечают за правильное развитие ситуации перед теми, кто сидит в столице… ну и кое-где подальше. А вот они-то никогда не рискнут собственным здоровьем и уж тем более жизнью. И потому никому не позволят ослабить свою охрану, — он сделал паузу, упер в Батилея твердый взгляд и закончил: — Ими займешься ты. Там будут люди, которых надо будет поспрошать Шуршану. Очень надо. Постарайся их не упустить.

— Не упущу, Грон, — жестко ответил тут же посуровевший Батилей.

— Верю. Но будь внимательнее. Эти будут пытаться ускользнуть, что твои змеи. Переоденутся. Обмотают руку или голову окровавленными тряпками. Притворятся немыми. Да мало ли как еще! Не смотри ни на внешность, ни на поведение. Смотри на то, как на них будут реагировать окружающие. Если плюгавого и одетого в лохмотья солдатика отчего-то побаиваются или демонстративно сторонятся, либо он может подозвать к себе кого-то, куда более сильного и опасного, легким щелчком пальцев — значит, он не тот, кем хочет казаться. Понимаешь меня?

— Да, но… — Батилей неуверенно замялся, — разве фильтрацию будет проводить не Шуршан со своими людьми?

— Шуршан. Но и остальных тоже хорошо проинструктируй. Потому что они будут «играть» именно с людьми Шуршана, а вот на какого-нибудь туповато выглядящего здоровяка-охранника типа Колоды или Горелого могут не обратить внимания. И расслабятся, чем-то выдадут себя. Поэтому пусть вся онота глядит в оба. Понятно?

Батилей молча кивнул и отошел. Впрочем, основной причиной, по которой он отошел, могло быть не то, что у него действительно не осталось никаких вопросов, а приближение короля Насии. Очень мало насийских аристократов лояльно относилось к той манере, в которой Грон общался с наемниками, пусть даже они и были его сослуживцами. Мол, все что было в прошлом — в прошлом, а сейчас Грон — аристократ и должен соблюдать, так сказать, корпоративные стандарты общения… И хотя король Насии вроде относился как раз к меньшей, лояльной половине, Батилей предпочел не создавать натянутой ситуации и отойти. Тем более что все нужное уже обсудили.

— Друг мой, — начал Ормераль, подхватывая Грона под локоток, — мне конечно лестно, что вы так безоговорочно приняли мой план, но, должен сказать, я, м-м… в некотором недоумении.

— Почему же?

— Ну-у… как мне кажется… для вас подобный план, как бы это сказать, слишком прост. Я и предложил его в надежде, что вы, пользуясь своим талантом, сможете, как это вы говорите — откорректировать его и придать ему, м-м… необходимый блеск и эффективность.

Грон улыбнулся. И Ормераль туда же…

— Друг мой, но этого просто не требуется.

— Но почему?

— Потому что вы предложили план атаки, вполне адекватный имеющемуся у нас противнику, погодным условиям и местности. Так нам и нужно действовать — продавить противника латной пехотой, а затем, когда он обратится в бегство и местность позволит кавалерии обойти пехоту — послать на преследование кавалерию. И осуществлять это преследование до тех пор, пока противник не будет уничтожен.

— То есть до вечера?

— То есть не менее пяти дней, а то и недели. Так что нам с вами надо позаботиться, чтобы наша кавалерия взяла с собой недельный запас продуктов, потому что взять его у нашего противника им не удастся. Продукты в «Армии бедняков» выдаются строго на сутки.

— Вот как? Не знал, — задумчиво протянул король Насии. — А если они попытаются остановиться и организовать сопротивление?

— Тогда кавалерия либо опрокинет их, потому что таковые пытающиеся совершенно точно будут весьма немногочисленны, либо остановится и дождется остальную армию. Но я не думаю, что это потребуется. Будучи сбитой с позиции и не удерживаемая более шансом на очередную суточную пайку, эта шваль совершенно точно будет бежать так далеко, как только сможет. Нет, кое-кто попытается забиться в ближайшую дыру, но… мы же с пехотой будет двигаться несколько более неспешно. Так что выковыряем всех. Да и шейкарцы с удовольствием помогут. Уж можете мне поверить… Так что даже ночь наш противник будет использовать не для того, чтобы организовать сопротивление, а для того, чтобы как можно дальше оторваться от нашей кавалерии.

— Вы так уверены в этом? — с сомнением произнес Ормераль.

Грон усмехнулся. За прошедшие две недели он успел очень хорошо изучить, что представляет из себя «Армия бедняков». Он долгими часами лежал на вершине Двузубой скалы, куда умудрились затащить его шейкарцы, наблюдая за внутренним распорядком их лагеря. Он присутствовал на десятках допросов раненых, притащенных с поля боя, после очередного неудачного штурма. А кроме того те же шейкарцы натаскали ему тучу «языков» (кстати, им очень понравилось это название), причем из разных отрядов, которые подробно рассказали ему о том, как все было устроено в этой «Армии бедняков», о взаимоотношениях различных отрядов, их подготовке, вооружении, действующих приказах и том, как они выполняются, и многом, многом другом, что позволяет достаточно точно оценить любой отряд, оноту или армию, понять каков их уровень боеготовности и боеспособности, их дух, настроения, мотивации и так далее. И поэтому он был полностью убежден в своих словах. О чем он и сказал:

— Да, мой друг, уверен.

Утро началось привычной атакой кагдерийцев. По рассказам «языков» отряды, которые выделяли людей на атаку, в этот день получали двойную пайку, что было существенной прибавкой к обычно крайне скудному рациону. Однако с другой стороны из подобных атак мало кто возвращался, поэтому слишком частое участие в атаках могло привести к тому, что отряд или банда, пожелавшие подольше «подкормиться» подобным образом, потеряли бы слишком много людей и сильно ослабли. А со слабым отрядом никто не стал бы особенно церемониться — вожаки других подразделений просто заставили бы этот отряд пойти в первых рядах при очередной атаке…

Планирование каждой атаки в «Армии бедняков» каждый раз превращалось в тонкую интригу, результатом которой становились неожиданные союзы, циничные предательства и откровенные «подставы». Но, как бы там ни было, каждое утро приблизительно в одно и то же время со стороны «Армии бедняков» раздавался даже не грозный, а, скорее, тоскливый клич (или, вернее, вой), которым атакующие пытались хоть как-то подбодрить себя, а затем на дежурные полки накатывалась волна вопящих оборванцев, большая часть из которых здесь же и оставалась. Потом обычно следовала уборка трупов, засыпание песком кровавых луж и иные гигиенические мероприятия, а затем очередная атака. От всяких изысков типа ночной атаки или атаки в предрассветных сумерках либо сразу после заката кагдерийцы отказались уже давно, ибо это было бесполезно и лишь множило потери.

Но в этот раз все было по-другому.

Во-первых, сегодня в первую линию встали насийские латники, которые были горды как тем, что тот самый знаменитый Грон безоговорочно принял план атаки, предложенный их королем, так и тем, что именно им выпала честь нанести первый удар и двинуться на острие атаки всей объединенной армии. Но кагдерийцы об этом даже не догадывались. За две недели боев с агберцами они уже привыкли к постоянной замене флажков и значков над сменяющими друг друга полками первой линии, а в их значении подавляющее большинство совершенно не разбиралось. Ну мало ли какой ерундой украшают себя все эти собачьи прихвостни «тиранов и узурпаторов»?

Во-вторых, впервые за почти полторы недели, глубина построения объединенной армии превышала сотню шеренг. Эту сотню вывели на второй-третий день после того, как агберцы сменили шейкарцев. Которые, кстати, были этим весьма недовольны, ибо после каждой схватки практичные горцы собирали с трупов кое-какие трофеи. Не слишком большие, но когда этих атак случается по три-четыре в день, а таких дней уже перевалило за десяток… Недаром к старейшине Нушвальцу все это время продолжали подтягиваться как одиночные любители подраться, так и целые команды. Вследствие чего к моменту прибытия Грона у него в строю, несмотря на потери, находилось уже почти тысяча двести человек. Первые из пришедших сумели за это время поднять минимум по десятке серебра — по меркам гор очень неплохо… Впрочем, после того, как Грон пообещал по-прежнему отдавать трофеи шейкарцам, они слегка подуспокоились, хотя любители помахать ушванце, естественно, все равно были недовольны… Тем более что едва агберцы заменили на позициях шейкарцев, состав нападающих довольно быстро поменялся. Если в то время, когда шейкарцы дрались в одиночку, их атаковали в основном злые и неплохо (по меркам «Армии бедняков», конечно) вооруженные бойцы, то на агберцев теперь лезла кое-как вооруженная полуиспуганная шваль, только и ждущая момента, когда можно будет хоть насколько-то обоснованно бросить оружие и сбежать. И кошели у таких, как правило, оказывались совершенно пусты…

Ну и в-третьих, сразу за первой линией, уже готовой к бою, начала потихоньку выстраиваться вся остальная армия. А обозники, так же не торопясь, основательно, начали сворачивать лагерь…

Удар насийской латной пехоты был страшен. Атакующая волна кагдерийцев была принята на пики, отброшена, а затем латники выпустили вперед бойцов с топорами, длинными мечами и алебардами и мерным шагов двинулись вперед. Атакующая волна кагдерийцев под этим ударом просто истаяла, как кусок масла на сковородке. Самые сообразительные, успевшие выбросить примитивные грубые копья и, развернувшись, дать деру, еще не добежав до насийцев, были перебиты арбалетчиками, стрелявшими из глубины строя насийских латников.

Но вопли ужаса, вырвавшиеся из глоток кагдерийцев в тот момент, когда они поняли, с чем столкнулись, похоже, все-таки достигли их лагеря. Когда монолитно шагающая ударная колонна насийских латников завернула за скалу и вышла к уширению караванной дороги, на которой располагался первый из лагерей кагдерийской «Армии бедняков», все его обитатели уже повылезали из шалашей и примитивных земляных нор, которые язык не поворачивался обозвать землянками, и с тревогой уставились в сторону, откуда показались насийцы.

Завидев вал латной пехоты, грозно накатывающийся на них, полторы тысячи человек, обретающихся на этой поляне, дружно завопили… а вот потом начался хаос. Большая часть просто начала растерянно метаться, то хватаясь за оружие, то бросаясь к своим убогим жилищам, то просто начав бегать по поляне и что-то вопить. Вторая по численности группа, бросив все и делая даже попытки схватить оружие или залезть в шалаш либо землянку за какими-то имеющимися у них ценностями, просто дунула в противоположную от насийцев сторону. Ну а третья, самая малочисленная, но не только услышавшая скорее даже не команды, а вопли своих вожаков, но и успевшая их осознать, а также, похоже, обладавшая хоть какими-то остатками мужества, похватала оружие и атаковала насийцев. Ну, попыталась…

Боя не получилось. Колонна передового полка успела втянуться на поляну и укрыться панцирем щитов, из-за которых сноровисто работали алебардисты и мечники, вновь оттянувшиеся за первую линию щитоносцев. А попытка кагдерийцев организовать атаку на колонну с трех сторон привела лишь к тому, что мерно и неторопливо, но так же неотвратимо выдвинувшаяся из-за первого полка колонна второго полка латников обошла правую группу нападавших и ударом в тыл размазала ее о строй щитоносцев первого полка. Третий полк точно так же поступил с группой кагдерийцев, попытавшихся атаковать слева. После чего полки произвели ротацию: вперед двинулся второй полк, за ним третий, а последним двинулся первый, выдержавший начальный удар и понесший самые большие потери. Впрочем, по меркам нормального сражения они были крайне незначительными — около двадцати убитых и меньше сотни раненых, при том, что у противника только убитых насчитывалось не менее девяти сотен. Но так и бывает, когда неорганизованная толпа сталкивается с обученной держать строй и нормально вооруженной и оснащенной армией.

Следующие четыре с половиной часа все продолжалось более-менее одинаково. Через три часа продвижения, после разгрома очередного лагеря «Армии бедняков», насийскую латную пехоту сменила агберская, но на общем темпе продвижения это никак не отразилось. Объединенная армия продолжала спокойно и неотвратимо двигаться вперед, пока, наконец, не дошла до той каменной стены, на которой шейкарцы в первый раз встретили «Армию бедняков». И лишь здесь войско наконец-то впервые встретило сколь-нибудь внятное и организованное сопротивление.

— Что скажешь, Грон? — небрежно спросил у Грона Ормераль, осматривая колышущееся море голов, заполнявшее узкую долину, начинающуюся у Двузубой скалы. Грон пожал плечами.

— Два часа и пойдем дальше. Надо только вовремя менять передовые полки, — он задумался, а потом махнул рукой. — Здесь, пожалуй, первый раз ударим конницей. Как твои «Черные башни»? Смогут вовремя остановиться?

— Мои «Башни» сметут любо… — горделиво начал насиец, но, осознав вопрос, запнулся. — Ну-у… э-э-э, если хорошо проинструктировать не только полковника, но и все ротных, то…

— И сержантов тоже, — кивнул Грон, потом вздохнул. — И то не факт, что дойдет. А если даже дойдет — совсем не факт, что послушаются. Мне очень долго пришлось выбивать из своих гвардейцев дурь и приучать их очень четко исполнять команды. Слава Владетелю, у меня уже был опыт воспитания оноты и кое-какой авторитет.

Король Насии хмыкнул. Да уж, кое-какой…

— Но все равно, по центру придется пустить именно «Черных башен», — продолжил Грон. — У них самые тяжелые доспехи и они легко рассекут эту толпу, которую, как я думаю, только палками удалось заставить встать хотя бы в относительное подобие строя. Только пусть не увлекаются. Где-то за спиной пятидесятой шеренги у них начинается каменная стена, сложенная шейкарцами из больших валунов и обломков скал… вон там, где у них стоят стрелки. С этой стороны она относительно пологая, но все равно, если кони на нее наскочат — поломают ноги.

Ормераль молча кивнул и, развернув коня, крупной рысью двинулся к сосредотачивающейся в тылу насийской кавалерии.

Атака началась через час. Таранный удар «Черных башен» был страшен. Людей перед строем полка просто разбрызгало по сторонам, как воду под форштевнем корабля. Ну… тех, кто не был просто стоптан чудовищными копытами огромных коней, весящих почти тонну даже без специальных доспехов. Впрочем, кирасиры Агбера так же не посрамили честь своей страны и лишь ненамного отстали от самой тяжелой кавалерии шести королевств. А затем вперед двинулась пехота…

— Вы были правы, друг мой, — уважительно кивнул Ормераль Грону, когда солнце уже начало клониться к закату. — Всего два часа.

Грон вежливо поклонился в ответ на подобное признание и учтиво уточнил у короля Насии:

— Ваше величество, вы не против, если я поставлю в голову своих мечников? Там идет довольно длинный узкий участок, а мои обучены менять ряды прямо в процессе плотного контакта с противником… — в принципе, он мог бы и не спрашивать, ибо был полностью в своем праве. Но… чем еще заниматься во время такого скучного, рутинного и долгого сражения. Профессионалы столкнулись с дилетантами, которым к тому же некуда деваться. Эту армию списали со счетов даже ее предводители. Но ему, Грону, предстояла схватка с другой силой, куда более злобной и опасной, хотя и куда менее многочисленной.

6.

Йокромбиг проснулся поздно. Снаружи, наверное, уже совсем рассвело, но сюда, на третий уровень городских катакомб Несвиздзя, солнечный свет не проникал никогда. Впрочем, для Йокромбига это не составляло особенной беды. Более того, выйди он на солнечный свет каким-нибудь ясным летним денечком, так, пожалуй, сразу и ослепнет, потому что он прожил на третьем уровне городских катакомб столицы Кагдерии всю свою сознательную жизнь.

Нет, это утверждение вовсе не означало того, что он никогда не покидал катакомбы. Йокромбиг прожил обычную бурную и полноценную жизнь типичного жителя городских трущоб Несвиздзя. Пятилетним мальчонкой он первый раз выбрался из катакомб просить милостыню. И ему подавали. Ну а как же? Жизнь в таком месте, как катакомбы, не очень хорошо влияет не только на рост и развитие ребенка, но и на развитие плода. Поэтому Йокромбиг появился на свет уже с несколькими вполне достойными и выгодными увечьями — сросшимися пальцами на ноге, бельмом на глазу и сухорукостью. Так что сердца молодых горожанок невольно наполнялись жалостью, когда они видели перед собой маленького мальчика с умильно-печальными глазенками, жалостливо ковыляющего за ними, выставив на всеобщее обозрение свои увечья и умоляюще протягивающего к ним свою сухую лапку. Но это продолжалось только до двенадцати лет. Ну… жалость горожанок. А после они начали гнать «жалкого бездельника-попрошайку» или «проклятого уродца» и спускать на него собак.

Поэтому после двенадцати лет Йокромбигу пришлось идти проторенным путем и вступать в банду базарных воришек. Но достойного положения, равного тому, которое он имел среди малолетних нищих, в этой банде достигнуть ему не удалось. Ибо все то, что среди малолетних попрошаек было его, так сказать, конкурентным преимуществом — увечья, телесная слабость и запоминающаяся внешность, в банде воришек оказалось серьезными недостатками. Он не умел и так и не смог научиться быстро бегать, ловко воровать, умело прятаться и много таскать. Более того, едва только где на базаре замечали его примечательный облик, как там тут же поднимался шухер. Так что ни о каком тихом воровстве и речи идти не могло, вследствие чего Йокромбигу частенько перепадало от своих же за то, что он «навел шухер». Хотя он лично в этом был вроде как совершенно не виноват. Он же ничего не делал — просто бежал за всеми остальными!

Впрочем, вожак у их банды был довольно опытный, поэтому он вскоре придумал, как использовать данный недостаток Йокромбига ко всеобщей пользе. И молодой воришка стал для банды лучшим… отвлекающим фактором. Вот только самому Йокромбигу от этого было не легче. Ибо, по воровским законам, базарные воришки, занимающиеся непосредственным утягиванием «добычи» с места преступления, могли позволить себе сожрать до половины украденного. Ну, из того, что могло быть съедено на месте, а не требовало последующей готовки. Поэтому за места в той команде, которая будет заниматься именно этим, всегда велась жестокая борьба, и все члены банды по очереди время от времени получали в ней свое место. Все, кроме Йокромбига. Его в эту команду, после первых пяти попыток больше не ставили ни разу. Что, впрочем, было вполне справедливо, ибо неуклюжий Йокромбиг непременно запарывал дело… Но все это привело к тому, что следующие пять лет он прожил не просто впроголодь, так жили все базарные воришки, а откровенно голодая. Пять лет. До того самого момента, когда базарный стражник, догоняя его более умелых, ну, или, счастливых соратников, не наступил на упавшего… ну как его можно было в то время назвать — ребенка, юношу, да не был он к тому моменту уже ни тем, ни другим… короче, на Йокромбига и не переломал ему ноги своими коваными башмаками.

После чего злоключения калеки наконец-то закончились. Да-да, вот так вот!

Кости ног, к удаче Йокромбига, срослись совершенно неправильно. Отчего его ноги приобрели уродливую Z-образную форму. И ходить он теперь мог только еле-еле, опираясь на клюку и подолгу отдыхая. Вследствие чего из банды базарных воришек его выкинули пинком под зад. Впрочем, он и так доживал там последние деньки. Ибо банды базарных воришек — это для сопляков, а Йокромбиг уже вырос из этого мучительного возраста. Хотя, то ли вследствие изначально приобретенного уродства, то ли от того, что все то время, когда и идет основное развитие тела и набор его массы, прожил почти непрерывно в состоянии голода, его лет ему никто не дал бы… Дальнейший путь базарных обычно приводил их либо в подручные к опытным ворам, либо в банды взрослых «дубинщиков», промышлявших грабежами, ну, или, в самом лучшем случае, к контрабандистам. Йокромбигу все эти пути, вследствие его увечий, были напрочь перекрыты, а переростков в базарных бандах не держали. Так что к моменту происшествия со стражником Йокромбиг был уже на грани вылета — еще день-два, неделю, максимум месяц, и все, с этим не очень удавшимся у него жизненным амплуа ему пришлось бы распрощаться. И впереди явственно маячило только одно — смерть от голода, ибо ни ворам, ни «дубинщикам», ни уж тем более контрабандистам он был совершенно не интересен.

Однако, как уже и говорилось — ему повезло. И он приобрел еще одно очень полезное увечье. Оно, а также тот факт, что он так серьезно пострадал «на деле», открыли ему прямую дорогу в одно из самых уважаемых сообществ столичных трущоб — к прихрамовым нищим.

И вот тут-то Йокромбиг развернулся во всем своем таланте. Кем он только не побывал за время этой своей карьеры: и увечным воином-защитником, и крестьянином — жертвой чудовищной твари из Запретной пущи, и бедным сиротой, содержащим на своих плечах больную мать и троих увечных сестренок… Их было много, образов, которые исправно выкачивали деньги из доверчивых и сердобольных горожанок и дворянок. И каждый из них Йокромбиг отыгрывал с присущим ему артистизмом. Пожалуй, откройся в Несвиздзе театр и предприми его директор некие усилия по поиску талантов на улицах столицы, Йокромбиг оказался бы одним из кандидатов на престижную и столь желаемую многими в иных временах и странах должность актера. А кое-где, возможно, и вообще выбился бы в звезды и кумиры. При удаче. Но ему было вполне неплохо и здесь и сейчас. Было…

Йокромбиг, кряхтя, поднялся на свои изуродованные ноги и, шаркая, двинулся к щели в дальнем углу своей каморки, в которую справлял нужду. После сна организм, что естественно, был переполнен испражнениями, и от них следовало избавиться.

Покончив с утренними процедурами, совершенными там же, у щели, вследствие того, что она располагалась у стены, по которой постоянно текла вода, просачивающаяся откуда-то сверху и уносившая с собой все излишние выделения организма старого нищего, Йокромбиг выбрался из каморки и, поскрипывая суставами, двинулся по проходу, выводящему к двенадцатому выходу. Именно там, в нескольких старых, вырубленных в камне камерах, ныне приспособленных под склады, и находилась причина того, что он, с одной стороны уже столько лет не покидал катакомбы, а с другой — все эти годы постоянно имел свой кусок хлеба. А иногда, если удавалось воспользоваться веревкой и камнем и прибить крысу — даже с мясом.

Все началось пять лет назад. Тот год был для Йокромбига очень тяжелым. Его звезда в сообществе прихрамовых нищих как раз в тот момент начала стремительно закатываться. По большому счету виноват в этом был он сам. Обнаглел. Оскорбил несколько старых, уважаемых нищих, а конкретно — Треттия Язвы и Лысую Лягушку. Выбил из Урундия Одноногого право оставлять всю поданную еду себе и делиться с сообществом только деньгами. Впрочем, это-то было, скорее, в обычае: те нищие, что приносили сообществу наибольшую долю доходов, все пользовались этим правом. Но взамен подразумевалось, что они не станут специально выпрашивать еду, а не деньги. Йокромбиг же это правило нарушил. Он в тот момент, благодаря своим увечьям и, в куда большей степени, своему актерскому таланту, зарабатывал больше любого члена сообщества. Да что там — шестеро следующих по заработкам членов сообщества прихрамовых нищих зарабатывали все вместе меньше, чем он. Вот Йокромбиг и обнаглел. И ему этого не простили.

Во все времена, и во всех социальных структурах — от улья и муравейника и до магазина, научно-исследовательского института, армии либо государства в целом первейшей задачей их существования считается выживание. Все остальное, как то: эффективность в выполнении задач, для которых они созданы, экономическая или финансовая целесообразность, совершенствование и развитие — вторичны, каким бы важным ни казалось что-то иное. Например, что главное в существовании армии — именно защита народа и государства, а в существовании НИИ — продвижение вперед науки и технологий. Нет, естественно, все эти социальные структуры создавались именно для выполнения поставленных перед ними задач, но поскольку все эти учреждения создаются именно в форме социальных структур (а никак иначе они просто не могут быть созданы), то те задачи, которые перед ними стоят, сразу же отодвигаются на второй план. А на первый выдвигается задача выживания. И ничего тут не поделаешь — это, если можно так выразиться, «свойство материала». Мы же не удивляемся тому, что вода мокрая, а лава — раскаленная. Так и здесь. Императивная директива любой социальной (и не только, кстати) структуры — продлить свое существование на как можно более долгий срок… Да и есть в этом некая своя изощренная логика. Ибо если социальная структура не выживет — каким образом она сможет выполнить ту задачу, для решения которой ее сформировали?

А вот ключевым параметром выживания является управляемость социальной структуры. И поэтому практически ни в одной подобной структуре не способны долго терпеть никаких слабо управляемых элементов, какую бы большую пользу они этим самым социальным структурам ни приносили. Именно вследствие подобной, почти (ну, если рассматривать социальную структуру как некий вариант живого организма) инстинктивной реакции на раздражитель, которую любая социальная структура демонстрирует практически рефлекторно, и появляются обычно в местном «фольклоре» истории о «гениальном ученом, выжитом бездарными начальниками-завистниками» или «о нормальном парне, который как выбился в начальники — стал такой сволочью», либо «о хорошем руководителе, которого подсидел такая сволочь…»; ну и о «выскочке, которому больше всех надо и который всех уже достал своим идиотизмом». Все это, несмотря на вроде как разные время, место действия, абсолютно различные организации и отличающиеся характеры главных действующих лиц — одна и та же история. История о раздражителе, понизившем уровень управляемости (и, следовательно, выживаемости социальной структуры), и ее естественной реакции на него.

Точно то же самое и произошло с Йокромбигом.

Внешне же это выглядело так: однажды вечером, когда он неспешно ковылял со своего обычного места на храмовой площади, сыто порыгивая и распространяя вокруг аппетитный аромат неплохого красного вина, его встретило в подворотне семеро нищих и… избили в кровь. Более того, его не только отмудохали, а еще и переломали руки и ноги, а также разрезали горло и перерезали голосовые связки. А затем отволокли на окраину Несвиздзя, к Новому рву и выкинули в него, оставив умирать… Была у местных нищих такая вот стандартная форма казни.

Дело в том, что в Новом рву, каковой когда-то собирались действительно превратить в полноценный ров, который должен был стать частью новой линии городских укреплений изрядно разросшейся столицы Кагдерии, но затем был заброшен (вероятно, вследствие того, что деньги, выделенные на строительство городских укреплений, были очередной раз успешно разворованы), завелась какая-то странная разновидность тухлых рачков. Эти мелкие водные падальщики были известны повсеместно и почти повсеместно использовались для утилизации всякого дерьма — в основном, отходов скотобоен и трактирных кухонь. Рачки всегда с удовольствием поглощали как всякую тухлятину, на которую набрасывались с небывалым энтузиазмом, так и относительно свежую убоину, которую жрали куда менее охотно. Однако рачки, которые завелись в Новом рву, немного отличались от остальных своих собратьев. И в первую очередь тем, что жрали не только тухлятину и убоину, но и… как бы это сказать, еще не убоину. Без особого интереса, может, даже с отвращением, но жрали.

И вот, основываясь на этом странном изменении вкусов тухлых рачков из Нового рва, местный криминалитет и придумал новую казнь. Она заключалась в том, что обездвиженная и лишенная возможности подать хоть какой-то сигнал о помощи жертва погружалась в Новый ров, в настоящее время представлявший из себя длинную зловонную лужу, шириной шагов двадцать, но глубиной всего от локтя до, в лучшем случае, двух, где потом в течение нескольких часов получала весь букет ощущений, испытываемых телом, которое поедают заживо.

Йокромбиг проторчал в Новом рву почти три часа, чувствуя, как его заживо объедают эти самые рачки, но его так и не успели доесть. Ему, можно сказать, повезло в том, что его избили в кровь. Вкус свежей крови, которая продолжала сочиться из него все это время, похоже, был этим рачкам очень не по нраву. Поэтому большая часть их предпочла держаться от него в стороне. И только некоторая часть таковых принялась за его тело, причем очень не торопясь и с явным отвращением. Поэтому он все еще был жив в тот момент, когда где-то за его спиной (или, скорее уж, затылком) раздался не слишком приятный голос:

— Ты гляди, дохлая крыска…

Йокромбиг, у которого уже не оставалось сил даже на то, чтобы хотя бы пошевелиться, просто прикрыл глаза, ожидая, когда, наконец-то, придет смерть и прекратит эту пытку поедания заживо. Тем более, что ни помощи, ни хотя бы милосердия он ни от кого не ждал… Но голос на этом не успокоился. И спустя несколько мгновений он раздался вновь и, хоть и с той же стороны, но на этот раз уже гораздо ближе:

— Аа-а-а, нет, ты гляди, еще не дохлая. А ну-ка покажи мне его! — после чего Йокромбига ухватили за шкирку, выдернули из жижи, заполняющей Новый ров, и бесцеремонно завертели.

— Хм, ну вы только поглядите какая прелесть — он уже немой! — довольным тоном бормотал над ухом нищего все тот же голос. — И ручки, ручки-то у него уже правильно не срастутся — объели, объели ручки-то… А ножки-то, ножки-то… не говоря уж о том, что и раньше-то были, хм… да-а… еле ползать будет… Ой как хорошо! Отличная заготовка! — голос на мгновение замолчал, а затем повелительно приказал: — А ну-ка стряхните с него всю эту мелкую гадость и упакуйте. Он нам еще пригодится.

В следующий раз Йокромбиг очнулся уже здесь, на третьем уровне катакомб. Он был насухо вытерт, одет в простую, но… отвратительно чистую длинную рубаху и укрыт столь же неприятно чистым полотном. Его переломанные руки и ноги заключены в самодельные, но весьма приличные лубки, а рядом с ним маячил какой-то тип в глубоком капюшоне. Все это бывший прихрамовый нищий разглядел в колеблющемся свете небольшой масляной лампы, установленной на выступающий из каменной вырубки булыжник. И не только это. В дальнем углу, у входа, прячась в тени типа в капюшоне, сидел кто-то еще. Или что-то. Сердце Йокромбига испуганно сжалось. Всем в Несвиздзе были известны легенды о чудовищах с нижних уровней катакомб. Между тем, неведомая тварь шевельнулась и… рассмеялась мелким дребезжащим смехом:

— Углядела-таки, крыска, углядела… очень хорошо! Очень! — толстая тварь, укутанная в какую-то странную одежду, здесь, в этом месте, под тусклым зыбким светом масляной лампы кажущуюся сшитой не из материи, а из теней, выдвинулась из того угла, в котором сидела, и с придыханием спросила: — А скажи-ка мне крыска, умеешь ли ты читать?

Йокромбиг несколько мгновений вглядывался в непроглядную черноту под капюшоном, а затем медленно кивнул. Читать он умел. Мало, плохо, запинаясь, но умел. Научился во время своего пребывания в банде базарных воришек, пытаясь освоением такого редкого навыка хоть как-то повысить свою, так сказать, общую полезность. Не вышло. Для того, чем занимались базарные воришки, умение читать никакой ценности не представляло…

— Очень хорошо! — еще более удовлетворенно произнесла тварь, а потом решительно закончила: — Вот что, крыска, у меня есть для тебя очень хорошее предложение…

И с тех пор Йокромбиг обитал здесь, на третьем уровне катакомб. Ел, спал, принимал от все тех же молчаливых людей в капюшонах ящики, бочки с арбалетными болтами, вязанки копий, мешки с зерном, бочонки с пивом и сидром. А потом выдавал их тем, кто приносил ему выбеленные полоски кожи, на которых одним-единственным знакомым ему почерком было написано, сколько выдать подателю вот этой самой записки. Охотился на крыс. Расставлял ловушки. Не только на крыс, но и на тех, кто захочет взять из порученных его попечению схронов больше, чем было написано на полоске выбеленной кожи. И пару раз эти ловушки ему очень пригодились. Причем даже не столько для того, чтобы сохранить то, что было в схронах, сколько чтобы выжить самому.

Тогда же он получил и новое имя. Его стали звать… Йокромбиг. Как того мелкого рачка-мутанта из Нового рва, научившегося есть еще живое мясо.

Добравшись до складов, бывший нищий поставил масляную лампу на каменный выступ и вытащил из-под одежды стопку потертых кожаных полосок. Сегодня предстояло подготовить партию оружия и продовольствия для очередной тайной команды мятежников. Сообщение о том, что надо будет подготовить подобную партию, как и обычно, было сброшено по узкой тонкой щели, тянущейся с самого верха катакомб и оканчивающейся у него в каморке.

С начала мятежа работы у него… прибавилось. Мятежники нахватали оружия в королевских арсеналах и получили достаточно продовольствия, разграбив купеческие склады, но хозяину Йокромбига, как одному из организаторов происходящего, полагалась своя доля. И он взял ее лучшим из того, что нашлось в арсеналах и на продуктовых складах. Во всяком случае, лучшим для тех задач, которые ставились перед тайными группами. То есть в том потоке оружия, который обрушился на эти тайные склады в катакомбах, не оказалось дорогих и богато инкрустированных золотом и драгоценностями экземпляров мечей, сабель и ангилотов. Нет, все, притащенное командами хозяина оружие оказалось простым, но приличного качества и вполне достойным по боевым характеристикам. Если арбалеты — так со стальными дугами и плетеной проволочной тетивой. Если луки — так композитные, то есть из дерева, кости и кожи. Если доспехи — так не тяжелые рыцарские, к которым еще поди привыкни (с детства надо такому обучаться), а вполне себе нормальные куяки, хаурбеки и бригантины. Если мечи — то не длинные рыцарские ангилоты, а вполне себе ухватистые короткие пехотные. И все это надо было принять, посчитать, хорошенько смазать топленым салом и разложить по камерам, когда-то бывшим местами работ древних каменотесов, добывающих в этих катакомбах камень для будущей столицы Кагдерии, а теперь приспособленных под складские помещения. Причем строго по номенклатуре: броня к броне, мечи к мечам, арбалеты к арбалетам. Так что первые пару месяцев после начала мятежа Йокромбигу приходилось спать часа по четыре в сутки. На большее не хватало времени… А затем все как-то снова вошло в свою колею.

Он уже почти закончил формировать запланированную партию и стаскивать ее в ту камеру, в которой и осуществлялась выдача, как из дальнего продуха послышался знакомый шелест, сопровождающий падение через щель очередной полоски кожи с распоряжением. Йокромбиг торопливо вскочил и, если можно так сказать, бросился к продуху, изо всех сил переставляя свои еле передвигающиеся поломанные ноги.

Он успел. Тонкий цилиндрик туго свернутой кожи, катившейся по щели, упал в подставленную ладонь, не скатившись через боковой продух в его каморку, которая находилась как раз с противоположной стороны стены. Если бы не это, Йокромбигу, для того, чтобы ознакомиться с посланием, пришлось бы пилить вокруг по темным коридорам и вырубкам обратно к себе в каморку и уже там разыскивать этот комок кожи. Но — повезло… Бывший прихрамовый нищий торопливо развернул кожаную полоску и поднес ее к огоньку масляной лампы, изо всех сил напрягая глаза. Во-от оно что-о-о…

Йокромбиг всплеснул руками и, бросив недоочищенное от сала копье, торопливо пошаркал ногами в сторону соседней камеры, в которой у него были сложены всякие бытовые мелочи — циновки, ковры, посуда, подушки, которые он использовал в том случае, если хозяин присылал приказ обеспечить какую-нибудь команду ночлегом или дать ей возможность пожить в этом тайном месте несколько дней. Но на этот раз он не стал как обычно доставать самые дешевые и уже потрепанные циновки, а, наоборот, вытащил, взгромоздил на плечо и торопливо поволок в самую крупную из вырубовых камер наиболее дорогую утварь и подушки. Ибо на полоске кожи было написано: «Приготовить самое лучшее».

Обустраивать место будущей встречи хозяина с его контрагентами Йокромбиг закончил только через три часа. К этому моменту пол камеры был выстлан двумя дюжинами ковров, на которых было разбросано три дюжины небольших подушек, а также поставлено несколько низких турмесанских резных столиков, на которых стояли золотые вазы с вялеными фруктами, а также вяленым и сушеным мясом и рыбой. Увы, более никакой еды на складе не хранилось — свежее здесь быстро приходило в негодность и покрывалось плесенью. Зато с вином было куда лучше, поэтому и кубков, и бутылей на столиках было расставлено с большим запасом.

Гости начали прибывать еще через час. И сразу же громко заявили о себе: сначала Йокромбиг услышал грубую ругань, затем вопль, а потом еще более громкую ругань.

— Ну и где этот Владетелев выкормыш шляется? Я тут едва ноги не сломал.

Хранитель подземелий криво усмехнулся и поспешил навстречу гостям.

— Ы-ых-ы, — радушно произнес Йокромбиг первой парочке гостей, расплываясь в странной мучительной гримасе, которую он искренне считал любезной улыбкой.

— Фу ты! — вздрогнув, отшатнулся более молодой из них, отшатываясь от бывшего нищего и с трудом разжимая пальцы, вцепившиеся в рукоятку кинжала. — Ну и рожа! И где только откопали такого?

— Где, спрашиваешь? — загоготал более старший. — А в Новом рву! Причем, знаешь, как его зовут? — и, не дожидаясь ответа молодого, с предвкушением произнес: — Йокромбиг.

— Да уж, — в свою очередь расхохотался молодой. — По нему имечко, что и говорить! Ладно… Йокромбиг, давай, веди нас к своему хозяину. У нас к нему накопилось очень много вопросов…

Хозяин прибыл последним. Йокромбиг не знал, как так у него получалось, но едва только прибывал последний из гостей, как буквально через несколько десятков ударов сердца возникал и хозяин. И, как всегда, в сопровождении всего одного телохранителя.

— Ну, как твои дела, крыска? — поприветствовал он Йокромбига, ласково похлопывая того по щеке. — Не издох тут еще без света?

— Ы-ых, — отрицательно замотал головой тот. — Ыхы-хы.

— В порядке, говоришь, — усмехнулся хозяин. — Ну-ну, я в тебе сразу почувствовал родственную душу. И, как видишь, не ошибся. Ну да ладно. Все собрались?

— Ыхы-хыхынх, — браво доложил Йокромбиг.

— Ну, значит, все, — хозяин вздохнул, окинул бывшего прихрамового нищего задумчивым взглядом, почесал пальцем переносицу, вздохнул, пробормотал: — Ох, попаду я когда-нибудь со своей добротой… — а затем приказал: — Убирайся-ка ты в свою каморку и сиди там, не высовываясь. Понял, крыска?

Йокромбиг торопливо закивал головой и, поспешно развернувшись, ринулся куда сказали.

У себя он забился в самый дальний угол и лег, свернувшись калачиком и натянув на голову все то тряпье, которым укрывался. Но сквозь весь этот ворох до него все равно доносились голоса собравшихся. Ну да они вовсе и не пытались их сдерживать. Особенно неистовствовал один из гостей, по имени Кромарь.

— Ты обещал нам, что мы победим! — зло орал Кромарь. — А теперь что?

— А разве вы не победили? — а вот это явно был голос хозяина. Он дробненько рассмеялся и уверенно продолжил: — Или не ты, Кромарь, был самой большой властью в столице? Ты — вонючее уличное дерьмо, сын шлюхи, сдохшей от сифилиса, и неизвестно кого, ты — на кого плевали все эти высокородные суки, кого травили стражниками и собаками, гоняли как крысу… год назад занял дворец герцога Темгригора и заставил согревать твое тело обеих его младших дочерей. И никто, ты вслушайся в это слово — никто не посмел тебе возразить. Это что, не власть? Это что — не победа?

— Да кого интересует, что было год или полгода назад?! — взвился Кромарь. — Что нам делать теперь? Бунгаба, Ловит, Три зуба, Яйцо сдохли в шейкарских горах, Слепеть повешен в Шергроне, Курощупа и Порошка забили камнями на востоке, Ярыго и Тянитолкая посадили на кол. Я сам третьего дня едва вырвался из облавы агберских егерей! Это что — победа?!

— Ах, Кромарь, Кромарь, — снова послышался голос хозяина. — Ну, кто тебя, дурака такого понес в Насию, а? И этих идиотов — Бунгабу, Ловита, Яйцо и остальных. Я что вам говорил? Сначала надобно хорошенько укрепиться в Кагдерии. Окончательно раздавить всякое сопротивление. Сформировать власть. Выстроить экономику. Да, это не просто. Это надолго. После того, что вы устроили, вам пришлось бы некоторое время жить впроголодь, выдавливать продовольствие из крестьян, подавлять бунты. И вешать, вешать, вешать… А куда деваться? Но кто меня слушал? — до Йокромбига донесся тяжелый вздох. — Не-ет, вы почувствовали вкус грабежей. Я-то совершенно не против грабежей. Да ради Владетеля! Если грабят тиранов и узурпаторов или их прихвостней — да сколько угодно. Но заниматься только грабежами, не делая больше ничего — это же полная глупость! Даже пастух, получающий со своих овец все — шерсть, причем, заметь, не один раз, а каждые полгода, мясо, сало, шкуру на шубу, жилы для тетивы лука, копыта на пуговицы, зубы для поделок — все то время, пока не пришла пора забивать овцу, заботится о ней, перегоняет ее с пастбища на пастбище, чтобы у доброй овечки было вдосталь травы, вовремя пригоняет к водопою. А что сделали вы?

— Мы тоже, представь себе, погнали наших овечек к водопою и на новые пастбища, — огрызнулся Кромарь.

— Не-ет, Кромарь, тут ты врешь! Вы погнали на новое пастбище свои своры собак. Ты, Бунгаба, Три зуба и остальные. А овечек своих вы бросили. Бросили подыхать без травы и без воды. Ну, вот чем ты думал-то, Кромарь? Задницей?

— Ты говори да не заговаривайся, — зло бросил Кромарь своему собеседнику.

— А то что? — небрежно и, как-то, даже весело, поинтересовался тот.

— А то что прирежем тебя с этим твоим… молчуном да и все! Я — Вожак. Не стоит мне грубить.

— Ты дерьмо из задницы говноеда, Кромарь, вот ты кто, — голос хозяина был просто переполнен презрением. — Ты способен угробить любой, даже самый подробный и выверенный план.

— Ты все-таки язык придержи, Черный, — послышался голос Требушета, который, как знал Йокромбиг, «держал» ночную жизнь во втором по размерам городе Кагдерии — Дзаржичке. — Кромарь, он хоть и дурак, но Вожак. Имей уважение.

— Кромарь — дерьмо из задницы говноеда, — еще раз повторил хозяин, причем в его голосе не было ни малейшего намека на страх. — Ну, вот скажите мне, Вожаки, разве плохо вам было, когда вы в точности выполняли мои указания, а?

— Мы — вольный народ, Черный, — на этот раз, судя по тембру голоса, заговорил Банный Дух, Вожак с побережья. — Мы тебе не тупые крестьяне или подкупленные подачками тиранов ремесленники из городов. Хорошо ли, плохо, а когда наша душа чувствует, что надо поступить так, а не этак — нам никто не указ.

— Во-от оно как? — эдак вкрадчиво произнес собеседник. — То есть, я так понял, что ты, Банный Дух, считаешь, будто я тут как бы вообще ни при чем? И в том, что вы свергли династию тиранов, захватили столицу, а затем и все остальные города страны, вырезали дворян, подняли на пики купцов и цеховых старшин, нет никакой моей заслуги? И все это вы сделали сами?

— Не надо приписывать нам такую уж безграничную неблагодарность, Черный, — вмешался Требушет, — мы все знаем, что именно ты…

— Да, я так считаю, — оборвал Требушета Банный Дух. — Признаю, ты кое-что сделал. И советы давал. И не скажу, что все твои советы были бесполезны. Но если бы ты мог сделать все то, о чем ты тут говорил, сам, ты бы к нам не обратился. А ведь ты сам отыскал нас. И уговаривал. То есть без нас ты никто, и у тебя бы ничего не получилось. Разве не так, Вожаки?

Из продуха до Йокромбига донесся одобрительный гомон, заставивший бывшего нищего еще сильнее вжаться в камень лежанки. Ох, если бы он умел говорить, если бы они его выслушали — он бы непременно, непременно сказал бы им, что нельзя, нельзя, нельзя так разговаривать с хозяином. Никогда! Ни за что!

— Да, это именно мы свергли власть узурпаторов и негодяев, заставив их отдать народу все те богатства, которые они все эти годы выколачивали из него. Мы, Черный, мы, а не ты. Ты, в лучшем случае, в этом участвовал. А делали все мы, наши руки. Ты же сейчас сидишь перед нами и оскорбляешь нас, — тон Вожака стал явно угрожающим. — Ты не боишься, что отправишься вслед за узурпаторами и негодяями?

На несколько мгновений в камере, где собрались гости, установилась напряженная тишина, а затем через продух донеслись противные каркающие звуки. Йокромбиг вздрогнул и сжался. Это смеялся хозяин.

— Во-от оно как… То есть то, что я нашел вас, создал в каждом городе запасы оружия, продовольствия, направил своих людей, чтобы они отобрали, сформировали и обучили боевые группы, составил план, определил, когда лучше ударить, кого убивать первым, кому можно дать сбежать, когда появится вероятность успешно захватить дворец, затем в ключевой момент помог поднять людей и вооружить команды, захватившие арсеналы и казармы, мосты и конюшни, а также здания управы и дворцы ключевых представителей знати — все это ничего не значит?

— Да, Черный, — небрежно отозвался Банный дух. — Не значит. То есть я не спорю, все то, что ты перечислил, нам немного помогло. Но главное — это наш свободолюбивый дух. Наше стремление к свободе. Наша жажда сбросить оковы тиранов и узурпаторов. Если бы не они — и чего бы стоили эти твои планы, запасы оружия и этого противного сушеного мяса? Все это так бы и сгнило в твоих катакомбах?

И все снова одобрительно загомонили. А Йокромбиг тихонько обреченно завыл. Очень тихонько. Еле слышно. Потому что он знал, что сейчас произойдет.

— То есть вы больше не собираетесь слушать мои… м-м-м… советы? — холодно-безразлично спросил хозяин.

— Это точно! — вновь встрял Кромарь. — Мы слушали — и сам видишь, к чему нас это привело. Так что теперь мы сами. И это… — тут голос Кромаря приобрел ёрнические нотки, — спасибочки тебе за все те запасы, которые ты тут для нас собрал. Они нам очень пригодятся, — и он радостно заржал. Как и все остальные, кто находился в той камере. Поэтому, наверное, они и не услышали очень тихо произнесенные хозяином слова:

— Убей их всех…

Впрочем, и сам Йокромбиг их так же не услышал. В отличие от вопля ужаса, прозвучавшего буквально через мгновение. И… переполненного диким страхом даже не шепота, а выдоха кого-то из Вожаков:

— Бездушный…

7.

— Дзварезц!

— Да, ваше высочество?!

— Бери три сотни своих людей, и отправляйтесь на северную стену. Я думаю, они дрогнули.

Глаза молодого кагдерийца зло блеснули, и он, коротко поклонившись, бегом ринулся вниз с холма, на котором стоял Грон, придерживая болтающийся у бедра ангилот. Принц-регент Агбера проводил его взглядом и вновь повернулся к возвышающейся перед ним громаде Черного Камня — крепости, затворяющей вход в долину Эмегкрок — жемчужину Кагдерии. Именно в этой долине располагалось большинство свинцовых, серебряных и золотых рудников этой страны. И именно здесь засели последние остатки Великого Народного Совета Свободных Людей. Именно так — все пять слов с большой буквы.

Вот интересно, почему всякие уроды так любят использовать такие слова, как свобода или народ. Причем, чем эти уроды наглее и жаднее, тем больше подобных слов от них сыплется. А между тем все эти рассуждения о свободе, о демократическом выборе, о воле народа и народном же счастье, о равенстве и справедливости, как правило, прикрывают самый циничный развод. И те, кто искренне в них поверил, чаще всего гибнут первыми.

А вот последними гибнут, как правило, самые жадные. Те, кто вцепляется в жирный кусок и до самого конца не могут заставить себя расстаться с ним. Вот и сейчас в Черном Камне укрылись те, кто оказался наиболее тупыми и жадными среди всей той камарильи, что захватила власть в Кагдерии. Большинство лидеров мятежа в Кагдерии, — тех, кто остался в живых после разгрома «Армии бедняков» и освобождения востока, севера и центра страны от кровавой власти мятежников — забилось в такие щели, что все усилия людей Шуршана оказались бессильны для того, чтобы их найти. Ну да, они-то привыкли прятаться: большинство лидеров мятежников оказалось из числа криминальных авторитетов. Впрочем, разве в какой-нибудь революции было как-то иначе? Недаром даже «идейные» революционеры с первой родины Грона сразу же при победе революции объявили криминалитет «социально близким» и провели массовую амнистию. Иначе столько «своих» сажать бы пришлось… И только лишь десяток таковых, причем далеко не из самых известных, объявили, что будут до конца «драться за свободу» и ждать, пока «бедняки других королевств, восстав против своих тиранов, придут к нам на помощь».

Впрочем, у Грона появились некие подозрения насчет того, что не все так просто. Причем как с тем, почему Шуршан со своими людьми смог захватить всего троих из первого состава Великого Народного Совета Свободных Людей, так и с тем, почему остатки этого Совета столь яростно сопротивлялись и с таким упорством отвергали все предложения о сдаче. Но пока Грон эти подозрения не озвучивал, чтобы Шуршан не расслаблялся.

— Ваше высочество!

Грон повернулся. К нему на полном скаку несся кирасир.

— Ваше высочество, люди графа Дзварезца прорвались на стену и уже ведут бой в двух дальних башнях!

Грон удовлетворенно кивнул и коротко бросил:

— Подтянуть арбалетчиков еще на семьдесят шагов ближе, — пожалуй, еще минут сорок, и можно бросать в атаку оноту. Ну и начинать строить кирасир для прямой атаки через ворота.

Первыми к Черному Камню подошли насийцы. Ну да, еще бы — добыча была лакомой. Если бы Ормералю удалось с ходу захватить крепость и первому ворваться в долину, Грону пришлось бы признать за Насией право на трехлетнюю оккупацию Эмегкрокской долины и, соответственно, получения с нее всех доходов за этот срок исключительно казной Насии — таковы в шести королевствах были традиции. Но… не сложилось. Как позже выяснилось, крепость занимал сильный гарнизон, состоявший из наиболее фанатичных сторонников Великого Народного Совета Свободных Людей во главе с остатками его самого. Так что прямая, в лоб, атака армии Насии привела не к успеху, а только лишь к большим потерям среди штурмующих.

К следующему штурму Ормераль подошел уже куда более ответственно — подготовил осадный парк, провел бомбардировку крепости требушетами и сбил зубцы на достаточно большом протяжении первой из стен, подтянул отряды, занимавшиеся зачисткой провинции, и атаковал еще раз. И даже умудрился ворваться на первую стену. Но… голая стена со сбитыми зубцами, до сего момента помогавшая штурмующим, в тот момент как они овладели ею, начала работать уже против них. Так что встречная атака гарнизона и жесткий обстрел, который обрушился на поднявшихся на стену насийцев с башен и со второй стены, чьи зубцы были практически в полном порядке, а сама стена возвышалась над первой линией стен на полдесятка локтей, не позволили нападавшим удержаться — им вновь пришлось откатиться назад.

А потом подошел Грон и спокойно поинтересовался, как долго еще союзники собираются манкировать достигнутыми договоренностями и пытаться в одно рыло «отгрызть» самое вкусное, забив на зачистку закрепленных за ними провинций. Ормераль спорить с Гроном не стал и покладисто снял армию с осады Черного Камня. А попытавшимся возмутиться насийским придворным заткнул рот, заявив, что он, дескать, пошел у них на поводу, проведя два штурма крепости и добившись лишь того, что потерял четверть армии, поэтому более отступать от договоренностей не намерен. А если кто так жаждет попробовать захватить Черный Камень еще раз — так никаких проблем. Он готов оставить отряды столь яростно рвущихся в бой властителей у крепости вместе с армией Грона, но будет настаивать на том, чтобы принц-консорт Агбера, если он, в свою очередь, решится на штурм, поставил бы эти отряды в первую линию.

Этот вариант показался излишне опасным даже самым ярым сторонникам захвата Эмегкрокской долины, и они решили обождать, пока о Черный Камень не обломает зубы уже Грон. Но… похоже, на этот раз их ждало разочарование. Во всяком случае, уже на втором часу штурма отряды кагдерийцев, которые входили в состав армии Грона, не только захватили часть стены, но и ворвались в башни. И это при том, что пока непосредственно на стене сражались только кагдерийцы. Агберцы же на данном этапе лишь поддерживали кагдерийцев стрельбой из арбалетов и баллист, и имитировали атаку в еще парочке мест, чтобы не позволить защитникам крепости сосредоточить все свои силы на направлении удара кагдерийцев.

Кагдерийцы появились в армии Грона уже через неделю после того, как объединенное войско Агбера и Насии, раздавив «Армию бедняков» в Шейкарских горах, вступило на Вестгольтскую равнину. Сначала это были одиночки — из числа дворян, не успевших бежать за пределы страны до того, как мятеж охватил ее всю, но сумевших укрыться где-нибудь в глуши, в лесах или среди болот, и небольшие разрозненные отряды. Причем очень часто дворян в составе этих отрядов оказывалось всего несколько человек, а основная часть состава была из мещан или даже крестьян, которых достал творящийся в стране беспредел. Но командовали такими отрядами, как правило, дворяне. Что было вполне закономерно: здесь дворянство еще не успело стать не служилым и воинским, а просто привилегированным сословием, поэтому практически все мужчины дворянских родов не только обязательно служили в королевской армии или дружинах влиятельных вельмож, но и имели за плечами по нескольку военных кампаний. Ну и кому командовать как не им?..

Затем к войску начали присоединяться отряды побольше, в том числе остатки герцогских, графских и баронских дружин, сумевшие вырваться из осажденных замков. Как выяснилось, это случалось довольно часто. Ватаги «Армии бедняков», осаждавшие такие замки, частенько не особенно препятствовали подобным прорывам. Они-то стекались к замкам в надежде пограбить, а вовсе не «умереть за свободу», как это громогласно заявлялось. А что грабить-то было? На золотую казну надежды уже было мало. Полыхающий в стране мятеж очень быстро высасывал золото из местных дворян. А куда деваться — дружину, слуг, а также коней и собак надо кормить. Цены же на продовольствие в разоренной мятежом стране взлетели одними из первых. А поступления с лена, наоборот, как правило довольно быстро съеживались до практически незаметных величин. Торговля тоже почти исчезла. Поэтому, к тому моменту, когда замок обкладывала осадой прибывшая к нему ватага мятежников, казна его владельца уже чаще всего показывала дно. Породистые лошади или собаки так же в настоящий момент особенно не ценились. Породистого-то коня еще надо уметь содержать — кормить там правильно, выезжать регулярно и особым аллюром, ну и так далее. А специалистов по подобному тоже по большей части пустили под нож как «прихвостней тиранов и узурпаторов». С собаками — та же ситуация. Тем более что и покупать-то их некому. Все любители, а таковые были поголовно из дворян или, в крайнем случае, из богатых купцов, либо убиты, либо прячутся.

Так что в качестве объекта грабежа интерес для осаждавших представляли только вполне утилитарные вещи — рухлядь, мебель, посуда, инструмент, повозки и все такое прочее. Короче то, что, идя на прорыв, с собой не унесешь. Поэтому многие ватаги предпочитали выпустить остатки обороняющихся, которые почти поголовно состояли из весьма умелых бойцов, дабы потом спокойно заняться грабежом, нежели терять людей, пытаясь остановить прорывающихся. И вот такие прорвавшиеся отряды, заслышав о том, что в Кагдерию вошла объединенная армия Агбера и Насии, начали стекаться со всей страны и присоединяться к армии.

Причем шли они чаще всего именно под руку к Грону. Тому было несколько причин. Во-первых, слава Грона-полководца была куда громче остальных — в конце концов, именно под его руководством Агбер победил Насию, до этого момента считающуюся самым сильным в военном отношении королевством местного Владения. Во-вторых, насийцы относились к кагдерийцам с большим высокомерием. Ну, еще бы — те умудрились потерять королевскую династию и вообще отдать страну. Да еще кому — собственной черни! Которая (ну это-то было очевидно — как иначе-то?), получив страну в свое распоряжение, попросту уничтожила ее. Но кагдерийское дворянство это никаким образом не оправдывало. Во всяком случае, в глазах насийцев — они кривили губы и презрительно фыркали при виде любого кагдерийского дворянина. Вследствие чего даже те отряды кагдерийцев, которые поначалу прибились к армии Насии, вскоре все равно пришли проситься под командование Грона. И армия Агбера, благодаря им, не только прибавила в боевой силе, но еще и обрела сотни проводников, тысячи опытных патрульных и невиданную подвижность. Именно поэтому Грон появился у Черного Камня так неожиданно быстро. И именно благодаря кагдерийцам у него были шансы взять эту крепость уже первым же штурмом. Кагдерийцы, выжившие в этом мятеже и не сложившие оружие, горели дикой ненавистью к тем, кто вверг их страну в это кровавое болото. И поэтому в бою с мятежниками каждый из них стоил трех, а то и четырех обычных солдат… особенно в таких ситуациях, когда исход боя решали не дисциплина и железный строй, а ярость и индивидуальное умение. Например, в свалке крепостного штурма…

— Ваше высочество!

Грон повернулся к новому гонцу.

— Бойцы графа взошли на вторую стену. Барон Батилей ведет бой за привратные башни. Герцог Тримор запрашивает разрешения выдвинуть три роты арбалетчиков на первую стену, чтобы поддержать атаку графа Дзварезца и вашей оноты.

Грон коротко кивнул и бросил:

— Разрешаю.

После чего повернулся и принял у ординарца повод коня. Пора было выдвигаться к воротам, напротив которых сосредотачивалась конница.

Ворота Черного Камня медленно распахнулись где-то через сорок минут после того, как принц-регент Агбера присоединился к колонне кавалерии. Когда дрогнули и поползли в стороны створки огромных ворот, Грон вскинул руку, дожидаясь сигнала. После того, как из ворот высунулась окровавленная фигура Кразия Один удар, который смачно сплюнул, а затем приглашающее махнул мечом, Грон чуть повернул голову в сторону герцога Тримора и молча кивнул. Герцог приподнялся на стременах и зычно выкрикнул:

— Бо-ой!!! — после чего земля задрожала от ударов сотен копыт. Конница пошла на штурм…

Черный Камень пал на восьмом часу штурма. Гарнизон крепости защищался отчаянно, и даже после потери стен не сложил оружие, а отступил в башни и цитадель, попытавшись закрепиться там. Но все было тщетно. Несмотря на то, что в прошлой войне агберцам почти не пришлось брать штурмом города и крепости, делать это они умели. Реформы, которые Грон произвел в армии, включали в себя и изменение всей системы боевой подготовки оной. Вернее, даже не изменение, а создание ее практически с ноля — системы, охватывающей как индивидуальную подготовку отдельного бойца, так и обучение действиям в составе подразделений. В том числе и систематическое обучение командиров. Поэтому, например, в агберской армии, в отличие от всех остальных армий шести королевств, существовал не только «Полевой устав», но еще и специальное «Наставление по осаде и штурму крепостей».

Что, как и в какой последовательности следует делать при штурме крепостей, среди агберцев знали не только те, кто уже когда-то штурмовал какие-то крепости, как это было в обычае в армиях остальных королевств, а практически весь личный состав — от ветеранов до новобранцев. Впрочем, последних здесь не было: любой рекрут агберской армии, прежде чем перейти в состав линейного подразделения, обязан был сначала пройти годовое обучение в учебном подразделении. И неважно, был это сопливый юнец-горожанин, вчерашний крестьянин или ремесленник либо опытный ветеран-наемник. Требование было однозначным — каждый и никаких гвоздей. И как раз с опытными наемниками частенько и возникали самые большие проблемы, несмотря на то что они вроде как были куда лучше обучены воинскому ремеслу и успели познакомиться с, так сказать, «песней крови и стали», как здесь поэтично именовали войну. Мнение о собственной персоне у них было куда выше, чем у остальных, а вот с дисциплиной как раз были большие проблемы. Наемников же, желающих стать бойцами регулярной армии Агбера, оказалось неожиданно много.

Впрочем, переселиться в Агбер в последнее время стремились далеко не только «мастера меча и копья», но и множество других людей — от крестьян и ремесленников до купцов. Даже представители аристократии потянулись, хотя в куда меньшем количестве относительно других сословий. Ну да и условия для, так сказать, натурализации в Агбере у них по сравнению с другими государствами были заметно хуже: если в той же Насии или Кагдерии (до мятежа, конечно) любой аристократ просто по праву рождения мог претендовать на офицерский чин или ту или иную государственную должность, в Агбере для этого надо было как минимум сдать специальный экзамен. И даже в случае успешной сдачи первый контракт с подобным претендентом все равно заключался временный, с правом досрочного расторжения и всяческими ограничениями.

Тем не менее, аристократы тоже перебирались в Агбер: условие приема на службу, конечно, создавало некие ограничения на старте, но зато давало надежду на то, что если покажешь себя, то позже сможешь рассчитывать на действительно достойное место, не опасаясь того, что его непременно займет кто-то более родовитый, по праву рождения и наличию влиятельной родни. А для вторых-третьих-четвертых сыновей мелких и средних дворян это был очень большой шанс стать кем-то значимым, заметно больший, чем в их родных королевствах. Так что, несмотря на то что в Агбере им теперь приходилось конкурировать не только с местными дворянами, но и с простолюдинами, в страну потянулись бедные, молодые, образованные и амбициозные дворяне.

И, кстати, к некоторому удивлению Грона очень многие этот шанс успешно реализовывали, даже чаще, чем выходцы из купцов, ремесленников, горожан и крестьян. Эта реформа затевалась Гроном именно для того, чтобы дать шанс пробиться наверх именно простолюдинам, так что основной приток достойных кандидатов он ожидал именно из этой среды. Ну просто по закону больших чисел… Впрочем, если подумать, успех дворян был вполне объясним: дворянство на этом этапе развития общества было единственным сословием, которое целенаправленно развивали и готовили уже с детства. Так что на первый взгляд кажущееся ему, как продукту другой системы общества и государства, несправедливым «право рождения» на деле вполне себе работало. Причем на данном этапе ничуть не хуже, чем другие, считавшиеся им куда более эффективными системы выращивания и формирования управленческой элиты. Ведь и в его первой жизни среди окончивших семилетку, институт и прошедших строгий партийный отбор руководителей регулярно встречались такие дебилы и уроды, что оставалось только диву даваться… Здесь же подобные проколы случались как минимум не чаще.

Так что, поразмыслив, Грон сумел разобраться в чем тут дело. Во-первых, по-видимому, стоило принять во внимание генетический отбор. Ну посудите сами — на протяжении нескольких столетий дворянство жаловали наиболее смелым, стойким, мужественным и предприимчивым представителям человечества.

Пока дворянское сословие продолжало оставаться служилым, а не привилегированным сословием, развитие подобных качеств оставалось главным приоритетом дворянского семейного воспитания. А семейное воспитание, даже в условиях наличия всеобщего образования и, следовательно, участия в становлении личности школы и института, все равно остается определяющим в формировании системы мотивационных ценностей человека. Причем вне зависимости от того, насколько верно и точно семья оказывает воздействие на ребенка. То есть в тех семьях, где воздействие осуществляется хотя бы более-менее верно и точно, эти ценности формируются более-менее правильно, а где нет, либо вообще семья по принципу: «пожрал и вали отсюда, не мешайся» или в другом выражении этого же подхода: «а я стараюсь никак не ограничивать свободу ребенка» — деформируются. Но и первое, и второе — результат именно семейного воспитания. И это было во-вторых…

В-третьих, как уже упоминалось, дворянство здесь было единственным сословием, которое с детства целенаправленно развивали и готовили, и не только в области военного дела. В состав «семи рыцарских искусств», которые обязаны были постичь все молодые дворяне, если не хотели смотреться «белой вороной» в собственной среде, входили еще и другие предметы, способствующие всестороннему развитию личности.

В состав этих «семи рыцарских искусств» не входило, например, обязательное умение читать, но зато входили умения слагать стихи и играть на музыкальных инструментах, что вполне неплохо тренировало как логику, так и умение чувствовать соразмерность и гармонию. Богословие, то есть заучивание множества молитв и священных текстов прекрасно тренировало память. Как и геральдика, которая, кроме всего прочего, способствовала еще и развитию образного мышления и умения работать с абстракциями. Да и на развитие логики она работала также очень неплохо. А как иначе можно научиться по сочетанию цветов и разных символических элементов на гербах (типа единорогов, львов, благородных оленей, медведей, которые к тому же могут стоять на задних лапах, на всех четырех, сидеть, лежать, иметь разинутую в реве или закрытую пасть, ну и так далее), а также всяких элементов типа корон, лазоревых/алых/золотых, и так далее, полос, которые, к тому же, «делят щит пополам» в горизонтальном, вертикальном, диагональном правом и левом направлении, либо «отделяют верхнюю/нижнюю/левую треть/четверть/сектор» и тому подобное… вычислять не только родовую принадлежность владельца герба, но еще и степень родства (то есть все имеющиеся оные по отношению к различным аристократическим фамилиям), подчиненное или начальственное положение в роду, географический ареал обитания семьи и еще до полусотни иных параметров. Да тут половина профессоров-академиков мозги сломает! А большинство дворян, несмотря на формальную безграмотность, оперировало в этом, на неискушенный взгляд, зубодробительном символьном хаосе вполне свободно…

Да и с безграмотностью дворянства, как выяснилось, дело обстояло не столь дремуче. Очень многие были грамотными, а поступающие на государственную должность так все поголовно обязаны были быть таковыми. И не только в Агбере — во всех шести королевствах. Да и офицерский патент также почти непременно требовал освоения этого умения. Исключение было возможно только при возведении в офицеры какого-нибудь лихого рубаки из сержантов-простолюдинов, при одновременном, кстати, возведении оного в личное дворянство. Выходцы же из старых дворянских родов были грамотны практически поголовно. А как иначе хозяйство-то вести? Любой крестьянин-арендатор надует, не говоря уж о собственном управляющем.

Так что, по большому счету, введение Гроном предварительных испытаний для кандидатов и допуск к ним простолюдинов не сильно изменил ситуацию. Армейское офицерство, а также среднее и высшее чиновничество все равно в абсолютном большинстве формировались из дворян, поэтому соседи Агбера отнюдь не торопились перенимать это его новшество. Зачем? Затраты на создание и содержание экзаменационной системы очень немаленькие, а результат, почитай, тот же — благородное сословие рулит. Ну и зачем голову ломать и тратиться? И были не правы, ибо, несмотря на то что, вроде как, внешне ситуация почти никак не поменялась, на самом деле преимущество было. Даже три.

Во-первых, не смотря на то, что армейское офицерство и госчиновники все равно по большей части набирались из дворян, уровень образованности и, соответственно, качество дворянского контингента, претендующего на офицерский или чиновничий пост, заметно выросли.

Во-вторых, такое положение вещей резко добавило дворянству мотиваций заниматься не просто собственным образованием и развитием, но еще и максимально расширить его. Например, за счет изучения иностранных языков или обучения в университетах.

Ну и, в-третьих, пусть пока и не реализовавшийся, но появившийся явственный шанс для простолюдинов скакнуть столь высоко, чтобы суметь практически сравняться с дворянином, породил бешеное стремление к образованию и развитию уже у них. Вследствие чего за последние пять лет в Агбере наблюдался практически взрывной рост не только числа начальных школ и частных учителей, но и количества университетов. В одном Агбер-порте в настоящий момент их насчитывалось уже около трех десятков. И хотя большинство из них состояло из одного, реже двух-трех преподавателей и не более чем десятка-полутора студентов, но это было только начало. В конце концов, множество известнейших европейских университетов Земли начинало с подобного. Та же знаменитая парижская Сорбонна начиналась с того, что Роже де Сорбонн поучал своих студентов в Парижских переулках просто стоя на телеге… Так что при любом раскладе в ближайшие десять лет число людей, овладевших не только грамотой и счетом, но еще и мощнейшим интеллектуальным базисом, известном в истории Земли как «семь свободных искусств»[6], должно было резко возрасти. А это, как был уверен Грон, совершенно точно выведет Агбер в лидеры шести королевств куда вернее, чем любое военное превосходство…

Впрочем, и с военным превосходством на данный момент все было в порядке, что разительно проявилось в явственной разнице результатов пары штурмов крепости Черный Камень, предпринятых насийцами и всего лишь одного — армией Агбера. Нет, основную тяжесть штурма конечно вынесли кагдерийцы, но вряд ли бы им удалось ворваться на стены, если бы вся армия Агбера не умела действовать как хорошо согласованный оркестр, вовремя подтягивая к местам прорыва подразделения арбалетчиков, мастерски имитируя атаку на других участках и в нужный момент перейдя в наступление всеми силами, включая не слишком приспособленную к штурму крепостей кавалерию…

Так что попытка гарнизона оказать организованное сопротивление на, так сказать, последних оставшихся у него рубежах, привела лишь к тому, что сначала штурмовые группы агберских полков заблокировали остатки гарнизона, укрывшиеся в башнях. Затем штурмующие быстро, пока обороняющиеся еще не организовались, сосредоточили усилия и, не считаясь с потерями, взяли все четные башни, разрезав силы сопротивляющихся на разрозненные куски и прервав между ними связь и взаимодействие, а также исключив для соседних башен возможность оказать друг другу поддержку стрельбой или ударами в тыл штурмующих их подразделений. Ну а потом уже четко, методично, аккуратно и последовательно, используя огонь и массированный обстрел из арбалетов, взяли поочередно все башни с минимальными собственными потерями. А без поддержки из башен у цитадели, против таким образом организованной и обученной армии просто не было никаких шансов.

Когда Грон неторопливым шагом въехал во двор, заваленный трупами, остатками разбитых повозок и расколовшимися ядрами требушетов, все было уже кончено. Грон остановил коня и огляделся. Да уж, Черный Камень не зря считался первоклассной крепостью. Даже сейчас, после яростного штурма, закопченный, с выломанными дверями башен, выбитыми воротами цитадели и заваленным обломками двором он производил большое впечатление.

— Сир…

Грон обернулся. Сбоку неслышно подошел Дзварезц с парой своих людей. Граф был ранен в плечо и руку, кроме того на нем не было шляпы, а волосы над левым ухом сбились в окровавленный колтун. Однако, судя по тому, что голова перевязана не была, это была не его кровь.

— Не волнуйтесь, граф, — негромко отозвался Грон. — Все наши договоренности остаются в силе. Как я и обещал, трофеи с крепости — наши, но долина Эмегкрок — ваша.

Граф просиял. Не то, чтобы он не доверял Грону, но… ставки были уж больно высоки. Королевская династия Кагдерии пресеклась, причем не только по прямой линии, но и в подавляющем большинстве побочных. Так что круг претендентов на престол этой страны в настоящий момент был максимально широк. И граф в этом кругу занимал одну из ведущих позиций. Занимал… до того момента, пока не заручился обещанием Грона передать ему власть в долине Эмегкрок. Ибо теперь он становился если не единственным, то уж точно основным претендентом на корону. С доходом-то от рудников с долины — кто был способен стать ему конкурентом? Ну, так по заслугам и честь. Граф рискнул не только присоединиться к Грону, но еще и возглавить своих людей во время штурма крепости. Рискнул — и выиграл. А остальные пусть кусают локти… Ну а у Грона теперь появится еще один правитель, обязанный троном ему лично.

— Благодарю вас, сир, — граф склонился в глубоком поклоне, приложив ладонь к сердцу, в кагдерийском жесте глубочайшего уважения. Грон молча дал шенкеля коню и едва заметно усмехнулся. Ишь ты — си-ир… слава Владетелю, никого из насийцев рядом нет, а то бы могли и за ангилоты схватиться. Мол, с чего это бывшего безродного и аристократа в первом поколении по-королевски величают… Впрочем, вряд ли, все-таки последние несколько лет посбивали с них излишнюю спесь. Но зубами бы поскрипели точно.

У взятых под охрану бойцами оноты ворот цитадели Грона встретил Батилей.

— Ну что, чем порадуешь? — поинтересовался принц-консорт Агбера, спрыгивая с коня.

— Ты, как всегда, оказался прав, — возбужденно заговорил тот, — подвалы цитадели действительно завалены добычей рудников. И, похоже, не только ей. Судя по всему, они вывезли сюда еще и королевскую сокровищницу. И существенную часть того, что добыли грабежами и убийствами, — Батилей помрачнел. — Уж больно много золотого лома, причем не только из сломанных украшений. Встречаются даже золотые зубы. Но золота там…

Грон зло скривился. Вот суки! Устроили Освенцим, блин, только в масштабах целой страны… Впрочем, это вполне объясняло, какого рожна эти уроды так упорно оборонялись. А потому что было что оборонять. И реакции вполне понятные. Крысы же по жизни — и сущность у них крысиная. Что мне в руки попало — то мое и никому не отдам. Ни. За. Что.

— А кого интересного захватить смогли? — равнодушно-небрежно поинтересовался Грон.

— Вроде как да… Кое-кого Шуршан уже допрашивает. Но еще не всех просеяли. Из тех, кого захватили в цитадели, кое-кто оказался очень изобретательным. Переоделись в самые рваные и вонючие тряпки и попытались выскользнуть под видом золотарей, истопников, конюхов и так далее. Ну да нам не впервой, — усмехнулся Батилей.

Грон молча кивнул. Это точно. Вожаки мятежа по большей части были из криминала и до начала событий зачастую годами обитали в городских трущобах и лесных норах. Так что грязью и вонью их не испугать. А хитрости и изворотливости им не занимать, так что шанс вывернуться был неплохой… теоретически. И только в том случае, если бы фильтрацией захваченных занималась не онота. Его ребята уже собаку съели на поимке вот таких изворотливых. Натренировались. Как еще дома, так уже и здесь — сначала на перевале, а затем уже и в городах Кагдерии, включая ее столицу. Хотя там пришлось изрядно повозиться. Ну да столица есть столица — большой город, средоточие всех путей и всех денег…

Как и говорил Батилей, Шуршан уже вовсю трудился. До подвала, в котором тот расположился, Грона проводил один из бойцов Шуршана, несший охрану у входа. Там их торчал целый десяток.

Войдя в камеру, которую Шуршан приспособил под допросную, Грон коротко кивнул своему начальнику секретной службы, дав ему понять, что не стоит отвлекаться от допроса, после чего прошел в дальний угол и скромно примостился на приступке стены.

— Значит, говоришь, в катакомбах? — продолжил допрос Шуршан. — А где конкретно-то?

— Дык это, в трушшобах вход-то. У третьяго поворота к порту по Семянной, — охотно пояснил сидевший перед Шуршаном тип с огромным, расплывающимся на всю левую половину лица синяком. Губы у него тоже были разбиты и сейчас напоминали огромные, распухшие плюхи. Похоже, этот был из тех самых изворотливых, и прежде чем начать говорить, изрядно поюлил.

— И что, часто он туда вас приглашал? — негромко спросил Шуршан.

— Ну… мяня всего раза три. А вот, говорят, Бунгаба и Ловит к нему чуть ли не дзень через дзень бегали.

— И что вы там с ним делали?

— Да разное. Он все больше сам говорил-то. Рассказывал. О справедливости рассуждал. О том, что дзворяне все под сябя грябут, а простому народу ничяго, окромя голода да холода ня остается. И что надобно народу самому в руки власть взять.

— И как? — усмехнулся Шуршан. — После того, как взяли — сильно голода и холода у народа поубавилось?

Сидевший напротив него тип съежился и замер. Но Шуршан уже убрал с лица ухмылку и продолжил допрос все тем же спокойным, даже где-то безразличным тоном.

— Он один приходил?

— Нет, вдвоем.

— Всегда?

— Да.

— То есть его всегда сопровождал один человек и никогда больше?

— Да-а… ну так я сам видзел и… в тех случаях, о которых мне баяли. А так — кто яго знает?

— Но в тех случаях, о которых ты знаешь — он всегда приходил с одним охранником?

— Да… — допрашиваемый запнулся, попытался пожевать губами, но сразу же скривился от боли, и дернул связанными руками, видимо попробовав рефлекторно погладить избитое лицо, потом вздохнул и закончил: — Но это был ня простой охранник.

— Необычный? В чем его необычность?

— Во-первых, он всягда молчал.

— Он был немой?

— Ня знаю. Ня думаю. Он просто… просто молчал всегда. И вообще он ня дзелал никаких лишних движений.

— Что значит «не делал лишних движений»?

— Ну-у-у, человек же всегда шавелится. Ну, там чешет где-то — руку там, пузо, затылок опять же, в носу, там, ковыряет, сморкается… ну и так далее. А этот… он ничаго такого ня дзелал. Стоит — так неподвижно. Ну как статуй. Сел — и замер. Сказали ему, смотри за входзом — так он глазами во вход упрется и буравит просто. Ня моргнет. Ня отведзет ни на секунду… Это… это страшно. Мяня всягда, когда я туда приходил, от этого типа в дрожь бросало.

Шуршан покосился на своего человека, который сидел в углу камеры и старательно записывал все сказанное, после чего бросил короткий взгляд на Грона. Тот продолжал молча слушать.

— Ладно, на отсрочку ты себе наговорил, — вернулся начальник секретной службы к допросу. — Еще чего рассказать можешь?

— Дык, по этому типу больше ничаго. А в общем…

— В общем, мы с тобой чутка попозже поговорим. А сейчас… — он поднял глаза на маячившего за спиной допрашиваемого дюжего охранника и коротко приказал:

— Этого — в камеру. Накормить, дать воды и поставить ведро.

Когда за спинами допрашиваемого, его конвоира и писаря, ведущего протокол допроса, закрылась дверь, Шуршан развернулся и уставился на Грона взглядом побитой собаки. Принц-консорт Агбера встал со своего места и прошелся по камере, задумчиво теребя ус.

— Как же ты его упустил, Шуршан?

— Ну, дык… — начальник секретной службы вздохнул, — я ж думал, он с толпой охраны передвигаться будет. А он вишь как… Да и искали мы его гораздо выше — среди дворян, в крайнем случае — купцов или богатых мещан с причудами. А он вишь как…

Грон молча усмехнулся. А что тут говорить — сам же на это ориентировал. Не просчитал он Черного барона, не просчитал… Между тем Шуршан явно мучился каким-то вопросом, не решаясь, однако, задать его Грону. Принц-регент Агбера пару мгновений понаблюдал за тихими мучениями своего начальника секретной службы, а затем развернулся и отошел в дальней угол камеры.

— Не думаю… — негромко начал он, остановившись у забранного решеткой небольшого оконца и уставившись в расчерченное на квадраты прутьями решетки небо, — не думаю, что он в таком уж авторитете у нового Владетеля.

— Нового?! — изумленно переспросил Шуршан.

— Да, нового, — кивнул Грон и, развернувшись на каблуках, упер в тяжелый взгляд в начальника своей личной секретной службы, — который, к тому же, еще не сумел окончательно освоиться в своей башне.

— Но почему ты считаешь, что…

— Потому что этот пришел в Кагдерию с одним Бездушным, а не с сотней. И не просто объявил волю Владетеля, как его глашатай, а затеял целый тайный комплот, закончившийся мятежом. Ты действительно считаешь, что Владетели являют свою волю доменам именно таким образом?

Плечи Шуршана немного расправились, а из взгляда потихоньку начала уходить обреченность. Он пару мгновений подумал, а затем осторожно спросил:

— Но он все-таки был с Бездушным?

— Да. И потому разобраться со всем этим, похоже, можно будет только… — Грон сделал паузу, несколько мгновений подумал, а затем твердо продолжил: — в сердце Запретной пущи.

Кресло под Шуршаном тоскливо скрипнуло. Правда, сказать он ничего не успел, потому что Грон тихо закончил:

— Но туда уже я пойду сам. Один.

Часть II. Исполненное предназначение.

1.

— Госпожа…

Линдэ, только что вышедшая из комнаты Югора, обернулась, все еще сияя улыбкой, появившейся на лице после того, как она на пять минут заскочила пообщаться с Югором, по которому Линдэ очень соскучилась. Она же уехала из Агбер-порта почти на два месяца раньше Грона с Эмальзой. Поэтому расставание с мальчиком, которого она искренне любила, у нее было более долгим, чем у них. Ну и что, что всего на пару месяцев — все равно больше же… И потому удар ножа убийцы она приняла с этой же улыбкой.

— Ты-ы-х-х-х…

Убийца, в чье лицо, закрытое тонкой тряпичной маской, впился угасающий девичий взгляд, довольно осклабился. Ну что, сучка, вот тебе и прилетело! А ты думала, что забравшись в постель этого безродного уродца, от которого тут все в Агбере чуть ли не кончают, обеспечила себе безопасность? Не-е-ет… Руки жертвы, буквально повисшей на ноже, в странном, дерганом движении взлетели вверх, то ли пытаясь дотянуться до рукояток парных «барсов», прикрепленных за спиной, то ли просто стянуть с убийцы маску, то ли это было хаотичное судорожное движение, вызванное жгучей болью от подлого, но умелого удара.

Убийца еще несколько мгновений наслаждался трепыханиями умирающей, а затем выдернул из раны нож и сделал короткий шажок назад, чтобы выплеснувшаяся из раны кровь не попала на его камзол. Но этот шажок оказался недостаточно коротким… Убийца прошел хорошую школу. У него за плечами были не только одиннадцать лет жизни в трущобах Загулема, но и пять лет учебы в Либвэ, который он успел покинуть буквально за сутки до того, как там появились «волкодавы» принца-регента Агбера и его ручного пса — Шуршана, а затем несколько лет работы по заданиям Хозяина в Генобе, Кагдерии и Насии. А в последний год, когда этот урод Грон вместе с подавляющим большинством своих верных собак резвился в Кагдерии, подло разрушая задуманное и сотворенное Хозяином, он успел отметиться еще и в Агбере. Но с шейкарцами он до сих пор не встречался. Ни разу. И потому не знал, что одной из самых известных шейкарских пословиц была такая: «Если ты собираешься убить шейкарца — после удара отпрыгивай от него подальше. Потому что ни один шейкарец не умирает, не ответив ударом на удар…».

— Аа-а-а-ых! — убийца взвыл и ухватился за левую глазницу. Удар вроде уже почти умершей девушки был не только неожиданным, но и удивительно эффективным.

— Су-у-ука! — взревел убийца, отшвыривая от себя уже мертвое тело и одним движением вырывая из лицевой кости острую заколку для волос. Удар пришелся сверху вниз, причем острие заколки глубоко рассадило бровь, полоснуло по глазу и воткнулось в скуловую кость. Похоже эта… эта… у него даже не было слов, чтобы обозвать эту тварь… она хотела вогнать эту заколку ему в мозг через глазное отверстие черепа, но на это у нее сил уже не хватило, поэтому удар вышел смазанным и не точным. Впрочем, удар, на который ее сил все-таки хватило, тоже оказался довольно серьезным. Рассечение брови привело к тому, что всю левую половину лица убийцы заливали потоки крови, которая к тому же капала на пол, пятная полированный мрамор и не только явственно указывая на то, что напавший на одну из сучек Врага убийца ранен, но и сообщая преследователям, которые явно вскоре появятся, в каком направлении он будет убегать. Однако болезненнее всего саднил разорванный острием заколки и вытекший глаз. Причем дело было даже не в том, что кровотечение ослабляет его, или, там, что сектор обзора уменьшился почти на пятую часть. Эта тварь сделала из него урода!!! Ну, как минимум до того момента, пока он не доберется до Хозяина и не получит помощь «жемчужника»… И этот факт привел убийцу в бешенство.

Между тем, с обеих сторон коридора, в котором он подловил эту тварь, уже слышались торопливые шаги и тревожные голоса. Да и из-за той двери, из-за которой так неожиданно появилась эта сука, также слышались встревоженные голоса и громкий топот.

— Вот тварь… — прошипел убийца и метнулся за ближайший поворот, нырнув в небольшой коридорчик, который вел к лестнице для слуг.

— Госпожа? Госпожа, что с вами?! — взревел кто-то за углом. Убийца зло оскалился и, скользнув в узкую дверь, на мгновение замер. Куда бежать? Вниз? Да, путь вниз — это дорога наружу, куда ему и надо, поскольку из-за ранения он более не способен следовать дальше своему плану, который предусматривал еще очень и очень многое… ибо суматоха, связанная с состоявшимся вчера возвращением самого Врага и его ближайшего окружения, позволила ему, успевшему за прошедшие три с лишним месяца очень неплохо изучить дворец, проникнуть в строго охраняемые и ранее недоступные для него места. Но тревога уже поднята. Причем поднял ее он сам, не сумев удержать возгласа боли. Непростительно! Его же учили терпеть любую боль, но уж больно неожиданным был этот внезапный удар после мига почти полного триумфа. Первого из запланированных…

Посадить на нож шейкарок Врага мечтал каждый из выкормышей Либвэ. Это было делом чести. Ибо эти твари, ошивавшиеся рядом с Врагом и игравшие при нем роль угодливых сучек, по первому же щелчку пальцев раздвигающих перед ним ноги и послушно отклячивающих попки, каким-то образом сумели прикончить уже почти дюжину лучших бойцов из тех, что прошли школу Либвэ. И после очередной подобной смерти Хозяин обычно вызывал к себе находящихся поблизости бывших выпускников Либвэ и устраивал большую выволочку.

Впрочем, начиналось все более-менее спокойно. Хозяин надевал на себя маску строгого, но доброго учителя и, покачивая головой, укоризненно говорил нечто вроде:

— Ну, вот опять… чему же вы учились-то, если вас так легко прикончить? Да еще кому — этим двум подстилкам. Немудрено, что Гроновы выкормыши так легко взяли Либвэ. Если вас способны резать даже бабы… А может, я зря вас кормлю и прикрываю, когда вы предаетесь своим шалостям? Может, стоит отдать вас этим сучкам, в качестве подарка, выторговав взамен что-нибудь более умелое? Например, парочку выпускников Гравэ…

Однако так мирно он изъяснялся только в самом начале. А вот чуть позже, где-то после получаса этаких почти добродушных сетований, начинался угар, треш и раздача «плюх», которую кое-кто из присутствующих мог и не пережить. Особенно если Хозяин был не в духе. Например, потому, что этот прокол оказывался не единичным, а… очередным.

Косматый после таких выволочек Хозяина обычно успокаивался только после того, как превращал в окровавленные и уже не вопящие или стонущие, а хрипящие куски мяса полдюжины проституток. Или просто любых баб, которые попадались ему под руку, когда он в таком настроении. Торба — запалив парочку-тройку домов, предварительно подперев у них двери бревнами и заперев ставни… Впрочем, вопли заживо сжигаемых успокаивающе действовали не только на Торбу, но и на самого убийцу, и на большинство остальных выкормышей Либвэ. Потому что все они не только умели, но и любили как причинять боль, так и наслаждаться этим процессом. Уж такими их там сделали…

Нет, сейчас убийца прекрасно понимал, не только как, но и для чего это было сделано. Все просто — контроль. Ибо они, подсевшие, а, вернее, специально подсаженные на столь кровавые развлечения, могли позволять их себе более-менее безнаказанно только в том случае, если их прикрывала достаточно солидная «крыша», в качестве каковой и выступал Хозяин. И стоило кому-нибудь только хотя бы всего лишь потерять доверие Хозяина, не говоря уж о том, чтобы как-то накосячить, как извилистая дорожка любителя подобных удовольствий закончилась бы очень быстро. И, при желании, даже без особенных усилий со стороны Хозяина — достаточно было всего лишь сообщить о том, что некий Самнерский мясник, или Балайский кровопийца, или Телемурский поджигатель находится там-то и там-то, и бывший преданный слуга, вызвавший неудовольствие Хозяина, заканчивал свою жизнь в мучениях. Впрочем, иногда Хозяин предпочитал как раз предпринять некоторые усилия. Тот же Торба как-то рассказывал, что один из их бывших соратников, по официальной версии, вроде как, окончательно слетевший с катушек, сумел даже послужить укреплению авторитета Хозяина в одном из небольших городов Геноба… А как бы вы отнеслись к человеку, который во главе своих слуг встал на пути кровавого кошмара, охватившего ранее спокойный провинциальный городок, и сумел не только вычислить, но и остановить кровавого убийцу, чьи преступления заставляли содрогаться всех без исключения жителей этого городка.

Впрочем, у убийцы были некоторые сомнения в том, что тот соратник действительно оказался съехавшим с катушек. Ну, по меркам выкормышей Либвэ… Но это, по большому счету, было не его дело.

Так что посадить крутящихся возле Врага шейкарок на нож мечтал каждый. И то, что убийца оказался первым среди всех желающих это сделать, кому это наконец-то удалось, привело его в состояние некоторой эйфории. Да и выглядела та сучка уже практически мертвой. Вот он и расслабился. Не вовремя! И потому сейчас ему требовалось как можно быстрее делать ноги.

А как хорошо все начиналось…

В Агбер-порт он прибыл еще зимой. Большая часть армии в тот момент еще находилась в Кагдерии, вернее, уже двигалась оттуда в Агбер, но пока еще даже не преодолела границу Агбера и Насии. Так что столица была полупустой, в том числе и в отношении ищеек Врага, который забрал с собой в Кагдерию большинство наиболее обученных кадров. Во многом поэтому убийца и рискнул именно тогда проникнуть в город и попытаться закрепиться в нем. В прежнее время это было бы смерти подобно, но сейчас, когда в городе с прежней эффективностью охранялись только дворец, казначейство и всего несколько наиболее высокопоставленных чиновников, шанс удачно осесть и закрепиться где-нибудь на окраине выглядел не безнадежным. Он же всегда любил поймать момент и рискнуть, за что и был неоднократно отмечен Хозяином.

И, как поначалу казалось, на этот раз удача тоже полностью была на его стороне. Ну а как еще можно расценить то, что буквально через три дня после того, как он прибыл в Агбер-порт и поселился в одной из таверн средней руки, ему выпал шанс пробраться туда, куда просто мечтал проникнуть любой из выкормышей Либвэ…

В тот день он несколько засиделся в полупустом зале. Таверны, подобные той, в которой он остановился, обычно предпочитали чиновники средней руки и армейские офицеры того же среднего звена. Для более обеспеченных она была скудновата по удобствам и простовата по интерьеру, а также предлагаемому ассортименту подаваемых блюд, а для бедноты — слишком дорога. Поэтому в настоящий момент подобные таверны испытывали большие трудности с постояльцами и посетителями. Большинство офицеров пока еще не вернулось из Кагдерии, а чиновники в настоящий момент пахали не разгибаясь. Как-никак война — множество рабочих рук оторвано от своих хозяйств и мастерских, налоговые поступления сократились, а расходы, наоборот — резко возросли…

Впрочем, во многих местах это время, для чиновничества, наоборот, оказалось бы самым прибыльным и жирным. Но не в Агбере, потому что Враг, как говорил Хозяин, всегда отличался тем, что умел любого заставить пахать на себя. Ну, почти любого. Их, например, выкормышей Либвэ, никто и никогда не заставил бы поступиться своей свободой. Или обмануть всякими там эфемерными понятиями типа любви, чести, долга, верности, порядочности и так далее — ну, какими там еще словами разводят тупое быдло… Их же можно было только купить. И не столько деньгами, сколько той же самой свободой — то есть предоставив им право и возможность творить все, что им нравится, то, что они хотят, не оглядываясь ни на какие искусственные ограничения типа морали или, смешно сказать, закона. Они сами — закон. По самому высшему и главному основанию — праву сильного и свободного! И потому именно они должны и будут определять, что и для кого морально и законно, а что нет. Остальные же в лучшем случае — тупое послушное быдло, мнение которого совершенно не важно и не должно приниматься во внимание, а чаще всего — просто пыль под ногами. Нелюди. Некий иной биологический вид, только внешне и неким ограниченным кругом привычек слегка похожий на настоящих людей. На самом же деле они — всего лишь пища или игрушки для высших. Ну, либо небольшая досадная помеха…

Так вот, в тот вечер он засиделся в полупустом зале. Хозяин таверны тоже, похоже, отправился спать, оставив за стойкой зевающего пацана, который должен был принести оставшемуся в одиночестве клиенту свежей выпивки или холодной закуски, если у постояльца возникнет такое желание. Горячего все равно не было, потому что кухня закрылась уже часа полтора назад… Во всяком случае, за стойкой его уже не было. Так что когда в таверну ввалился поздний посетитель, лишних свидетелей в зале не оставалось.

— Вот, твари Пущи! — выругался вновь появившийся, стряхивая с плаща потоки воды, от хлещущего снаружи дождя. — Неужели и тут жрать нечего?

— Присаживайтесь ко мне, — подал голос убийца, которого заинтересовал внешний вид позднего гостя. Форменная шляпа с кокардой, толстый армейский плащ и рука на косынке. Похоже, он только что из действующей армии, а значит, может быть небесполезным в плане получения свежей информации.

— У меня достаточно пива и закуски, чтобы накормить уставшего путника, сам же я уже вполне насытился.

— Благодарю, — тут же отозвался поздний гость и, решительным шагом пройдя через зал, уселся на лавку напротив предложившего.

— Я провел в седле почти десять часов и ужасно устал и проголодался, — пояснил он.

— Что ж, ешьте и пейте, — благодушно предложил убийца и, повернувшись к клюющему носом мальчишке, бросил: — Эй, ты, живо неси еще кружку, еще один кувшин с пивом и чего там у тебя есть.

Парнишка тут же встрепенулся и рванул на кухню.

— И куда же вы так спешили, мой друг, что рискнули продолжать свой путь при такой погоде? — невинно поинтересовался убийца, когда поздний гость заметно осоловел от пива и еды. Тот скривился и негромко выругался, помянув место, где бы он хотел видеть подобную погоду. А затем несколько вальяжно и, даже, горделиво ответил:

— Во дворец. У меня сообщение от командующего армией. Кто ж знал, что они во дворце на ночь запирают все двери и не пускают никого, — неожиданный собеседник убийцы сделал еще один большой глоток из кружки, затем бросил на сидящего напротив убийцу пьяно-испытующий взгляд, а потом качнулся вперед и сделал рукой жест подвинуться поближе. После чего зашептал на ухо: — Мы везем Владетелеву тучу золота из Кагдерии. Такую, что для ее охраны принц-регент отрядил на сопровождение почти всю армию. А сам остался в Кагдерии делать большую политику.

— Вот как? — нейтрально отозвался убийца. Сообщение о золоте его не особенно взволновало. Кое-какие слухи об этом уже давно ходили по столице, добравшись до ее стен вместе с первыми отпущенными из войск ранеными или отпускниками, которые прибывали в Агбер по своим внезапно возникшим делам вроде похорон или, там, вступления в наследство. Масштабные боевые действия в Кагдерии уже давно не велись, так что отпуска из частей по каким-нибудь внезапно возникшим обстоятельствам случались не так чтобы уж очень редко, поэтому особенного секрета этот пьяный вояка не открыл. Но сам факт того, что он ехал по поручению весьма высокопоставленного лица, был интересен и, при некоторой удаче, мог открыть перед убийцей некоторые очень многообещающие расклады… В тот момент он еще даже не догадывался, насколько многообещающие.

— Хм, а вы, как видно, пользуетесь доверием командующего, — нейтрально поинтересовался убийца.

— А то как же, — самодовольно кивнул его собеседник, после чего сделал еще один глоток. — Ха, я начинал эту кампанию рядовым драгуном, а сейчас состою при штабе самого командующего. Неплохая карьера для мелкого генобского дворянина.

— Вот как? В таком случае вас стоит поздравить.

— Но это еще не все, — горделиво выпятив грудь, сообщил ему этот случайный ночной собутыльник. — Я сумел заработать рекомендацию от самого господина Гаруза. Во время штурма Черного Камня я смог захватить одного скользкого типа и… не дать ему умереть! А и то, и другое, скажу вам честно, было нелегким делом.

— Хм, — убийца напрягся. Рекомендация от Гаруза! Неужели у него появится шанс проникнуть во дворец. Это… это было бы немыслимой удачей, хотя надолго ему там в любом случае не задержаться. Едва только из Кагдерии вернется эта собака Шуршан — счет пойдет на дни, а то и часы. Да и вряд ли его, даже с этой рекомендацией, допустят за внутренний круг охраны. Но даже просто попасть во дворец… Убийца едва не зажмурился от удовольствия, представив, какими милостями осыплет его Хозяин за сведения, доставленные прямиком из дворца. А если он еще и сможет порадовать свой клинок свежей кровью кого-нибудь из ближних Врага…

Короче, в тот вечер в столице сгорел один трактир средней руки. При пожаре погибло трое — мальчик-слуга, старик-привратник, ночевавший в каморке у входа (который в тот вечер вроде бы уже спал, но, теоретически, мог из своего окошка видеть позднего гостя) и… один из постояльцев, который был пьян и не успел вовремя покинуть свою комнату. Тело сильно обгорело, так что постояльца узнали только по сапогам и полусгоревшим остаткам камзола. По свидетельству расстроенного хозяина таверны, этот постоялец прошлым вечером надолго засиделся в общем зале и, похоже, успел очень хорошо набраться. Поэтому он и не проснулся, когда поднялась тревога. Все же остальные спаслись.

А в службе королевского мажордома появился новый служащий, раненый офицер, выходец из Геноба, сумевший завоевать доверие самого господина Гаруза…

— Сюда, быстрее! Он побежал к лестнице для слуг!

Убийца скривился. Ах ты, Владетель тебя забери! Вот он идиот! Он не удосужился остановить кровь, так что за ним остается след, не увидеть который не способен только слепой. Убийца сдернул с лица маску и принялся торопливо обматывать этой тряпкой всю левую половину лица. Ему нужно хотя бы две-три минуты, всего две-три…

— Вот он!

Но убийца уже летел вверх по лестнице. Путь вниз совершенно точно перекрыт, а вот сверху еще есть кое-какие шансы — например, добраться через чердак до другой лестницы, где-нибудь в дальнем, еще не перекрытом крыле дворца, или вообще выбраться на крышу. Один пролет, второй — и вот она, дверь на чердак. Убийца прыгнул вперед, дернул створку и… кубарем скатился вниз по лестнице, под ноги преследующему его стражнику внутренней охраны.

— Руки вяжи!

— Да я уже…

— Тряпку! Тряпку его в рот! А то яду скусит…

— Да я уже…

— Ишь ты, как извивается, сволочь…

— А нечего! Не уйдешь, крыса…

— Ах, ты ж, подонок… На!

И убийца, все это время пытавшийся вывернуться их рук захвативших его бойцов, почувствовал, как что-то твердое крепко приложило его по затылку. После чего его тело обреченно обмякло…

— Все осмотрели?

— Так точно, ваша светлость.

Маркиз Агюен окинул хмурым взглядом голое тело, умело увязанное в виде тючка. Владетель! Он подвел Грона уже второй раз. Первый раз — когда не сумел уберечь Мельсиль, а второй — вот сейчас. И ведь даже убить себя, дабы смыть если не с себя, то со своего рода, этот позор — и то не возможно. Потому что… потому что это будет уже предательством, которого фамилия Агюен просто не переживет. И еще вопрос, переживет ли она этот позор.

— А этого куда?

— Волоките вниз, — махнул рукой маркиз. — Куда ж еще? Поспрошаем.

— А может подождем господина Шуршана? — осторожно предложил заместитель маркиза по службе охраны. — У него ж дознаватели — не чета нашим. Этот-то сразу видно — матерый. Не дай бог что…

В принципе, в его словах был резон. Выпускники Либвэ, кроме всего прочего, были известны еще и тем, что умудрялись лишать себя жизни в самых, казалось бы, невероятных ситуациях. Ходили байки, что один, будучи связанным, раздетым и подвешенным на пыточный щит, воспользовался тем, что ведущий допрос дознаватель отвлекся, и сумел откусить себе язык. Причем умудрился проглотить его, не привлекая внимания, а потом спокойно глотал хлещущую из обрубка кровь до тех пор, пока не умер от кровопотери.

— А если таких, как он, тут несколько? — боднул его взглядом маркиз Агюен.

— Так охрану-то усилили. А господин Шуршан с его высочеством обещались быть после обеда. Часа два только подождать-то. Они ж в гвардейские казармы поехали…

Во дворце убийца обжился довольно быстро. Для выкормыша Либвэ это было не особенно сложно. Поймал за руку парочку из «умеющих устроиться» слуг, показал класс в постели нескольким слабым на передок служанкам, сунул еще нескольким, за пустяшные услуги, не стоящие и десятки меди, по паре серебряных — и все, ты уже «свой», «галантный» и «щедрый». И потому перед тобой открыты все дороги… Людьми, живущими «умело», а также «для себя» и «просто», так легко манипулировать. И уж тем более, если они еще, при этом, страстно жаждут не столько стать, сколько казаться кем-то важным, значимым, то есть заслужить видимые признаки если не уважения, то, как минимум, собственной значимости — так и вообще раз плюнуть. А таковых не столько «во», сколько «при» власти всегда много. Так что убийца довольно скоро стал в узком круге дворцовых слуг окончательно своим. А чего сложного-то? Тут продемонстрировал уважение, там поддакнул, тут публично восхитился — и все, он — твой.

Но проникнуть за круг внутренней охраны долго не удавалось. Эта охрана была сформирована из тех, кто на первое место ставил не демонстрацию собственной значимости, не «умение жить» и, даже, не честь, а долг… Поэтому даже просто посмотреть на прогулки сына и наследника Врага получалось очень редко. И всегда издали. Не говоря уж о том, чтобы подобраться к сопляку поближе. А жаль… Это был бы для него такой удар!

Как ни странно, продвинуться в этом направлении помогло возвращение армии, наконец-то добравшейся до Агбер-порта.

В первую очередь тем, что людей во дворце заметно прибавилось, поэтому численность персонала практически всех служб пришлось заметно расширять. Кутерьмы и суматохи так же стало больше, тем более что кроме армии прибыло еще и огромное количество золота…

Как выяснилось, золота в Агбер привезли почти на восемь миллионов агберских золотых. Ошеломительная сумма! Особенно есть знать, что годовой бюджет Агбера, после всех нововведений принца-консорта, потребовавших довольно больших дополнительных расходов, все равно не дотягивал и до цифры в шесть миллионов. А захватили еще больше — почти на десять миллионов. Впрочем, если учесть, что мятежники в Кагдерии ограбили целую страну…

А такое уменьшение дохода получилось вследствие того, что два миллиона принц-регент повелел отдать союзникам, хотя совершенно не обязан был этого делать. Судя по всему, это было сделано для того, чтобы избежать возникновения совершенно ненужного напряжения, ибо сохранить в тайне то, что в крепости были обнаружены большие запасы золота, все равно не удалось бы. Слухи по войскам уже пошли, и у кагдерийцев вполне имелись уши, чтобы их услышать. Ведь они же брали Черный Камень вместе с агберцами и после захвата остались в стенах этой крепости…

Так что, несмотря на заключенный договор, оговаривавший то, что если кагдерийские отряды во время штурма выкажут свою доблесть и внесут серьезный вклад в захват крепости, принц-консорт Агбера не будет претендовать на контроль над Эмегкрокской долиной, а ограничится трофеями, взятыми в самой крепости, (так что, по идее, агберцы могли бы не делиться золотом и были бы вполне в своем праве), Грон счел за лучшее поделиться частью захваченного. В первую очередь, похоже, как раз потому, что собирался воспользоваться последствиями своего широкого жеста после окончания войны, когда придет время делать большую политику. То есть пока пусть порадуются и разожгут, так сказать, в сердце пламя благодарности, а потом мы на этом пламени кое-что и приготовим… Ну а раз было решено поделиться с кагдерийцами, оставлять без доли насийцев тем более было неразумно.

Когда убийца узнал об этом, то уважительно покачал головой. Да уж, Враг был умен и коварен. И за это его стоило уважать. Тем более, что просвещать союзников относительно того, какой частью захваченной добычи он с ними поделился, Враг и не подумал. И правильно поступил, ибо подобная информация часто оказывает пагубное влияние на некрепкие умы, вызывая в них вместо благодарности возмущение и зависть. Хм, если бы существовал хотя бы один шанс на то, чтобы иметь то, что он получал от Хозяина, на службе у Врага, убийца, пожалуй, задумался бы о таком варианте. Но…

Грон ворвался в допросную прямо в пропыленном камзоле. Когда висевший на пыточном щите убийца увидел его взгляд, то невольно содрогнулся.

— Что эта… кх-ы-ым, что он успел рассказать? Есть еще поблизости такие, как он?

Маркиз Агюен, из которого при появлении принца-консорта Агбера как будто вытащили позвоночник, грузно поднялся на ноги и раскаянно начал:

— Ваше высочество, я приношу свои…

— Маркиз, я задал вопрос! — резко оборвал его Грон, потом замолчал, шумно вздохнул и бросил: — Извините…

— Ничего, — отозвался Агюен. — Я заслужил куда большего, чем окрик… А по рассказу захваченного — во дворце никого подобного ему нет. Он и сам проник во дворец благодаря случаю, воспользовавшись бумагами и рекомендательным письмом одного из наших офицеров, обративших на себя внимание господина Гаруза. Самого офицера он убил и сжег, переодев в свою одежду.

Грон кивнул и шагнул к висевшему на пыточном щите. Того, все время допроса демонстрирующего скорее кураж, чем страх, и даже во время пытки огнем больше хохотавшего, чем оравшего, внезапно прошиб пот. В этот момент в допросную проскользнул Шуршан. Воспользовавшись тем, что Грон отвлекся, он наклонился к маркизу и тихо спросил:

— Как взяли?

— Через чердак пытался уйти, — так же вполголоса ответил Агюен. Шуршан молча кивнул. Маркиз когда-то пытался оспорить необходимость наличия поста на чердаке дворца, заявляя, что после того, как существенная часть секретной службы и состава охраны уйдут с Гроном в Кагдерию, у него просто не хватит людей держать посты еще и там. Но, однако, после того, как было принято решение о том, что пост надо сохранить, не воспользовался уходом Шуршана в Кагдерию, чтобы сделать по-своему, а все равно продолжал выставлять этот пост. И сегодня это оказалось важным.

— А почему у покоев наследника поста не было?

— Был, но… — Агюен замялся. Шуршан молча ждал. Маркиз вздохнул и закончил:

— За пять минут до того, как госпожа Линдэ вышла от наследника, из его покоев выскочила одна из нянек и попросила караульных помочь передвинуть шкаф.

Шуршан скрипнул зубами.

— Где она?

— Допрашивают, — ответил Агюен. — Но, похоже, она с этим, — он кивнул подбородком на убийцу, висящего на пыточном щите, — никак не связана. Просто манерная дурочка, решившая поднять собственную самооценку, заставив пару королевских гвардейцев исполнить ее прихоть. Тем более, что один из этих двух был ее тайным воздыхателем — она не только имеет весьма смазливое личико и стройную фигурку, но и происходит из довольно знатного рода. Ее на место при наследнике почти год пропихивали.

— Год, говоришь, — задумчиво хмыкнул Шуршан и зло ощерился. Маркиз Агюен вздохнул про себя. Этот род он знал. Вполне достойные люди, но очень ревностно относятся к внешним проявлениям собственной и родовой значимости. За это, похоже, и поплатятся. Нет, если они действительно ни в чем не виноваты и никаким образом не сносились с врагом и не оказывали ему никаких услуг, в чем Агюен был (ну почти) уверен, то ничего страшного с ними в конце концов не произойдет. Но в том, что прежде, чем в этом убедиться, Шуршан вывернет этих любителей продемонстрировать собственный статус наизнанку и вымотает им все нервы — он совершенно не сомневался. Как и в том, что кому-то из этого рода почти непременно придется, причем на достаточно длительное время, сменить родовое гнездо на подземные казематы. И, скорее всего, далеко не одному. А куда деваться? Оказаться под подозрением в деле покушения на наследника престола — это не шутки. И все благодаря одной высокомерной соплячке, не вовремя решившей самоутвердиться там, где надо было делать свое дело и молчать в тряпочку.

— Агюен!

Маркиз вскинулся и развернулся в сторону Грона, наконец-то оторвавшего взгляд от побелевшего убийцы, по лицу которого крупными каплями скатывался пот. Ну еще бы, выдержать разозленный взгляд принца-регента Агбера и так мало кто был способен, а сейчас Грон пребывал в настоящем бешенстве.

— Да, ваше высочество!

— Где его вещи?

— Те, которые были на нем — вот здесь, на столе, а те, которые изъяли из его комнаты — в соседнем отсеке. Мы с ними пока не разбирались. Ждали господина Шуршана, — маркиз на мгновение замолчал, а потом добавил: — Для меня главным было узнать, есть ли во дворце еще убийцы, а все остальное…

Грон молча кивнул. Ну да, у каждого свои обязанности.

— Хорошо, тогда передайте убийцу и все, что к нему относится, Шуршану. Дальше с ним будет работать он. А ты… — начал Грон, разворачиваясь к Шуршану.

— Я пошлю людей еще раз как следует осмотреть его комнату.

— Не только. Уточни у мажордома круг его обязанностей, а потом осмотри все помещения, в которых он мог появляться. И те, которые расположены рядом с ними. И те, что по пути к ним. И прошерсти слуг насчет круга его общения. Всех, с кем он хотя бы перекинулся взглядом, надо будет… — Грон осекся. Черт, кого он учит?! Принц-консорт Агбера вздохнул и махнул рукой. — Извини.

— Ничего, онотьер, — отозвался Шуршан. — Это вы меня извините… всех нас.

Грон пару мгновений помолчал, затем кивнул.

— Ладно, — потом еще помолчал и негромко спросил: — Где Эмальза, не знаешь?

— Она сразу бросилась в часовню Владетеля, — сообщил Шуршан. — Ну, как узнала…

— Хорошо, — кивнул Грон. — Забирай его и… я подойду чуть позже.

Эмальза стояла на коленях перед Прощальным алтарем, на котором лежало тело ее сестры, обхватив мертвую голову Линдэ руками и прижав ее к своей груди. Ее помертвевший взгляд был устремлен прямо перед собой, но не на знак Владетеля, а куда-то в пустоту. Грон подошел к алтарю и опустился на пол слева от девушки. Некоторое время они оба сидели так, не говоря ни слова и не касаясь друг друга, после чего Грон тихо произнес:

— Прости…

Эмальза некоторое время никак не реагировала на это, а потом, когда Грон уже снова открыл рот, собираясь сказать еще что-то, внезапно произнесла:

— Всегда…

Грон замер, а затем, так ничего не сказав, закрыл рот. Эмальза еще некоторое время молчала, а потом продолжила:

— Она всегда была со мной. Всегда. Мы вместе ели, спали, бегали в горы, дрались — друг с другом и друг за друга, вместе получали от отца и дядюшки Самшальца. Вместе отлупили сестер Шальмщульце. Их было пятеро. И они были на год, два и четыре старше нас. Но мы их отлупили… — тут голос Эмальзы осекся, а потом она зло скрипнула зубами и тихо зарычала.

— Они должны ответить за это, Грон. Обещай мне, — она повернула голову и уперла в него яростный взгляд своих горящих глаз. — Обещай!

Сидевший рядом с ней мужчина несколько мгновений твердо смотрел ей в глаза, а затем коротко кивнул.

— Обещаю.

2.

— Вот после этого Ламена-то и загуляла… — закончил очередной рассказ крестьянин, сидящий на доске, перекинутой с одного борта телеги до другого вместо облучка. Закончив рассказ, он посопел, почесал ляжку, смачно высморкался, от души утерся рукавом и без того грязной рубахи, а потом громко поинтересовался у маячившей перед его носом лошадиной задницы:

— Ты как там, городской, не сомлел еще?

Грон, на самом деле слегка придремавший под негромкое бормотание возницы в дальнем конце телеги, ничего не ответил. Ибо уже знал, что подобные вопросы никаких ответов не требуют.

Нет, первый час он пытался добросовестно слушать все эти незатейливые деревенские новости и байки, поддакивать в нужный момент, цокать языком, ахать когда требуется и, время от времени, бросать всякие положенные слушателю реплики, типа: «Да ты что!» или «Вон оно как…», либо «Да не может быть!», считая это немудреное участие в разговоре некой платой за проезд. Ну, типа того, когда на Земле дальнобойщики сажают в кабину автостопщиков для того, чтобы те развлекали их участием в разговоре и тем самым избавляли от скуки и не давали заснуть за рулем… Но затем понял, что этому словоохотливому крестьянину все эти его жесты вежливости совсем не нужны. Ему достаточно самого факта наличия потенциального слушателя в телеге. А что он там делает — ест, спит или слушает, владельцу транспортного средства совершенно по барабану…

Убийца рассказал много интересного. Не менее важным было и то, о чем он не рассказывал. Например, тот факт, что ему удалось пробраться во дворец, позволял с высокой долей вероятности предположить, что, пока они наводили порядок в Кагдерии, в Агбере вообще, и, несомненно, в Агберепорте в частности, «угнездилось» немалое число агентов Черного барона. Ну не один же этот убийца сюда отправился? И пусть другим не повезло так, как повезло этому (хотя, учитывая пыточный щит, вряд ли тут будет уместно это слово), но уж в Агбер-порте совершенно точно должен был бы осесть не один агент. А из этого вытекало, что даже при самом удачном стечении обстоятельств подавляющее большинство сил и средств секретных и охранных служб Грона на протяжении нескольких месяцев будет занято отловом этих самых агентов и купированием, а затем и нейтрализацией всего того, что они к тому моменту успеют натворить.

Причем совершенно не обязательно, что удастся выловить всех: пока агент не начинает действовать — он, по существу, невидимка. Ну что можно вменить человеку, бежавшему от того ужаса, который творился в той же Кагдерии, осевшему в Агбер-порте и открывшему лавку зеленщика. Или выкупившему гончарную мастерскую. Либо просто снявшему номер в одной из таверн и, так сказать, проедающему накопленное. Человек отходит от шока — отстаньте! А для сбора информации подобные «маски» — отнюдь не помеха. Сколько народу заходят в лавку зеленщика и горшечника? О чем они говорят? Какие собутыльники пьют вместе с таким, отходящим от шока? Языки у людей — что помело. Иногда из легкого трепа со случайной собеседницей, ожидающей своей очереди купить пучок зелени, можно такое узнать… И это было очень, нет очень плохо. Потому что создавшаяся ситуация с одной стороны требовала напряжения всех имеющихся в наличии сил и средств, а с другой заставляла «размазывать» их тонким слоем по всему Агберу. И не только по нему… Потому что еще один вывод, сформировавшийся у Грона после скрупулезного анализа всей полученной информации, заключался в том, что колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мехгин Ахгимаг, похоже, собирался провернуть с Агбером тот самый финт, который был стандартным для шести королевств. А именно — объединить против Агбера все остальные королевства.

Нет, в том, что попытка применить этот, почти стандартный для местных условий вариант против Агбера будет непременно, у Грона никаких сомнений не было. В первую очередь именно поэтому он столь щедро поделился с союзниками золотом. Именно поэтому он, сразу после разгрома наиболее крупных отрядов мятежников, столь демонстративно отправил домой большую часть своей армии. Именно поэтому он, как это говорится, «почтил своим присутствием» церемонию коронации нового короля Кагдерии. Именно поэтому он приложил столько усилий для того, чтобы уговорить короля Насии пригласить в их с Насией союз еще и Кагдерию. Хотя этим приглашением они с Ормералем фактически повесили себе на шею обязательство оберегать трон Кагдерии и ее территориальную целостность от посягательств со стороны других королевств, ибо сами кагдерийцы в настоящий момент были столь слабы, что не способны отбить даже набег ополчения приграничного графства соседнего королевства. Но Грон посчитал, что присоединение столь слабого союзника будет полезным не только с точки зрения ослабления будущего возможного враждебного блока: непременные скорые проблемы на границах Кагдерии создавали канал для, так сказать, утилизации воинственности насийцев, которая уже начинала создавать проблемы как для самого короля Насии, так и, в недалеком будущем, для Агбера.

Грону же нужно было обеспечить Агберу десять-пятнадцать мирных лет. Он рассчитывал, что за это время страна сумеет сделать такой социальный, образовательный и технологический рывок, который выведет ее в абсолютные лидеры шести королевств. Причем за это время отрыв станет настолько серьезным, что даже союз всех остальных королевств Владения уже ничего не сможет поделать с таким сильным Агбером. Но, как выяснилось, эти его планы были просчитаны. И предоставлять это время ему совершенно не собирались.

Да уж, то-то Грон-то удивлялся, чего это многие представители дворянства Насии так остро реагируют на то, что Ормераль I именует его «братом», да и вообще ведут себя с агберцами как-то слишком заносчиво… Как выяснилось из допроса захваченного убийцы, Насия уже находится на грани бунта. И никто не мог поручиться, что вот в самый момент допроса над лесами Насии или даже Агбера из столицы Насии не летит почтовая птица с сообщением о том, что в стране мятеж, король убит, а какой-нибудь «Совет спасения родины и народа» собирает армию, дабы двинуться на соседнюю страну, во главе которой встал «выскочка, диктатор и узурпатор».

Нет, в том, что очередная, вторгнувшаяся в пределы Агбера армия будет разбита, ни у Грона, ни у остальных никаких сомнений не было, но эта война вполне может дать время Черному барону на то, чтобы оправиться от провала в Кагдерии и подготовить следующую гадость. Потом еще одну. А затем… новый Владетель овладеет наконец-то ресурсами своей Башни и в Агбер-порте появится его Голос, окруженный рядами Бездушных, что поставит окончательный крест на всех планах Грона. Потому что у него не было никаких сомнений в том, кто именно будет этим Голосом… Да и кто может поручиться, что для всего этого действительно понадобится еще одна-две войны и парочка-тройка мятежей, а не гораздо меньше?

Поэтому никакого времени для раскачки или хотя бы для небольшой передышки, о которой Грон буквально мечтал после того, как, наконец-то, добрался до Агбер-порта, у него не было. Потому что если работу в Агбере и, при некотором напряжении, даже в Насии он еще мог поручить кому-то другому, то в Запретную пущу предстояло лезть самому. Уж слишком велик был у местных страх перед Запретной пущей. И слишком большой была разница в, так сказать, классе, между самим Гроном и любым, даже самым подготовленным его соратником.

— А вот еще такой случай был. Повадился на Выселках кабан огород раскапывать… — начал новый рассказ неутомимый возница. Грон попытался устроиться поудобнее и еще подремать, но, похоже, тот громогласный вопрос хозяина телеги окончательно развеял сон.

Агбер-порт он покинул месяц тому назад. И… выполнив-таки, обещание, которое он дал старейшине Нушвальцу. Хотя произошло это для него несколько, скажем так, неожиданно.

Две недели после смерти Линдэ прошли для Грона в полном угаре. Похороны. День, проведенный с Югором, во время которого мальчишка вцепился в отца, висел на нем весь день, не отпустив до того момента, пока не уснул. Да и после этого, Грону пришлось очень осторожно высвобождать свою руку из крепко стиснутых детских пальцев. Мальчика просто потрясло осознание того факта, что кто-то из этих сильных, красивых и любимых им людей, которые окружали его практически с рождения и которые казались ему чуть ли не вечными, может вот так взять и умереть… Допросы. Переписка с Насией, в которой успели-таки не то чтобы предотвратить мятеж, но не дать ему победить сразу и окончательно. Едва-едва. Голубь из Агбера с сообщением прилетел как раз в тот момент, когда делегаты заговорщиков направлялись в казармы регулярных полков, чтобы попытаться перетянуть их на свою сторону, либо, на худой конец, не дать вооружиться и запереть в казармах. Так что аресты пришлось делать на ходу и теми скудными силами, которые оказались под рукой у короля Насии. Поэтому достаточно большой части заговорщиков удалось скрыться, и теперь Ормералю приходилось одновременно и заниматься скрупулезным расследованием заговора, и штурмовать замки тех, кто открыто объявил о неповиновении королю и обвинил его в «умалении чести», «нанесении вреда дворянству Насии и ущемлении его вольностей и свобод» и всем таком прочем. Ну и венчала все это, естественно, подготовка к рейду в Запретную пущу.

Наобум соваться в Пущу было бессмысленно. Однако, как выяснилось, схваченный убийца не только несколько раз посещал самое сердце Запретной пущи (то есть ему было, что рассказать), но еще и имел при себе некий амулет, который позволял передвигаться по дороге, ведущей сквозь Запретную пущу, без риска быть разорванным ее тварями. О самом существовании подобных амулетов Грон и Шуршан уже знали — в конце концов, в башни Владетелей регулярно доставлялись товары и продукты. Да и факты посещения Башен бродячими циркачами, известными менестрелями или, там, зверинцами с экзотическими животными также были не столь уж редки… Вот только видеть эти амулеты, не говоря уж о том, чтобы держать их в руках, до сих пор никому из них не приходилось. Потому что тем, кому Владетелем дозволялось входить в Запретную пущу, амулеты обычно вручались Бездушными, причем частенько уже на опушке Пущи. И они же забирали их обратно, когда осененный благосклонностью Владетеля покидал ее пределы. А тут такая удача…

После почти недели непрерывных допросов и работы с информацией, собранной из других источников, у него появились кое-какие наметки по поводу того, как проникнуть в Запретную пущу.

Основная проблема была в том, что не только само проникновение, но и выдвижение к границам Запретной пущи надо было осуществить с соблюдением максимальной секретности — вероятность того, что Черному барону уже удалось сформировать на территории Агбера хотя бы слабую сеть наблюдателей, была довольно высока. В случае, если Грон будет обнаружен при подходе к Запретной пуще, то и в самой Пуще, и уж тем более при подходе к Башне Владетеля его точно будет ждать горячий прием. Черный барон явно пользовался у нынешнего Хозяина Башни большим доверием… Ибо захваченный убийца полностью подтвердил их предположение о том, что Мехгин Ахгимаг во время пребывания в Кагдерии имел в качестве охраны Бездушного. Более того, он даже сообщил, что этот самый Бездушный до того, как стал таковым, считался одним из самых крутых бойцов среди выпускников Либвэ.

Поэтому Грон с Шуршаном разработали целую операцию прикрытия, призванную убедить возможных наблюдателей в том, что Грон отправился не в Запретную пущу, а совершенно в другую сторону: сначала в Насию вместе с частью армии — под предлогом того, чтобы помочь ее королю разобраться с заговором и заговорщиками; а затем, как бы уже тайно, в горы, к шейкарцам, будто бы для того, чтобы укрыть у своего друга и союзника — старейшины Нушвальца — своего сына и наследника. Конечный пункт назначения считался вроде как секретным, и чтобы узнать о нем, агентам Черного барона требовалось приложить достаточно серьезные усилия. Поэтому у Грона была надежда, что, раскопав этот секрет, Мехгин Ахгимаг хотя бы на некоторое время убедится в том, что Грон действительно направился в Шейкарские горы. И пусть его сеть все равно не перестанет отслеживать возможное появление Грона во всех остальных местах, ибо это совершенно не в характере и наклонностях Черного барона — верить не то что нарытой даже самыми преданными и обученными людьми информации, но даже собственным глазам, а не своей паранойе, однако, возможно, он хотя бы слегка успокоится и хоть немного снизит активность поисков. Тем более что в достаточно значимой части этот план был абсолютно правдив: Грон действительно решил отправить Югора в Шейкарские горы, к старейшине Нушвальцу. Потому что в сложившейся ситуации там и в самом деле было наиболее безопасное место для мальчика.

Нет, отнюдь не абсолютно безопасное. Абсолютной безопасности в жизни не существует. И сломать себе шею можно даже просто слезая с унитаза в заглубленном противоатомном бункере, охраняемом тысячами до зубов вооруженных и преданных солдат. Или быть застреленным одним из этих солдат на том же самом унитазе. Но в настоящий момент не было в шести королевствах другого места, где работа агентов Черного барона была бы более затруднена, чем в Шейкарских горах… Чужаков в горах практически не было, так что если агенты Мехгина Ахгимага появятся в горных селениях — они окажутся там как на ладони. А шейкарцы — ребята резкие и к чужакам очень недоверчивые, поэтому наиболее вероятным результатом появления в Шейкарских горах боевой группы барона будет ее гибель. Ну, или как минимум потери и полный провал миссии.

Завербовать же для убийства Югора самих горцев… Нет, шанс на это был — в конце концов, среди горцев многие шли в наемники. И среди тех, кто не вернулся в родные горы, а осел в разных королевствах, можно было отыскать некоторое количество людей, которые любили деньги и их принципы вполне себе допускали и ночной налет, и засаду, и кражу человека. Да и не только среди осевших, по большому счету… За одним ма-аленьким исключением: по древнему закону, который горцы усваивали буквально с молоком матери, ни один горец никогда не поднимет руку на ребенка. Что бы не случилось, какая бы вражда между родами не тянулась — детей не трогали. Никогда. Слишком суровой и опасной была жизнь в горах, чтобы снижать шансы шейкарцев как народа выжить и сохранить свою землю, втягивая детей в разборки взрослых… Так что даже если агенты Черного смогут найти каких-нибудь подонков, которые возьмутся убить старейшину Нушвальца, похитить Эмальзу или совершить налет на их селение, заказа сделать что-то с ребенком они не возьмут никогда. Потому что если они это сделают — против них поднимутся все горы до последнего человека. И заставят ответить, как бы далеко они ни сбежали и в какую бы самую дальнюю щель не спрятались. Любому горцу это было отлично известно, где бы он ни жил и какие бы ценности не исповедовал. Ну и какой тогда толк им будет от любой, даже самой щедрой оплаты? Зачем мертвецу золото-то?

Когда Грон принимал этот план, он долго думал. Ведь получалось, что он, как бы, прикрывается собственным сыном, заставляя его играть отвлекающую роль? И как он будет жить дальше, если Черный барон сумеет добраться до его сына? Но другого выхода не было. Убийство Линдэ показало, что времени совершенно нет. Ни на что. И его единственный шанс — это ударить в самый центр, в ключевую фигуру, в главное звено, лишив всю затевающуюся комбинацию главной приводной силы. Причем в условиях, когда время, ресурсы, соотношение сил, баланс возможностей — все работает на противника. В таких условиях шанс у него будет только в том случае, если он сумеет достигнуть абсолютной внезапности. А это означало, что ему придется подвергнуть опасности всех, кого он любил. Не только сына, но и…

Короче, вместе с Югором и… тем человеком, который будет играть роль Грона, должна была отправиться и Эмальза. Потому что ее присутствие будет одним из самых ярких маркеров того, что Грон тоже здесь. Ибо всем было известно, что шейкарки всегда следуют за ним. Куда бы он ни ехал. Так что если Эмальзы рядом с Югором и двойником Грона не будет — все усилия убедить агентуру Черного барона в том, что он едет с сыном, будут бессмысленны. Он этому не поверит.

— А вот еще на прошлый цветень Микшо Дровосек себе палец на левой руке отрубил. Ой и кровищи было-о… И то сказать, Микшо-то, хоть и дровосек, а я тебе, городской, так скажу… — воодушевлённо продолжал крестьянин.

Разговор с Эмальзой Грон оттягивал до последнего. Уже был подобран двойник, который должен был изображать принца-регента Агбера во время всего запланированного путешествия, разработана легенда и подготовлен маршрут, по которому сам Грон должен был выдвинуться из Агбер-порта к Запретной пуще, проверен и заряжен бароном Экартом амулет — практически все было готово. Но Грон все тянул с разговором, потому что даже не представлял, как убедить шейкарку в том, что она не просто не должна следовать за ним, но ей вообще необходимо отправиться в противоположную от него сторону.

Проникновение во дворец убийцы, сумевшего лишить жизни ее сестру, произвело на Эмальзу очень глубокое впечатление. И она вбила себе в голову, что теперь одна отвечает за жизнь Грона. Потому все это время она неслышной тенью следовала за ним, куда бы он ни шел — в допросную, на совет к графу Эгериту, на конюшни, в Гравэ, в покои сына. То есть, если раньше все-таки были во дворце или, там, в Гравэ какие-то места, куда шейкарки позволяли себе отпустить Грона одного, будучи уверенными, что там он находится в безопасности, то теперь для Эмальзы таких мест не было. Совсем. Более того, если раньше они, все трое, частенько делили постель, теперь, после гибели Линдэ, Эмальза все равно устраивалась спать в его спальне, но теперь в стороне от Грона, в кресле, у окна. А когда Грон, выждав неделю, очень осторожно поинтересовался, чем это вызвано, то получил твердый ответ:

— Тебе угрожает опасность, Грон. Если уж они смогли подловить сестру… — тут Эмальза на мгновение запнулась, а затем твердо закончила: — Я осталась одна, Грон. И меня больше некому подстраховать, если я ошибусь. Ты же действуешь на меня слишком расслабляюще. А мне нельзя расслабляться.

Так что Грон тянул, даже не представляя, как начать разговор. Но больше тянуть было нельзя…

— Эмальза… — обратился он к девушке, которая, едва они вошли в спальню, тут же заняла свое кресло поблизости от окна и передвинула поудобнее перевязь с метательными ножами.

— Да, Грон, — тихо отозвалась та.

— Эмальза, у меня есть к тебе одна большая просьба… — с некоторой робостью начал Грон. Девушка оторвала взгляд от окна, повернулась к нему и уставилась на него долгим взглядом. Грон замолчал, не в силах продолжить. Шейкарка еще несколько мгновений смотрела на него, а потом тихо спросила:

— А ты пойдешь исполнять свое обещание?

Грон досадливо поморщился. Ну а чего было ожидать-то? В конце концов, все время подготовки она была его молчаливой тенью. И как он не старался понижать голос и общаться с Шуршаном, Гарузом и остальными задействованными в подготовке, с помощью знаков и записей, должна была что-то услышать. А в уме и аналитических способностях шейкарок он никогда и не сомневался, как и в их предельно развитой интуиции. Поэтому он просто ответил:

— Да.

Эмальза кивнула, а потом, встав со стула, начала спокойно раздеваться. Впервые с того момента, как погибла Линдэ. Грон замер, не совсем понимая, как на это отреагировать. Но Эмальза ему все объяснила. Сразу, как только разделась и шагнула к нему.

— Мы с сестрой дали друг другу клятву на мече, что никогда тебя не оставим и всегда будем тебя охранять и защищать. И я не могу сделать того, что ты хочешь от меня попросить. Потому что иначе я предам память моей Линдэ, — ее голос на мгновение дрогнул, но она почти сразу продолжила: — За исключением одного-единственного случая… — Эмальза сделала еще шаг и привычным, но уже почти забытым ими обоими движением распустила завязки на его брюках. — Ты должен сделать мне ребенка, Грон. И тогда я увезу твоего… твоих сыновей к моему отцу. И никому не позволю причинить им хоть какой-то вред.

Грон несколько мгновений молча стоял, глядя в глаза шейкарке, в которых плескалась не любовь, нет, а боль, отчаяние, ярость, злость, но и решимость, и даже глубоко затаенная надежда. А затем поднял руки и, притянув Эмальзу к себе, стиснул ее в своих объятиях и тихо прошептал слова, которые когда-то давно услышал от Мельсиль:

— Да не прервется нить…

— Эй, городской, эвон, гля — вона там Тушкин хутор и будет. Ежели здеся слезешь, так можно через поле и рощу напрямки пройти. А то хочешь, как и уговаривались, я тебя до поворота довезу.

Грон потянулся и сел в телеге, вглядевшись в направлении, указанном возницей. Небольшое поле и маячившая за ним редкая рощица не показались ему столь уж значимым препятствием. Тем более что его настоящей целью был отнюдь не Тушкин хутор. Просто это было самое близкое к опушке Запретной пущи жилье… Вернее, уже не жилье. Все обитатели Тушкина хутора были вырезаны стаей мелких тварей Запретной пущи около года назад. И с тех пор он стоял пустой, потому что больше никто не рисковал селиться в такой близости от Запретной пущи. Зато и цена на этот хутор в королевской земельной палате города Тэнфара, столицы здешней провинции, значилась очень маленькой. Такой, которую вполне был способен заплатить уволившийся из армии после Кагдерийской кампании рядовой ветеран армии Агбера, решивший осесть на своей земле. Армия-то получила по итогам кампании вполне щедрые премиальные выплаты (на которые, кстати, ушла почти двадцатая часть всего кагдерийского золота), после которых некоторая часть ветеранов решила остепениться и, уволившись, заняться чем-нибудь менее опасным для жизни, нежели армейская служба.

Так что когда в земельной палате Тэнфара появился новоиспеченный ветеран, одетый в весьма поношенный камзол-поддоспешник и столь же поношенные, но еще крепкие сапоги, скучавший в одиночестве столоначальник этому совершенно не удивился. Чай, не первый такой посетитель… Ветеран боднул сидевшего перед ним чиновника тяжелым взглядом, степенно стянул с головы шапку-подшлемник и, скорее даже не поклонившись, а поприветствовав сидящее перед ним должностное лицо коротким кивком, очень внушительно, несмотря на свой малый рост, опустился на табурет. Столоначальник подавил раздражение столь неподобающим обращением, на которое при прежнем короле он совершенно точно среагировал бы должным образом. Ну, еще бы — деревенщина должна знать свое место! Но нынешняя власть, в лице принца-регента Агбера (который и сам тоже из… ну-у-у… этих, ну вы понимаете), весьма ревностно относилась к исполнению собственных законов и установлений. А они предписывали проявлять к уволившимся со службы ветеранам всяческие расположенность и уважение. Более того, в спущенных в последнее время циркулярах оные прямо именовались «золотым фондом королевства» и «надежной опорой государства». Короче, ветеранам нынешняя власть всячески благоволила и, так сказать, поднимала на щит (ну а вы думали, с какого это бойцы наемных отрядов дружно потянулись на вербовочные пункты регулярной армии?). Так что наиболее разумным выходом для столоначальника в данной ситуации, если он собирался не только сохранить свое место, но и продвинуться по службе, было, как минимум, не заметить никакого неуважения. Так он и поступил. Более того, чиновник немного напрягся и натянул на лицо благожелательную улыбку.

— Чем могу помочь славному ветерану?

Тот опять окинул сидевшего напротив него столоначальника недружелюбным взглядом и, недовольно пожевав губами, произнес:

— Я, эта… землю хочу выкупить.

— Что ж, отлично. Агберское королевство весьма положительно относится к желанию ветеранов славной агберской армии осесть на земле и стать крепкими хозяевами, — слегка оживился чиновник. Большинство ветеранов, собиравшихся осесть на земле, предпочитало поначалу не выкупать, а арендовать участок земли. Тем более что выкупить его попозже, если дела пойдут хорошо, им ничто не мешало. Немедленный же выкуп означал, что ветерану почти наверняка потребуется оформить кредит. А кредит открывал оч-чень интересные перспективы…

— В таком случае я, от имени земельной палаты, могу вам предложить следующие, подлежащие к продаже наде…

— Тушкин хутор, — крайне невежливо прервал столоначальника ветеран.

— Э-э… что?

— Я хочу купить Тушкин хутор, — несколько более понятно сообщил ветеран.

— Но… зачем?

— Свояка моего эта земля, — сообщил ветеран. — Он мне про свой хутор писал. И вот еще, — ветеран просунул руку за пазуху и выудил оттуда ветеранский патент, выдаваемый по увольнению из агберской армии и еще одну довольно замызганную бумажку, — мне треть хутора принадлежит. Я его деньгами ссужал. А он мне закупную оставил.

Чиновник бросил небрежный взгляд на ветеранский патент, а затем осторожно взял бумагу двумя пальцами, развернул, вчитался, и едва сдержался от того, чтобы саркастически усмехнуться. Да уж, ссуженные свояку этим ветераном средства, за которые он, согласно закупной, имел право на треть хутора, превышали выставленную земельной палатой нынешнюю цену хутора раз в пять. Ибо, несмотря на наличие построек и уже некоторую обихоженность самой земли, нынче селиться в такой близости от Запретной пущи охотников не было. Вот цена и рухнула.

— Ну что ж, это понятно, — чиновник бросил испытующий взгляд на посетителя. А ну как удастся развести его на выплату за землю по старой, указанной в закупной грамоте стоимости? Но следующие слова ветерана развеяли эту надежду.

— Скока там по реестру он ныне стоит? — поинтересовался тот. Столоначальник вздохнул. Сорвалось. Подделывать выписку из реестра — себе дороже. Может, сейчас и удастся содрать с посетителя планируемые деньги, но стоит только случиться первой ревизии — и можно попрощаться с местом. А то и вообще того, в каменоломни угодить. И хотя есть неплохой шанс на то, что твари Запретной пущи приберут нового хозяина хутора раньше, чем до него доберутся ревизоры, но ну его к Владетелю такие риски…

— Ну что ж, городской, бывай, — добродушно попрощался с ним возница. — Я недели через три обратно поеду. Загляну.

— Не-а, недели через три — не стоит. Я тут осмотрюсь где-что-чего, да вскоре обратно в город подамся. На хуторе-то поди ничего из струмента и утвари не осталось.

— Ну-у-у… дык, твари ж, оне все порвали-порушили, — замялся крестьянин, давая собеседнику веские основания для предположения, что основной причиной того, что на хуторе мало что осталось, были отнюдь не твари Пущи, а кое-кто поближе. Тварям-то инструмент, утварь и прочая рухлядь на хрен не нужны — они, ежели их драть-ломать боли не испытывают, и потому тварям ни разу не интересны. А вот соседям…

— Ну, вот и мне так кажется. Да и потом, я думаю, прежде чем обустраиваться, надо тут по округе все посмотреть. Прикинуть. От кого чего ждать и где, в случае чего, ховаться. Сам-то как думаешь?

— Это да, — торопливо закивал крестьянин, обрадовавшийся возможности быстренько съехать с «деликатной» темы. — Это точно. Тута Запретная пуща рядом. Тута все поперву прикинуть надоть.

— Так что давай попозже приезжай, сосед. Как я уже тут получше обустроюсь. Я к тому времени и бражку поставлю. А то через три недели мне тебя будет принимать как положено не с руки, а абы как — мне и самому не по нраву.

— Ну да, ну да…

Когда телега со словоохотливым возницей скрылась за поворотом, Грон накинул на плечо мешок, поправил скатку с плащом и двинулся через поле в сторону своей новой собственности. Нет, предпринятые действия не гарантировали, что тот, кто спустя некоторое время может попытаться вычислить, куда это он подевался, не сможет этого сделать. Но потрудиться ему для этого придется очень сильно, ибо все передвижения вот конкретно данного ветерана от столицы до Тэнфара и далее, конкретно до Тушкина хутора, были железно залегендированы, как и покупка хутора. Потому что ветеран, ссудивший средства своему свояку на покупку этого хутора, существовал на самом деле, только он сейчас обживал совершенно другие места. И под другой фамилией… Так что можно было ожидать, что этот самый кто-то сначала займется более, м-м-м, многообещающими вариантами (а в том, что таковые будут, Грон нисколько не сомневался, ибо парочка таковых была подготовлена им самим), а к проверке действий конкретно этой личности вернется уже только после того, как проверят тех. И это должно было дать Грону еще немного форы…

До Тушкина хутора он добрался часа через полтора неспешного шага.

Подойдя к воротам в частоколе, который окружал строения хутора, Грон остановился и скинул с плеч мешок. Да уж, представившееся его глазам зрелище было не очень приглядным. Нет, трупы по двору не валялись, но вот ворота… Левая створка была выбита не полностью, и ее полотно висело на одной петле, упершись углом в частокол, а правой просто не было, только несколько даже не поломанных, а, скорее, измочаленных плах валялось в нескольких локтях от воротного столба. Частокол, а также бревна стен овина, конюшни и сеновала были испещрены глубокими царапинами. Сам дом также нес на себе следы когтей тварей (а чем еще эти царапины могли быть-то?) и сиротливо зиял выбитыми окнами и разломанной дверью. Именно разломанной, а не выбитой. Ее останки, тоже в виде нескольких измочаленных плах, все еще маячили в дверном проеме, но проход внутрь перекрывали слабо. Кроме того, на крыше дома не хватало чуть ли не половины соломы. Да и с крышами остальных строений тоже было не все хорошо. Но винить тварей Пущи в столь значимых потерях кровельного материала Грон бы не взялся. Здесь, скорее, как и с утварью, поработали «добрые» соседи. Да и в доме, скорее всего, по той же причине если и найдется на чем сидеть, то вот по поводу того, на чем спать, совершенно точно будут большие проблемы. Впрочем, от точного знания того, насколько он прав в своих предположениях, его отделяла всего минута времени и десяток шагов…

Грон еще несколько мгновений постоял в проеме ворот, цепким взглядом стараясь высмотреть признаки возможной опасности, и, не обнаружив оной, решительным шагом двинулся к дому. Несколько ближайших дней он собирался провести на хуторе. Во-первых, для того, чтобы хотя бы создать видимость начала его обихаживания — ну, чтобы когда на хуторе наконец-то появятся посетители, они бы могли зафиксировать, что тут кто-то все-таки пытается обустраиваться. Это делалось во имя все той же, во многом, правда, гипотетической форы. Ну и, кроме того, Грон так же планировал провести на хуторе пару-тройку дней, готовясь к следующему, наиболее опасному этапу своего путешествия.

Он планировал добраться до Башни Владетеля не по дороге, по которой обычно следовали к сердцу Запретной пущи обладатели заветных амулетов, а напрямик. Через Пущу. Потому что был уверен в том, что дорога находится под плотным контролем… На первый взгляд это казалось безумием, да и было им, по большому счету, но Грон был твердо уверен, что других вариантов у него нет. Ну не мог столь матерый волк, каким был колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мехгин Ахгимаг, оставить дорогу без наблюдения. Следовательно, попытка подобраться к Башне Владетеля относительно безопасным (ну, с учетом амулета) путем почти неминуемо приведет Грона в ловушку. Поэтому он и решил рискнуть и попытаться пройти через Пущу.

К вечеру Грон не только навел в доме относительный порядок, но еще и успел немного починить крышу дома, содрав с конюшни, овина и сеновала достаточное количество соломенных снопов. Снопы были пожухлыми и ломались, к тому же и кровельщик из него был очень так себе, но зато обрешетка крыши больше не резала глаз голыми досками. Так что спать он улегся, почитай, со всеми удобствами, хотя и не на кровати, а на ворохе луговой травы — его предположение о том, что из дома вынесли все, что представляло хоть малейшую ценность, полностью подтвердилось.

Утром он поднялся довольно рано. Растопил огонь в очаге и повесил кипятиться воду в котелке. Основным на последнем этапе подготовки рейда через Пущу являлся, каким бы это кому-то ни показалось бы странным, переход на новый рацион питания, являющийся чем-то вроде НЗ для моряков, попавших в кораблекрушение.

Агбер-порт располагался на берегу Скального моря, представлявшего из себя некий местный аналог Архипелагового моря[7], только очень сильно растянутого как по протяженности, так и по расстоянию между островами и скалами. Протяженность Скального моря, в отличие от его земного аналога, составляла около семисот километров, а среднее расстояние между участками суши было более пяти. И навигация в нем была довольно затруднена, поскольку, вследствие столь большого количества островов, течения между островами были чрезвычайно запутаны и к тому же частенько меняли свою силу и направление в зависимости от времени года, суток и погоды. Вследствие чего каботажное плавание через него было чревато большой опасностью кораблекрушений. Найти же пропитание на небольших островах, дабы продержаться до прихода помощи, шансов практически не было, уж больно они были малы и скалисты — настолько, что даже птичьи гнезда встречались далеко не на всех.

Вот для того, чтобы выжить в подобных условиях, и был придуман моряками особый рацион, состоящий из сушеных ягод, вяленого мяса, меда и дробленого ореха, десяток горстей которого был способен полноценно поддержать организм в течение нескольких суток. И сохранить достаточно сил для того, чтобы попавший в кораблекрушение, если к месту его спасения приблизится корабль, даже после длительного пребывания в подобных условиях мог не только привлечь внимание, но и, в случае, если эта попытка окажется удачной, еще и вплавь преодолеть линию прибоя и выбраться на чистую воду, где его могла бы подобрать шлюпка. Потому что к доброй половине островов и островков Скального моря подойти вплотную шлюпка не могла… Он стоил довольно дорого, но каждый моряк, ходящий по Скальному морю, непременно имел кулек с этим рационом, завернутый в высушенный бычий пузырь и притороченный к поясу. Ибо по припортовым тавернам ходило очень много историй о том, как отсутствие этого свертка стоило жизни множеству славных моряков.

Для Грона же выбор данного рациона объяснялся двумя вещами. Во-первых, этот рацион был легок и компактен, вследствие чего Грон смог захватить с собой достаточный для двухнедельного путешествия объем, и при этом у него оставался запас места в дорожном мешке и собственной грузоподъемности для того, чтобы прихватить с собой и другие необходимые вещи. Нужны ведь еще оружие, запасные портянки, чистое полотно на перевязку, бухты прочной веревки, костыли, крючья, небольшой котелок и так далее. Ну и, во-вторых, после перехода на этот рацион организм через некоторое время почти совершенно переставал… м-м-м… ну обзовем это так — испражняться твердыми отходами. Испытавшие его на себе бойцы Шуршана доложили, что с этим рационом им, извините за выражение, срать требовалось дай бог раз в неделю и, почитай, песком. То есть дерьмо из организма выходило сухое и почти без запаха. Что, по его прикидкам, должно было несколько снизить количество тварей Пущи, которые встанут на его след, едва только он пройдет опушку. Особых надежд на амулет в самой глубине Пущи у него не было: судя по тем сведениям, которые им с Шуршаном удалось собрать, никто и никогда не просто не прошел, но даже и не пытался пройти к Башне Владетеля напрямую сквозь Запретную пущу. Значит, это дело считалось совершенно невозможным, несмотря ни на какие амулеты. Так что оставалось уповать на незаметность.

Три дня пролетели быстро. Грон еще немного обиходил хутор, отремонтировал ворота, двери, частично рамы, отчего хутор приобрел уже довольно обжитой вид, а также насобирал в окрестностях особых травок, отвар которых был способен полностью отбить его собственный запах. Хотя он не был уверен в том, что у тварей Пущи обоняние играет столь большую роль в обнаружении добычи, но, как он частенько выражался — курочка по зернышку. Меньше запаха, меньше дерьма, меньше шуметь — так, глядишь, большая часть тварей мимо и пройдет. Да и это варево так же должно было вполне успешно отгонять гнус…

На четвертый день Грон поднялся еще до рассвета, позавтракал горстью рациона, выпил кипяченой воды, тщательно обмазал лицо, шею, руки и подошвы сапог заготовленным варевом, переоделся в более удобный комбинезон, который использовали в поле бойцы полевых групп Шуршана, закинул за спину упакованный еще с вечера мешок и… двинулся в путь. Его ждала Запретная пуща.

3.

— Все, слуга, можешь идти!

— Слушаюсь, господин, — Мехгин Ахгимаг склонился в низком поклоне и, не разгибаясь, двинулся жо… э-э, спиной вперед в сторону широких двустворчатых дверей, украшенных искусной резьбой и густой позолотой. Когда его… ягодицы уже были готовы коснуться кованых бронзовых ручек, стоявший у дверей Бездушный слегка толкнул створки, вследствие чего согнутый буквою «зю» доверенный слуга Владетеля смог беспрепятственно выползти в коридор. Однако, как только створки снова закрылись, Мехгин Ахгимаг разогнулся и резким движением продемонстрировал закрывшимся дверям жест, в котором любой наблюдатель с Земли мог бы легко узнать столь популярный во многих городах и весях «фак». Немудрено. Бывшей колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мехгин Ахгимаг пребывал в бешенстве.

Клятву слуги Владетеля он дал еще шесть лет назад, когда добрался-таки, наконец, до Башни Владетеля… То еще было путешествие. Врагу не пожелаешь! Несмотря на амулет… Да чихать твари Пущи хотели на амулет! Ну, почти… Однако, когда на протяжении нескольких суток вокруг тебя на расстоянии сначала пары шагов, а потом все ближе и ближе, днем и ночью ходят порождения самых страшных кошмаров и смотрят на тебя своими голодными глазами — тут надо умудриться не сойти с ума. Он вот — смог. Но три дня, три дня, он шел, ел, спал, испражнялся, под бешеным взглядом этих тварей, которым амулет не давал подойти вплотную и сделать то, чего они так жаждали — разорвать, оторвать голову, руки, ноги, порвать на клочки, то есть причинить как можно более сильную боль… Нет, здесь, в Пуще, для них в этом не было такой уж необходимости, здесь для поддержания жизни им хватало и той энергии, что была буквально разлита вокруг. Но, как он уже теперь знал, боль для тварей Пущи была чем-то вроде тонкого деликатеса, изысканного лакомства, божественного нектара. Поэтому они жаждали ее везде и всегда… И вот эта жажда горела в их глазах все эти три дня. При этом он отнюдь не мог быть уверен, что заряд амулета не кончится раньше, чем ему удастся добраться до Башни, потому что когда Мехгин забирал его из тайника, он уже был разряжен на две трети. Но в тот момент ему было совсем не до поисков «жемчужника» для подзарядки амулета…

Так что к тому моменту, когда Башня Владетеля, наконец-то, после очередного поворота лесной дороги, открылась его взору, рыскающие вокруг него твари уже терлись своими телами друг о друга на таком расстоянии, что он едва не задевал их локтями. Несмотря на то, что усиленно старался прижимать их поближе к телу…

Впрочем, как выяснилось чуть позже, уже у самой Башни, с тварями ему повезло. Потому что этот идиот, В-в-владетель, мать его, оказался в своем доме в полной плотной осаде. Причем осаждал Башню его же собственный цирк экзотических животных, которых свели с ума эманации Пущи.

Так что не увяжись за Мехгином Твари — около Башни его точно бы сожрали… Эвон как изуродованные животные зверинца кинулись в его сторону, едва только он подошел поближе! Впрочем, как он сейчас уже понимал, на самом деле в тот момент они были уже, почитай, на последнем издыхании. Но все равно, если бы он пришел к Башне в одиночку, то эти издыхающие покончили с ним одним достаточно быстро. Однако, им не повезло: их будущая добыча пришла к ним с такой вот неожиданной «свитой», которая в конце концов получила-таки то, чего так жаждала… Ну, когда, раздирала на куски обезумевших от эманаций зверей. Впрочем, это тоже оказалось ему на руку, потому что его амулет выбрал как раз именно тот самый момент, чтобы окончательно разрядиться. Судя по всему, скорость его разряда была прямо пропорциональна количеству тварей, окружавших его владельца, и когда рядом с ним, кроме сопровождавших его Тварей, оказались еще и изуродованные эманациями животные из зверинца, остатки заряда амулета почти мгновенно закончились. Уж больно резко как-то он в тот момент разрядился… Но пока твари занимались новой добычей, бывший колонтель успел добежать до двери, ведущей внутрь Башни, отчаянно заколотить в нее и… дождаться-таки того момента, когда она отворилась…

По коридорам башни Мехгин шел, еще как-то сдерживая себя, а вот когда добрался до своих апартаментов, то дал волю своим чувствам.

— Тупое, высокомерное и злобное ничтожество! Тушка, оставшаяся после криминального аборта! Сын крысы и суриката!..

Слегка сбросив раздражение порцией ругани, бывшей колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства принялся яростно стягивать с себя мешковатый камзол бирюзового цвета с тонким кружевным воротником и манжетами, который Владетель повелел использовать в качестве униформы для слуг, зацепился рукавом и, снова полыхнув бешенством, рванул его с себя изо всех сил. Ткань затрещала и разошлась, причем не по шву, а прямо по полотну. Это означало, что рывок был силен… Но Мехгина это не успокоило. Он стянул с себя разорванный камзол и отшвырнул его в угол. Снова выдал матерную тираду. После чего подошел к стоящему в углу комнаты здоровенному буфету и, раскрыв стеклянные дверки, вытащил оттуда глиняную бутыль с настойкой ягоды догжа на дистилляте. Сунул руку внутрь, нащупывая стакан. Не нашел. Скривился. Вот ведь идиоты! Если он пнул попавшегося под ноги Бездушного, вздумавшего прибираться в его гостиной в тот момент, когда он имел необходимость спокойно подумать, так что, теперь у него и убираться не нужно? А затем просто вытащил пробку и, запрокинув голову, сделал большой глоток прямо из горлышка.

Когда шесть лет назад, Мехгин ввалился в Башню, его охватила эйфория. Не столько даже потому, что выжил, смог, дошел, (несмотря на то, что успел попрощаться с жизнью еще в тот момент, когда к нему, остановившемуся, чтобы только достать из заплечного мешка оплетенную бутыль с водой, вышла Костяная гончая и уставилась на него своими горящими глазами), но и потому, что в тот момент он был уверен, что все — враги, считай, кончились. И асаулу осталось жить считанные недели, если не дни. Потому что стоит только убедить Владетеля в том, что тот является угрозой стабильности и порядку, а это, после рассказа о том, что этот асаул уже успел натворить в шести королевствах, да еще подкрепленного информацией о том, что он пришелец из другого мира, не представлялось колонтелю такой уж проблемой — как за ним тут же отправятся Бездушные. Ну, или, для разнообразия, он сам в сопровождении, опять же, тех самых грозных Бездушных… Ага. Щ-а-аз!

Первый раз у Мехгина засосало под ложечкой, когда открывший ему дверь всклокоченный тип жадно спросил:

— Жратва есть?

Мехгин вынырнул из своей эйфории и окинул его недоуменным взглядом. Этот тип как-то не был похож ни на Бездушного, ни на вышколенного слугу столь высокопоставленной и могущественной особы, какой, по идее, является Владетель. Более всего он напоминал… бомжа. Причем голодного.

— Ты кто? — осторожно поинтересовался бывший колонтель.

Тип окинул его ошарашенным взглядом, потом горделиво выпрямился и торжественно произнес:

— На колени, смертный, перед тобой твой Владетель, — но почти сразу же после этого сам же и угробил всю торжественность момента. Потому что тут снова поинтересовался: — Так есть жратва или нет?

— Есть, — еще более осторожно кивнул бывший колонтель, скидывая с плеча мешок. Не то чтобы он так вот сразу взял да и поверил, что вот этот слегка пованивающий, всклокоченный тип — действительно Владетель. Но если это было так… то открывались очень интересные варианты. Вплоть до… Эх, как он был тогда немыслимо наивен!

Мехгин сделал еще один большой глоток, потом аккуратно заткнул глиняную бутыль и поставил на место. Нет, злость не прошла, но, в отличие от камзолов, с дистиллятом в Башне Владетеля были большие проблемы. Так что найдем, на чем сорвать злость, кроме бутыли. Да, кстати…

Бывший колонтель подошел к двери и, высунув голову в коридор, раздраженно рявкнул:

— Эй, ты, а ну иди сюда! — после чего вернулся в комнату и, подойдя к шкафу, вытащил из него изрядно измочаленный хлыст. Махнув им несколько раз, он скривился и констатировал:

— Да уж… пожалуй, еще на один раз хватит, но потом — только менять.

Спустя полминуты дверь апартаментов распахнулась, и на пороге появился Бездушный, одетый в искусно выкроенную кожаную одежду, скорее даже, легкую броню и открытый шлем. На поясе у него висел короткий меч в искусно украшенных ножнах. Едва только он вошел в комнату, как Мехгин широко размахнулся и со всей силы полоснул хлыстом по лицу вошедшего.

— Ты! Тупая! Снулая! Бесполезная! Тварь! Сколько! Раз! Я! Тебе! Говорил! В моих! Апартаментах! Надо! Убираться! Каждый! День! Каждый! Но… Только тогда… Когда… Меня… Нет… Уф… — бывший колонтель шумно выдохнул, буравя яростным взглядом стоящего перед ним Бездушного, все лицо которого от ударов хлыста покрылось алыми полосами. — Вот ведь урод… И не чувствует ничего, — зло пробурчал себе под нос Мехгин. — И как тут можно сбросить напряжение? — он с досадой отшвырнул хлыст и, махнув рукой, приказал: — Приступай. Все равно мне надо переться в библиотеку…

Наиболее радужные планы, которые возникли в голове бывшего колонтеля, когда он убедился в том, что этот странный голодный тип действительно хозяин Башни Владетеля, к сожалению, в настоящий момент были невоплотимы в жизнь. Как выяснилось, обычный человек стать хозяином Башни и, соответственно, Владетелем, не способен: для того, чтобы приобрести возможности Владетеля, требовалось подчинить себе артефакт, именуемый Сердцем Башни. А для этого необходимо обладать особыми способностями типа тех, которыми обладали «жемчужники». Ну как этот… нынешний хозяин.

До того, как добраться до Башни, он подвизался в качестве владельца цирка экзотических животных. Причем, как сумел выяснить Мехгин, изначально он был нанят прежним владельцем в качестве уборщика за животными. Дерьмо за ними выносить, в общем… И на этой должности ему, похоже, частенько доставалось за нерадение. Во всяком случае, нынешний Владетель очень не любил вспоминать те времена.

Однако, все изменилось, когда у него прорезался небольшой талант «жемчужника». Это сразу перевело его на куда более высокую ступень в иерархии цирка, ибо большую часть трюков, которые исполняли звери в этом цирке, они делали под контролем «жемчужника». Штатный «жемчужник», цирка был уже довольно стар, его силы, и так невеликие (иначе вряд ли бы он прозябал в этом цирке), с возрастом уменьшались, что грозило цирку полным крахом. Найти же кого-то на замену хозяин уже совершенно отчаялся: само обнародование того факта, что в цирке работает «жемчужник», почти неизбежно приводило к тому, что его попытались бы либо перекупить, либо похитить, либо (и, даже скорее всего, ибо очень уж слабым и старым он был) убить, а «жемчужину» отобрать. К тому же вряд ли кого из «жемчужников» хоть сколько-нибудь заинтересовал бы тот заработок, который мог бы предложить хозяин цирка, даже если имелся бы хоть какой-нибудь шанс поговорить с кем-то из них по этому поводу. А тут такая удача…

Поэтому старому «жемчужнику» было велено взять, так сказать, юное дарование под свое крыло и начать обучать его высоким тайнам мастерства… ну, или хотя бы элементарным приемам управления зверями на арене. Хотя бы элементарным, потому что до хозяина цирка довольно быстро дошло, что, несмотря на наличие одаренности, парень глуп как пробка.

Дальнейший путь восхождения бывшего циркового служителя к вершине власти в этом Владении Мехгин Ахгимаг скорее не разузнал, а вычислил. Сначала, после смерти старого «жемчужника», он взлетел на должность штатного «жемчужника» цирка и, соответственно, главного дрессировщика, на каковой он задержался недолго, поскольку довольно быстро каким-то образом приобрел этот цирк в личную собственность. Каким-то, потому что узнав нынешнего хозяина Башни Владетеля поближе, Мехгин уверился, что тот не способен спланировать даже элементарное убийство. Непременно или засыплется на какой-нибудь ерунде, или случайно зарежется тем ножом, который приготовил для жертвы. Вон, даже с цирком разобраться не смог, в конце концов превратив его всего лишь в зверинец. Впрочем, если у тебя есть умение управления зверями, нож как-то не особенно и нужен… Но то, что он после этого не только сумел-таки отыскать бесхозное Владение, но и умудрился добраться до Башни в целости и сохранности, до сих пор приводило бывшего колонтеля в полное изумление. А вот как раз то, что после этого его чуть не сожрали собственные звери, а затем он едва банально не сдох от голода, наоборот, казалось закономерным… казалось бы — если бы это произошло. Но не судьба…

А с другой стороны, будь нынешний Владетель чуть более умным, его собственный путь здесь бы в Башне и закончился. Ну, как свободной личности. А так — жив пока и даже в некотором авторитете…

В библиотеке Башни Мехгин Ахгимаг завис надолго. Огромный зал, заполненный книжными шкафами, высотой в пять с лишним человеческих ростов, наполненных настоящими сокровищами. Вся настоящая история этого Владения и еще семи окрестных. Толстенные досье на подавляющее большинство государственных деятелей, наиболее богатых купцов и представителей самых древних и значимых аристократических родов прежних времен этого Владения. Скелеты в семейных шкафах множества семей. Исследования тварей Запретной пущи. Описания ритуалов… Неудивительно, что он так увлекся, что не заметил, как в библиотеке появился Бездушный.

— Тебя зовет господин.

Мехгин поднял голову и уставился в равнодушные глаза Бездушного. Следы побоев на его лице уже изрядно поблекли, но все еще были заметны. Все-таки у этих тварей просто бешеная регенерация…

— Иду, — буркнул бывший колонтель, откладывая в сторону фолиант, который изучал, и поднимаясь с кресла. — Так, быстро иди в мою комнату и принеси мне камзол, который висит в платяном шкафу.

Приказы этим уродам нужно было отдавать очень четко. Иначе либо все испортят, либо просто впадут в ступор. Например, если бы он не указал точно, что камзол нужно искать в платяном шкафу, это чудо могло бы подойти к шкафу с постельным бельем и, открыв его, зависнуть, не найдя там камзола. И так со всем остальным. Вот убивать они могли куда лучше… Ну, те, кто действительно умели это делать.

Дело в том, что отнюдь не все Бездушные являлись теми страшными машинами убийства, каковыми считала их молва. Бездушный — это человек, у которого Владетель особым ритуалом изъял его личность. И сделал его даже не рабом, а… ну, наверное, это можно назвать некой автономно действующей частью своего тела. Или инструментом, но способным действовать на некотором отдалении от направляющей его руки. Кроме того, этот ритуал еще и… как бы это сказать, закалял и укреплял этот инструмент. Поэтому Бездушные почти переставали чувствовать боль, а их сила и реакция заметно возрастали. Даже у дряблых и жирных ленивых пентюхов после ритуала эти показатели выходили на уровень самых сильных и быстрых представителей рода человеческого. А те, кто и до ритуала были в первых рядах, после него становились практически монстрами…

На первый взгляд, действительно идеальные воины. Вот только Бездушного ничему нельзя было научить. Совсем. Хотя и забыть он так же ничего не был способен. То есть после ритуала он оставался со всем тем набором знаний, навыков и умений, которым обладал при жизни. Не меньше, но и не больше. Поэтому если Владетель сотворял Бездушного из какого-нибудь тупого погонщика, или уборщика, или разнорабочего, то на выходе у тебя получался сильный, не чувствующий боли и обладающий великолепной реакцией… погонщик, уборщик и разнорабочий. Ну, вот как этот… который отправился за камзолом.

Большинство Бездушных, которые находились в Башне, были сотворены этим тупым козлом из персонала своего бродячего цирка. А он, как и любой тупица, сумевший хоть чуть-чуть подняться вверх по социальной лестнице, не терпел рядом с собой никого умнее себя. Поэтому и Бездушные у него оказались такими… никакими, короче, не смотря на то, что он нарядил их в оставшуюся от Бездушных прежнего хозяина Башни кожаную одежду-доспехи и приказал повесить на пояс мечи. Единственным по-настоящему серьезным бойцом среди Бездушных стал один из выкормышей Либвэ, которого бывший колонтель «пожертвовал» нынешнему хозяину Башни. Причем не столько даже чтобы выслужиться или, там, завоевать больше доверия, сколько потому, что ему самому, в его весьма опасных путешествиях по шести королевствам, требовался хороший охранник.

— Ты не очень-то торопился, — сварливо пробурчал Владетель, развалившийся в… наверное это все-таки следовало именовать троном. Но Мехгин не обратил на его тон никакого внимания. Он вообще не мог припомнить, когда изрядно разжиревший за последнее время хозяин Башни не демонстрировал окружающему миру (а конкретно бывшему колонтелю, поскольку никого еще способного хоть как-то отреагировать на подобные демонстрации более в Башне не было) свою значимость и величественность, делая это путем выказывания собственного недовольства теми или иными действиями своего… ну, назовем его должность первым министром. Тем более что никаких вторых министров, так же как и третьих, четвертых и так далее, в Башне не было. Владетель весьма ревностно относился к собственной безопасности, поэтому ни один человек, кроме Мехгина Ахгимага, внутрь Башни не допускался и весь остальной персонал Башни составляли исключительно Бездушные. Вследствие этого все свои дела бывшему колонтелю приходилось обделывать за пределами Башни, а, вернее, за пределами Запретной пущи. Но это, после того, как ему удалось получить для себя единственного Бездушного, который в полной мере соответствовал их грозной славе, не очень-то его и напрягало. Наоборот, он считал, что ищейки Врага так долго не смогли выйти на его след именно потому, что он обделывал свои делишки за пределами Запретной пущи, в сопровождении всего одного чело… ну, то есть, Бездушного. Они же искали человека с куда более многочисленной свитой… К тому же обосновывать все отлучки в, так сказать, большой мир, ему было достаточно просто: нынешний хозяин Башни взвалил на его плечи обеспечение Башни продовольствием, посудой, постельным бельем… ну и всем остальным, необходимым для комфортного проживания. Для этого Ахгимагу регулярно требовалось покидать пределы Пущи.

Бывший колонтель покосился на пафосно вещающего хозяина Башни. Слава Вла… кхм… ну, короче, хорошо, что этот еще шлюх не заставил таскать. Хотя, похоже, скоро придется — эвон, мантия-то вся в присохших брызгах. И есть веские основания считать, что отнюдь не все пятна — только сопли или, скажем, засохшая подлива…

— Поэтому, я решил, что вскоре нужно будет объявить Владению свою волю, — продолжил между тем хозяин Башни. — Так что тебе нужно будет…

Мехгин слушал своего… кхм… повелителя вполуха, сосредоточив внимание на его руках. Ибо в них сейчас находился предмет самого большого вожделения бывшего колонтеля, а именно — Сердце Башни. Да и не только Башни, по большому счету, а еще и Запретной пущи, да и всего Владения в целом. Сердце представляло из себя темный шар, размером в полтора кулака. Нынешний хозяин Башни с ним не расставался. Он с ним спал, ел, гулял по своим покоям (ну, просто, он чрезвычайно редко их покидал), читал фолианты из библиотеки, ковырял в носу и, даже, похоже, срал. Во всяком случае, когда Мехгин улучал момент и несколько раз проникал в покои Владетеля в тот момент, когда тот скрывался в, так сказать, «келье возвышенных размышлений», Сердца он отыскать так и не смог. Конечно, шанс на то, что оно на время посещения данного места пряталось в какой-нибудь тайник, полностью исключать было нельзя, но Мехгин Ахгимаг оценивал эту вероятность не слишком высоко.

— Ты все запомнил? — чуть возвысил голос хозяин Башни.

— Да, господин, до последнего слова, — учтиво отозвался бывший колонтель. На самом деле это было не так, но какая разница? Все равно этот… Владетель скоро выгонит хотя бы одного из стоящих у дверей Бездушных из своих покоев, заменив его на другого (он их отчего-то менял по нескольку раз за сутки, может из м-м-м… эстетических соображений), и Мехгин, вызвав его к себе, просто прикажет тому повторить все, что хозяин Башни соизволил тут наговорить. Слово в слово… В первый раз бывший колонтель не слишком точно сформулировал свой приказ, поэтому Бездушный вывалил на него все, что обитатель этих покоев озвучил с того момента, когда он зашел в двери покоев. Ну, то есть абсолютно все: от ночного пердежа и громкого сморкания и до хриплого стона по окончании сеанса прикладного онанизма.

— Тогда ступай.

Мехгин низко наклонился и привычно двинулся жо… кхм… спиной вперед в сторону двустворчатых дверей. Эх, если бы у него были хотя бы зачатки способностей «жемчужника», то это ничтожество уже давно бы удобряло землю на опушке окружающей Башню плеши Пущи… Но ничего, ничего. Этот тупица как-то проговорился, что его покойный учитель, который когда-то и рассказал ему о том, кто такие Владетели и откуда они берутся (интересно, где он вообще смог об этом узнать?!), говорил, что постоянный контакт с Сердцем должен развить природные способности.

Потому-то этот тупица и таскается повсюду с Сердцем — очень уж ему хочется стать более могущественным. А то его хиленьких силенок едва хватает для исполнения всего трех ритуалов из числа описанных в тех фолиантах, что хранятся в библиотеке Владетеля. А их там несколько сотен… Но пока никакого приращения сил ему добиться не удалось — во всяком случае, такого, которое можно было надежно зафиксировать. Поэтому Мехгин ждал. Упорно. Спокойно. И терпел. Потому что лучше уж такой, слабенький, но подконтрольный Владетель, чем… чем никакого. Потому что сильного ему не надо. Только не в этом Владении.

После посещения хозяина Башни бывший колонтель вернулся в библиотеку (на это были свои причины, и очень веские), где и засиделся до темноты. Когда за окнами уже стало совсем темно, а глаза уже начали побаливать, бывший колонтель с сожалением закрыл последний просматриваемый фолиант, спустился вниз, в свои апартаменты, совершил омовение, переоделся и велел подавать ужин. Еду ему готовили в одном, так сказать, котле вместе с Владетелем. И ради того, чтобы питаться более-менее нормально, он велел своим людям похитить в столице Геноба одного из известных поваров. Теперь тот, в виде Бездушного, хозяйничал на местной кухне… Впрочем, насколько Мехгин успел узнать во время своих бдений в библиотеке, для Владетелей это была обычная практика. Ну, в смысле, найти какого-нибудь мастера своего дела, призвать его к себе и сотворить из него Бездушного. Хотя тот тупица, онанирующий над Сердцем, этого не знал. Поэтому, после первого же приема пищи, приготовленного новым поваром-Бездушным, пришел в полный восторг и… выразил своему верному слуге свое высочайшее удовольствие. И все. Да уж, бывший король Насии его хотя бы бароном сделал…

Покончив с ужином, бывший колонтель налил себе рюмочку дистиллята и велел ближайшему Бездушному вызвать любого из стражей, который находился в палатах Владетеля в тот момент, когда в них пребывал и он сам. Тот прибыл довольно быстро. Махгин окинул его критическим взглядом и скривился. Да уж, судя по всему, надо было все-таки слушать. Потому что стоящий перед ним… э-э… стоящее перед ним творение хозяина Башни и при жизни-то, похоже, далеко не блистало интеллектом и не отличалось внятностью речи, а уж сейчас…

— Кем ты раньше-то был, милок?

— Мктю, — сначала причмокнул тот кривой заячьей губой и только потом ответил: — Погонщиком волов.

— М-да… — протянул бывший колонтель. — Вот уж повезло-то… — он вздохнул: — Ну да ладно. А поведай-ка мне все, что твой господин говорил после того, как он вызвал меня к себе.

— Мктю… И пусть пошевеливает своими тощими ногами, ур-родец… Мм-м-м… чет чешется… Мктю… Помыться, что ля… Да не… на прошлой неделе ж мылся…

— Стоп-стоп-стоп, — вскинул руки хозяина апартаментов. — Начинай с того момента, как я вошел.

Когда он смог-таки продраться через невнятную речь вызванного им Бездушного, то пришел в ужас. Потому что, если выполнить все, что приказал этот придурок — то, во-первых, это означает полностью раскрыть перед всеми вот эту самую страшную тайну (ну что Владетель у них — полный придурок), а во-вторых, показать всем, что он еще и слаб и малообучен. И ладно бы, если бы дело ограничивалось всего лишь падением авторитета Владетеля в глазах людей, населяющих его Владение — в этом случае Мехгин, так сказать, отошел бы в сторону и постарался бы просто занять наиболее удобную позицию для наблюдения, чтобы получить максимум удовольствия. Но это еще было и весьма опасным. Мало того, что кому-то из местных королей может прийти в голову рискнуть и попытаться поближе посмотреть на то, что там творится в сердце Запретной пущи (уж асаулу-то точно). Но это было бы еще полбеды. Самая большая проблема была в том, что слабеньким Владетелем мог заинтересоваться другой, более сильный Владетель. Потому что, как бывший колонтель сумел выяснить из прочитанных в библиотеке фолиантов, существовал ритуал, позволяющий объединять Сердца. Что значительно усиливало осуществившего это…

В нескольких из тех книг, которые бывший колонтель так старательно изучал, было написано, что вначале Владений было куда больше, чем сейчас. Но затем Владетели принялись воевать друг с другом, стремясь захватить чужие Сердца и объединить их со своими. Причем, изначально, они сражались друг с другом лично или используя небольшие личные дружины. Но затем, мало-помалу, силы, привлекаемые для этих войн, начали становиться все больше и больше, пока, наконец, не превратились в целые армии, для защиты от которых так же необходимы стали не меньшие армии. И это продолжалось до тех пор, пока один Владетель не смог создать ритуал, который позволил окружить Башню Владетеля тем, что сейчас называлось Запретной пущей — то есть местом, населенным множеством чудовищных монстров-мутантов, через которое без серьезнейших потерь не могла пройти ни одна армия. Причем воздействовать на них любым образом был способен только тот Владетель, под контролем которого находилось то Сердце, эманации которого и создавали Запретную пущу. Это позволяло данному Владетелю уничтожить или, как минимум, очень сильно проредить любую армию, которая рисковала войти в Запретную пущу. А лезть в атаку без поддержки армии или хотя бы относительно сильного отряда прикрытия, выжившие в череде прежних войн и набравшиеся сил и умений Владетели теперь не очень-то и хотели. Тем более, для того чтобы нападающий оказался если не равным, то хотя бы сравнимым по силе с обороняющимся, ему надо было забрать из своей Башни ее Сердце.

Это несло в себе аж две серьезных опасности. Во-первых, оставшейся после прорыва через чужую Запретную пущу без войска либо с очень уменьшившейся в количестве армией Владетель практически всегда оказывался слабее обороняющегося. И, во-вторых, даже в случае победы, его собственная Запретная пуща, на время отсутствия Сердца перестававшая подпитываться эманациями, за время кампании серьезно деградировала, а населяющие ее монстры сильно слабели и частично успевали вымереть. Вследствие чего, после возвращения в свое Владение изрядно потрепанный и ослабевший победитель вполне мог столкнуться с внезапно объявившимся в сердце его Владения претендентом уже на его Сердце и Владение. Тем более что резкое возрастание силы Сердца после слияния происходило не слишком быстро, при удачном развитии событий занимая месяцы, а при не совсем удачном — даже годы.

После того, как эти опасности оказались несколько раз воплощены в жизнь (причем пару раз счастливых победителей «унасекомивали» прямо на развалинах вражеской Башни во время уже начавшегося ритуала слияния захваченного Сердца), активность непосредственных схваток между Владетелями резко пошла на спад. И вот уже на протяжении нескольких столетий Владетели воевали мало, редко и стараясь не изымать из своей Башни Сердце — то есть максимум на границе своих Владений или близко от нее…

Но в том случае, если станет известно о том, что какой-то Владетель — слабосильный идиот, желающие рискнуть точно найдутся. И о том, чем окончится схватка полноценного Владетеля с этим недоразумением, Мехгин Ахгимаг старался даже не думать. И так негатива в жизни хватало. Особенно в последнее время…

Но идиот, отдавший столь дурацкие распоряжения, все-таки был местным Владетелем. А это означало, что нельзя просто пойти к нему, дать в морду и заставить отказаться от этих идиотских планов. Не-ет. Во-первых, дать в морду просто не получится: стоит ему поднять руку на Владетеля, как на это тут же отреагируют Бездушные, в самой сущности которых императив защиты Владетеля был прописан как определяющий. Да, они, конечно, неумехи, но… это только если считать по меркам Бездушных. А так даже этот бывший пентюх-погонщик бывшего колонтеля в одиночку в бараний рог свернет, с такой-то силой и реакцией… Уж что-что, а боевые качества даже таких неполноценных Бездушных Мехгин проверил в первую очередь, натравив их на одну из разбойных ватаг, ошивавшихся не слишком далеко от опушки Запретной пущи. Он вообще за время пребывания в Башне постарался проверить все мифы и легенды, в которых говорилось о Бездушных и тварях Пущи. Ну, которые смог, конечно. В конце концов, на любой чих, связанный с Тварями, Бездушными и Сердцем, ему требовалось разрешение этого недоноска. А некоторые действия и вообще требовали его прямого участия… Так что тут был необходим тонкий подход. Поэтому Мехгин первым делом отправился вниз, на кухню.

Бывший повар-генобец, ставший Бездушным, но совершенно не потерявший своих способностей, выслушал распоряжение с обычным каменным спокойствием. После чего развернулся к ларям с продуктами и принялся за работу. А Мехгин отправился обратно к себе, продумывать утренний разговор с этим придурком. Разговор он запланировал на после завтрака, на тот момент, когда этот недотырок-Владетель будет блаженствовать, переваривая кулинарный шедевр. Истина, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, верна не только для женщин… Тем более, что взывать к такому органу этого недотырка, как мозги, полностью бесполезно по причине их полного отсутствия.

Уже лежа в постели он с тоской вздохнул. Ох, как бы ему хотелось покинуть эту опостылевшую Башню и отправиться куда-нибудь за пределы Запретной пущи. Отдохнуть. Отвести душу. Прирезать кого, подвесить на пыточный щит, поработать от души… но нельзя. Слишком опасно! Эх, если бы дела в Кагдерии пошли так, как он рассчитывал… Ну, или хотя бы все получилось с мятежом в Насии… Все-таки он недооценил эту сволочь! А с другой стороны — ну кто мог подумать, что этот асаул окажется таким мастером? В первый-то раз он попался во вполне себе простенькую ловушку. Впрочем, может быть, в тот раз все дело было в том, что асаул просто не ожидал встретиться с кем-то подобным себе по уровню профессионализма? И рассчитывал на противодействие не выше, чем на уровне окружающего средневековья. Да уж… Бывший колонтель негромко вздохнул и прикрыл глаза. И перед его мысленным взором возникли огромные ряды книг, заполняющих полки в библиотеке Башни. Он досадливо сморщился и вздохнул еще раз. Да уж… сколько еще времени ему придется торчать в этой библиотеке. И ведь никуда не денешься! Надо искать…

Однако следующее утро началось не так, как он спланировал. И гораздо раньше.

— Тебя зовет господин.

Мехгин с трудом разлепил сонные глаза и недовольно уставился на статуей застывшего у его кровати давешнего Бездушного. А кого еще он мог тут увидеть? За его этаж в ближайшие три дня отвечало именно это недоразумение. Ну, пока не настанет время менять четверых Бездушных, которые торчали в засаде на дороге через Запретную пущу, ведущей к Башне Владетеля. А менять их приходилось опять-таки вследствие их совершеннейшей тупости. Нет, приказ «питаться каждые шесть часов» они выполняли вполне себе точно. Вот только начав питаться, они тут же прекращали исполнение другого приказа — «убивать всех, кого увидите». Потому-то их и пришлось ставить парами, сдвинув время питания одного из пары относительно другого часа на три. Но вот добиться того, чтобы они за эти три дня хотя бы шевелились время от времени, дабы не произошло застоя крови и онемения мышц, так и не получилось. Едва только Бездушные начинали шевелиться, о любой засаде можно было немедленно забыть: эти тупые погонщики, уборщики и повара проделывали любые физические упражнения с таким сопением, скрипом и треском, что их становилось слышно еще шагов за двести. Поэтому Мехгин, помучившись, решил просто выставлять их в засаду всего на три дня, а потом менять на других. За трое суток особого застоя начаться не должно, а в Башне движения для Бездушных, используемых не только в качестве охраны, но и в качестве слуг, вполне хватало.

— Что?

— Тебя зовет господин, — тупо повторил тот. Бывший колонтель бросил взгляд на стрельчатое окно, за которым все еще царствовал ночной сумрак, и зло скривился. Ну что еще понадобилось этому идиоту? Стояк, что ли, замучил? Ведь явно же из-за какой-нибудь ерунды зовет.

Когда он, едва подавив зевок, вошел в палаты Владетеля, тот встретил его истеричным воплем:

— Я тебе уже сколько раз говорил — мне нужны настоящие воины! Когда ты, наконец, приведешь их ко мне? Я больше не буду позволять тебе забирать с собой моего единственного настоящего воина-Бездушного, пока ты не приведешь мне дес… нет, пятьдесят нормальных воинов!

— Да что такого случилось-то? — удивился бывший колонтель. Он специально тянул с исполнением требований этого придурка насчет хорошо подготовленных воинов. Как бы там ни было, попутешествовал бывший хозяин цирка экзотических животных много, так что подсунуть ему откровенную туфту было бы весьма сложно. А тратить действительно хорошо подготовленных бойцов на это убожество…

Еще в первую неделю своего пребывания в Башне Мехгин Ахгимаг обнаружил в библиотеке полку с дневниками нескольких прошлых Владетелей и с энтузиазмом принялся изучать их. Ну, еще бы — никакая информация не бывает бесполезной, а уж та, которую такие… кхм… людьми-то Владетелей и не назовешь… короче, та, которую считали важной сами Владетели, должна быть воистину суперценной. Так оно и произошло. Интересного в этих дневниках было много. Очень. Но вот один факт… он полностью поменял все планы бывшего колонтеля и… открыл перед ним просто сияющие перспективы!

Если коротко, то в одном из дневников он вычитал, что в какой-то из книг, которые хранились в библиотеке, один из Владетелей обнаружил ритуал, который позволял с помощью Сердца наделять способностями обычных людей. В какой именно книге автор дневника нашел запись этого ритуала, в дневнике указано не было. Более того, ее упоминание исчерпывалось фразой: «Вот уж никогда не думал, что обнаружу такое сокровище в подобной книге», которая не позволяла ограничиться поисками только в книгах, в которых описывались ритуалы, а переводило в разряд потенциальных хранилищ сверхценной информации практически все книги библиотеки — от сборников кулинарных рецептов до примитивных образчиков любовных романов, так же обнаруженных на полках библиотеки.

Вот поэтому бывший колонтель и торчал в библиотеке каждую свободную минуту, внимательно просматривая по очереди все имеющиеся книги. Он вовсе не собирался бесконечно терпеть выходки этого тупицы, а планировал, сразу после того, как отыщет этот ритуал, забрать себе то, на что имел куда больше прав… То есть он собирался сам стать Владетелем.

В случае смерти прежнего Владетеля все сотворенные им Бездушные мгновенно отбрасывали, так сказать, копыта, потому что, как выяснилось, они были непосредственно связаны с сотворившим через какие-то пока непонятные Мехгину вещи. Вот потому-то бывший колонтель и не хотел тратить довольно ценные ресурсы, которыми он считал хорошо обученных воинов, превращая их в то, что все равно будет потеряно. Они ему и самому вполне пригодятся. Ну, за исключением тех случаев, когда это было необходимо для обеспечения его собственной безопасности…

— Да что случилось-то?

— Что случилось? Что случилось? — сварливо отозвался хозяин Башни. — А ты посмотри в окошко-то? — язвительно рявкнул он. — Глазки-то, чай, есть?

Бывший колонтель пожал плечами и подошел к одному из стрельчатых окон, которых в палатах Владетеля было аж три штуки, и выглянул наружу. Несколько мгновений он недоуменно шарил взглядом по сторонам, а потом опустил взгляд. И замер… Прямо внизу, у подножья Башни, перед дверью, стоял… он! Враг! Стоял и смотрел на него. И улыбался…

4.

— Сщхыщ-щ-щ-щ…

Уродливое порождение Пущи последний раз издало свое шипение и, отвернувшись, потрусило куда-то в сторону. Грон несколько мгновений сопровождал ее напряженным взглядом, а затем облегченно выдохнул. Да уж, с этим путешествием никаких нервов не хватит…

Запретная пуща и со стороны опушки довольно резко отличалась от обычного леса. Отличалась всем — толщиной деревьев и причудливо (хотя тут скорее напрашивалось определение «мучительно») изогнутой формой стволов и ветвей, гораздо более темным и как бы грязноватым цветом листвы и хвои, а также заметно отличающимися от дерева к дереву и от куста к кусту размерами и формой растений, относившихся вроде к одному и тому же виду… Да много еще чем. В общем, уже при взгляде на опушку, любой, даже не очень внимательный наблюдатель сразу понимал, это — Запретная пуща. Но Грон даже не догадывался, насколько сильно она отличается от обычного леса в своей сумрачной глубине.

Первые полчаса лес практически не менялся, только понемногу становился гуще. Спустя тридцать минут прямые солнечные лучи совершенно перестали прорываться сквозь кроны деревьев, а подлесок достиг такой густоты, что Грону пришлось вытащить «барсы» Линдэ, которые он взял с собой вместо своего верного ангилота, рассудив, что и в лесу, и в Башне короткие клинки будут предпочтительнее. А сама Линдэ, несомненно, была бы рада тому, что хоть так смогла помочь Грону… ну, так ему сказала Эмальза, когда он обратился с ней с вопросом, не будет ли она против, если он возьмет с собой клинки ее сестры. И вот так вышло, что в первую очередь они понадобились не для боя.

Еще через сорок минут от Грона уже валил пар, а скорость движения заметно снизилась. Нет, клинки были великолепны. Он сам года полтора назад подарил их шейкарке, заказав мечи в лучшей мастерской Агбер-порта. Да не наобум, а тщательно взвесив и сняв размеры, форму и общий вид ее старых клинков с помощью корытца с теплым воском, а после этого еще и отметив на выдавленной в воске форме точное место расположения центра тяжести клинка. Принц-регент Агбера сам был очень сильным фехтовальщиком и прекрасно знал, что привычный клинок в руке куда лучше даже более качественного, но непривычного. Так что ему нужны были не просто клинки, сделанные из лучшей стали (южной «вуцах», за которую здесь платили золотом по весу), но и такие, которые легли бы в руку Линдэ как родные. Как же она им обрадовалась… Однако даже такие клинки — с отличной формой лезвия, почти не тупящиеся, отлично разрубающие хоть доспех, хоть подброшенный в воздух тонкий платок — все равно с трудом справлялись с густой растительностью Запретной пущи. Несмотря на то что все растущие здесь деревья и кусты были довольно близким аналогом растений земной средней полосы, сама Запретная пуща на этом участке очень сильно напоминала Грону амазонские джунгли. Приходилось ему там бывать. И ведь внешне — никакого сходства, а вот поди ж ты…

Как бы там ни было, он успел проклясть свою идею идти напрямик, сквозь Запретную пущу. Какая незаметность?! Да на этот треск, шум и его хриплое дыхание сейчас половина тварей Пущи сбежится!

Еще через час почти непрерывной работы клинками, Грон, отплевываясь и утирая лицо от постоянно забивавшей глаза и рот паутины, мха и каких-то мелких листочков, прорубился-таки через этот зеленый кошмар и… буквально вывалился в совершенно другой лес. Настолько другой, что он даже на некоторое время замер, удивленно уставившись на открывшуюся его глазам картину.

За джунглями лежал… лежало… лежали декорации к фильму про вампиров. Или, вернее, он видел нечто такое в какой-то советской сказке про бабу-ягу, которую играл незабвенный Милляр[8]. Черные, перекрученные стволы, черный мох, длинными прядями свисавший с ветвей, черные покрытые язвами листья, трава… тоже почти черная. И все это укутано то ли в паутину, то ли, опять же в мох, но уже белый. А под ногами сплошной ковер из полусгнивших листьев, веток, кустарника, в котором мертвыми исполинами возвышаются трухлявые стволы упавших деревьев, густо заросшие мхом. А еще — странная, надрывная и какая-то звенящая тишина.

Грон оглянулся. Тыльная сторона того зеленого безумия, через которое ему удалось продраться, ничуть не диссонировала с окружающим пейзажем. Она тоже была черной… Ну, или, очень-очень темно-зеленой. Наверное. Потому что разглядеть цвет листьев не позволяло то, что солнечные лучи сюда по-прежнему не добивали, несмотря на то, что новый участок Пущи отнюдь не был настолько же густым, как тот, который он уже покинул. Ну, во всяком случае, на уровне земли.

Однако этот участок позволял двигаться гораздо быстрее и уже без таких усилий, которых требовало прорубание сквозь предыдущий. Это было хорошо, но сначала надо было привести себя в порядок — уж больно от него воняло потом. Какая уж тут скрытность…

Потребный для этого ручеек отыскался через пять минут. Грон прошел по нему около двух сотен шагов, отыскивая удобное место, и остановился у небольшого бочажка, размерами со среднюю ванну. Это было то, что нужно. Он скинул с плеч мешок, аккуратно воткнул в бережок оба «барса», пристроив их на таком расстоянии, чтобы он вполне смог дотянуться до них из бочажка, и принялся раздеваться.

Вода оказалась чистой и, к его удивлению, даже вкусной, хотя и ожидаемо холодной. Поэтому постирушка и помывка прошли даже с некоторым удовольствием. Через полчаса Грон, поеживаясь, натянул на себя еще совсем мокрую одежду, заново обмазался варевом и, закинув за спину мешок, двинулся дальше. За первый день пути он намеревался преодолеть не меньше четверти расстояния до Башни Владетеля. Ну, конечно, если ему больше не встретится на пути участок, подобный тому, через который он прорубился…

С первой тварью Пущи он столкнулся, едва успев отойти от ручейка. Причем он ее даже не заметил: вроде как шел, настороженно поглядывая то влево, то вправо, то вперед, то назад, а потом очередной раз повернул голову и… вот она. Стоит. Пялится на него своим немигающим горящим взором, вздыбив чешуйки на загривке и открыв пасть, из которой сочится и капает какая-то слизь. Грон замер, уставившись на тварь напряженным взглядом и пытаясь хоть чуть-чуть успокоить мгновенно заколотившееся сердце. Тварь чуть приоткрыла пасть и высунула язык. Грон стиснул рукояти «барсов». Интересно, если вогнать клинок в нёбо и пробить голову — это ее остановит? Эвон чешуя-то какая — не факт, что сразу пробьешь… Нет, понятно, что в основе любой твари лежит какое-то вполне обычное животное, но ведь физиология у них уже совершенно другая. Так что может у них уже не головной и спинной мозг рулят, а какие-нибудь ганглии, разбросанные по всему телу, и удар в голову для них совершенно не смертелен.

Между тем тварь еще сильнее разинула пасть, потом угрожающе сглотнула и… отвернулась. После чего неторопливо развернулась и, поднырнув под свисающий клок паутины (или что это такое было), исчезла в чаще. Грон еще несколько мгновений постоял, судорожно стискивая рукоятки «барсов», потом шумно выдохнул и вытер пот. Владетель, опять, что ли, родник искать?

Следующая встреча произошла еще часа через три. На этот раз тварей было две. И, похоже, они пришли по следам Грона — несмотря на то, что после той, первой встречи он опять отыскал родник и искупался сам, а также выстирал одежду, после чего снова густо намазался варевом. Но, похоже, ни варево, ни остальные его усилия не помогали совсем.

Твари выскочили на Грона со спины совершенно бесшумно и едва его не сбили. Когда Грон, в последний момент услышав-таки шорох листьев, начал разворачиваться, они уже почти прыгнули, но… именно почти. Потому что в последний момент первая из них вместо прыжка шмякнулась задницей на полог из гнилых листьев и уперлась передними лапами, изо всех сил тормозя. Ее товарка, не успев среагировать, впечаталась в нее, отчего они обе повалились на землю. Это дало Грону пару мгновений, необходимых для того, чтобы встать в боевую стойку, выставив вперед клинки… Но повторной попытки нападения не последовало. Твари вскочили на ноги, сморщили носы, как будто им в ноздри ударил какой-то неприятный запах, потом разочарованно рыкнули и, развернувшись, исчезли. Грон же еще некоторое время стоял, застыв в боевой стойке и напряженно оглядываясь. А потом вогнал «барсы» в ножны и выудил из-за пазухи тускло поблескивающую «каплю» амулета. Несколько мгновений поразглядывав ее, он хмыкнул, качнул головой и пробормотал:

— Ты смотри, работает… — после чего убрал ее за пазуху и ухватился за рукоять «барса», собираясь снова извлечь клинок. Но, немного поразмышляв, отпустил рукоять и махнул рукой.

— А-а, пойду так. Все равно, если амулет не поможет — разорвут раньше, чем я хотя бы развернуться к ним успею.

Больше в этот день ему тварей не встретилось, хотя какие-то шорохи и подвывания время от времени неподалеку слышались. Но если первое время при этих звуках он замирал, выхватив «барсы» и напряженно оглядываясь по сторонам, то ближе к вечеру обнаглел настолько, что даже перестал останавливаться. Это было, конечно, плохо, но «утренняя зарядка» с прорубанием сквозь «джунгли» его, судя по всему, изрядно утомила. Да и дальнейший путь отнюдь не был легкой прогулкой: приходилось и перепрыгивать через валявшиеся деревья, и подныривать под низкие ветви, и, уткнувшись в бурелом или овраг, пробираться через них, если быстро не находилось более удобного обхода.

Примитивный компас у него был, но Грон ему не очень доверял, особенно здесь, в Запретной пуще. Кто его знает, что тут может твориться с магнитным полем? Если уж этот прибор начинает врать на залежах железной руды, то как он реагирует на… магию? Или что оно тут такое. Да даже на Земле у людей с некими способностями в руках вон и рамки крутятся и отвесы отклоняются от вертикальной линии. А чего тогда от этого места ждать?.. Поэтому Грон больше рассчитывал на свое собственное чувство направления. Однако долгие обходы его непременно бы сбили, поэтому он зачастую предпочитал лезть через бурелом напрямую, нежели пытаться искать далекий обход.

План на первый день путешествия он, похоже, выполнил. Похоже, потому что точно вычислить расстояние, которое Грон прошел до… ну, наверное, заката, вычислить было невозможно. Наверное — так как узнать, что действительно творится там, наверху, где существовало голубое небо, облака и жаркое светило, спустя несколько часов уже было невозможно.

Пуща очередной раз изменилась. Не столь радикально, как в первый, но все равно заметно. Солнечный свет, даже рассеянный, почти совершенно исчез, уступив место даже не сумраку, а натуральной тьме, зато вокруг появилось множество слабо светящихся гнилушек. Светились-то они слабо, но их было так много, что их общего света вполне хватало, чтобы двигаться, не сильно рискуя сломать себе ногу, насадиться с размаху на засохший обломанный сук или свалиться в какую-нибудь яму. Так что Грон принял решение идти, пока не захочется спать.

Часов у него с собой не было. Хотя часовая мануфактура в Агбер-порте уже появилась и наладила производство аж девятнадцати моделей таковых — от напольных до карманных. Ну как моделей… Она выпускала шесть типоразмеров механизмов, четыре из которых могли быть исполнены в четырех вариантах каждый, различающихся количеством доступных функций. А еще одна имела два варианта исполнения. Корпуса же для часов чаще всего изготавливали ювелиры, а для настольных и напольных часов — камнерезы и краснодеревщики. Так что, в принципе, собственные часы у Грона были, даже карманные, причем не в одном экземпляре. Но собираемые на мануфактуре часовые механизмы работали довольно громко — приблизительно как советский будильник… И он оставил их во дворце, опасаясь, что твари Пущи могут не вовремя услышать это гулкое тиканье и заинтересоваться тем, что издает такие странные звуки. Скрытность же наше все!

И, как выяснилось, зря. Твари обнаруживали его безо всякой помощи часового механизма, хотя почему-то не нападали. И вообще, приблизившись, довольно быстро теряли к нему интерес, что было весьма необычно и никак не соответствовало тем описаниям путешествий к Башне Владетеля, которые им удалось раздобыть. В этих описаниях утверждалось, что твари выходили из Пущи и всю дорогу сопровождали следующих по дороге, не смея подходить ближе того расстояния, на которое амулет позволял им приближаться, но и никуда не удаляясь. Отчего всех, направляющихся в Башню, в дороге всегда преследовал постоянный страх… Здесь же они почему-то вели себя совершенно по-другому.

Так что он шел, пока были силы, а когда они стали кончаться — принялся искать место для ночлега. Но как время его остановки соотносилось с реальным астрономическим, Грон абсолютно не представлял. Впрочем, в Пуще это было не так важно. День, ночь… здесь, в Пуще, эти понятия были весьма условны. Но вот проникать в Башню он собирался перед рассветом. В то время, когда у человека наиболее крепкий сон.

На ночлег он остановился у очередного ручья. Сначала прошел немного дальше, но там, дальше, начинались болота. И Грон решил, что заночевать в болотах он всегда успеет, а пока есть возможность, стоит остановиться в немного более приятном месте. Хотя он сильно сомневался в том, что к тому месту, которое он выбрал для ночлега, хоть сколько-нибудь уместно применить прилагательное «приятный».

После такого напряженного дня трех запланированных горстей рациона на ужин ему явно должно было оказаться маловато — он изрядно вымотался, и физически, и психологически. Напряжение от незапланированных встреч с обитателями Пущи оказалось очень большим, так что жрать хотелось неимоверно. Поэтому, минуту поразмышляв, Грон решил окончательно плюнуть на скрытность и сделать себе похлебку. Потому что разбавить… или, вернее, наоборот — добавить к рациону ему было нечего. Кроме рациона он никакой другой пищи с собой не взял. А так хоть жидкости нахлебается и заполнит ей голодное брюхо. В конце концов, если надежды на скрытность не оправдались, а тварей (возможно, всего лишь пока) можно не особенно опасаться — развести костер ничего не мешает.

Ага, как же! Как выяснилось, кое-что мешает — и очень сильно. А именно то, что ветки этих изувеченных чем-то деревьев практически не горят. Грон потратил почти два часа, прежде чем нашел способ, позволивший ему разжечь хотя бы слабый костерок. И заключался он в том, что вместо почти абсолютно негорючего дерева ему пришлось использовать комки паутины. Ну, или, мха — Грон так и не смог разобраться, что же это такое. Но горело это вполне приемлемо. Ну, по местным меркам, конечно…

Похлебка удалась. Впрочем, наверное, с этим утверждением в других условиях многие могли поспорить, но если судить по тому, с какой скоростью она исчезла в желудке Грона — несомненно удалась. Более того, покончив с похлебкой, Грон не удержался и, так сказать, поверх нее, закинул в уже слегка округлившееся брюхо еще пару горстей рациона. Рассудив, что хуже от этого не будет, а вот лучше — вполне вероятно. В конце концов, у него впереди, в лучшем случае, еще три дня пути. А скорее всего и больше. Не по дороге же идет…

Следующий день Грон штурмовал болота. К его удивлению, путь через них оказался куда легче, чем сквозь ту зеленую стену у опушки Запретной пущи. На большей части пути болота оказались неглубоки, едва по колено. К тому же слой ила на дне у них был не очень толст, и, даже в случае остановки, ноги не засасывало так глубоко, чтобы после короткого передыха требовалось, опираясь на вырубленную жердь, выдирать их из него. И по пояс он провалился только в трех местах. Хотя в одном из этих трех его едва не засосало. Слава Владетелю, успел развернуть жердь и лечь на нее плашмя, после чего осторожно, потихоньку, выкарабкался.

Он уже практически преодолел болота, ну так казалось, поскольку крошечные островки с твердой почвой начали встречаться все чаще и чаще, а само болото заметно обмелело, когда на очередном островке перед ним раздался громкий вопль.

— Кга-а-а! — и ему в лицо прыгнула какая-то тварь, размером с лягушку… довольно большую лягушку… очень большую лягушку. Грон почти успел отреагировать. Почти. Вскинув жердь, которую он держал в руках, он отмахнулся от летящей тушки и, хотя попал по ней не слишком удачно, но сумел, так сказать, сбить ей прицел. Она не попала ему в лицо, но до плеча дотянуться все-таки успела!

— А-а-а! — укус было очень, просто чудовищно болезненным. Боль ударила в виски, и его повело в сторону так, что он был вынужден упасть на колено. Как выяснилось спустя мгновение, к собственной удаче. Потому что тварь оказалась не одна. И следующие уже летели к нему вопя во всю глотку и разинув пасти. Грон швырнул в них жердь и торопливо потянул из ножен «барсы»…

Следующие несколько минут он прыгал по островку, уворачиваясь от прыгающих на него тварей и пытаясь располовинить их клинками еще на лету. И то, и другое получалось не очень. В первую очередь потому, что первая тварь продолжала висеть на нем, регулярно обдавая волнами боли, от которых у него подкашивались ноги и «барсы» норовили выпасть из рук…

А потом твари кончились. Все. В том числе и та, которая висела на нем. Улучив момент, он рубанул вдоль плеча, рискуя обрубить себе что-нибудь нужное — сил уже не было терпеть эту боль…

Грон, постанывая, рухнул на землю, и осторожно прикоснулся рукой к открытой ране… Ее не было! Куртка комбинезона оказалась совершенно не прокушенной! Он несколько мгновений неверяще ощупывал плечо, но ничего не поменялось. Одежда оказалась совершенно целой, хотя на плече по-прежнему висели склизкие останки твари. Да и плечо уже почти не болело. И что это было? Откуда такая дикая, буквально обессиливающая боль?

Но тут откуда-то с боку, послышалось знакомое:

— Кга-а-а, — и Грон, поспешно подхватив «барсы», вскочил на ноги и припустил вперед так быстро, как только смог. По пути ругая себя последними словами. Кретин! Идиот! Дебил! Расслабился. Идет по Запретной пуще, как по парку. Даже «барсы» не достает. Ну как же — он, такая фифа, что его даже твари Пущи тронуть не смеют. У него а-а-амулет, блин, охрененный! А если бы на нем не одна «лягуха» повисла, а хотя бы две — что тогда? Он бы на ногах от боли стоять не смог бы! Но все-таки, каким образом она умудрилась вызвать такую боль, даже не коснувшись его тела?

В этот день Грон прошел заметно меньше, чем вчера, потому что уже через час после схватки, когда ему удалось, наконец-то, покинуть болото, у него начало сосать под ложечкой. Причем так, будто он не ел минимум дня три. И при этом все эти три дня либо землю копал, либо камни таскал, либо бревна ворочал. Так что промучившись еще около пары часов, причем не столько потому, что так уж старался продвинуться к Башне, сколько для того, чтобы разведать какие тут, на новом участке Запретной пущи, начавшемся после болот, могут встретиться опасности, он решился-таки встать на стоянку. Пожрать.

Место для стоянки Грон снова выбрал на берегу лесного ручья, хотя чуть подальше, шагах в ста, располагалось небольшое озерцо. Но останавливаться там он не рискнул. Вода озерца была темна и непрозрачна, так что кто его знает, какие твари таятся в его глубине. К тому же чисто сухопутные твари его, до этого момента, не трогали, а вот «лягухи» — едва не сожрали. Или не… выпили. Болью. Так что лучше поберечься и держаться от водоемов подальше, пока не наберется побольше информации и не станет понятно, чего и кого действительно стоит опасаться… Ну, если он, конечно, доживет до того момента, когда информации окажется достаточно для хоть какого-нибудь внятного анализа.

Прежде чем окончательно остановиться, Грон сделал вокруг выбранного места пяток кругов по расширяющейся спирали, проверяя, нет ли поблизости кого-то или чего-то опасного. Причем в основном не глазами, поскольку пришел к выводу, что шансов на то, что здесь, в Запретной пуще, он увидит опасность раньше, чем она появится перед ним в, так сказать, полный рост, очень немного, а, скажем так, собственной тушкой. Если есть что опасное, уж лучше пусть оно атакует его сейчас, пока он наготове и во всеоружии. Авось отмахаемся. Ну, как от тех «лягух». Потому что если оно приползет тогда, когда он будет спать… Дежурства-то тут распределять некому. А если совсем не отдыхать, бдя настороже всю ночь — он в Пуще долго не протянет.

Попытка развести костер снова началась с поиска горючего материала. Запретная пуща после болот в очередной раз изменилась, и никаких комков паутины вокруг больше не было. А ветки, листья и кора с гигантских деревьев, которую Грон с трудом сумел отколупать от стволов, гореть отказывались напрочь. То ли потому что были буквально напитаны водой и… какой-то слизью, то ли просто потеряли такое свойство под действием тех самых, пресловутых эманаций Пущи. Промучившись, Грон плюнул и принялся жевать рацион всухомятку, запивая водой из родника, которую прогнал через примитивный угольный фильтр, заботливо упакованный в его мешке как раз на такой случай. Конечно, лучше было бы воду еще и прокипятить, но как тут это сделаешь.

Напившись воды, отчего сосущее ощущение под ложечкой слегка поутихло, Грон еще раз внимательно осмотрелся, а потом осторожно расстегнул куртку и стянул ее с плеч. На ней до сих пор болтались приклеившиеся к ткани останки «лягухи». По пути он несколько раз пытался очистить от них куртку, но ничего не получалось. Они приклеились намертво. Поэтому он решил не трогать их до вечера, до момента остановки на ночь, а уже на стоянке заняться ими основательно.

Останки «лягухи» удалось срезать только с верхним слоем кожы. Грон брезгливо швырнул их под ноги, и почти сразу, чертыхнувшись, цапнул снова, собираясь отбросить подальше. Но затем усмехнулся и, выудив зажигалку, щелкнул кремнем…

— Эх, ты!

Полыхнуло так, что ему чуть не опалило брови. Грон несколько секунд ошарашенно смотрел на языки пламени, пляшущие над останками твари, а затем торопливо вскочил и бросился к ручейку, чтобы набрать воды, опасливо озираясь по сторонам. Уж больно ярко полыхали останки. А ну как забредет кто на огонек? А добрых гостей в Пуще быть не может по определению — в лучшем случае временно неопасные. И не угадаешь, как долго продлится это время…

Похлебка получилась ничуть не хуже, чем прошлым вечером. А вот со странным костром все было не так уж и хорошо. Он не тушился. Совсем. И вроде гореть-то там было особо нечему — пасть, разинутая так, что, казалось, вывернись она еще чуток в обратную сторону, и «лягуха» сама себя и проглотит, кусок головы и обрубок правой лапы. А за те полчаса, пока закипала вода в котелке — почти никаких изменений. Только кожа по краям обрубка слегка обуглилась и начала свертываться — похоже на то, как это бывает у горящего листа бумаги. А когда Грон после ужина попытался залить огонь водой, ничего не получилось. Тогда он попробовал затоптать пламя. Результат оказался хуже, чем при попытке залить огонь целым котелком. Если в первом случае, огонь на мгновение почти исчезал и разгорался только еще через пару мгновений, то при затаптывании языки пламени только обтекали сапог, ничуть не уменьшаясь в размерах. Более того, еще и поджигали сам сапог… Попытка забросать огонь «негорючими» листьями и ветками привела к тому, что огонь исчез. Но ненадолго. Уже минут через пятнадцать, когда Грон уже успел слегка задремать, послышался треск, а затем языки пламени снова вырвались наружу. Грон дернулся, потом чертыхнулся и решил плюнуть на это дело. Горит так горит. Похоже, он вообще ничего не способен поделать в этой Пуще. Поэтому лучшим выходом будет последовать совету психологов, который они дают жертвам изнасилований. Если вы попробовали все способы этого избежать и ни один из них не сработал — тогда расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие.

Уже завернувшись в плащ Грон внезапно почувствовал, что нападение лягухи, все-таки, не прошло даром — пальцы левой руки начало слегка ломить. И ноги вроде тоже. Похоже, эта «лягуха» умудрилась его как-то травануть. Ага, даже не коснувшись… А может это на него наконец-то начали действовать те самые эманации Пущи, о которых столько рассказывали легенды. Мол, люди, рискнувшие забраться в Пущу и слегка заблудившиеся там, уже через сутки сходили с ума или начинали превращаться в монстров. Грон криво усмехнулся. В монстра, конечно, не очень хотелось бы, но если это не помешает ему добраться до Черного барона — то можно и потерпеть. Все равно ведь вернуться обратно он особо не рассчитывал. Не тот на этот раз у него противник, чтобы ожидать такого подарка…

Следующие два дня прошли почти привычно. Шел, шел и шел. Пуща вокруг менялась не очень сильно. Твари? Твари были. Удалось даже собрать кое-какую информацию, потому что плотность тварей на, так сказать, единицу площади, начала быстро расти. И если полностью сухопутные твари реагировали на него привычно… м-м-м… брезгливо, то вот всякие водоплавающие… Впрочем, возможно собака порылась отнюдь не в том, что опасные для него твари совмещают сухопутный образ жизни с водным. Был и другой отличительный признак — размер. То есть брезговали им твари относительно крупные, начиная где-то от размеров крупной собаки — дога или, там, сенбернара, а атаковала всякая мелюзга, с габаритами тушки максимум с выдру или бобра. Причем какой-то особо невероятной живучести, рассказами о каковой были буквально переполнены все легенды о тварях Пущи, эта мелочь совершенно не демонстрировала, исправно располовиниваясь от удара клинком.

Кстати, среди встреченных им тварей практически не было одинаковых. Ну, если они не наваливались целой стаей… Вероятно, какой-нибудь зоолог или биолог писал бы кипятком, получи он возможность хотя бы просто увидеть все это многообразие, но Грон бы предпочел обойтись без подобного удовольствия. От многообразия и уродливости этих существ буквально резало глаза. И еще он ежеминутно ожидал, что то или иное встретившееся ему творение Пущи решит показать, что является исключением из его и так не слишком-то достоверных выводов. И это выматывало ничуть не меньше, чем куда более редкие схватки. А если учесть, что последнюю ночь ему пришлось спать буквально в окружении снующих вокруг костра тварей, которые деловито носились по своим делам, едва не наступая на него и отворачивая только в последний момент — этот поход сквозь Запретную пущу стоил ему немало нервов.

Да и общее состояние становилось все хуже и хуже. На четвертый день Грон брел, не особенно глядя по сторонам, но все-таки не выпуская клинки из рук. Его слегка трясло, болела голова, во всем теле чувствовалась какая-то ломота… Еще прошлым вечером ему стало ясно, что из Пущи надо выбираться. К Башне ли, на дорогу ли, но надо, и как можно быстрей. Грон был совершенно не уверен, что если он повернет назад, то сумеет добраться до опушки. Если дело действительно в эманациях, и едва он начнет отдаляться от центра Пущи — его начнет отпускать, то шанс есть. Если же нет — то он просто очень скоро сдохнет. Однако с утра он принял решение, стиснув зубы, идти вперед. И вовсе не из-за упрямства — шанс на то, что он пока не сбился с направления, по его прикидкам был все-таки достаточно высок. И, по его расчетам, к Башне Грон должен был выйти быстрее, чем к дороге.

То, что он куда-то все-таки дошел, стало ясно к вечеру пятого дня пути — пятого по его графику сна и бодрствования, который, как выяснилось, заметно сбился. Потому что, когда он вышел-таки к большой лесной прогалине, с которой его взгляду открылся вид на огромную башню, скорее представляющую из себя круглый замок, а не отдельно стоящее строение характерного внешнего вида, как это можно было понять из названия, и наконец-то увидел небо, то стало ясно, что снаружи Пущи не вечер, а утро. Или, вернее, конец ночи. Во всяком случае, громада Башни была довольно неплохо видна на фоне едва-едва начавшего светлеть небосвода… Грон некоторое время стоял, покачиваясь и глядя на открывшуюся ему цель его сумасшедшего путешествия, а потом устало шмякнулся на задницу и тихо прошептал:

— Дошел…

Приблизительно с полчаса он сидел, отдыхая и молча разглядывая Башню Владетеля, а потом потянул с плеч мешок и, развязав завязки, принялся доставать оттуда веревку, костыли, крючья и остальное скалолазное снаряжение. Он очень сомневался в том, что обитатели этой Башни обрадуются ему настолько, что гостеприимно распахнут дверь.

К стене Башни он подошел примерно через час, последний раз поев и напившись. После чего просто бросил на опушке заплечный мешок с остатками рациона и походной утварью. Многие считают, что перед боем лучше не есть, ибо пустой желудок облегчает последствия ранения в район живота, но ему нужны были силы. К тому же подобный подход имеет смысл, если после ранения есть шанс получить необходимую медицинскую помощь. У него же этого шанса не было, так что он спокойно набил брюхо.

Добравшись до стены, Грон некоторое время стоял, упершись в холодные камни пылающим лбом и с отчаянием думая, что сил на то, чтобы забраться по стене на вершину Башни, как он это планировал ранее, у него совершенно не осталось. Не говоря уж о последующей схватке. А потом развернулся и съехал спиной по стене. Запретная пуща его не убила, но высосала из него все силы. Грон прикрыл глаза. В таком состоянии лезть все равно бесполезно. Надо попробовать немного отдохнуть.

Сколько он так провалялся, Грон не понял. Но когда он очухался — светило уже выдвинуло кусочек своего ока над лесом. Отдых немного помог. Ломота слегка отступила, и голова немного очистилась. А может дело было вовсе не в отдыхе, а в том, что он наконец-то выбрался из Пущи… Впрочем, вряд ли. Башня Владетеля находится в самом центре Запретной пущи, которая окружает Башню со всех сторон огромным кольцом. Так что если все эти эманации существуют — они здесь самые плотные. Ну ладно, чего гадать — пришло время действовать. Грон поправил бухту веревки на плече, вытащил из-за пояса крючья и… пошатнулся, едва не рухнув на бок. Проклятая слабость никуда не делась. Он зло ощерился, вскинул руки с крючьями вверх и… замер от пришедшей в голову мысли. А что если…

Над случаем, который произошел с ним в замке герцога Эзнельмского, ну, когда Бездушный, повинуясь его глупой команде, вонзил себе меч в сердце, он размышлял очень долго и упорно. И не только над ним, но и над той информацией о творениях Владетелей (обо всех, не только о Бездушных, но о них, естественно, в первую очередь), которую удалось раздобыть. Впрочем, успехов на этом поприще, как у самого Грона, так и у всех его помощников, было до обидного мало. Ну сумели они узнать, что Бездушных создает Владетель из обычных людей, с помощью какого-то артефакта или устройства, именуемого Сердцем. А вот остальные твари Запретной пущи — это уже, считай, самопроизвольные мутации, получившиеся из обычных зверей, которые населяли лес, ставший впоследствии Запретной пущей. Что этот артефакт или устройство — основной источник силы Владетеля. Что когда-то Владетели вели жаркие войны друг с другом, с целью завладеть чужим Сердцем, а сделать это можно было, только убив его прежнего владельца. Ну и кое-что еще, не очень-то складывающееся во внятную и целостную картину… Однако даже на основе тех ничтожно малых крупиц информации, которые удалось-таки накопать, ему в конце концов удалось сформулировать некую не сильно противоречивую версию. Хотя бы в отношении себя самого.

Поскольку никаких оснований считать, что причиной столь странного поведения Бездушных было нечто, заключавшееся в его нынешнем теле, найти не удалось — Грон предположил, что причиной столь странного поведения созданий Владетеля, именуемых Бездушными, были некие свойства его… назовем это «сутью», которая перенеслась из прошлого мира. Но он сильно сомневался, что подобное воздействие на Бездушных способны оказать его авторитет и харизма, которыми он обладал в прошлом мире, равно как и его воля, аналитические способности, мастерство во владении мечом и все такое прочее. О том же, что некоторые прямо-таки «излучают» волю и уверенность в себе, как полковник Пушкевич, так и Грон до сего момента только читали в книгах или слышали в разных восторженных байках. В реальности же они с этим не сталкивались. Впрочем, может быть, потому, что сами обладали этими качествами в полной мере… Но даже если принять как версию, что все это существует на самом деле, все равно никакими подобными «излучениями» от того сопляка, которым он был в тот момент, когда впервые столкнулся с Бездушными, даже и пахнуть не могло.

Значит, дело было в чем-то, что, во-первых, было принесено из прошлого мира, и, во-вторых, от самого Грона как-то не очень зависело. И, после долгих размышлений, Грон решил, что единственной более-менее достоверной зацепкой в этом направлении могут быть два факта из его прошлой биографии. Первый — это контакт с Творцом на острове Хранителей. И второй — уничтожение Ока в Скале. Скорее всего, в каком-то из этих мест он и «облучился» чем-то, что заставило Бездушных однозначно «прописать» его в своей, так сказать, «операционной системе» как «администратора с наивысшим приоритетом». Именно так он воспринял их непоколебимую готовность исполнять любые его приказы. А может, что-то изменили оба эти случая, каким-то образом дополнив друг друга. И вот на этом он решил построить свою отчаянную попытку…

Нет, если бы он был в полной силе, Грон, скорее всего, никогда бы не решился на подобный эксперимент. Но сейчас… Он засунул крючья обратно за пояс и, держась за стенку, подошел к прочной двери, укрытой небольшим порталом. За ней же непременно должна стоять стража. А какая стража может быть лучше, чем Бездушные? Вот сейчас и проверим…

— Эй, есть там кто? — хрипло прорычал он пересохшей от волнения глоткой.

Несколько мгновений ничего не происходило, а затем из-за двери глухо раздалось:

— Повинуюсь, господин…

Грон зло улыбнулся и поднял голову вверх. Сверху, из окна на него смотрел Черный барон…

5.

— И только потом замкнуть этот контур?

— Да-да-да, — всклокоченная голова Владетеля торопливо закивала. — Я, когда сотворял Плуга… ну, то есть первого Бездушного сделать пытался — замкнул его почти сразу. На втором катрене. Ну, его и разорвало. Плуга то есть… Ой жалко было, — Владетель шмыгнул носом и добавил слезу в голос. — Он такой сильный был… и спокойный всегда. Добрый. Когда у зулавлов клетку убирали, он всегда в нее первым входил. И хвать их так за морды. Они рычат, вырываются, а он держит… — тут Владетель даже всхлипнул.

— А почему разорвало-то?

— Так ведь ритуал нарушился. Я ж тоже не сразу понял, в чем дело. И перепугался даже. Ох, кровищи-то было… Уж потом разбираться начал. Тут на рисунке чернила высохли и на первый взгляд кажется, что вот этот рунный замок серым нарисован. А на самом деле он голубой, просто чернила выцвели. Так что замыкать его надо на шестом катрене, а не на втором!

Да уж, с риторикой у ныне действующего Владетеля было не очень хорошо. Да и голосок подкачал, оратором ему не быть. Но он Грону в этом качестве и не был нужен. А вот как консультант по… да, это, пожалуй, можно было назвать магией — нужен. Хотя и консультант он был аховый — как выяснилось, оказался, так сказать, зело глуп и ленив. Уж за столько-то времени в Башне мог бы если не освоить, то уж, хотя бы, просто ознакомиться с не одним десятком книг из местной великолепной библиотеки. Однако на большинство вопросов по поводу книг, которые Грон задал при осмотре библиотеки, тот только смущенно блеял:

— Не знаю…

Чем же он таким важным занимался все это время? Жрачкой и сном? Или как еще на нормальный человеческий язык переводится эта его «работа с собственным ядром над повышением его магической силы»?

— Хорошо, — кивнул Грон и, отставив банку со «смесью № 2», которой наносил на пол ритуального покоя Башни линии печати, в сторону, развернулся к стоящим у входа в покой Бездушным.

— Несите пленника.

— Повинуюсь, господин, — дружно проревели оба, заставив Владетеля вздрогнуть и болезненно скривиться. Ну почему, почему ему так не повезло?! Почему Первый Владетель избрал именно его Башню для того, чтобы вернуться в этот мир? Бывший глава цирка экзотических животных тяжело вздохнул и покосился на стоявшего рядом с ним Господина, который почему-то запретил называть его так, как об этом говорила легенда. Да и вообще только ржал, когда Владетель пытался именовать его как подобает… Но кем еще мог быть человек, при появлении которого абсолютно все Бездушные, даже тот убийца, которого привел этот хитрый слуга, мгновенно вышли из подчинения Владетеля и подчинились этому пришлому? Как вообще такое возможно? Ни в легендах, ни в книгах, нигде ни о чем подобном не упоминалось. Наоборот, везде утверждалось, что Бездушные абсолютно преданы сотворившему их Владетелю. Настолько, что в случае его смерти умирают вслед за ним.

— Ы-ы-ы, м-ы-ы…

Владетель повернул голову и скривился. Да уж, каким бы хитрым ни был тот, кому он даровал честь стать своим ближайшим слугой, в самом-то главном его изворотливый ум дал большую промашку. Нет, ну каким идиотом надо быть, чтобы умудриться вызвать неудовольствие самого Первого Владетеля? Пусть даже он потерял память и теперь вынужден заново изучать все ритуалы.

— Кладите его в центр печати. Только аккуратно.

— Ы-ы-ым, ы-ы-ы-м, ы-ы-ы-м… — связанный человек, с заткнутым кляпом ртом, принялся бешено извиваться в руках Бездушных, но те равнодушно сделали несколько шагов и начали осторожно опускать бьющееся в их руках тело на указанное место.

— Э-э, так он рисунок испортит… — задумчиво произнес Первый Владетель. — Стойте! — он развернулся к Владетелю и спросил:

— А если он во время ритуала будет без сознания — это сильно испортит процесс?

— Нет, ничуть, — воодушевленно отозвался Владетель. — Большая часть моих Бездушных прошла через ритуал под дурманом. Иначе хрен бы я их в печать затащил… — и тут же спохватившись, что оскорбил слух Господина бранным словом, пробормотал: — Прошу простить…

Но его уже не слушали.

— Ты, — Первый Владетель повелительным жестом указал на Бездушного, сотворенного из того убийцы, которого привел этот… неразумный, который сейчас извивался над печатью в тщетной попытке вернуть свободу, — подойди и стукни его слегка по затылку. Чтобы успокоился.

— Повинуюсь, господин!

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-м… к-х-х!!!

Пара стремительных шагов, одно резкое движение — и извивающееся тело обмякло. Бездушные аккуратно опустили его на предназначенное место. Первый Владетель окинул его положение придирчивым взглядом, перешагнул через линию печати, поправил голову, а затем шагнул назад и пробурчал короткую непонятную фразу:

— Ну, с богом…

Процесс сотворения, как обычно, не занял так уж много времени.

— Повинуюсь, господин… — глухо прорычал новый Бездушный, едва только линии печати погасли, и он пришел в сознание. Владетель покачал головой. Да уж… последние сомнения рассеялись! Кем бы не считал себя этот человек, он совершенно точно является Первым Владетелем. Только его Сердце может слушаться так… так беззаветно и преданно! Если, конечно, эти слова вообще применимы к магическому артефакту.

— Иди за мной… — коротко приказал тот, кто проводил ритуал, и, подхватив Сердце, стоящее на подставке в точке соединения всех линий печати, вышел из ритуального покоя. Владетель проводил его взглядом и… потянулся к тряпке. Линии печати после окончания ритуала требовалось смыть. При такой плотности эманаций Сердца, как в Башне, любая оставленная без присмотра печать могла сработать не так и не вовремя. И проверять на себе, к чему это приведет, не хотелось ни одному обитателю Башни. Владетель покосился на Бездушных, стоящих у входа в ритуальный покой, и уточнил про себя: ну, из тех, кому вообще хоть чего-то могло хотеться…

Когда Грон с новоиспеченным Бездушным вошли в покои Владетеля, которые Грон занял после того, как взял под контроль Башню, уже темнело. Грон остановился и, развернувшись, уставился на стоящее перед ним тело, ранее принадлежащее бывшему колонтелю Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства и бывшему Черному барону Мехгину Ахгимагу, в этом мире принявшему имя барона Гуглеба. Вот и все. Опасность ликвидирована. Враг повержен. Причем окончательно. Но никаких положительных эмоций у него этот факт отчего-то не вызывал. Может, потому, что эта окончательность достигнута весьма мерзким образом.

Грон никогда не имел привычки распускать интеллигентские сопли. Если перед тобой враг — убей его. Если тебе требуются сведения — сделай так, чтобы враг поделился ими с тобой. Любым способом. Но делать из человека бездушную куклу… В этом было что-то совершенно мерзкое. Даже по отношению к врагу. Во всяком случае, просто повесить — было бы честнее…

Грон вздохнул. И ведь не последний раз! Через это же придется пропустить всех выкормышей Либвэ и остальных агентов Черного барона. Потому что их необходимо либо убить, либо… вот так. Ибо он очень сильно сомневался в том, что после той школы, которую преподал им бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства, его лучших учеников (да, лучших, потому что худшие просто умерли в процессе обучения) сможет удержать какая-нибудь тюрьма или каторга. А оставлять их на свободе… Без жесткой направляющей руки Черного барона они такое устроят — Кагдерийский мятеж покажется легкой прогулкой. Барон, чтобы привязать их к себе, сделал из них таких моральных уродов… Ну, такие у него методы.

Грон помотал головой. Ладно, пора заканчивать интеллигентские сопли и заниматься делом. В конце концов, эти люди со своими навыками и умениями — неплохой ресурс. Убить их — не просто не слишком разумно, а прямо-таки глупо. Потому что теперь ему ничего не остается, как вступить в прямую схватку с Владетелями. Ибо едва только до кого-нибудь из них дойдет информация, что все Бездушные, вне зависимости от того, кто бы их ни сотворил, не просто признают его своим господином, но ставят его приказы выше приказов своих создателей — за ним начнется такая охота… Вернее, она за ним начнется в любом случае. Просто пока о нем еще не знают, он может успеть нанести два-три удара и завладеть еще парой-тройкой Сердец. А то и успеть объединить их, на какое-то время вырвавшись вперед в гонке личного могущества… Но для того, чтобы шанс на это смог реализоваться как можно полнее, ему потребуются все возможные ресурсы, до которых он сможет дотянуться. И вот тут возникал «выбор без выбора». Потому что если подручных бывшего колонтеля «честно» прирезать, то это будет означать не просто пустую растрату собственных ресурсов — времени, бойцов и так далее, но и то, что на некоторые, смертельно опасные миссии, которые могли бы исполнить сотворенные из них Бездушные, ему придется посылать своих…

Нет, тот же Батилей, например, с радостью сунет голову в петлю. А погибнет так вообще с восторгом. Ну, зная, что есть вполне приличный шанс разменять свою жизнь на то, что у Грона заметно возрастет шанс добраться, когда-нибудь, до того Владетеля, который повелел уничтожить его семью… Но Грону-то потом что делать? Особенно зная, что если бы он не пошел на поводу у своих эмоций и сотворил бы Бездушных из подручных барона Гуглеба — большинство из тех его людей, кто погиб, остались бы живы… Так что вариантов нет — все агенты Черного барона, которых удастся выследить и захватить, обязательно станут Бездушными. А для этого надо узнать как можно больше о том, где они затаились и на чем их можно подловить. Именно для этого ему и нужен новый Бездушный.

— Садись за стол, — негромко приказал Грон, катая в ладонях Сердце. Бывший Черный барон сделал несколько шагов вперед и опустился на стул, стоящий у стола.

— Возьми бумагу, — продолжил принц-регент Агбера, которого неожиданно для него возвели в сан Первого Владетеля, — и напиши имена, клички, адреса и пароли всех, кто работает на тебя. А так же опиши их характеры, особенности, уровень подготовки, на чем их удобнее подловить. Короче, все, что ты о них знаешь.

— Повинуюсь, господин, — коротко отозвался Бездушный.

— Это еще не все. Как покончишь с этим — составь список с указанием мест расположения и описанием содержимого всех своих тайников. Затем список принадлежащей тебе и твоим людям собственности, места ее расположения, примерную стоимость, где находятся документы, подтверждающие твои права на нее и как их можно получить. Потом список, с детальным описанием, всех твоих уже идущих, а также готовящихся и планируемых операций в Агбере, Насии, Генобе и других королевствах, — Грон на мгновение задумался, а затем дополнил: — А также везде, где ты их вел, готовил или планировал. Кроме того, еще напиши список людей, которых ты собирался заставить работать на себя, и причины, по которым ты считаешь, что у тебя это получится, — Грон замолчал, размышляя все ли он упомянул или есть еще что-то.

— Повинуюсь, господин, — опять отозвался Бездушный и, наклонившись вперед, ухватил перо, проверил, хорошо ли заточен его кончик, после чего подвинул к себе пачку бумаги и склонился над ней.

Грон горько усмехнулся. Да уж… точно говорят — все навыки и умения полностью сохраняются. Хороший специальный агент — всегда в первую очередь не столько крутой боец, сколько профессиональный бумагомарака…

В Башню он вошел через дверь, которую ему открыл стоящий за ней Бездушный. Его по-прежнему качало и потряхивало, но после первой удачи у него появилась непоколебимая уверенность, что все будет хорошо. Может, и необоснованная, но так ли это — мог показать только бой…

— Убейте его! — вопль бывшего колонтеля настиг его на последнем пролете лестницы, ведущей на второй этаж Башни. Именно на втором этаже и располагалось окно, из которого на него пялился Черный барон. Грон, поднимавшийся по лестнице, покачиваясь и держась за стену, на мгновение притормозил и сфокусировал взгляд. На последней ступеньке пролета молчаливыми статуями стояло двое Бездушных. Грон нерешительно замер, раздумывая, не пропустить ли вперед того Бездушного, который открыл ему двери и сейчас тащился за ним, а потом стиснул зубы и двинулся вперед. Если это нечто, которое позволило ему воздействовать на Бездушных, позволяет ему контролировать всего одного Бездушного — значит, его сейчас прикончат. Ну, а если нет…

— Повинуюсь, господин!

Грон хищно улыбнулся. Ну, сколько бы вас тут ни было — держитесь. Я иду!

— Что?!! — на этот раз это был не вопль, а блеяние. Причем, крайне изумленное.

— Схватите здесь всех! — торопливо приказал Грон. И Бездушные, резко повернувшись, послушно вцепились друг в друга обеими руками, а потом, с трудом развернувшись, медленно, едва не падая, от того, что этот странный «захват» сильно мешал их передвижению, двинулись куда-то в глубь Башни. Грон несколько секунд недоуменно пялился на них, а потом нервно хмыкнул и решил уточнить приказ:

— Схватить всех, кроме Бездушных. Быстро! — и торопливо добавил: — И передайте всем остальным — пусть делают то же самое.

Это возымело эффект. Бездушные расцепились и рванули вперед. Грон поднялся еще на три ступени и окинул взглядом широкий коридор. Бездушных уже не было видно. Хм, а когда нужно, они способны быть весьма шустрыми. И в этот момент откуда-то из-за изгиба коридора послышались чьи-то вопли:

— Стой! Стоять! Стоять, твари, я кому сказал! Аа-а-а! Да что вы… Куда вы меня тащите? Стоять! Вы должны повиноваться мне, уроды! Да я… Да я вас сейчас… — и, судя по голосу, эти вопли явно принадлежали кому-то другому, а не бывшему колонтелю Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства. Поэтому Грон торопливо рванул вперед по коридору, но тут его повело в сторону, и он едва не растянулся, запнувшись о постамент мраморной колонны, которые в этом коридоре встречались через каждый десяток шагов.

— Все… у-е… всех пойманных немедленно привести ко мне!

И уже в следующее мгновение впереди послышались мерные шаги Бездушных…

— Ну и кто это у нас? — озадаченно поинтересовался Грон, глядя на притащенное ему тело. Тело было всклокочено, одето в испачканную одежду и слегка пованивало. А еще тело дергалось, пытаясь хотя бы немного выпутаться из рук Бездушных, которые как схватили его, так и понесли, отчего его позвоночник изогнулся крайне неприятным образом, а рот оказался заткнут обшлагом рукава кожаной куртки, надетой на Бездушного. Грон некоторое время насмешливо смотрел на эти попытки, а затем решил, что негоже так издеваться над человеком. В конце концов, судя по внешнему виду, это явно какой-то местный слуга, чья доля вины в тех событиях, которые и привели к тому, что Грон появился в этой Башне, слишком ничтожна для того, чтобы его так мучить.

— Отпустите его и возьмите за руки.

Бездушные молча выполнили приказание.

— Нак… ы-ых… на колени, смертный! — возопило тело, как только получило эту возможность. — На колени, ибо перед тобой твой Владетель.

— Владетель, вот как? — усмехнулся Грон. Уж больно потешно этот тип выглядел.

— Убейте его! — этот вопль был куда громче. И столь же бесполезен. Да уж, похоже, с умственными способностями у этого… Владетеля дела обстоят совсем швах.

Стоящий перед ним странный тип несколько мгновений косился то на свои руки, все еще находящиеся в тисках Бездушных, то на самих Бездушных, не сделавших ни единого движения, направленного на выполнение только что отданной команды, а потом снова завопил:

— Что ты сделал с моими Бездушными?!

Он что, вообще не способен говорить нормально, только вопить? Грон некоторое время молча стоял и рассматривал его. Владетель… хм… если здесь такой Владетель — становилось понятно, как Черному барону удалось получить под начало Бездушного и так развернуться в Кагдерии. У подобного Владетеля против него не было никаких шансов. Странно, что еще жив. Впрочем, возможно это вследствие того, что для того, чтобы стать Владетелем, нужно нечто такое, чего у бывшего колонтеля не имеется. Совсем или пока… К тому же наличие такого Владетеля ему, совершенно точно, никак не мешало воплощать в жизнь свои планы. Он королями вертел как хотел, а уж с этим…

Похоже, все эти мысли как-то отразились на лице принца-консорта Агбера, и очень не понравились этому Владетелю. Потому что его рожа буквально полыхнула злобой, и он, заорав:

— Аа-а-а! — хитро вывернул запястье и ткнул Грону прямо в лицо каким-то черным шаром, до сего момента скрывавшимся в его ладони. — Умри, ничтожество!

Принц-консорт Агбера отшатнулся, но, из-за продолжавшей мучать его слабости, недостаточно быстро. Поэтому, хотя он и успел убрать лицо, груди шар коснулся и…

— Господин!

Грон отвлекся от воспоминаний и повернул голову. На пороге его покоев стоял бывший Владетель с ведром и тряпкой в руках:

— Я отмыл ритуальный покой. Я вам еще нужен?

— Да. Иди сюда. Я хочу, чтобы ты продолжил рассказывать мне о Сердце и ритуалах.

Бывший Владетель слегка побелел и сглотнул.

— Ну… я… это… я уже все и рассказал. Ну, что знал.

— Ты знал только три ритуала? — удивился Грон.

— Так а зачем больше-то? У меня же только на них сил и хватало. Вот я и не заморачивался. Ну, пока сила не возрастет…

— А вот об этом поподробнее, — вскинулся Грон. — Как можно нарастить силу?

— Так это… с Сердцем надо контакт постоянный. Держать его. Носить с собой. Спать с ним. Тогда она понемногу расти будет.

— Сильно понемногу?

— Сильно, — вздохнул бывший Владетель. — У меня за несколько лет только на пятую часть выросла где-то. Ну, по ощущением. А на следующую по силе группу ритуалов нужно в три раза больше. Вот я и это… ну… не торопился.

Грон хмыкнул. Бывший Владетель насупился, а потом кивнул на старательно водящего по бумаге пером Бездушного.

— А вы, Господин, у него спросите. Он каждую свободную минуту в библиотеке торчал. Так что он больше знать должен.

— Вот как? — Грон развернулся к бывшему колонтелю и окинул его оценивающим взглядом. Что ж, значит, как только закончит с уже заданными ему вопросами, стоит поспрашивать и об этом. Он перевел взгляд на все еще маячившего в проеме дверей бывшего Владетеля.

— Ладно, иди…

Но тот не исчез сразу, а как-то замялся.

— Мне бы пожрать…

Грон усмехнулся. Вот проглот. И лентяй. И, похоже, даже Владетелем он захотел стать только для того, чтобы никто и никогда не мешал ему жрать и спать. Ну, судя по тому, чему он успел научиться за эти несколько лет в Башне. Считай, ничему: три ритуала и парочка приемов прямой атаки эманациями Сердца, одним из которых он и попытался приложить его в тот раз…

— Что это было? — хрипло спросил Грон, когда его отпустило.

— Ты… ты жив? — обалдело спросил этот тип, представившийся Владетелем.

— Да, — отозвался Грон и задумчиво добавил: — и не только…

Да уж, последствия этой… ну совершенно точно атаки, были очень неоднозначные. То есть он, на какое-то время, совершенно точно впал в нечто вроде состояния грогги, или как там это называется в боксе, но вот затем… Во-первых, слабость и ломота, которые так мучили его последние три дня, практически совершенно прошли. Нет, он не чувствовал себя свежим и отдохнувшим, но то, что он ощущал, было обычной усталостью от пешего перехода длиной в несколько дней, болью от ушиба локтем, который он получил в одной из схваток с земноводными тварями Пущи, тянущим ощущением от легкого вывиха ступни. И не более. А во-вторых… во-вторых, шар, которого он коснулся, был каким-то… теплым. Причем теплым не только, да и не столько, в смысле температуры.

— А ну-ка дай мне это сюда, — негромко произнес Грон, отбирая шар у слегка ошарашенного типа… который мгновенно превратился в уже не слегка ошарашенного.

— Кх-а-ак? — выдавил он из себя спустя где-то минуту, в течение которой демонстрировал полный и абсолютный ступор. — Ка-ак ты смог?

— Чего?

— Взять в руки Сердце Башни, — плачуще простонал он. — Это же невозможно, пока жив Владетель.

— И что?

— Но я-то жив! — взвыл тип. — Кто ты такой? Откуда ты только взялся?! Я… я… я так давно мечтал! Я так долго к этому шел! И вот… — и он разревелся, сквозь слезы крича: — Нет, нет, я… я — Владетель! Я!!!

Грон озадаченно уставился на него. Потом оглянулся по сторонам. Хм… Это — Владетель?! Мать моя женщина… Ой, что-то тут не то происходит.

И тут из-за поворота коридора показалось еще трое Бездушных, которые волокли бешено вырывающегося Черного барона. Грон осторожно убрал руку с шаром за спину. Ну его на фиг — еще дернется как-то не так, врежет по руке — и адью. А с этим Сердцем следовало разобраться. Уж очень оно напоминало по ощущению пальцев и чувствуемой консистенции Око Творца. Вот только размерчик…

— Хорошо, асаул, — прошипел бывший колонтель, — вы выиграли. Не знаю, как вам удалось взять под контроль Бездушных, но вы должны понимать, что этот контроль не может быть долгим. Так что, вполне возможно, у вас уже идут последние секунды этой вашей возможности. Поэтому я предлагаю договориться. Поскольку я уже признал, что проиграл, я готов взять на себя обязательство…

— Скажите-ка, Владетель, — прервал его Грон, разворачиваясь к своему первому пленнику, — ведь это вы создали всех этих Бездушных?

— Д-да… — испуганно произнес тот, осекшись.

— И как, сложный ритуал?

— Н-нет…

Грон бросил на Черного барона выразительный взгляд и усмехнулся. Он не собирался заключать с ним никаких договоров, и ни за что бы не поверил никаким его обещаниям. Изначально Грон собирался, после того как найдет бывшего колонтеля Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мехгина Ахгимага, просто его убить. Но… сейчас перед ним вырисовывался очень перспективный вариант.

— Ты не посмеешь! — прошипел Черный барон.

— Свяжите его и положите в какую-нибудь комнату. И хорошо охраняйте. Я займусь им чуть позже…

Грон тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и махнул рукой бывшему Владетелю.

— Ладно, дуй на кухню. Заслужил.

Тот просиял и мгновенно исчез из проема. А Грон перевел взгляд на Бездушного, стоящего у дверей.

— Проводи-ка меня в библиотеку, — он еще не очень хорошо запомнил расположение помещений в Башне. Ну да, в таком-то цейтноте… Черного барона требовалось превратить в Бездушного как можно быстрее: Грон опасался, что тот как-то успеет вывернуться, ибо бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства уже не раз демонстрировал просто невероятный потенциал выживания…

— Повинуюсь, господин.

А вообще, пожалуй, стоит еще раз, уже не торопясь и основательно ознакомиться с доставшейся ему в пользование собственностью. После захвата Башни он свалился спать… ну, не сразу, а приказав Бездушным, которых в Башне оказалось аж одиннадцать, как следует вымыть, вычистить и проветрить покои. Впрочем, это время он провел с пользой, впервые за более чем неделю вкусно покушав. Повар-Бездушный в Башне оказался на удивление неплох. Впрочем, когда он узнал, откуда он взялся — все стало ясно. А как узнал? Так просто спросил… Потом короткий обход и почти сразу же подготовка к ритуалу — с помощью Владетеля, естественно. Книга, в которой ритуал был описан, оказалась в его покоях. Поэтому, когда Грон, после сна, вызвал к себе бывшего хозяина этой Башни, и начал расспрашивать его о ритуале сотворения Бездушных, тот шустро отыскал талмуд и, тыкая пальцем и брызгая слюной, растолковал Грону все детали ритуала. Который, как выяснилось, был едва ли не самым легким из таковых… Ну и параллельно бывший Владетель просветил принца-консорта Агбера насчет того, что Грон, оказывается, является Первым Владетелем. Ничем иным объяснить то, что его так слушаются Бездушные, и что эманации Сердца, которое подчинил себе другой, причем пока еще живой Владетель, не нанесли ему никакого вреда и даже наоборот, слегка подлечили, просто невозможно. А то, что Грон себя таковым не считает, и не помнит своего прошлого в этом качестве — так это просто от того, что новое воплощение Первого Владетеля пока еще окончательно не укоренилось в новом теле. А вот как укоренится — так Первый тут же и воссияет во всей своей силе и славе… Короче, вывалил на Грона полный бред, скорее приличествующий какому-нибудь неграмотному и погруженному в суеверие крестьянину или представителю городских низов типа метельщика или погонщика волов. Впрочем, после достаточно протяженного по времени общения Грон пришел к выводу, что бывший Владетель по интеллекту от них далеко не ушел. Нет, кое-какую информацию от него получить удалось, но вот что касается ее объективности… Простой человек — куда деваться? Уверен в том, что знает «правду», категоричен и примитивен. Ну, да и Владе… кхм, в общем — бог с ним!

Полностью башню Грон так пока и не обошел. Даже наверх, на дозорную площадку… ну или, вернее, при таких размерах следовало бы назвать ее крышей, так и не поднялся.

Библиотека, несмотря на то, что видел он ее уже во второй раз, снова произвела на него очень сильное впечатление. Нечто подобное Грон видел только в библиотеке Агберского университета. Причем это самое подобное было во многом его собственной заслугой. Обычно книги хранились в сундуках, а на полки выставлялись далеко не везде и, как правило, наименее ценные.

И причина эта была самая банальная — мыши. Эти твари с удовольствием жрали телячью кожу, папирус и бумагу, на которых были написаны большинство книг. Так что когда он повелел построить новое здание университета, в котором предусмотрел размещение книг на полках, ученые мужи поначалу пришли в некоторое замешательство. А потом осторожно попытались отговорить тогда еще принца-консорта Агбера от столь… м-м-м… неразумного поступка. Мыши-то вполне смогут бегать по полкам и подбираться к книгам со стороны бумажного или пергаментного блока, куда кошка никак не пролезет — то есть просто выедать книги изнутри, оставив от них вполне себе внешне целые обложки. Да и те в конце концов доедят… Вследствие чего при строительстве библиотеки пришлось серьезно озаботиться специальными «антимышиными» мероприятиями.

Но эта библиотека была заметно больше. И без кошек. Похоже, она как-то была защищена от мышей — ну, или какие твари их тут заменяли…

Грон оглянулся. Бездушный привычно занял место у дверей. Безопасность Владетеля была для Бездушных абсолютным императивом, это Грон знал еще до того, как попал в Башню. Вернее, безопасность лица, отдающего приказы… потому что на Владет… кхм, черт разберет их нынешнюю иерархию, так вот, потому что на того, кто вроде как по всем формальным признакам (он их сотворил, он еще жив и даже весьма упитан) все еще оставался их Владетелем, они никакого внимания не обращали. Ну почти. А вот за Гроном следовали тенью. За ним и за Сердцем — когда они с этим Бездушным, торчавшим на охране палат у дверей, двинулись в библиотеку, то в палаты тут же отправился другой Бездушный, дабы занять пост у Сердца.

Все эти смены осуществлялись автоматически и без дополнительных распоряжений — похоже, эти Бездушные, кроме улучшившихся физических кондиций, нечувствительности к боли и живучести, получили еще и возможность как-то общаться между собой помимо обычных для человека возможностей. И все это требовало изучения, прежде чем Грон отправится в следующую Башню, разбираться с очередным Владетелем.

Если здесь повезло, и он наткнулся не просто на слабого Владетеля, не до конца овладевшего возможностями Сердца, а еще и на порядочного тупицу, банально просравшего выпавший ему шанс, бездарно растратив имеющееся у него время (впрочем, простые люди, как правило, так чаще всего и поступают), то с другими Башнями так точно не повезет. Нет, шанс на то, что ему удастся взять под контроль Бездушных и в следующей башне был. И неплохой. Но вот чем может ударить по нему опытный Владетель — пока покрыто туманом. И поэтому прежде чем лезть в очередную Запретную пущу, стоило как следует разобраться, чем его могут там «угостить». Ну да библиотека ему в помощь…

В палаты он вернулся ближе к полночи. Бездушный, бывший ранее колонтелем Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мехгином Ахгимагом, а затем бароном Гуглебом, известным также под кличкой Черный барон, продолжал аккуратно скрипеть пером о бумагу. У его правой руки уже высилась довольно заметная стопка листов, исписанных мелким, аккуратным почерком. Грон подошел к столу, взял верхний листок, пробежал глазами несколько строк и присвистнул. Да уж… силен был злодей — глубоко копал. Чтобы вывернуться из такой хватки, требуется иметь железную волю и… большую удачу.

Пожалуй, все выигрыши Грона в их предыдущих схватках до сих пор были связаны с тем, что он обладал знаниями и умениями не только в оперативной работе, но и в области войсковых и армейских операций. Именно в оперативной работе и в области тайных операций бывший колонтель его, скорее всего, серьезно превосходил. Не на голову, конечно, но в таком деле и, так сказать, на волосок уже серьезное преимущество. А вот там, где дело доходило до прямого войскового столкновения — Грон выигрывал вчистую. Что, впрочем, было немудрено, учитывая тот опыт, который он приобрел в своем предыдущем мире, когда создавал и обучал свой Корпус, а потом прошел с ним, почитай, всю цивилизованную часть того мира.

Грон положил листок на место и задумался. Следовало спланировать, что делать дальше — возвращаться в Агбер, поскольку основная опасность, исходящая из Запретной пущи, устранена, или задержаться в Башне. Сюда в любом случае придется возвращаться, это совершенно понятно — здесь слишком много не просто интересного, но жизненно важного, особенно в свете грядущей войны с Владетелями. Но как лучше — заняться исследованием этих богатств и хотя бы их, так сказать, виртуальной каталогизацией сразу, либо сначала успокоить своих и уж потом…

— Я закончил, господин, — послышался от стола голос бывшего колонтеля, бывшего барона и… по большому счету бывшего человека тоже.

— Хорошо, — отозвался Грон, а затем развернулся и упер в Бездушного задумчивый взгляд. А вот сейчас и решим… Бывший Владетель говорил, что этот каждую свободную минуту в библиотеке торчал. Значит, пусть делится «накопанным».

— Расскажи мне, что ты искал в библиотеке и что важного успел узнать в процессе этих поисков…

Эпилог.

Гаруз ворвался в кабинет графа Эгерита, буквально отшвырнув секретаря, что-то отчаянно и визгливо блеящего ему в спину.

— Что случи… — раздраженно начал граф, сердито насупив брови.

— Во дворце Бездушные! — грубо оборвал его гость.

— Что?!! — граф вскочил на ноги, а потом побледнел и обессиленно опустился в кресло. — Значит, он не сумел…

Грон ушел в свой последний поход уже почти полтора года назад. И пока все признаки скорее подтверждали вывод о том, что его миссия в Запретной пуще окончилась успехом, чем наоборот. Пусть даже и ценой его собственной жизни. Мятеж в Насии удалось подавить, агентура барона Гуглеба в Агбере была выявлена и практически разгромлена, так что Эмальза с наследником престола смогли спокойно вернуться обратно в Агбер-порт. Да и ситуация вокруг Агбера так же стабилизировалась.

— Значит, нет, — мрачно отозвался Гаруз, а потом добавил: — И они идут к покоям Наследника. — После чего развернулся и быстрым шагом покинул кабинет. Граф некоторое время сидел, невидяще уставя взгляд в какую-то точку на правом косяке двери, а затем грустно улыбнулся и встал. Выйдя из-за стола, он ухватил перевязь со шпагой, уже Владетель знает сколько времени торчавшей в стойке в углу его кабинета, скорее просто напоминая ему о том, что он — воин и дворянин, чем потому, что могла ему действительно пригодиться, надел ее через плечо и вышел в коридор.

— Ваша свет… — испуганно начал секретарь. Но граф оборвал его небрежным жестом и широким, даже можно сказать торопливым шагом двинулся к выходу из приемной. Ну да, торопливым, если принимать во внимание его возраст.

Они там были все — Шуршан, Гаруз, барон Экарт, шейкарка, а кроме них здесь толпилось еще около полусотни различного народа, часть из которого он знал, а большинство из остальных, скорее всего, видел.

— Граф… — несколько недоуменно произнес барон Экарт, увидев его, — но зачем?

— Зачем? — граф подошел к барону и, развернувшись на каблуках привычным, но уже слегка подзабытым движением, выбросил из ножен ангилот. — Он был и моим другом, барон. Неужели вы считаете, что я вот так, без боя, отдам им его сына?

— Но… они же…

— А какая мне тогда уже будет разница? — усмехнулся граф Экарт и в следующее мгновение стиснул зубы. Потому что впереди уже слышались мерные шаги тех, под чьими клинками им предстояло сегодня умереть…

Они вошли в преддверную залу и… остановились. Несколько мгновений люди и Бездушные молча обменивались взглядами, с одной стороны — яростными, а с другой — абсолютно равнодушными. А затем одна из фигур, затянутых в известные всем шести королевствам доспехи Бездушных вышла вперед и… ехидно спросила:

— Ну и какого хрена вы вот так тупо полезли под клинки?

Несколько секунд в преддверной зале висела напряженная звенящая тишина, а затем Шуршан ошарашенно выдохнул:

— Онотьер?!.

— Нет, хрен с горы, — сварливо отозвалась фигура, а затем махнула рукой: — Ну ладно, раз уж все равно все собрались, давайте-ка двинем в зеленую залу и…

Закончить он не успел, потому что Шуршан заорал во все горло:

— Онотьер!!! — и ринулся вперед, отшвырнув в сторону ангилот.

Примечания.

1.

Ср. у Евтушенко: «Езжу, плаваю, летаю…» Грон переделал стихотворение из тех соображений, что в Средневековье еще никуда не летают, во всяком случае обычные люди, а не Владетели. — Примеч. авт.

2.

Экспроприации, то есть откровенный грабеж и разбой, практиковавшиеся революционерами с целью добычи денег на собственное существование, на содержание лидеров в эмиграции в странах Западной Европы, а также на иные аспекты революционной деятельности.

3.

Дезинформация — специально подбрасываемая противнику иногда верная, иногда неверная частично, а то и полностью информация с целью ввести его в заблуждение.

4.

«Чеснок» — специальное приспособление против кавалерии. Представляет собой небольшой свинцовый шар с торчащими из него четырьмя шипами.

5.

Согласно традициям шейкарцев двое воинов могут драться друг с другом в обычном, не до смерти, поединке только один раз в день. Это называется «дневным поединком» и считается чем-то типа… игры в шахматы. Просто приятным развлечением.

6.

Семь свобо́дных иску́сств, или семь во́льных искусств — круг учебных наук, то есть дисциплин, в эллинистическую эпоху в Греции, Древнем Риме и средневековой Западной Европе. Подразделялись на «тривиум», включавший в себя грамматику, диалектику и риторику, и «квадривиум», состоящий из геометрии, арифметики, музыки и астрономии. При этом стоит помнить, что привычные названия школьных предметов в средневековье означали нечто куда более обширное, чем мы понимаем под этим сейчас. Например, средневековая геометрия включала в себя еще и начала архитектуры, а грамматика — логику и начала системного анализа. И т. д.

7.

Архипелаговое море — часть Балтийского моря между Ботническим и Финским заливом. Отличается гигантским количеством островов, которые образуют известные финские шхеры.

8.

Гео́ргий Фра́нцевич Милля́р (1903–1993) — советский, российский актёр театра и кино, по собственному определению, «вся нечистая сила нашего синематографа». Снимался в роли бабы-яги в фильмах-сказках «Василиса Прекрасная», «Морозко», черта в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», Квака в «Марье-искуснице» и т. п. Народный артист РСФСР.