Часть вторая. МЕКСИКАНСКИЕ СТРАСТИ.

— Знаешь, ангелок, я тут одну интересную историю раскопал в архиве.

— И что?

— А то, что эта история вызвала у меня неясную тревогу. Не могу пока объяснить что к чему, но после первых же строк у меня возникло ощущение непоправимой ошибки. И ошибка эта связана с нашим прошлогодним путешествием.

— Да, веселые деньки тогда были! Помнишь, как тебя Непобедимая уделала!

— Ты про себя вспоминай, сам-то после гарема как индийский брахман выглядел — со звездой во лбу.

— И не говори! Мне до сих пор кажется, что перламутровая родинка все еще на месте, нет-нет, да и засветится в темноте! Интересно, как там Самсон поживает?

— А что с ним сделается? Царствует себе на здоровье. Сколько в его измерении лет прошло?

— Десять.

— Да, бежит время… Марта, наверное, замуж уже вышла.

— Ты все тоскуешь по ней?

— Не то чтобы тоскую, но когда дядюшка очередную невесту подсовывает, вспоминаю. После нее все местные девицы кажутся какими-то бестелесными.

— Вот тут я с тобой согласен — телеса у Марты были…

— Не трави душу, что откопал-то?

— Сценарий судьбы цыганского сына. Прочти вслух.

Бенедикт взял дискету, опустил в дисковод. Его пальцы отстучали на клавиатуре пароль. Экран засветился знаками, и ангел прочел вслух следующее:

— Мальчик. Рост, юс пропускаю. Родился у хозяйки публичного дома Анны-Беллы и цыганского барона по кличке Барон. Отец, возмущаясь аморальным образом жизни матери, похищает ребенка, оставляет его в таборе и напивается в стельку. В это же время во дворце пропал наследник. Нянька, боясь наказаний, покупает младенца у цыган, чтобы зам-нить им пропавшего принца. По ошибке ей подсовывают сына Барона. Протрезвев, Барон приходят в ярость, но никто не знает, кем была ночная гостья. Младенец занимает место принца, после чего его похищают еще раз. Вполне нормальный сценарий, не понимаю, что в нем такого подозрительного?

— Не знаю, но ощущение большой пакости не проходит. Ты читай дальше, ангелок.

— Итак, где я остановился? А, вот! Прожив семнадцать лет в нищете и пороках, сей ребенок пускается в странствия. Пройдя через многие испытания, он воцаряется в королевстве Талона на долгие годы под именем Самсон Разноглазый. Кого-то напоминает этот…

— Самсон…

— Точно, это же наш воришка! Что же получается, он — это не он?

— Ангелок, выражайся точнее. Ты хочешь сказать, что Самсон на самом деле не Самсон, а кто-то другой?

— Нет, он, конечно, Самсон, только не король, а цыганский сын! Получается, что…

— Что мы нашли не того младенца! — завопил Гуча. — Посмотри, кто составлял сценарий судьбы рыжего мошенника?

Венедикт быстро пробежал глазами текст, нашел подпись и, изменившись в лице, дрожащим голосом произнес:

— Бенедикт, практикант издательства, третья степень допуска.

— Ты?!

— Я?!

— Идиот! — Черт сгреб со стола бумагу и какие-то брошюры, сложил все это в аккуратную стопку и, размахнувшись, ударил ею Бенедикта по голове.

— От тебя одни неприятности. Ты же сам это накатай, бумагомаратель! И как у тебя совесть не проснулась?! Мы же все Иномирье прочесали с этим ворюгой, а ты?!

— А что я? Что я? — Бенедикт уклонялся от уларов, которыми осыпал его друг, и одновременно пытался собрать разлетающиеся листки.

— Придурок, идиот, олух царя небесного!!!

— Дядю не трогай!

— Я трону, я всех трону! Из-за тебя я до сих пор повышения не получил, торчу в этой норе, как канцелярская крыса! — Гуча молотил Бенедикта всем, что попадалось под руку, тот уворачивался.

— Канцелярия-то Небесная!

— Да хоть трижды небесная! — прокричал черт. — У меня, между прочим, тоже кодекс чести есть! Если я обещал вернуть наследника, значит, должен вернуть!!!

— Кодекс чести, — передразнил друга ангел. — Уголовный кодекс по тебе плачет!

— Ну, ангелок, допрыгался. — Гуча сгреб ангела за грудки и припечатал к стене. — Ты о Самсоне подумал? А о принце, о настоящем принце? Куда его по твоей милости закинуло, ты можешь представить?

— Я же молодой был, глупый, — оправдывался Бенедикт, прикрывая голову рукой.

— А сейчас ты старый и мудрый, — съязвил черт. — Ну и как исправлять будешь? Я, между прочим, из-за тебя слово нарушил.

— Тоже мне, клинический джентльмен нашелся! Я что-то не помню, чтобы ты так спешил с Гризеллой рассчитаться — пижаму-то семнадцать годков нес, белошвейка несчастная!

После этих слое у черта отказали последние тормоза, и, сцепившись, друзья покатились по полу, завершая погром в комнате.

— Так-так-так! — раздался над ними противный старушечий голос. — Годы идут, а вы все те же! Говорила я Боссу, что собьешь ты его племянника с пути истинного — не поверил. Каркаешь, говорит, старая. Мальчик с ним мужества наберется! Набрался, как же! Хулюганства набрался! Тьфу!

— Гризелла! — в один голос воскликнули друзья и замерли на полу в неудобной позе.

Антея лежал на спине, одной рукой вцепившись в Гучин рог. Другой рукой он дергал черта за хвост. Черт, уворачиваясь от ударов мощных крыльев, колотил Бенедикта по лицу кулаком. Ведьма прервала их как раз когда Гучина рука соскользнула с лица ангела на нимб и Гуча от неожиданности, наверное, забыл ее убрать. В комнате противно запахло паленой шерстью.

— Ты ручку с нимба-то убери, милок, обжегся, ласково проворковала Гризелла. — А ну дайте бабушке стул, паршивцы!

— Уй, — взвыл черт, приходя в себя. Он вскочил ноги и потряс обожженными пальцами.

— Извините нас, уважаемая Гризелла, мы, кажется, несколько увлеклись. — Бенедикт снова стал вежливым мальчиком и подал гостье стул.

— Так-то оно лучше, — удовлетворенно хмыкнула ведьма и села, но, как всегда не специально, Бенедикт попал впросак — у стула оказалась сломана ножка. Бабка упала на пол, высоко задрав ноги.

Друзья тупо смотрели на задранные вверх кривые конечности. Обтянутые черными чулками в сеточку, с кокетливыми подвязками над острыми коленками, ножки Гризеллы торчали из пышных оборок коротеньких панталон. До того чулки эти нелепо смотрелись на изогнутых ведьминых нотах, до того не сочетались со стоптанными домашними тапочками, а изящное кружево нижнего белья пребывало в таком диссонансе с мешковиной верхнего платья, что парней пробрал смех. Они заржали, как молодые жеребцы, икая и кашляя, забыв про недавнюю драку и склочный Гризеллин характер.

— Ироды! — пискнула ведьма. Она кое-как поднялась, одернула юбку и, набрав полные легкие воздуха, завопила: — Фулюганы проклятые! Я на вас жаловаться буду!

И вышла. Ангел с чертом переглянулись, спрятали улыбки и кинулись следом.

— Гризелла Бенесафуиловна, — увещевал рассерженную старуху с одной стороны Гуча, — он не знал, он не нарочно. Вы же знаете, наш Бенедикт такой растяпа!

— Извините, пожалуйста, — лепетал с другой стороны Бенедикт, — так неловко вышло. Я бы никогда такого специально не сделал. А смеялся я просто от нервов.

— От нервов, Гризеллочка, от нервов, — уговаривал разъяренную ведьму черт, — его и припадки бьют, и галлюцинации преследуют. Грешно на психа обижаться! С чем пожаловала-то?

— Так я вам теперь и сказала! — Гризелла на секунду притормозила и показала им свою знаменитую фигу. Потом, прихрамывая, заковыляла дальше. Судя по направлению — в кабинет Большого Босса.

— Не надо к дядюшке! — закричал ангел, покрываясь холодным потом. Напакостившие друзья схватили старушку под локотки.

— Пощади, не держи зла? Мы возместим тебе моральный ущерб, — проговорил Гуча, который довольно хорошо знал ведьму.

— Вы мне материальный возместите, а за моральный я сама с вами рассчитаюсь! — прошипела бабка и показала дырку на чулке.

— Гуча заштопает, он умеет, — не подумав, ляпнул ангел, за что получил подзатыльник от скорого на расправу черта, а проходившие мимо служки из отдела Нравов, услышав эти слова, прыснули.

— На старушек потянуло, молодые приелись? — ехидно поинтересовался один.

— Брысь, идиоты! — огрызнулся черт. Насмешники удалились, свернув в ближайший коридор.

— Гризелла Бенесафуиловна, — снова подкатил к ведьме Гуча, — зайдем ко мне, посадим, пропустим по стопочке. У меня случайно завалялась парочка симпатичных чулок. Я их вам подарю, а вы расскажете, с чем пожаловали.

— Мы же старые знакомые, почти родня, — вставил Бенедикт.

— Чур меня от такой родни, — проворчала ведьма и с интересом посмотрела на Гучу: — А чего по стопочке?

— Настоечка волшебника Амината, с прошлого года завалялась, ох и хороша! — черт причмокнул губами.

— Наливай, — махнула рукой Гризелла и облизнулась.

— Не здесь же, — шепнул Гуча и показал на дверь с та6личкой «БОГ». — Пойдем ко мне, приглашаю.

Друзья подхватили ведьму под локотки и, осуществив мгновенную телепортацию, оказались в холостяцкой каморке черта.

— У меня тут не прибрано, — засуетился Гуча, смахивая со стола хлам.

— Стопочки-то куда? — Гризелла поймала на лету хрупкие сосуды для иноземных напитков и водрузила их на место. — Нельзя так! Нам до твоей чистоты дела нет, доставай настоечку!

Черт поставил на стол квадратную бутыль из темного стекла, открыл ее, и в стопки потекла густая светящаяся жидкость. Ведьма выпила и на минутку замерла, прислушиваясь к тому, как растекается по телу дурная… энергия.

— Хороша! Сначала чулки, потом расскажу, с чем пришла. — Гризелла достала длинную папироску, поманила ангела крючковатые пальцем и, наклонившись к нему, прикурила от нимба. — Удобная зажигалочка, но, говорят, от нимбов рано лысеют.

— Разве? — Бенедикт почесал затылок, но задел нимб и отдернул руку.

— Ты чулочки-то ищи, — напомнила Гуче ведьма.

Она села на край стола, закинула ногу на ногу, затянулась и выпустила столб дыма к потолку.

— Сей момент, — улыбнулся Гуча и приступил к поискам.

Он методично выворачивал ячейки в стенах, извлекая на свет разнообразные предметы интимного женского туалета. На полу уже выросла высокая горка белья: трусики, лифчики, комбинации, а черт вытаскивал все новые и новые кружевные штучки.

— Да где же они? — разозлился Гуча, вытягивая из-под кровати длинные панталоны с оборками.

Он в сердцах швырнул их в общую кучу и полез в вентиляционный люк. Нащупав рукой комок нежного шелка, обрадовался, но, рассмотрев находку, вздохнул — это была розовая сорочка на бретельках.

Наблюдая за тщетными поисками, ведьма искренне веселилась, а Бенедикт, выпив для храбрости стопочку, спросил:

— Скажи, пожалуйста, Гуча, а ты случайно не этот?

— Не понял, — Черт вытащил стопку мужских штанов, среди которых завалялись две ночные рубашки, еще одни панталоны и пояс верности!!! Он ошарашенно посмотрел на железные трусы, пожал плечами и бросил их в общую кучу.

— Ну, этот, транс… — Ангел запнулся. — Может, у тебя нарушения?

— Выражайся яснее. — Гуча снова взял пояс верности и повертел его в руках — замок оказался спиленным. — Господи, когда же это было?.. Что ты сказал?

— Я говорю — нарушения…

— Чего нарушения?

— Видимо, ориентации, — прыснула ведьма, покосившись на гору нижнего белья.

— Может, ты этот… — Ангел опять замолчал, боясь выговорить следующее слово.

— Который?! — Гуча двинулся на Бенедикта, замахиваясь железными трусами.

— Ну… трансвестит… вот, — закончил фразу осмелевший после настойки ангел. — Или вуайерист. Голубой, одним словом.

— Гад! — Черт стукнул Бенедикта поясом верности. Тот мешком рухнул под стол, а злой черт отшвырнул металлическое белье в сторону.

— И как их бабы носят, — проворчал он, потирая руку. Ведьма расхохоталась, а черт достал Бенедикта из-под стола и усадил на стул.

Гризелла отыскала стакан побольше, наполнила его до краев и приказала:

— Открой рот!

Гуча, придерживая потерявшего сознание Бенедикта, послушно открыл рот.

— Не ты открой, а пострадавшему открой, — фыркнула ведьма.

— А! — Черт разжал ангелу губы, и Гризелла влила в рот содержимое стакана.

Бенедикт выпучил глаза, в горле булькнуло, но он благополучно сглотнул и зашарил рукой по столу в поисках закуски.

— Не ищи, привык у людей жрать от пуза, — усмехнулась ведьма, но, пожалев несчастного, нашла в бездонных карманах корочку хлеба и протянула ангелу. Бенедикт схватил ее, понюхал и икнул.

— Зря ты так, я не хотел тебя обидеть, — сказал он, отщипывая от крошки от корки, — но объясни зачем тебе столько женского белья?

— Я, ангелок, мужчина горячий, женщины меня любят, а чтобы я их любовь подольше помнил, подсовывают разные штучки. Забывают на память. Как этим дурам ни объясняй, что у меня не склад — Не понимают, а выкинуть все руки не доходят. — Гуча снова запнулся о пояс верности, в сердцах пнул его и пообещал сам себе: — Обязательно выброшу, сегодня же!

— Раскидался добром, — возмутилась Гризелла. Она достала из кармана носовой платок, по размеру больше похожий на скатерть, уложила на него эротичные штучки и завязала крепким узлом. Внимательным взглядом прошлась по комнате, высматривая, не завалялась ли где еще какая-нибудь вещичка. Узрела злосчастный пояс верности, подхватила его и с большим трудом затолкала в раздувшийся узел. — Как же, выбросит он! Такая прелесть пропадает! Развыкидывался, транжира. Ладно, прощаю вам чулки, а этому я найду применение! Веревочки нет случайно?

Черт сунул руку в карман и достал из него чулки — черные чулки с кокетливым швом сзади. Он кинул их ведьме, та, ловко поймав, обвязала ими тюк с вещами, повесила на плечо и удовлетворенно пробормотала:

— Плодотворный день! Ах, да! Привет вам передает ваш дружок. Просит, чтоб навестили. Слезно просит, между прочим.

— Что случилось? Он болен? — вскинулся ангел.

— Опять на краже попался? — предположил Гуча.

— Да нет, не то. Война у них. Брунгильда Побежденная осадила столицу — требует выдачи жениха. Тебя то есть. Такой бардак в Иномирье! Лет сто ничего подобного не случалось.

— Да наделали мы там дел, — мечтательно прошептал Бенедикт.

— Наделали, соколики, наделали! Самсон до сих пор разгрести не может! Он уже и к цыганам сбегал, да не вышло. Вернули — без него править некому. Просил вас прибыть и серьезно во всем разобраться.

— Он же король, вот пусть и разбирается! — возразил черт.

— Он говорит, что ошибочка вышла. Он — это он. Медальон украл, на маму с папой не похож, и тяга к воровству для принца подозрительна, кровь у него не голубая, а красная. Говорит, сам проверял! — Гризелла протиснулась в дверной проем, выволокла за собой узел и пропела: — Прощайте, добры молодцы!

— Прощай, Гризелла, и спасибо за весточку, — ответил ей Гуча, но старуха, занятая подсчетом барышей, что достанутся ей после продажи дармовых товаров, уже не слышала его.

Перед глазами ангела встала картина безрадостных событий, происходящих в Иномирье. Он поежился.

— Что делать будем?

— Ты не поверишь, ангелок, но я не знаю, — ответил ему Гуча.

Он подошел к столу, взял рюмку и поискал глазами бутылку с настойкой, но наглая ведьма, не спросив, прихватила ее с собой. — Должен же хоть кто-нибудь знать, куда делся настоящий наследник.

— Пойдем в справочное бюро, они каждые движения фиксируют, а оттуда — в отдел Статистики, где-нибудь да найдем!

— А что, мысль, — согласился Гуча.

Они быстро телепортировались в справочное бюро. Черт, пытаясь высмотреть свободного клерка, произнес:

— В слаборазвитых мирах очень популярны мифы о загробном мире, так вот это место очень напоминает мне ад, описываемый в них.

В огромном заде с легкими хлопками появлялись и подрали ангелы и бесы, стрекотали компьютеры, поглощая информацию, инфополосы выплевывали указы и распоряжения, которые срочно направлялись к адресату, а из динамиков музыкой неслась перебранка начальников всех рангов и размеров.

— Дело особой срочности, — Гуча ухватил за рукав пробегающего мимо беса.

— Сектор двенадцать, — буркнул практикант и исчез.

— Придурок, — выругался Гуча и остановил следующего: — Дело первой ступени допуск А. Распоряжения Большого Босса! Год 27322, день 812/а. Информация.

— Ничем не могу помочь. У нас были перебои с энергией, что-то случилось в отделе Техногенных миров, кажется, неудачный опыт. Работа справочного бюро и нескольких соседних отделов в этом секторе была парализована, — скороговоркой протараторил клерк и убежал.

— Невежа, — покачал головой ангел, и друзья понеслись в отдел Развитых цивилизаций.

Магистр механики и кибернетики, рассеянный, как все профессора, не сразу понял, что от него требуется, но, как только до него дошла важность поставленной задачи, моментально собрался и, подумав, вспомнил события того дня.

— Да-да-да, припоминаю, было такое. — Профессор подошел к компьютеру и вывел на экран информацию. — Вот оно! В мире 72/ХУ изобрели оружие, способное повлиять, на судьбу не только этого измерения, но и трех соседних. Мы не нашли ничего лучшего, как забросить изобретателя этой гадости в глубокое прошлое. Операция потребовала огромного отчества энергии, но мы провели ее с блеском! Без потерь, конечно, не обошлось, но кто от них застрахован?

— Про потери подробнее, пожалуйста, уважаемый Авпраксий, меня интересует фольклорный мир 315/ВС. Тип Фэнтези.

— Да-да-да, — снова забормотал профессор, стуча по клавишам. — Вот ваш 315/ВС. Тоже попал в зону, так сказать, сбоя. Пространственно-временной разрыв пересек его и несколько других. Естественно, случился ряд выпадений предметов и живых особей, но мы проконтролировали, чтобы обошлось без инцидентов. Интересующий вас объект попал в 218-е измерение, а именно в сектор — 666.

— Боже мой, врагу не пожелаю. — Гуча прикрыл глаза. — Бедняга!

— Согласен с вами, — грустно покачал головой профессор, вводя новые данные в машину. На экране появилась карта огромной страны с яркой точкой в центре. — Пожалуйста — Россия, район Уральских гор город Зелепупинск. Население города — две тысячи особей. С момента провала прошло двадцать семь местных лет. Объект наблюдения наделен ярко выраженными задатками лидера, но, что радует, в данный момент он на свободе. Обратите внимание на местную одежду и речь, чтобы не попасть впросак. Это все чем я могу вам помочь, юноши.

— Россия, значит, — задумчиво произнес черт. — Я с нею в сорока двух измерениях сталкивался, и в каждом национальная гордость была довольно своеобразно выражена. Что ж, благодарим вас, профессор, вы нам очень помогли. Пойдем за реквизитом, ангелок…

…Альберт Иванович Полухайкин принимал душ. Финская сантехника, в полной надежности которой его уверяли поставщики, вдруг загудела. Краны, выплюнув несколько капель кипятка на бритый затылок хозяина, взорвались, а дорогущая кафельная плитка расползлась прямо под ногами сеткой трещин. Полухайкин, мокрый и злой, выскочил из ванной и, оставляя мыльные следы на антикварном ковре какого-то там века, побрел к телефону, по пути смахивая с накачанного стокилограммового тела мыльную пену. Снял трубку, отщелкал номер. Услышав ответ, торопливо, будто за ним кто гнался, заорал:

— Ты, типа, это! А ниче!!! А слесарей сюда, вот че!!! Я че, терпила тебе, не фиг меня за фраера держать! Да, опять накололи! Да, с сантехникой! Бери выше — взрыв! Слесарюг сюда — если не исправят, то останутся без чайников. Ты мне понты не колоти — урою! В натуре, и миноискатель прихвати — может, еще где заложено…

Эту содержательную речь Полухайкин не закончил — в трубке послышались противные хихикающие гудки. Новый русский рванулся прочь, но не успел — телефон взорвался. Осколки забарабанили по широкой спине, оставляя на ней кровавые полосы.

— И с телефоном осбсохатился, в натуре, — грустно прокомментировал сие событие Альберт Иванович, вздохнул и, вдруг вспомнив, что он не одет, потащился в спальню.

Стоя у огромного, во всю стену, шкафа, он некоторое время тупо смотрел в него, потом, спохватившись, достал спортивные штаны и просторную футболку. Оделся, задвинул зеркальную дверцу на место и посмотрел на свое отражение. Перед ним в зеркале стоял двухметровый детина. Плечи — косая сажень. Короткая, ежиком, стрижка, квадратные лоб и подбородок, лохматые брови над черными бусинками глаз, крупный нос картошкой. Полухайкин снова хмыкнул — красавцем он себя не считая, но полагал, что выглядит очень представительно, как, впрочем, и должен выглядеть настоящий мужик.

Бросив взгляд на постель, где под одеялом угадывалась фигура его постоянной подруги Ляли, он снова вздохнул. Как же ему надоели эта вечно голодные, злые девки, телом похожие на батареи нейтрального отопления! Как же хочется обнять нормальную бабу с пышными формами. И чтобы не голосила от его крепких объятий, как эта щенки.

— Ой, пупсик, ты уже здесь, а мне такой перстенек снился, как будто Ленка всего за полштуки баксов предлагает. А я ей вроде отвечаю, поди, гонишь, а она…

Полухайкин отключился от болтовни проснувшейся подружки, продолжая в уме составлять список качеств идеальной, в его понимании, женщины.

— …закатили в кабак, и, представляешь, бабки кончились…

Альберт подумал, что его супруга должна уметь молчать, экономить деньги, знать, как их зарабатывают…

— Посмотри. — Я Ляля вскочила на ноги и приспустила трусики, оголив пупок.

— И что? — с недоумением спросил потерявший нить разговора Полухайкин.

— Как что? Это же жировая складка в зародыше!!! — Глаза у Ляли округлились, а в голосе зазвенел ужас. — Придется на диету садиться.

— Помешались они все, что ли? — вздохнул Полухайкин, закрывая за собой дверь. Впрочем, Ляля так увлеклась разговором, что не заметила ухода собеседника. — Моя будет в три обхвата, и обязательно с грудью, и чтобы рожать сама могла, и кормить детишек, и чтобы семья…

Альберт вздохнул — женщины были вторым разочарованием в его жизни. Его положение нового русского, первого в Зелепупинске, обязывало иметь любовниц, согласно моде плоских и бестелесных, а такие были очень глупы. Умные в Зелепупинске не задерживались.

Первым же разочарованием и была невозможность пользоваться навороченной техникой. Будто злой рок преследовал его. Все приборы в радиусе десяти метров начинали взрываться. Это касаюсь любой техники — хотя у Альберта была шикарная ванная комната с джакузи и прочими прибамбасами, как следует вымыться он мог только в допотопной русской бане.

— Бред какой-то, — пробормотал он и спустился вниз, на первый этаж, болезненно морщась при каждом шаге. Лампочки за его спиной лопались, осыпаясь сверкающим стеклянным дождем. Хотя он привык к этому и почти не обращал внимании, сегодня все казалось особенно зловещим. — К бабке, что ли, сходить? Типа, порчу снять.

К счастью, на кухне приборы оказались выключенными, и он, потянув на себя ручку бара, наугад в темноте нашарил бутылку и припал к горлышку, снимая стресс.

За окном полыхнула трансформаторная булка — в микрорайоне погас свет. Команда пожарников, за зарплату круглосуточно дежурившая у дома Полухайкина, оперативно сбила пламя.

— Господи, ну когда же все это кончится? — сказал вслух Альберт и снова присосался к горлышку, делая большие глотки…

В дальнем углу кухни на пустом месте появился огненный столб. Несчастный Альберт выронил бутылку и заплакал.

— Типа… пожар… опять… — бормотал он, размазывая по лицу скупые мужские слезы. Но пожара не случилось — свечение исчезло, а в углу нарисовались два темных силуэта. — Барабашки, в натуре, — сделал вывод Полухайкин, — точно, порчу снимать пора! Или лучше батюшку пригласить?

Он поскреб затылок. Потом решил, что утро вечера мудренее и вышел в гостиную. В огромном камине весело плясали языки пламени, освещая часть комнаты. Хозяин упал в кресло и устало вздохнул — барабашки вошли следом и сели напротив.

— Ну и прикид, — покачал головой Полухайкин, разглядывая гостей.

Гости оказались разномастными — брюнет и блондин. Брюнет обладал цепким взглядом профессионального киллера. Этот взгляд совсем не вязался с черным фраком оперного певца и устаревшей бабочкой на кружевной манишке.

Блондин казался типичным лохом, каких мальчики Альберта пачками стригут на вокзале. Казалось, парень чему-то удивился, и в этот момент его ударили по голове тяжелым предметом. Глаза так и остались навсегда вытаращенными, а взлетевшие вверх брови норовили уползти под тюбетейку. Может, в жизни он был и не так глуп, но Альберт, посмотрев на яркую кофточку, какую можно увидеть в паре с сомбреро, а не с тюбетейкой, ситцевые трусы до колен и почему-то лапти, усомнился в этом.

— Это он, — удовлетворенно произнес брюнет.

— Почему ты так уверен? — Брови блондина все-таки юркнули за край головного убора.

— Сам посуди — такой дворец в этом захолустье мог построить только настоящий король! — Брюнет оглядел гостиную так, словно мог видеть в темноте. — Точно он!

— Ребята, вы типа это, барабаньте скорей! Три часа утра, я спать хочу. — Полухайкин зевнул. — Давайте взрывайте, что еще осталось, и баиньки.

— Он имеет в виду тамтамы? — Блондин повернулся к чернявому. — На чем барабанить?

— А вот это мне по барабану. — Первый новый русский города Зелепупинска снова зевнул. — Главное, чтобы быстро.

— Ну что, начнем? — спросил белобрысый. — Сам просит.

Брюнет кивнул. Гости встали с дивана, подошли к измученному ночными событиями Полухайкину и, подхватив его под локотки, вознеслись.

Именно так описывала эту картину братве и милиционерам подруга Альберта Ивановича. Она вошла в комнату как раз в тот момент, когда троица взлетела под потолок и исчезла, оставив после себя голубое свечение.

— Сгорел, как есть сгорел. Синим пламенем, — трактовали это событие бабульки на окрестных лавочках.

Вознесен, — утверждали члены местной религиозной общины.

Сам Полухайкин ничего ню почувствовал. Просто моргнул — и вместо привычной гостиной перед ним предстала средневековая зала, в дальнем углу которой стояла кровать королевских размеров. С кровати доносился богатырский храп. Стены, сплошь увешанные гобеленами, поддерживали находившийся где-то далеко потолок. Пол был покрыт коврами. И только приветливо танцующий огонь в камине напоминал о доме.

— Приехали, — почему-то шепотом сказал брюнет. — Буди ворюгу.

Блондин на цыпочках подошел к постели, но лапти зацепились одна за другую, и он грохнулся на пол, по пути опрокинув ночной горшок.

— Вас сразу на куски рубить или вы так запомните, что раньше обеда меня будить нельзя? — басом сказал кто-то. Из-под одеяла выдвинулись две ноги с грязными пятками и одна рука, которая эта пятки почесала. — Уйдите с глаз моих, остолопы!

— Смотри, ангелок, Рыжий за десять лет ругаться по-королевски научился! Пошли отсюда, может, он за следующие десять лет править страной научится? — съязвил Гуча.

С кровати упал ворох одеял, покрутился по полу и развернулся, выпустив на волю рыжую голову с разноцветными глазами.

— Пришли, — выдохнул Самсон и поднялся.

Из тонкого паренька вырос сильный мужчина. Мышцы перекатывались под загорелой кожей. Плечи развернулись вширь. Разноцветные глаза сияли, но плутовское выражение лица не изменилось. И пальцы остались прежними — тонкими и гибкими.

— Что это с вами? Ограбили, что ли? Вырядились, как чучела на огороде?

— Ты на себя посмотри, нудист несчастный, подтяну за базар! — ожил вдруг Альберт. — Че, вообще, происходит-то?

Объясняли долго и путано, перебивая друг друга. Полухайкин наконец ухватил суть проблемы, нахмурил брови и подвел итог:

— Что же это получается? Я роднится в королевской семье, наследник престола, мне полагались по рангу няньки, гувернантки, любящие родители. Вместо этого какой-то научный червь обеспечил пионерское детство в Зелепупинском детском доме и вытекающую оттуда криминальную юность? Из принца подкидыша сделали? Урою!!!

— Во-во! И я о том говорю. Представь — вора королем сделали? У меня это королевство знаешь, где стоит? Вот где! — Самсон стукнул ребром ладони по горлу. Он уже надел штаны и сапоги. Откуда-то из-под матраса выудил старую синюю рубаху, в которой, как помнили друзья, было множество потайных карманов, натянул ее на себя и счастливо рассмеялся: — Ну, наконец-то свободен! Сегодня же, не задерживаясь, к цыганам!

— А задержаться придется, висельник. Введешь нас в курс дела, сыночка маме представишь, поможешь исправить ситуацию, а потом иди на все четыре стороны. — Гуча с удовольствием наблюдал, как улыбка сползает с конопатого лица. — Вещи наши целы?

— Куда им деться? — Экс-наследник снова нырнул в постель и выудил из-под матраса два узелка с одеждой и торбу, слегка попорченную мышами.

Альберт Полухайкин, выбитый из колеи таким поворотом судьбы, присел у камина на мягкий ковер и подумал о том, не сошел ли он сума. Потом решил, что спит, и ущипнул себя за руку. Не помогло — перед ним стояли все те же барабашки.

Брюнет успел переодеться и теперь выглядел очень представительно. Белая рубашка подчеркивала красоту смуглого лица. Красный плащ складками струился с широких плеч, а тонкую талию плотно облегал серебряный пояс в виде змейки с изумрудными глазками. Белая лента на лбу поддерживала черные, как смоль волосы.

Блондин, которого, как понял Альберт, звали Бенедиктом, возился с застежками шитого золотом кафтана попугайской расцветки. Сапоги со шпорами, тоже злотыми, валялись рядом. Блондин шевелил пальцами, высматривая коски. Наконец, управившись с одеждой и обувью, он надел на голову шляпу с длинным фазаньим пером, лихо заломил ее набекрень и улыбнулся.

— Как я соскучился… — сказал он. Почему именно, пояснить не успел, так как дворец очень сильно тряхнуло.

— Что это? — спросил Гуча.

— Непобедимая твоя это, — ответил Самсон. — Брунгильда, век бы ее не знать! Столицу в осаде держит, какой год жить не дает, тигра недорезанная!

— Из-за чего война? — поинтересовался Бенедикт и выглянул в окно. В бойницу немедленно влетел увесистый булыжник и, задев кончик пера на шляпе, врезался в гобелен на противоположной стене.

— Я о ней был лучшего мнения, — усмехнулся Гуча. — Что ж она, столько лет осаждает город и взять его не может? Тоже мне, воительница!

— На кой ей этот город? — вздохнул Самсон. — Город я бы ей давно отдал, но ей ты нужен.

— Я?

— Именно! У нее, видите ли, сын без твердой отцовской руки растет. Можно подумать, что у самой мягкая женская лапка. — Рыжий потер шею, явно вспоминая ручку Брунгильды.

— Какой сын? — прохрипел Гуча, чувствуя, что сюрприз его не обрадует.

— А какие сыновья бывают? Маленький, чернявый, глазки вострые, умен не по годам, весь в папу. На что я в детстве неуправляемым был, но до твоего отпрыска мне, поверь, далеко! Чертенок, да и только! Он как-то раз ко мне во дворец пробрался, так тут неделю все на ушах стояло, пока выловили. То малыш как малыш, а то, бывает, глянешь мельком — а у него рожки на голове растут и хвостик из-под одежды выглядывает. А Бруня твоя Непобедимая совсем голову ему задурила — все сказки про отца рассказывает. Гуча Великий — то, Гуча Великий — се. Тьфу! Вот он у нее от рук и отбился — все папку ищет. Жалко, конечно, малец-то не виноват. — Самсон смахнул слезу и посмотрел на бледного Гучу.

Тот открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, из глотки вылетали шипящие звуки, которые никак не хотели складываться в слова.

— Ну ты гад, — выдал свою оценку событий Полухайкин. — Да ты знаешь, что такое без папки расти?! Все обижают, заступиться некому! Да что там, по понятиям жить только папка научит! Ты сегодня же приступишь к выполнению родительских обязанностей!

— Ты поставь его на пол-то, — попросил разъяренного Альберта ангел. — Поставь. Он сам не знал, что у него сын растет. Подожди, сейчас осознает, прочувствует и приступит к воспитанию.

Будущий правитель столицы отпустил впавшего в ступор Гучу. Тот, глупо улыбаясь, забормотал:

— Сын. Надо же, у меня сын! Уже, наверное, большой, гукает и головку держит…

— Мозги у тебя гукают, — засмеялся Самсон. — Я что тебе говорил, девять лет мальчишке, он скоро девок начнет щупать. Головку держит… Когда он рядом — взрослые голову держат, причем двумя руками — чтобы крыша не поехала!

— Мексиканский сериал, в натуре. — Полухайкин почесал бритый затылок. — Там тоже потерянных дестей штук пять на серию.

— Не знаю, как в Мексике, а здесь точно порядок навести надо. — Бенедикт вдохнул полной грудью и подставил лицо лучам восходящего солнца. — Господи, как же я соскучился по этому миру. Как хорошо быть живым!

— Тут еще одна неувязка вышла, — смущаясь, сказал Самсон.

— Какая?

— Помните, как мы от бультерьерши сбежали?

— Разве забудешь! — рассмеялся черт. — Ангелок таких дел наворотил, что ой-ой-ой!

Действительно ой-ой-ой. Кочевники, они любого пола кочевники. Когда у них мужиков не стало — к соседям хлынули. То набег, то налет. Мужское население тает на глазах. Люди на улицу боятся выйти. У нас, в столице, безопасно — нас Брунгильда завоевывает, а вот в Рубельштадте совсем дела плохи. Слышал, что их короля одним из первых выкрали амазонки проклятые. Марта сама королевством управляет.

— Да, дела. — Бенедикт снова подошел к окну и вгляделся в палаточный лагерь на горизонте. Там тушили костры, готовясь к новому дню осады.

— Как она?

— Марта? Да замуж хочет, годов ей много, старая дева уже. Сейчас бы рада была, да не за кого.

— Что, так плохо? — Гуча присел на корточки рядом с Полухайкиным.

— Хуже некуда, — тяжело вздохнул Рыжий и сел рядом.

Дворец опять тряхнуло, противно звякнули стекла, те, что еще были целы.

— Ты б сказал Бруне, что я здесь, пусть обстрел прекратит.

— Я что, на самоубийцу похож? — ухмыльнулся Рыжик. — Раз ты здесь, сам и скажешь.

Двери с треском распахнулись — в помещение вплыла королева-мать. Она широким мужским шагом пересекла комнату и остановилась напротив сидящей у стены кампании. Маленькие, похожие на черные бусинки глазки вцепились в Альберта. Тот медленно встал и прошептал почему-то пересохшими губами:

— Здравствуйте…

— Сынок! — совсем не по-королевски заголосила Августа и бросилась на шею вновь обретенному сыну.

— Маманя, — благоговейно прошептал Полухайкин, прижимая старую женщину к груди.

— Верило мое материнское сердце, что ты вернешься. Ночи не спала, глаз не смыкала, все о тебе думала…

— А чей же храп из вашей спальни слышался? — поддел королеву Августу ее предыдущий сын — Самсон Разноглазый.

— Замолчите, остолоп, — высокомерно проговорила королева и возобновила причитания: — Как подумаю о тебе, сердце сожмется, а перед глазами стена огня видится. Столько лет ты в опасности был!

— Зря переживали, маманя, — у меня там пожарка своя была, — смущаясь, успокоил ее сын.

— Мамань, — продолжал тем временем издеваться Рыжий, — а когда меня увидели, сердце ваше тоже екнуло?

— Не екало, а икало! — Королева топнула ногой и грозно посмотрела на Самсона. — Нечего было на глазах у всех меч вытягивать. Десять лет тебя воспитываю, но сколько волка ни корми…

— А он все в табор смотрит, — договорил за нее Гуча. — Да, в табор! Что ты глаза выпучил? Скажи еще, что до сих пор не понял, кто тебя такими разномастными глазками наградил! Кровь — она сама говорит.

Самсон расцвел счастливой улыбкой.

— Барон обрадуется, а то он все про потерянного младенца мне рассказывает да удивляется, где он меня видел.

— В натуре, Мексика! — покачал головой Альберт.

Августа, не знавшая, что означает сия фраза, на мгновение замерла в недоумении, но тут королевское чутье подсказало ей, что это ругательство, и она влепила Полухайкину полновесную оплеуху.

— Не забывайтесь, ваше высочество, на вас страна смотрит. — Она подобрала юбки и направилась к двери, бросив по пути. — Встретимся за завтраком. Быть всем!

— Да, кино… Расскажи кто, что такое бывает, — не поверил бы. — Полухайкин почесал затылок. — Но мне оно нравится. И знаете почему?

— Почему? — Рыжий увязал узелок, собираясь после завтрака покинут дворец.

— Здесь ничего не взрывается, ничего не перегорает, ничего не самовозгорается! Да здесь, кажется, совсем нет техники!

— Есть! Аппарат отшельника.

— Это самогонный, что ли? Дурень ты, ангелок, хоть и образованный! Это прибор, а не механизм. И ра6отает не от электричества, а на дровах. Техники здесь действительно нет, но вот самовозгораний достаточно, — сказал Гуча, прихлопнув наглую моль, что притаились в складах одежды. — Какой-нибудь волшебник перепьет — и пошло все самовозгораться.

Дверец снова тряхнуло — катапульты Брунгильды били метко. Альберт подошел к окну и впервые посмотрел на свои владения. Окинул взглядом собственника двухэтажные каменные дома столицы. Посмотрел на полосу полей, за которой расположился лагерь Брунгильды Непобедимой. Перевел взгляд на небо и… выпучил глаза.

— Ни фига себе, — только и смог вымолвить он, заметив в небе стайку ковров-самолетов с сидящими на них прекрасными и не очень амазонками.

— Обнаглели бабы, — объяснил подошедший к нему Самсон. — Средь бела дня налет устроили. Ничего, Брунгильда сейчас им покажет. После того как ее сынок неделю во Фрезии гостил, она почему-то ненавидит их лютой ненавистью. Во, что я говорил!

Пара метательных снарядов, круглых камней величиной с человеческую голову, попала в хвост летучего каравана — и ковры завернули на юг, домой.

Гуча поднял торбу, повесил се на плечо и скомандовал:

— Хорош болтать, дела надо делать.

— Точно, — поддакнул ему Бенедикт. — Нельзя заставлять ждать женщину, особенно если она королева!

Завтрак проходил в парадной столовой. Сидя за длинным столом на стульях с высокими спинками, мужчины чувствовали себя неуютно. Слуга бесшумно разносили еду, подливали вино и меняли салфетки. Королева Августа ворковала вал сыном, и Полухайкин, впервые в жизни, купался в материнской любви. Пища поражала обилием — огромные порции мяса, рыбные блюда, салаты и пудинги смотрелись как произведения искусства, все было одновременно и основательно, и по-королевски изысканно.

Бенедикт отдал должное каждой перемене блюд, а Гуче кусок в горло не лез. Он размышлял о последствиях собственной безалаберности, а именно — о сыне.

Брунгильда ворвалась в столовую, словно смерч. Опрокинула нескольких слуг и надо стульев. Ее голубые глаза метали молнии, прожигая проштрафившегося черта насквозь.

— Трус! — Пощечина. — Обманщик! — Пощечина. — Как я по тебе соскучилась! — Поцелуй.

— И я тебя люблю, Брунечка, — прошептал Гуча, обнимая принцессу за железные плечики.

— А это я десять лет мечтала сделать. — Брунгильда отстранилась и ударила закованным в железо коленом между ног не ожидавшего такой подлости черта. Тот взвыл.

Мужчины за столом поморщились, а королева Августа сказала:

— Браво, девочка! Сколько раз мне хотелось еле дать то же самое, общаясь с представителями противоположного пола!

— Прошу прошения, ваше величество! — с достоинством ответила Непобедимая и, схватив Гучу за шиворот маленькой ручкой, поволокла вон из дворца.

В королевской столовой наступила тишина. Августа сердито посмотрела на мужчин и сказала:

— Эх» вы…

— А что мы? Что мы-то?! — вскинулся Самсон. — Не обобщайте, матушка! Я здесь ни при чем! Это ангелок всех мужиков во Фрезии извел, не я! И сыночка Брунгильде тоже не я сделал! Это Гуча постарался сына зачать, а на его маме жениться забыл! Альберт — тот вообще круче всех оказался! Это надо ж, не успел родиться, как сразу же потерялся! И так потерялся, что эти следопыты меня вместо него наследником сделали! А меня спросили — мне оно надо было?! Не надо! Я десять лет принцем отпахал, от звонка до звонка! Да я теперь до конца жизни руками есть буду — так достали своим этикетом! И ведь жил в Последнем Приюте в свое удовольствие, горя не знал! Прогулки под луной, девки, пироги у мамани…

— Столб посреди плошали, и ты на этом столбе болтаешься, вниз головой, — передразнил его ангел. — Молчал бы, плут! Строишь тут агнца невинного!

— Да никого я не строю, — огрызнулся Рыжий воришка. — Посидел бы на моем месте, понял бы, как это трудно — быть наследником престола! Королем родиться надо, а я цыган!

— Только наполовину, — прыснул Бенедикт, — на вторую половину ты хозяин борделя!

— Попрошу не выражаться! — Августа стукнула кулаком, и по столу пробежала волна, опрокидывая столовые приборы. Бокалы падали, словно кегли, обливая спорщиков липким вином. Шустрые лакеи моментально ликвидировали беспорядок, заменили скатерть и приборы и даже умудрились вывести пятна с одежды пострадавших от монаршего гнева.

— Прекратить базар! — В голосе Полухайкина зазвенела сталь. — Разборки, как я понял, идут крутые.

— Куда уж круче, — согласился Самсон. В силу криминального прошлого он понимал жаргонные словечки Альберта без перевода. Нутром чувствовал смысл блатных выражений. — Я десять лет пытался найти заклинание, но зря. Красную книжку сто раз перелистал — бесполезно. И кто мог подумать, что простые стишки так подействуют!

— Я тоже этого не знал, — вступил в разговор Бенедикт, — хотя мог бы и догадаться. Книжка-то из башни Амината, в узелке с волшебными вещами лежала. Я еще тогда, десять лет назад все исправил бы, да не знал — как. А потом закрутился — то одно, то другое!

— Итак, соседки нуждаются в мужиках, и нуждаются они в них из-за тебя! — Полухайкин изящным королевским жестом ткнул ангела в грудь кулаком — тот чудом удержался на стуле. — Вот ты им этих мужиков и обеспечишь. Или сам всю страну обслуживать будешь, в натуре!

— У него не получится! — прыснул Самсон, заметив, как заблестели глаза виновника инцидента.

— Это еще почему? — удивился Бенедикт и обиженно засопел.

— А у тебя натуры столько нет, — ответил Рыжий и расхохотался. — Да и дядюшка, опять-таки, не переживет!

— Отвлеклись, братки, — остановил треп новый наследник. — А с мальчишкой что случилось? Как, говорите, его зовут?

— Аполлоном, в честь папы, — ответила королева.

— Не понял. — Альберт почесал бритый затылок. — Не, все равно не понял! Если папу Аполлоном зовут, то чего эта телка к чернявому привязалась? Он же, типа, Гуча?

— Это у него псевдоним такой — Аполлон Бельведерский, — пояснил Бенедикт и рассмеялся, вспомнив апартаменты черта и статую у двери.

— Это как же полностью будет? — Полухайкин снова почесал затылок. Про Аполлона он смутно помнил, хотя школу заканчивал уже в колонии, но увязать все с Гучей не мог.

— А полностью — Чингачгук, — с удовольствием произнес ангел.

— В натуре, Мексика… там тоже индейцы были!

Столицу покинули поздно вечером. Королева распорядилась собрать мальчиков в дорогу и даже всплакнула — как бы то им было, а Самсон десять дет был ее сыном! Отпускать непутевого ей было почему-то жалко. Полухайкин остался с Августой, хотя рвался пуститься в приключения с новыми друзьями. Королева наотрез отказалась расстаться с сыном прежде, чем тот подарит ей внука. А еще лучше двоих или троих. Альберт Иванович попытался возразить, но замолчал, получив от мамы затрещину.

Лагерь Непобедимой располагался там, где когда-то была стоянка цыган. Солдаты сновали меж палаток, тянуло дымком, слышались отрывистые команды.

У мирно журчащего ручейка сидел мрачный, словно грозовая туча, черт. Рядом пристроилась счастливая Брунгильда.

— Ну и как в роли папочки?

— Плохо, ангелок. — Гуча впервые не отреагировал на подначку друга. — Мальчишку месяц не могут найти. Все его только что видели, но где — не могут сказать. Брунгильда все Иномирье прочесала, но без толку!

— Да не волнуйся ты так, — попытался утешить друга Самсон. — Я этого чертенка знаю — он нигде не пропадет! Вы бы подождали его искать, глядишь, приведут домой и денег еще приплатят.

— А деньга зачем? — удивился ангел.

— А чтобы назад взяли, — рассмеялся Рыжий вор.

— Спасибо, утешил, — вздохнула Непобедимая и вдруг заплакала.

— Не плачь, Брунечка. — Гуча прижал Брунгилъду к груди и поцеловал кудрявую макушку. — Найдем мы твоего сына! И потом, что волноваться, сама же говорила, что он у тебя одним ударом голову дракону сносит.

— У нас, — уточнила Брунгильда и отвесила черту пощечину. Семнадцатую за этот день.

— Женщины, — философски заметил тот и пожал плечами, не обращая внимания на ехидные физиономии друзей.

Напобедимая всхлипнула и, внезапно разозлившись, командирским голосом отчеканила:

— Он еще ребенок! Маленький, между прочим! Да хоть весь мир переверни, а Аполлошу найди!!!

Гуча поморщился — ему очень не нравилось, как назвали ребенка, а Бенедикт, заметив это, не удержался, снова подковырнул друга:

— А что, хорошее имя, в рамках семейной традиции. Аполлон Чингачгукович звучит не хуже, чем Чингачгук Эфроимович. Ты бы встряхнулся, что ли?

— Действительно, что это я раскис? — Гуча встал размял затекшие ноги и посмотрел на юг. — До границы с Фрезией рукой подать. Там, если я не ошибаюсь, нас встретят!

Гуча не ошибся. Или почти не ошибся, потому что до встречи с таксистами идти пришлось довольно долго. Брунгильда проводила их только до границы и оставила около прерывистой белой линии, что отделяла сырые болота от жарких песков. Дальше друзья отправились пешком, а солдаты под предводительством Непобедимой повернули домой, в Крепость.

Идти по песку — удовольствие не из легких. Он набивается в обувь, ноги скользят, разъезжаются в разные стороны, и надо приложить много усилий, чтобы найти точку опоры.

Мужчины взмокли. Солнце, как всегда во Фрезии, палило нещадно, да и поклажа не добавляла оптимизма.

— Ну и долго нам но этому Ташкенту пилить? — Черт бросил торбу на горячий песок и устало рухну рядом. — Не пойму, где такси?

— Вот оно. — Бенедикт указал пальцем на ковер-самолет, что завис метрах в десяти над ними. — Сейчас настучат кому надо, и за нами приедут!

— Побыстрей бы. — Гуча достал из кармана платок и попросил чего-нибудь пожевать. На разноцветной самобранке материализовался блок жевательной резинки. — Надо же, я и забыл, что эта маломерная скатерть-самобранка все понимает буквально. — Он разорвал упаковку и бросил в рот мятную подушечку.

— Я вот все думаю, — пробормотал ангел, задумчиво разглядывая волшебный платок, — где эта штука берет еду и прочее? Ведь согласно закону сохранения материи, если где-то что-то появляется, значит, где-то это исчезает. И если посмотреть с точки зрения этики…

— Оставь в покое этику, ангелок, — .лениво отозвался Гуча. — Ты на Рыжего посмотри — он живое подтверждение закона о сохранении материи, а платочек его родной брат. И у обоих никаких проблем с этакой. Ни того, ни другого совесть не мучает.

— Это почему? — спросил Самсон, доставая из узла с провизией хорошо зажаренную баранью ногу.

— Почему совесть не мучает? — переспросил черт.

— Да нет, почему родной брат?

— А потому, что когда ты где-нибудь появляешься, там обязательно что-нибудь пропадает, а это не очень хорошо.

— Ха, а пусть ушами не хлопают! — Самсон лениво растянулся на песке и с аппетитом вгрызся в мясо.

— Проведем небольшой эксперимент, — предложил ангел и хитро покосился на баранью ножку. Он подсел поближе к платку и заказал: — Хочу баранью ногу!

Платочек тут же выполнил приказание, предоставив надкушенную баранью лодыжку.

— Правильно, зачем далеко ходить, — прокомментировал черт и расхохотался, глядя на ошарашенное вора. Тот тупо уставился на пустые ладони, в которых только что было мясо. В разноцветных глазах заплескалась обида.

— Держи! — Бенедикт бросил Самсону обглоданную кость. — Вот я и говорю, как быть с этикой?

— Да ну вас! — Бывший наследник махнул рукой и перевернулся на другой бок. — Ребята, я вот не пойму, а зачем мы вообще по этой пустыне тащились? Им надо расколдоваться — вот пусть бы сами и шевелились? Лично я с места не сдвинусь.

— Кстати, маг-самоучка, ты бы, пока лежишь, книжку полистал, глядишь — на заклинание наткнешься. — Черт достал из торбы книгу в кожаной обложке и кинул ее покрасневшему ангелу.

— И поторопись, — со смешком добавил Самсон, кивая на облако пыли вдали, — а то вон, за нами уже едут!

И точно, взбивая песок крепкими копытами и скаля зубы, на большой скорости приближались десятка два верблюдов. Меж лохматых горбов сидели женщины. Всадницы размахивали нагайками и лихо свистели. Развевающиеся от быстрой скачки черные балахоны делали их похожими на стаю ворон.

Таксистки притормозили перед отдыхающей на песке компанией.

— Тпру, проклятая! Тпру, отродье шакала! — закричала предводительница, пытаясь успокоить строптивую верблюдицу.

Животное обиделось и сбросило всадницу со спины, успев на лету еще и укусить ее за ногу. Предводительница, пока приземлялась на толстый зад, каким-то непонятным образом умудрилась дать сдачи. Оказавшись на песке, женщина подползла к Гуче.

— Вах-вах-вах! — запричитала она, целуя пыльный сапог. — Если б я знал, ишак недорезанный! Если б знала, дочь шелудивой ослицы! Если б я знало, отродье заблудившегося шакала, да я бы сам… сама…

— Что это с ней? — Самсон присел и попытался рвать толстые пальцы от обуви друга. Не тут-то было!

— Видимо, наш прошлый визит вспомнила, — рассмеялся Гуча. — Это же Хасан, наш давний знакомец! Помнится, он… она… даже и не знаю, как его назвать…

— Ишаком Хорезмским меня назвать! — взвыл Хасан.

— Ну да, этот самый ишак пытался нас в гарем продать. Да оставь ты в покое мой сапог!

— Не а-а-аставлю, дарагой! Не а-а-аставлю!!! Слюшай, ну пашютил я тогда, ну бывает же, да?

— Ну и мы «пашютили», — передразнил его черт.

— Слюшай, дарагой, пашюти назад, а? — В голосе несчастного звучало такое страдание, такая тоска, что сентиментальный Бенедикт не выдержал и заплакал.

— Я же не специально, — пролепетал он.

— Слюшай, я же тоже не списиално. — Главарь таксистов поднял голову и с надеждой взглянул черту в лицо. — Да если бы я знал… знала… Если знать, что на целых десять лет женщиной стану, то я бы вас на собственной спине — я бы на карачках… Через пустыню ползком в любую страну отвезла… отвез… о-о-отвезло-о-о…

— Да вернем мы вам все, вернем, — попытал успокоить Хасана ангел.

— Верни, дарагой, верни! Гордость мужскую верни!

— Это он о чем? — Бенедикт выпучил глаза.

— Да уж не о том, что ты додумал, олух — ответил Гуча. — У мусульман главный признак мужчины борода, а вовсе не то, чем детей делают!

— Чем детей делают, пожалюсто-о-о-о, тоже верните! — еще громче завыл Хасан и переполз к обуви Самсона.

— Эй, что ты, не ко мне, это к блондину обращайся! Я вас не заколдовывал!

Хасан метнулся к изящным сапожкам Бенедикта, по пути приказав своим воронам:

— На колени, нечестивые! Вымаливайте прощение, дочери страшной обезьяны!!!

Дамы посыпались с верблюдов, словно спелые груши, и последовали примеру предводительницы.

— Да расколдуй ты их! — заорал Рыжий воришка и попятился. — Они же обувь до дыр зацелуют! Вон их сколько!

— Сейчас, — ответил ангел, отскакивая от наползающих на сапоги поцелуев.

— Тихо! — Командирский окрик черта положил конец суматохе — Заклинание надо читать на месте преступления. Разворачивайте свои тачки, чего время тянуть! Наведем порядок в государстве гаремного типа!

Обрадованные таксистки мигом разостлали на горячем песке разноцветные ковры, уложили на них торбу я узлы с провизией и поклонились, приглашая на борт.

— Ниже кланяйтесь, хвосты старой коровы, страдающие поносом, ниже, я сказал! — подгонял подчиненных Хасан. — Прашю, праходите, дарагие гости! Сделайте одолжение старому Хасану… Хасане… Тьфу! Никак не запомню, как теперь называться. Прашю, гости дарагие!

Мужчины устроились, и начальник таксисток произнес летучее заклинание: — Ни пуха ни пера!

— Вперед и с песней! — закончил за него Гуча и улыбнулся, вспомнив, в какой спешке они в прошлый раз покидали Фрезию.

Ковры взмыли в воздух и на большой скорости понеслись к столице пустынного государства.

Оставшиеся на земле оседлали верблюдов и попылили следом за воздушным караваном, постепенно превращаясь в маленькие темные точки на желтом песке пустыни.

Гуча посмотрел вниз — те же изумрудные оазисы, белые пятна солончаков да кости несчастных, на свою беду оставшихся в пустыне без воды и проводников.

Хасан все еще причитал и всхлипывал, не веря в свою удачу.

— Как поживает прекраснейшая Пит-Буль-Терьер? — ехидно осведомился заскучавший Гуча.

— О, Гуль-Буль-Тамар в трауре по своему гарему. — Хасан сделал скорбное лицо и утер рукавом слезинку. — Десять лет в трауре. И что мы только не делали! И набеги делали! И сами сбегали! Все бесполезна! Э-э-эх!

— Это почему?

— Патаму что украдешь в соседней стране мужика, а домой привезешь — тоже женщина! Вах!

— А сами что ж в соседние страны не переселились?

— На нас не действует, — вздохнул таксист. — Так и живем — один, панимаешь ли, мужчина на всю Фрезию. И тот, панимаешь, калдун-малдун!

— Очень интересно, — насторожился черт. — И кто же он?

— Вах, я же сказал — калдун!

— Ты скажи, как этого колдуна зовут! Заладил, как попугай «Калдун, калдун!» Имя у него есть?

— Тентогль, — с лютой ненавистью во взгляде ответил Хасан, — но я бы назвал его шакалом!

— Чем он тебе так насолил?

— Он каждый год обещает превратить нас назад, в мужчин, да не торопится! То ему то надо, то другое! То вчерашние слезы крокодила ему подайте, то помет белой вороны! Мотаемся по всему свету, как дураки, и все равно какой-нибудь какашки-макашки не хватает! Вах!!!

— А въехал он в страну на белом слоне с золотой попоной?

— Э, дарагой, откуда знаешь? Видел, да? — изумился Хасан.

— Да знаю. Аферисты всех стран и народов по одному сценарию действуют.

— Э, зачем так непонятно гаваришь, а?

— Это я о своем. Задумался вслух, — объяснил Гуча, соображая, какие сложности их ждут во Фрезии и кто эта загадочная личность. На Амината не похоже, а других магов в их прошлый приезд не наблюдалось.

Фрезия встретила их тишиной. Исчезли толпы народа на улицах, осыпались яркие краски и позолота с дворцовых куполов. Минареты, с которых правоверных призывали к молитве, напоминали обглоданные кости. Повсюду царили запустение и нищета.

— Куда это нас завезли? — крикнул с соседнего самолета Самсон, который от удивления забыл, что боится высоты, и свесил голову вниз.

— Это Фрезия, — ответил Гуча, мрачнея с каждой минутой.

— Не может быть, — снова подал голос бывший принц, разглядывая городские улочки. — Во Фрезии вон сколько всего было, а здесь и украсть нечего — пусто, как в кармане у попрошайки!

— Без тебя все украли, — прокричал в ответ черт. — Кто не успел, тот опоздал!

— Ну и кому за это морду бить будем? — разозлился вор. Его профессиональной гордости был нанесен ощутимый удар.

— Сейчас увидим кому, — ответил ему Гуча и оглянулся на притихшего Бенедикта.

Ангел с белым, как мел, лицом смотрел на последствия своей безалаберности и плакал. Слезы раскаяния катились по его щекам, он их размазывал ладонями и шептал:

— Господи, прости… Прости, Господи, я больше не буду…

Ковры-самолеты опустились перед дворцом, никто не встретил гостей. Огромные ворота даже не заскрипели. Слуг с красной ковровой дорожкой и опахалами, соответственно, тоже не было.

Хасан взвалил на плечо ковер и, пнув створку ворот ногой, сделал приглашающий жест. Друзья прошли следом за ним по замусоренной дорожке, почти не различимой из-за выросшей меж каменных плит травы.

— Одни бабы в городе, — поморщился Самсон, — а грязно, как в свинарнике!

— Последний Приют забыл, милок? — напомнил ему черт. — Там тоже чистотой не особо увлекались.

— Что делать? — вздохнул Рыжий воришка. — К хорошему быстро привыкаешь. Я ведь теперь не просто вор, я теперь вор с королевскими манерами. Тошно здесь. Раньше, помню, душа радовалась.

Действительно, куда-то исчезли прохладные фонтаны, засохли роскошные сады, и даже небо, пронзительно-голубое когда-то, стало грязно-серым, будто его затянуло дымом.

— Что-то горит? — спросил Бенедикт и принюхался.

— Тентогль волшебную бурду-мурду варит, — объяснил Хасан. — Сегодня обещал закончить. Весь город у дворца собрался — ждут!

— Посмотрим-ка поближе на этого предприимчивого химика, — зловеще прошептал черт и прибавил скорость.

Парни побежали следом. Хасан и его таксисты, сгибаясь под тяжестью ковров, старались не потерять их из виду.

В центре дворцовой площади стоял огромный чан. Женщины суетились вокруг, подкладывая дрова в костер. Пламя длинными горячими языками облизываю бока закопченной посудины. Толпа была в экстазе. Люди покачивались и завывали.

На деревянном помосте, что возвышался над чаном, стоял тщедушный человечек в маленькой круглой шапочке на лысой макушке. Он помешивал варево черпаком на длинной палке и вещал надтреснутым голосом:

— Волшебство не терпит жадности, дети мои. Несите еще золота!

На помост поднялась тоненькая девушка в простом платьице и, брезгливо наморщив носик, заглянула в котел.

— Фу, какая гадость, — воскликнула она и отшатнулась. — А золота больше нет.

— Как это нет? — возмутился колдун. — Надо, чтобы было! Тогда волшебное зелье будет действовать и великий колдун Тентогль, то есть я, снимет с вас заклятие демонов!

— Это кого он демонами обозвал? — воскликнул Самсон. — Нас, что ли?

— А кто мы для этих бедных женщин? — рассмеялся Гуча. — Может, добрые бабушки? Да если бы со мной кто сотворил такое, то вариться бы тому шутнику в подобном котле!

— Тише вы, остряки, — шикнул на них внимательно наблюдавший за развитием событий Бенедикт.

— Нет больше золота, и все! — Девушка топнула ножкой и, капризно надув губки, ласковым голоском попросила: — Ну, могу я оставить себе хоть этот вот маленький браслетик?

— Тебе жалко ничтожную капельку металла?! Тебя не волнуют страдания этих несчастных, потерявших надежду женщин? Ты пожалела отдать песчинку во имя спасения своих подданных? — Тентогль изобразил на сморщенной мордочке такую скорбь, что толпа внизу возмущенно зароптала.

— Вот гад, — выругался Самсон и сплюнул. — Последнее с девчонки снимает!

— С девчонки, говоришь? — ухмыльнулся Гуча. — Не узнал бультерьершу?

— Ой, мамочки, — выдохнул Рыжий, — как ее жизнь-то уделала!

За прошедшие десять лет Гуль-Буль-Тамар изменилась. Она не постарела, нет, напротив — стала выглядеть моложе. Вместе с килограммами косметики и золотых украшений с нее слетела надменность. Она казалась маленькой обиженной девочкой.

— Бросай, дочь моя, — добрым голосом сказал колдун, помогая ей расстаться с последней побрякушкой. Принцесса разжала пальчики — и тонкий золотой браслетик желтой змейкой скользнул в сизые клубы пара, поднимавшиеся из чана.

— Мошенник! — продолжал громко возмущаться Самсон. — Он ведь браслетик себе в карман опустил. У меня глаз на такие трюки наметан, не обманешь!

— Не кипятись, — осадил его Гуча. — Тебе этот товарищ никого не напоминает?

— Нет.

— А ты, Бенедикт, не узнаешь?

— Где-то я его видел. — Ангел внимательно посмотрел на колдуна. — Точно знаю, что видел, но вот где?

— Плохо, братцы! — рассмеялся Гуча. — Врагов надо помнить в лицо. Святого отца не узнали? Помните, он нас в прошлый раз на костре немного поджарил?

Бывший наследник пригляделся и воскликнул:

— Точно, он! Вот дела, а я еще голову ломал, куда он пропал! Я его еще тогда казнить хотел, да не нашел. Он словно сквозь землю провалился!

— Жаль, что не казнил, — помрачнел Гуча. — Чувствую, нам придется с ним повозиться.

Тем временем события вокруг чана шли своим чередом.

— дочь моя, — охмурял принцессу мошенник, — осталось добавить три капли живой воды, и готово!

— Так добавь! — Гуль-Буль-Тамар топнула ножкой.

— Добавлю, сразу же добавлю, но сначала пусть твои женщины добудут эту воду!

— Опять?! — взбесилась правительница. Она десять лет старалась быть терпеливой, но вздорный характер время от времени брал свое. — Паршивый индюк, ты много лет обещаешь сварить это вонючее пойло и каждый раз тебе чего-то не хватает! Я прикажу тебя самого сварить в этой гадости! А ну расколдуй всех сейчас же!

— Расколдую, как только будет живая вода, так расколдую! — проблеял Тентогль, пытаясь вырвать свою жидкую бороденку из маленького кулачка.

— Какую еще воду-моду тебе надо?

— Живую.

— А святой водой не пробовали, ваше преосвященство? — крикнул Самсон. На площади стало так тихо, что слышался треск горящего хвороста и бульканье в котле.

Принцесса выпустила бороду колдуна и выпучила глаза, узрев в толпе мужчин. Тентогль отступил на шаг, встал на расстеленный там же, на помосте ковер и, прошептав заклинание, взмыл в воздух.

Гуль-Буль-Тамар, очнувшись, закричала:

— Куда?! Вернись сейчас же, я тебе голову отрублю! Сама, своими руками отрублю!

— Ты демонам головы руби, дочь моя! — прокричал ей аферист сверху. — Это они тебя без мужиков оставили, а я тебе помочь пытался.

— Помог, как же! — взвизгнула девушка. — Полный гарем напомогал! Опускайся, сказала!!!

Ответом был издевательский смех.

— Уйдет ведь, паршивец. — Самсон в сердцах выругался, а Гуча сдернул с плеча Хасана ковер и вскочил на него верхом, словно на горячего скакуна. Ковер-самолет взлетел даже в неразвернутом виде.

— Остановись, поймаю — хуже будет! — прокричал черт вслед удирающему Тентоглю.

— А ты поймай сначала! — крикнул в ответ тот и, прибавив скорости, скрылся за городской стеной.

Стражники кинулись было за ними, но, вспомнив, что летать они не умеют, принялись наводить порядок на площади. Как всегда бывает в таких случаях, началась паника. Кто-то побежал, кого-то раздавили, обезумевшие женщины снесли деревянный помост и опрокинули котел. К визгу и крикам добавилась вонь недоваренного волшебного зелья.

Парни немного растерялись — они и предположить не могли, что события примут такой оборот. Так и стояли — открыв рты и хлопая ресницами.

— Без голов захотели остаться, олухи, — проскрипел сзади чей-то голос. Тонкие костлявые пальцы больно вцепились в плечо Бенедикта. — Навязались на мою голову!

Друзья оглянулись и в один голос воскликнули:

— Гризелла!

— Она самая, — проворчала старуха. — Не видите, что ли, что сейчас на вас кинутся! Костей не соберете! А ну, марш за мной!

— Ты-то что здесь делаешь? — спросил Самсон, пробираясь сквозь толпу за вездесущей старухой.

— Торгую я здесь. Лавка у меня, — ответила ведьма, ткнув кулаком толстую тетку, загородившую проход. — да вот вас, идиотов малолетних, спасаю, хотя не пойму — зачем?

— Гризелла Бенесафуиловна! — Ангел остановился, церемонно опустился на одно колено и галантно поцеловал сухонькую ведьмину ручку. — Гризелла Бенесафуиловна, вы — самая достойная женщина из всех, что встречались в моей жизни! Я почел бы за честь назвать вас своей приемной матерью!

— Во загнул! — присвистнул вор. — А в жены взять — слабо?

Ангел смутился, а бабка больно стукнула Самсона клюкой.

— Я устрою тебе жену, — прошипела она, — я тебе такую жену устрою, милок, что ты всю жизнь будешь вспоминать свои слова!

— Уж и пошутить нельзя, — пробормотал бывший наследник. Зная сварливый нрав ведьмы, он уже жалел о сорвавшихся с языка словах.

— Все, дошутился, — отрезала Гризелла и, открыв неприметную дверцу в стене, юркнула в темный проход. — Пошутил, ишь! Я тоже шутить умею! Я такую тебе жену нашучу, что по сравнению с ней старая и, по-твоему, страшная ведьма Гризелла покажется тебе беленькой и пушистой!

— Прости, Гризеллочка! — завопил бывший принц, поняв, что бабка всерьез обиделась и собирается отомстить.

— Ни. За. Что, — отчеканила в ответ ведьма и пнула следующую дверь.

— Ух ты, — вздохнул Самсон, оглядывая помещение.

— Гризелла… — Ангел опустился на неметеный пол и расхохотался. — Гризелла, ты… ты просто прелесть!

Стены лавки были увешаны женским бельем, тем самым, что Гуча подарил ведьме. Точнее, что она сама себе подарила.

— И нечего смеяться, не пропадать же добру, — резонно заметила предприимчивая бабка, любовно поправляя выставленные на витрине образцы.

— А чем же с тобой рассчитываются? Ведь Тентогль страну до нитки обобрал, даже с принцессы последнее золото снял? — поинтересовался Бенедикт.

— Долговыми расписками, — ответила Гризелла. — Вся Фрезия у меня в кармане, а уж долги собирать я умею. Работа у меня такая!

— И зачем тебе такое беспокойство на старости лет? — не унимался непонятливый ангел. — Не лучше ли было организовать бизнес там, где есть деньги в Крепости, например. Нет, я, конечно, понимаю, тут женщин много…

— Ничего ты не понимаешь! Да пусть хоть улицы деньгами будут вымощены, а если спроса нет, то и торговли не будет. Ты сам подумай, что говоришь! Ну зачем Брунгильде все эти кружевные штучки? Они же там все в железо закованы! Они и спят, наверное, не раздеваясь! И трусы у них тоже железные!

— Кстати, о железных трусах. — Ангел вспомнил забавный эпизод в комнате черта и улыбнулся. — Куда ты пояс верности дела?

— Пояс, говоришь? — Ведьма плотоядно улыбнулась и потерла руки. — Пояс… Нашелся покупатель — трактирщик из Рубельштадта. Кажется, его Джулиусом зовут. Как только я объяснила, для чего нужна эта штука, он такие деньги мне выложил! Даже торговаться не стал! А ну положи на место! Положи, где взял, ворюга!

Самсон покраснел и вытащил из кармана маленький кружевной комочек. Разговаривая с Бенедиктом, бабка не забывала зорко посматривать по сторонам, охраняя свою собственность. Украсть у Гризеллы что-нибудь, принадлежащее ей, было практически невозможно — она кожей чувствовала убытки.

— Да я только посмотреть, — попытался оправдала Самсон.

— Посмотреть, говоришь? — сладенько пропела ведьма. — Ну что ж, милок, посмотри, на своей жене ты таких штучек не увидишь!

— Вот еще! Почему это? — возмутился бывший принц, но на душе у него стало как-то тревожно.

— Надевать потому что не на что будет! — отрезала бабка. — Так, мальчики, сидите тихо, а я к соседям за мужской одеждой слетаю, пора менять ассортимент.

— А нам что делать? — спросил Бенедикт.

— А вы книгу полистайте, заклинание найдите и сделайте этот женский монастырь нормальной страной! — Гризелла оседлала метлу и вылетела в маленькое окошко под потолком.

— Да дела заворачиваются. — Самсон хлопнул поникшего ангела по плечу. — Не раскисай, что-нибудь придумаем!

— Интересно, где сейчас Гуча. — Ангел вздохнул. Без всезнайки черта, который мог ему посоветовать что-нибудь путное, он чувствовал себя неуютно.

А Гуча, вылетев за городскую черту, мчался следом за обманщиком Тентогаем. Он сам не понимал, что заставляет его гнаться за ним. Ну, наварился человек, ну, оставил страну без золотого запаса! Ну и молодец, пусть ушами не хлопают! Так ведь нет, черт просто чувствовал, что обязан догнать беглеца.

— Стой! — кричал он, но в ответ слышал только издевательский смех. — Ну, держись, самозванец!

Извлеченный из глубоких карманов жезл задрожал, чувствуя ярость хозяина. Вся злость сконцентрировалась на кончике небольшой палочки и засветилась белым огоньком. Гуча прицелился и…

… И вдруг перед ним появилась сбежавшая башня Амината. В окне показалась симпатичная детская рожица. Потом черт увидел рогатку и увесистый камень. Потом — тонкие пальчики, которые до предела натянули резинку. А потом Тентогль вдруг закричал:

— Аполлон, не стреляй, это я твой добрый дядюшка!

Гуча, услышав имя мальчишки, опустил жезл, и огонек сорвался вниз, подняв там песчаную бурю.

Аполлон выстрелил.

Большой камень угодил счастливому отцу точно между глаз. Черт рухнул вниз, в рукотворную воронку, а колдун на ковре-самолете влетел в гостеприимно распахнутое окно.

Башня исчезла.

Когда Гуча наконец-то выбрался из ямы, то на том месте, где он только что видел своего сына, лишь ветер закручивал в спирали песок.

Под оба глаза поползли синяки, а на лбу стремительно выросла шишка. Гуча осторожно потрогал ее рукой и, рухнув на колени, простонал:

— Аполлоша, что ж ты папку… родного папку — и камнем! Папку — из рогатки! Поймаю — обязательно дам ремня, сынок!

— Поймай сначала! — послышался звонкий голосок.

— Поймаю, сынок, обязательно поймаю и покажу, что такое родительская любовь! — прокричал черт в пустоту, но ответа так и не дождался.

В синем небе появилась темная точка. Она быстро приблизилась, превращаясь в метлу с оседлавшей ее сухонькой фигуркой.

— Приятно увидеть вас вновь, Чингачгук Эфроимович! — пропела ведьма, опустившись пониже, но не приземляясь. — Вижу, вы только что познакомились с сыном?

— И мне приятно увидеть вас вновь, Гризелла Бенесафуиловна! — передразнил ее Гуча, так же гаденько улыбаясь в ответ. — А разве ваше знакомство с моим сыном прошло как-то иначе?

— Ох, я не говори, — помрачнела ведьма. — Этот фулюган до припадка доведет!

— И тебе досадил? — улыбнулся черт.

— Досалил, поросенок, — вздохнула Гризелла. — Он как-то раз в мою избу забрался, а меня, как раз дома не было. А изба у меня, как ты знаешь, не простая, а на курьих ножках.

— И что?

— И то, что устроил, паршивец, скачки с препятствиями, будто это не изба, а боевой конь! И не смейся!!! Не смейся, говорю? Не рысак она, а жилище! Прихожу домой, а избушка уже копыта откинула — лежит на боку, курьи ножки по сторонам разбросала и не дышит. Ох!

— А дальше что?

— А что дальше? Ничего. Аполлоше тогда года три было, совсем малец. Стоит рядом, тянет избу за ногу и так жа-а-лобно просит: «Ну, лошадка, ну вставай, пожалуйста, еще поиграем!» Меня аж слеза прошибла. Стою, дура дурой, и не знаю, то ли всыпать озорнику, то ли приласкать его.

— Да, не позавидуешь тебе, — посочувствовал Гуча.

— И не говори. — Ведьма утерла несуществующую слезинку и махнула рукой, — Ладно, чего сейчас говорить, тем более что Непобедимая мне такие хоромы отстроила! А изба все равно была старая. Сама удивлялась, как она продержалась столько, все голову ломала, где жить буду, когда ей конец придет!

— И здесь ты внакладе не осталась? — изумился папаша озорника.

— Не осталась, — согласилась Гризелла. — Хороший мальчик, как это я сама не додумалась его раньше пригласить, столько лет от сквозняков страдала. Что ты-то делать теперь будешь?

— Не знаю. Ума не приложу, где эту башню искать.

— Садись на метлу, до Амината подброшу, — предложила старуха. — Он хоть и самогонщик, но голова у него варит что надо. Да и башня все ж таки его, должен же он знать, как ее приманить!

— А что, дело говоришь, — согласился черт и устроился на метле позади бабки.

— Поехали, — скомандовала ведьма, и самый неудобный летательный аппарат, покачиваясь от перегрузки, стал набирать высоту.

Промелькнули внизу аккуратные квадратики полей, остались позади чистенькие поселки Рубельштадта, впереди выросли горы, за которыми находился Последний Приют.

Гризелла приземлилась на полянке недалеко от жилища отшельника.

— Удачи тебе, — пожелала она, — а за парней не кивай, я присмотрю за ними.

— Спасибо, Гризелла. — Гуча отвесил старухе поклон. — И что бы мы делали без твоей доброты?

— Ну, это ты загнул! — возмутилась ведьма и показала черту фигу. — Вот тебе, а не доброта! Злая я, злая!!! Я вам за все счет предъявлю, и не дай вам бог не оплатить!

— Оплатим, Гризеллочка, с удовольствием оплатим! — прокричал вслед улетающей ведьме черт.

Знакомая тропинка привела путника к зарослям кустарника, за которыми, как он помнил по прошлому посещению, находилась избушка волшебника Амината. С той стороны доносились странные звуки. Гуча прислушался — не то звериный вой, не то человеческие вопли. Он прибавил шаг, потом перешел на бег, миновал кустарник и вылетел на полянку. И обомлел. Более того, от неожиданности он потерял дар речи!

На знакомом крылечке сидели старый отшельник и… Альберт Иванович Полухайкин, бывший первый новый русский города Зелепупинска, а ныне — будущий король Талоны. Перед ними стояла большая бутыль с фирменной розовой бурдой, рядом — настоящие граненые стаканы. Собутыльники сидели, обнявшись, и пели что-то совершенно невразумительное очень напоминающее волчий вой.

К мускулистой руке Полухайкина была привязана веревка, другой конец которой уходил куда-то вверх.

Гуча посмотрел, куда именно, и… остолбенел — второй раз подряд! На веревке, словно воздушный шарик, болтался совершенно невесомый трактирщик Джулиус. Он рвался улететь, но прочные узлы удерживали его на месте. В руке трактирщик держал пивную кружку, к ручке которой был привязан шелковый шнур. Джулиус время от времени опускал кружку вниз, и Альберт щедро наливал из бутыли. Трактирщик осторожно поднимал выпивку вверх, так же осторожно выпивал и закусывал чем-то, что он вытаскивал из кармана коричневых кожаных штанов.

— Еще по одной? — спросил наследник престола, прекратив пение.

— Угу, — согласно кивнул Аминат.

Джулиус ничего не сказал, он просто снова опустил вниз кружку.

Альберт налил спиртного и заорал:

— Вира!

Посуда поднялась вверх.

— Ну, за летную погоду, — сказал Аминат.

— За нее, — согласился Полухайкин.

Они выпили. Отшельник поднес к носу кончик бороды, шумно понюхал и крякнул.

— А ты прав, — сказал он, — занюхивать, оно как-то приятнее, чем закусывать. Удовольствия больше!

— Ты не бородой занюхивай, а рукавом, — поучал старика наследник престола. Он сменил растянутую футболку на национальную королевскую одежду — благородный бархатный сюртук и короткие шаровары. Пышные буфы на рукавах делали его плечи еще шире, а из-за высокого стоячего воротника шея пропадала совсем. Зато голова в этом костюме казалась идеально квадратной. Полухайкин тоже занюхал выпитое и крикнул:

— Джулиус, как ты там?

— Басенька, за что? — донеслось сверху. — Я же хотел как лучше, а получилось как всегда!

Гуча снова взглянул на трактирщика. Тот и вправду напоминал воздушный — такой маленький, кругленький и на ниточке. Большое красное лицо несчастного мужа Басеньки выражало одноименно и возмущение, и испуг, и растерянность. А еще трактирщик, привыкший к слабенькому пиву, был в стельку пьян.

— Споем? — предложил отшельник.

— Споем, — согласился Альберт и затянул: — «То-о не ветер…».

— Не надо про ветер, — завопил Джулиус.

И не зря — налетевший неизвестно откуда ураган попытался оторвать несчастного от веревки и унести в неизвестном направлении.

Не тут-то было! Бывший новый русский не зря проводил время в тренажерном зале.

— Куда:?! — закричал он и поудобнее перехватил веревку. — Ты там, наверху, узлы проверь! Если я обещал тебя доставить в целости, значит, доставлю! Больно уж душевная у тебя супруга! Для такой женщины что угодно сделаешь!

— Оче-е-нь душевная, — проблеял сверху Джулиус. — Ты бы заканчивал трапезу, а то эта душевная еще одного ребенка родит, пока меня дома нет!

— Шляться где попало не надо, — прокомментировал это заявление отшельник — тогда будешь узнавать своих детей на улице!

— Я же по делу отлучался! — попытался оправдаться трактирщик.

— От такой бабы даже по малой нужде отлучаться не стоит! — ответил ему Альберт и расхохотался.

— Так я же не по малой, я по большой!

— Тем более! — Полухайкин наполнил кружки.

— Ну, за Басеньку, — сказал Аминат. — Что ни говори, а таких женщин я больше не знаю!

— Я не отлучался, — всхлипывал трактирщик, — я за подарком ездил! Я ей пояс верности купил!

Здесь черт, точно зная, как попали в Иномирье злополучные железные трусы, не выдержал и рассмеялся.

— Ай да Гризелла, ай да проныра! — хохотал он, утирая слезы.

— Ба, кого я вижу! — радостно воскликнул Полухайкин и повернулся к Аминату: — Это мой знакомый — барабашка из Мексики! Присоединяйся, амиго!

Он сделал широкий приглашающий жест рукой, забыв о привязанной к ней веревке с Джулиусом на другом конце. Несчастный трактирщик описал круг и стукнулся о трубу. Пивная кружка выпала из ослабевших рук и приземлялась на бритую королевскую голову. Альберт в сердцах бросил ее на землю, веревка снова дернулась, и хозяин питейного заведения еще раз протаранил головой крышу!

— Прости, браток, — прокричал Полухайкин, задрав голову, но трактирщику было глубоко наплевать на его извинения. Он совершенно расслабился и пребывал в блаженном забытьи.

Гуча присел на ступеньку, отвязал кружку бедолаги от шнура и плеснул немного жидкости, из бутылки.

— Ваше здоровье, уважаемые, — церемонно произнес он. — Ну и что здесь происходит? Почему Джулиус болтается в воздухе, а наследник престола не в Талоне, около мамы? Ты уже настрогал троих детишек или опять потерялся?

— Какой там! — махнул рукой Полухайкин. — Тут при всем желании не потеряешься, хотя иногда хочется! Такие дела творятся, что мои пожары в Зелепупинске пионерской зорькой кажутся!

— Ты толком объясни, что случилось?

А случилось вот что…

Решив поскорее выполнить данное матушке обещание, а именно — подарить троих внуков, Полухайкин пересмотрел целую галерею портретов. Ему показали изображения всех девиц подходящего возраста и положения. Альберт остановил свой выбор Марте, принцессе из Рубельштадта.

От ее портрета так и веяло семейным счастьем. Полухайкин смотрел и не находил недостатков. Ну, понравилась ему Марта, и все тут!

Не откладывая дела в долгий ящик, наследник престола отправился свататься и…

— И лоханулся, как последний дурак! — Альберт сокрушенно вздохнул и хлопнул ладонью по ступеньке. — Все я сделал правильно! Подарки, комплименты, цветы там разные. Романтика, в натуре, чтоб ее!

Именно на романтике и споткнулся незадачливый жених. Марта приняла будущего правителя Талоны благосклонно — с возрастом она научилась ценить в мужчинах ширину плеч и основательность. И тем, и другим Полухайкин обладал. И кто знает, скажи он просто: мол Марта, выходи за меня замуж, может, все было бы иначе.

Так ведь нет! По приказу королевы Августы придворный поэт написал романтическое объяснение в любви, полное нежности и красивых фраз. И вот тут-то и случилась осечка…

— И как я заранее не прочитал, что этот Пушкин намалевал, — сокрушался отставной жених по поводу своей непредусмотрительности. — В натуре, я бы его на месте уделал! Да что рассказывать, я вам сейчас прочту, а вы посмотрите, что из этого выйдет!

Альберт достал из кармана скомканный лист бумаги, расправил его и, прокашлявшись, начал читать:

— Вот пришел я к тебе, драгоценная Марта, снял шляпу с пером…

На голове Полухайкина появилась шляпа, тулья которой была проткнута остро наточенным ножом…

— И прошу тебя стать моей законной супругой! Мы поженимся, когда солнце растопит снег и из-под него полезут подснежники… Не, я этого баснописца точно казню! Не, ну ты посуди — женщине и подснежники? — Альберт прикрыл глаза рукой. — Что уже зезут?

— Лезут, — кивнул Гуча, наблюдая, как полянка веред избушкой сначала покрывается снегом, потом этот снег местами тает и на этих проталинах из земли вылезают прошлогодние трупы. Черт на всякий случай пересел на ступеньку повыше, пытаясь понять, в чем же дело.

— Во, подснежники по фене — прошлогодние трупы, — объяснил Палухайкин и пнул особо прыткого покойника ногой. — Во, в этом месте жмурик лезет к девушке на колени! Другая бы со страху померла, а Марта размахнулась и как со всего плеча врезала …во, точно, как ты сейчас… и голова так же покаталась!

— Читай дальше, — перебил его отшельник, — дальше еще интереснее!

— Дальше по списку я должен преподнести невесте какое-нибудь лакомство. У нас, в Зелепупинске, девушек пряниками угощали, а поэт, чтоб его переколю, пишет, что я предлагаю даме семечки! Не, ты только послушай — даме семечки!!!

— Ну и что? Она что, семечки не любит?

— Не, ну ты индеец, в натуре! Да то, что семечки— это патроны! Во, видишь?! — В руках у Полухайкина появился аккуратненький кулечек с патронами. Он размахнулся и отбросил его подальше от крыльца! Патроны взорвались. Взрывной ватной подняло трупы в воздух и раскидало по сторонам. Один «подснежник» долетел до трубы и упал на крышу рядом с только что пришедшим в себя Джулиусом. Трактирщик посмотрел в пустые глазницы обезображенного лица и снова отключился. — А в прошлый раз я не додумался их выкинуть — не знал, что они взорвутся!

— Представляю. — Гуча представил реакцию Марты и расхохотался.

— Не представляешь, — уныло буркнул Альберт. — У принцессы такой темперамент, что этот взрыв мне детской хлопушкой показался после того, что она устроила!!! Ты не смейся, дальше, в натуре, еще романтичнее! Дальше этот поэт о музыке пишет! Ты знаешь, что такое музыка?

— Знаю, — кивнул черт.

— Не знаешь! Музыка — это жидкий тюремный чай, дерьмо отменное! И я тоже хорош, нет, чтобы посмотреть, что дальше написано. Читал, как заведенный, остановиться не мог! Нет, этот Пушкин точно не выживет! Слушай, что он дальше накатал: «Польется сверху музыка…».

Над крыльцом появилась огромная лохань, в которой что-то плескалось и булькало. Полухайкин, наученный горьким опытом, пулей влетел в избушку и прикрыл за собой дверь, а оставшиеся на крыльце черт и отшельник вымокли в чем-то желтеньком и тепленьком.

— И что сие было? — степенно произнес отшельник Аминат, стряхивая с серого балахона капли.

— Чаек тюремный, — ответил бывший новый русский, приоткрыв дверь.

— А в глаз? — спросил Гуча, выжимая алый плащ.

— И в глаз было, — сказал Полухайкин, садясь на прежнее место, — размахнулась и…

— Ты дальше читай. — Аминат рассмеялся и ткнул Гучу в бок. — Я давно так не веселился!

— Читаю: «Посмотри, кругом зелень…».

Полянку усыпали зеленые купюры с портретом президента Америки какого-то там века.

— В Зелепупинске, имей я столько капусты… — Закончить фразу Полухайкин не успел — замер с открытым ртом, глядя на крепкие капустные кочаны, в которые превратились деньги. Потом покачал головой и прочел: «…в ручье плещутся караси…».

По полянке потек ручей, в котором изумленный черт увидел самых богатых людей Иномирья.

— Караси — это зажиточные граждане, — пояснил Альберт. Ручеек с местной элитой исчез.

— Тебе повезло, — сказал черт и рассмеялся.

— Почему это? — Полухайкин не понял, в чем заключается везение и что так насмешило брюнета.

— Потому что теперь ты всегда сможешь выяснить, кто здесь самый богатенький, — пояснил тот.

— Как это?

— Просто. Представь себе самого большого карася, какого ты только способен придумать!

Полухайкин зажмурился и представил! По полянке снова потек ручей, в котором на этот раз сидела взбешенная ведьма Гризелла. Ее грязно-серый перманент под действием воды раскрутился, бурые капли падали с волос на нос, разбивались и брызгали в стороны. Отшельника словно ветром сдуло с крыльца, стоило ему только взглянуть в злющие бабкины глазки.

— Прекрати! — заорал Гуча, проклиная свое чувство юмора и не вовремя обострившееся любопытство.

— А?! — очнулся наследник престола, однако было уже поздно — бабка вылезла из воды. Ручеек исчез, но Гризелла осталась. В бешенстве расшвыривая пинками попадавшие под ноги кочаны, она подошла к крыльцу, вытащила из кармана мокрого платья калькулятор и что-то посчитала. Потом извлекла оттуда же блокнот, надо сказать, изрядно вымокший, что-то нацарапала химическим карандашом и, вырвав лист, пришлепнула его на лоб наследнику. Так же, не говоря ни слова, оседлала метлу и улетела.

— Что это? — Альберт отлепил листок.

— Наверняка счет за моральный ущерб и причиненные убытки в виде промокшего платья, — ответил ему отшельник, возвращаясь на крыльцо. — И, насколько я знаю Гризеллу, чем меньше слов она сказала, тем крупнее сумма.

— Ничего себе! — Полухайкин пробежал глазами, список и присвистнул. — Она не карась, она акула большого бизнеса! Прикинь, эта старая перечница меня на счетчик поставила!

— Да шут с ней, — махнул рукой черт. — Творится что-то очень непонятное, и чует мое сердце, что дальше будет еще интереснее!

— Вот тут я с тобой согласен, — кивнул головой Аминат. — Что дальше будет интереснее, согласен, а то, что непонятно, тут ты не прав! Все очень просто — каждый человек теперь способен изменить этот мир неосторожным словом. Проще сказать, каждый стал волшебником.

— Скорее тут не слова виноваты, а образы согласился с ним Гуча. — Вот Альберт, он в силу своего криминального прошлого мыслит по понятиям. Нормальный человек при слове подснежник увил бы нежный весенний цветок, а ему трупы мерещатся!

— Правильно, — буркнул Полухайкин, — «подснежник» по фене — труп.

— И ты еще удивляешься, что Марта тебе от ворот поворот дала?

— Так что ж, выходит, я сам весь этот беспредел устроил? — Наследник престола выпучил глаза и почесал заднюю часть квадратной головы.

— Выходит, так, — снова кивнул отшельник.

— Не, в натуре, не может быть!

— Давай проверим, — предложил черт.

— Как?!

— Да запросто! Я буду говорить обыкновенные слова, а ты мысленно представляй, что это такое.

— Не понял. — Альберт снова потянулся к затылку.

— Ну, представляй понятные образы!

— А, это мыслить по понятиям, в натуре! — дошло наконец до наследника.

— Во, уловил, — одобрительно проговорил отшельник и наполнил стаканы. — Ну, за мыслительный процесс!!! Кстати, очень помогает при некотором отупении!

— Не, ну ты загнул, — Полухайкин выпил, закусил и прищурился. — Вот ты всю жизнь тут живешь и то не сразу въехал, что, типа, происходит, а я без году неделя в Иномирье ошиваюсь! И мне все ясно! Слышишь? Если амиго говорит — вода, то я должен эту воду представить. Так?

— Во-во, вижу, понял. — Черт выпил свою порцию. — Ну как, начали?

— Валяй, — согласился Полухайкин, смял бумажку с объяснением в любви и бросил ее под ноги.

— Начнем с простых понятий. — Гуча обвел взглядом полянку и, заметив заплесневелый сухарь у крыльца, произнес: — Булки!

Полухайкин наморщил лоб и надолго задумался, потом пожал плечами:

— Ну, амиго, ты сам напросился, в натуре! Ну, булки!

На колени отшельнику Аминату упал ароматный каравай. Волшебник взял его в руки, вдохнул свежий хлебный аромат, отщипнул поджаристую корочку и спросил:

— А кто хлеб в форме задницы испек?

— Альбертушка наш, — съехидничал Гуча. — Вот наденет Марте хомут на шею и будет такие хлебы печь!

Лучше бы он откусил себе язык, так как дальше события совсем вышли из-под контроля. В руках у Полухайкина появился хомут, напротив — принцесса Марта. Влюбленный жених, совершенно не желая того, надел конскую упряжь ей на шею.

— Ох, — только и смог сказать несчастный наследник престола.

— Фу! — возмутилась Марта, сняла с себя лошадиное безобразие и, точно угадав виновника инцидента, водрузила его на черта. Презрительно оглядев собутыльников, она еще раз фыркнула и, придерживая руками коричневые юбки, гордо зашагала прочь от избушки.

— Не, ну ты, ты! Ты, в натуре, ты чайником думай! — заорал будущий король Полухайкин. — У тебя че, чердак горит? Че ты базаришь? Че, хочешь, чтобы утки крякнули? Амиго, я думал, ты кореш, а ты, словно последний бык, подставил меня! Да я готов с тобой был последней травкой поделиться, на любой яме грудью за тебя встать, а ты?

Он в сердцах сплюнул и побежал догонять невесту. Про болтающегося в воздухе трактирщика он совсем забыл. Тот несколько раз стукнулся о трубу, но потом все же полетел вслед за Альбертом.

Аминат рассмеялся, глядя вслед удаляющейся парочке, и помог Гуче снять злосчастный хомут.

— Тебе не кажется, что где-то горит? — спросил он, поддерживая черта, — Паленым несет.

— Чердак горит. — Гуча принюхался. — Тушить надо!

Волшебник щелкнул пальцами, и над крышей появилась полновесная грозовая тучка. Дождик намочил крышу.

— Не туда поливаешь, ты голову туши — уже капюшон тлеет?

Отшельник передвинул тучку и подставил голову под дождь.

— Как я понял, чердак — это голова? — спросил он.

— Правильно. Сейчас еще должны крякнуть утки. — И точно, полянку усыпали свежеподстреленные утки.

Отшельник взял одну, что-то пробормотал, и по поляне поплыл аромат жареного мяса. Птица покрылась хрустящей золотистой корочкой.

— Крякнули, говоришь, — пробубнил старик, пережевывая утятину. — Надо будет запомнить. О, а это что?

Аминат нагнулся, поднял с земли чистенький беленький череп и, задумавшись, уставился в пустые глазницы.

— Я его где-то видел. — Он снова задумался. — Нет, не вспомню, но больно уж у этого жмурика знакомая физиономия!

Полянка тем временем заросла коноплей, в центре появился разбойничий лагерь с тощим атаманом. Разбойник сидел на худой лошаденке, которая почему-то была привязана к гнилой коновязи. Потом на фоне нищего притона появился мускулистый парень с глупой мордой бычка-опойка и грустно замычал.

— Чайник, травка, яма, бык, — прокомментировал эти чудеса черт. — Чайник — это череп, яма — воровской притон, тот парнишка с глупым лицом — бык, а травка, она и в Африке — травка.

— Шалит кто-то, ох шалит! — Аминат щелкнул пальцами — и все исчезло.

— Ты знаешь, что случилось? — вскинулся Гуча.

— Все проще пареной репы, — сказал отшельник и тупо уставился на неаппетитный овощ, появившийся у него в руках. — Кто-то забрался в мою башню и по глупости открыл заслонку. Хочешь репку? Пареную?

— Да на кой мне твоя репа! Она мне и сырая не нравится, а пареную тем более есть не буду, даже если сама в рот полезет! — Репа выскочила из рук Амината и оказалась у Гучи во рту.

— Вот гадость-то, тьфу! Все забываю, что за словами следить надо. О какой заслонке ты говорил? Меж параллельными, что ли?

— Ты лучше спроси, о каком недоумке я говорю!

— А что спрашивать? Это сынок мой шалит, Аполлоша. Говорят, он первый озорник в Иномирье. — Черт покраснел и отвел глаза. — Вот только случится если что с мальцом, то не снести мне головы! Непобедимая мне ее отрубит!

— Да, Брунгильда — женщина серьезная, только вот даже такой умный ребенок, как ее сын, с заслонкой не справится. Ее еще мой дед ставил. На века закрывал, чтобы прохода не было. Только маленькую щелочку оставил, с игольное ушко, — для волшебства.

— Да что за проход? — снова повторил вопрос Гуча. — Меж параллельными мирами?

— Параллельные, перпендикулярные, наклонные — какая разница! Не в том суть. — Аминат посмотрел на белые облака и улыбнулся. — Вот видишь облака?

— Вижу.

— Красиво?

— Красиво!

— А если в эти красивые облака на Гризеллиной метле залететь? Как оно будет?

— Сыро, — ответил черт, не понимая, к чему клонит отшельник.

— Правильно, будет сыро, — Аминат немного помолчал, глядя на небо. — А теперь представь, что весь мир от самой земли покрыт такими вот красивыми облаками. Жить в облаках, дышать в облаках, любить в облаках…

— Жутко. — Гуча поежился, живо представив такое существование.

— Так вот, тот мир — как облако.

— Что, так же сыро?

— Нет. — Отшельник снова посмотрел на небо, полюбовался пушистыми белыми облаками и вздохнул: — Так же нехорошо. Жить, конечно, можно, но…

— Но жить в облаках, дышать в облаках, любить в облаках… — бормотал Гуча.

На полянку опустились тучки, окружили избушку, сидящих на крыльце мужчин и бутылку с настойкой меж ними. Одежда на собеседниках сразу пропиталась сыростью, борода Амината намокла и потяжелела а черт, хватив полную грудь густого, словно кисель, тумана, поперхнулся и закашлялся.

— Что это?

— Облака, — просто ответил отшельник. — А ну, брысь отсюда!

Тучки стали беленькими котятами и, обиженно мяукая, бросились врассыпную.

— Ну и кто мог такое сви…

— За словами следи. — Аминат закрыл рот неосторожному Гуче широкой ладонью. — Устал я уже этого безобразия! Думаешь, легко все это в порядок приводить? А что в мире творится — даже представить боюсь! Вот трактирщик — ну купил жене пояс верности в подарок. Так ведь мало мужику показать он еще и замок навесной на него приспособил. Не смейся, я серьезно — амбарный замок купил. А какой женщине такой подарок понравится?

— Я представляю, как Басенька разъярилась! — расхохотался Гуча.

— Не, ты не представляешь! Вот Альберт мне рассказывал, но такими словами, что я толком не понял!

— А почему он вдруг невесомым стал?

— Потому что когда у Басеньки устала рука, она сказала: «Чтоб тебя ветром сдуло». Его и сдуло.

— А рука от чего устала? — не унимался смешливый черт.

— Подарком по голове колотить — бельишко само не легонькое, а с полупудовым замком в комплекте совсем неподъемное для женских ручек!

— Насмешил. — Черт помрачнел. — Так ты говоришь, парнишка не мог сам заслонку убрать?

— Нет, точно не мог. — Тут не только сила нужна, но и знание магии. Хотя бы начальное, но необходимо, — объяснил волшебник Аминат. — Интересно, кто 6ы мог это сделать?

— Выходит, что этот мошенник не совсем удрал, — подумал вслух Гуча. — Получается, что он все-таки немного колдун.

— Кто?

— Тентогль. Встречал такого? Сухонький такой мужичонка, с бородкой — описал преступника очевидец событий во Фрезии.

— Тентогль, говоришь?

— Ну.

— Тентогль, — рыкнул Аминат и кинулся в избу. — Тентогль!

Из избушки донесся рокот приближающейся бури и жалобный звон многочисленных склянок.

Гуча дернулся было — посмотреть, что там происходит, но передумал. Волшебники, они народ вспыльчивый, скажут что-нибудь в гневе, а потом и не вспомнят, кого заколдовали и как.

Дверь с треском распахнулась, на пороге появился отшельник в полном походном снаряжении — с посохом, больше похожим на оглоблю, и с сумой через плечо.

— Тентогль, паршивец, — прошипел он и зашагал в сторону леса.

Гуча представил, как эта дубина опустится на голову козлобородого афериста, и поежился. Затем, спохватившись, схватил свою торбу, догнал отшельника и пошел рядом.

— Аминат, ты давно знаком с ним? — спросил он скорее для того, чтобы снять напряжение.

— Давно ли я его знаю? Да всю жизнь, только чем больше его узнаю, тем меньше понимаю. Каждый раз, как только начинаю что-то понимать, мне говорят, что я старый дурак и мне пора помирать. А вместо этого я, видите ли, лезу в его молодую жизнь и коверкаю ее! Я, оказывается, давно уже старая рухлядь, и меня пора на свалку вместе с моими идеалами! Нет, ты представляешь? Этот недоносок смеет называть меня рухлядью!

— И что?

— И снова обводит меня вокруг пальца, как когда-то в детстве!

— Так он твой сын? — Черт даже присвистнул от удивления. — Никогда бы не подумал.

— Я бы тоже. — Аминат вздохнул.

— Да, вечный конфликт отцов и детей. — Гуча помрачнел, предчувствуя, что с Аполлошей ему тоже несладко придется.

— Во, правильно сказал! Он меня в могилу сведет! — согласился отшельник и тут же провалился в свежевырытую квадратную яму.

Гуча лишь чудом не полетел вслед за Аминатом, успел остановиться на самом краю.

— Ты где? — спросил он, заглядывая в темноту.

— В могиле, — проворчал снизу отшельник, протягивая посох. — Помоги вылезти. Вот старый дурак, опять забыл, что со словами осторожно надо обращаться!

Черт помог волшебнику Аминату выбраться могилы. Тащить рослого старика было нелегко, свежая земля осыпалась, и Гуча весь перемазался. Его плащ, еще влажный после тюремного чая и густой облачности, теперь приобрел и вовсе непотребный вид. Гуча попытался очистить с одежды комки жирного чернозема, но, убедившись в тщетности своих усилий, махнул рукой.

— Что теперь будет? — Отшельник, сидя на краю ямы, выбирал из бороды комки грязи. — Все будет в облаках.

— Ой, какой же я дурак! — Гуча хлопнул себя полбу. — Парни у меня во Фрезии сидят, пытаются снять заклятие. Представляю, каких они дров наломают!

— Бедная Фрезия… — покачал головой отшельник.

Бедная Фрезия! Что только не пережили ее граждане за несколько часов!

После того как Гризелла выпорхнула на метле в окошко под потолком, Бенедикт достал книжку с заклинаниями. Он долго перелистывал страницы. Самсон не мешал другу и развлекался тем, что рассматривал образцы товара, выставленные в витрине. Вскоре ему это надоело, он сказал:

— Ты бы не мучился так. Читай все подряд, глядишь что-нибудь и получится.

— Ты думаешь? — с сомнением спросил Бенедикт.

— Давай смелее, хуже уже не будет!

— А если будет? — продолжал сомневаться нерешительный ангел.

— Если будет хуже, то это все равно будет лучше, чем вот так сидеть и ничего не делать! — возмутился Самсон.

— Я не знаю, что читать, — бледнея, пролепетал ангел.

— А что ты в прошлый раз читал?

— Не помню.

— Совсем не помнишь?

— Совсем. Я просто открыл книгу и прочитал первое, что попалось на глаза.

— Так открывай и читай!

— Что?

— Что угодно! — разозлился Самсон. — Все равно что! Хоть что-нибудь. Ты пойми, если ты будешь вот так сидеть и трусить…

— Я не трушу, — обиделся ангел.

— Трусишь!

— Я не трушу, я опасаюсь наделать новых ошибок.

— Да какая разница!!! Лучше новые ошибки, чем старые, надоевшие проблемы! — взорвался бывший наследник. Его глаза метали молнии, а голос был полон поистине королевской силы — видимо, десять лет под строгим надзором королевы Августы не прошли для него даром. — Читай!!! Само не рассосется! Пока ты не сделаешь что-нибудь, ничего не произойдет!!!

Ангел смахнул с длинных ресниц слезу, хлюпнул носом и прочел:

— «Когда мчат кентавры, с дороги уйди…».

За стеной послышался топот. Такой, будто по улице прогнали лошадиный табун. Испуганные крики и женский визг наполнили город. Самсон кинулся к окну, а Бенедикт от страха закрыл глаза.

То, что увидел на улице рыжий вор, не удивило его и уж тем более не вызвало никаких угрызений совести.

— Не дрейфь, — подбодрил он друга. — Ну, кентавры. Ну, носятся как угорелые и визжат. А чего бы им не визжать, спрашивается, если все они женского пола? Давай дальше.

— «Забулькает все, и взлетит семиглавый…» — продекламировал маг-самоучка и умолк.

— Читай! — рявкнул Самсон.

— «…дра-а-а-кон…» — проблеял Бенедикт.

— Нет, опять не то. — Рыжий отшатнулся от струй пламени, полоснувших по окну. — Быстрее прочти что-нибудь другое! Если эти твари сожгут Гризеллино добро, мы никогда не рассчитаемся. Она нас в рабство продаст за долги.

— «Птицей плывут облака…».

— Горда в тумане, — продекламировал Самсон, — будет дождь. Не останавливайся!

— «Тот, кто не знает, как выглядит доброе дело, станет змеею, что жалит кормящую руку…».

— Ты немного думай головой, прежде чем произносить вслух. — Самсон побледнел так, что даже веснушки пропали с лица, и захлопнул окошко. Этого ему показалось мало, и он заткнул все щели, какие только нашел.

Но все равно пара змеек просочились в каморку. Рыжий хотел было раздавить наглых тварей сапогом, но Бенедикт закричал:

— Не смей, это же люди! Только они превращенные! Может, ты бы сейчас на Гуль-Буль-Тамар наступил!

— Тогда прочти что-нибудь другое, — прошептал Самсон, не смея отвести глаза от треугольных головок.

— «Надо у кошки взять хвост и переднюю лапу…».

— Что ты несешь? — Самсон застонал и отвернулся, не в силах выносить вид кошачьих обрубков, в которых превратились змейки.

Бенедикт встал, аккуратно, двумя пальцами взял хвост и истекающую кровью лапу несчастного животного и подошел к окну. Долго возился с задвижкой, но когда окно распахнулось и ангел увидел улицу, то, что он держал, само выпало у него из рук,

Самсон прислушался к предсмертному вою несчастных кошек и спросил:

— А про людей там ничего не написано?

— Про людей — ничего. — Ангел снова перелистнул книжку. — Здесь даже слова такого нет — люди!

— Жуть какая-то. — Вор выглянул в окно. — Лапы кошачьи с неба сыплются, кошки покалеченные орут…

— Господи! — всхлипнул Бенедикт. — Господи, пусть все будет как раньше! Пусть снова будут дворцы фонтаны и лавки! Пусть Фрезия станет сияющей и веселой, как раньше! Пусть все женщины останутся женщинами, а мужчины опять станут мужчинами! Пожалуйста, Господи-и-и…

— Не расстраивайся ты так. — Бывший наследник похлопал друга по плечу. — Ты сделал все, что мог!

В окошко под потолком впорхнула Гризелла. Она приземлилась, поставила в угол метлу и окинула помещение зорким хозяйским взглядом. Видимо, осмотр удовлетворил ее — порчи имущества не наблюдалось. Ведьма благодушно улыбнулась, оскалив длинные желтые клыки.

— Молодцы, быстро управились!

Самсон наморщил лоб, пытаясь понять, с чем именно они управились, а Бенедикт снова всхлипнул.

— А чего ревете? От счастья небось? Радоваться надо — доброе дело сделали, страну расколдовали, а вы что?

— Как расколдовали? — закричали в один голос Бенедикт с Самсоном и бросились к окну.

На улице кипела жизнь. Открылись лавки. В воздухе пахло шашлыком и специями. Люди выносили на улицу разноцветные ковры-самолеты и просто ковры, развешивали яркие ткани и раскладывали на прилавках разноцветные девичьи тюбетейки и прочую блестящую мелочь, что можно увидеть только на востоке.

В толпе сновали мальчишки-водоносы, а под навесом распивали чай седобородые аксакалы, чинно покачивая головами в такт беседе. Упитанный мужчина пытался протиснуться мимо ишака, загородившего узкий переулок. Упрямое животное дико орало и пыталось укусить толстый живот. Когда у осла это получилось, то прилегающие улочки огласил поросячий визг толстяка.

Это была прежняя Фрезия.

— Хватит пялиться, — буркнула Гризелла. — Освободите помещение, мне надо товар раскладывать да лавку открывать. После того как этот черт безрогий меня в ручье искупал, я вашу компанию на дух не переношу! Хотела бы я, чтоб вы ему на голову свалились.

Таким образом был решен вопрос транспортировки. Ведьма, сама того не зная, мгновенно воссоединила друзей, нечаянно оказав Гуче услугу. Правда, услугу медвежью, но все же…

… но все же Гуча остался жив, хотя другой бы на его месте сломал шею. Еще бы, не два осенних листочка опустились на макушку, а два здоровых мужика! Черт закатил глаза и рухнул в свежую могилу.

— Ну что, будем вытаскивать или проще сразу закопать? — спросил отшельник у остолбеневших парней.

— Ты думаешь, он — того? — Самсон побледнел.

— Гученька, — завопил Бенедикт. — Гученька, прости!!!

— Тихо вы, шуток не понимаете, что ли? — осадил плакальщика Аминат. — Лезь в яму, вытащить его надо!

Вытаскивали долго, в чувство приводили еще дольше. Когда волшебник вспомнил о лекарстве, было уже поздно, солнце норовило спрятаться за верхушки деревьев.

— Сейчас будет как новенький, — пообещал старик и влил в несчастного черта несколько капель из маленького пузырька.

Лекарство подействовало мгновенно. Гуча покраснел, раздул щеки и с шумом выпустил воздух изо рта.

— За…ку… сить… — просвистел он.

— Занюхай. — Отшельник отличался скуповатостью, и когда был трезв, выпросить у него что-нибудь, даже корку хлеба, было нелегко.

— И как это нас угораздило? — продолжал изумляться мгновенному перемещению Самсон. — Только что были у Гризеллы в лавке, и на тебе — сидим у Гучи на шее!

— Я же ему говорил, что эта старая вешалка обид не прощает и купание в ручье ему даром не пройдет. Знатно отомстила! Ты как? — Аминат похлопал Гучу по спине, помогая прокашляться. — А закуски не когда еще жареные утки с неба посыплются!

Посыпались, и еще как! Прямо на макушку черту спикировал упитанный селезень. Гучна схватил его впился зубами в мясо птицы.

— Гуча, ты здоров? — участливо спросил ангел, наблюдая несвойственное черту обжорство.

— Как бык, — ответил тот и замычал.

Парни изумленно переглянулись. Самсон присел рядом я легонько потряс его за плечо.

— Не тряси, — успокоительным тоном проговорил Аминат, — у него, как у кошки, девять жизней. Очухается!

Он сел на край могилы и коротко поведал парням о последних событиях, произошедших в мире.

— А могилу тебе кто вырыл? — спросил Бенедикт.

— Кто, кто, — проворчал отшельник. — Сынок мой, вот кто!

— ?! — Ангел онемел и выпучил глаза. У него почему-то никак не уметалось в голове, что у старика могут быть дети. Проще было предположить, что он сам заранее приготовил себе могилу.

— Ну что вылупился… — хотел разозлиться старик, но осекся — на краю могилы вместо Бенедикта покачивалось огромное яйцо.

Оно готовилось свалиться вниз. Самсон кинулся поддержать его, но не успел — яйцо рухнуло вниз, затрещало и развалилось.

— Что это было? — Из-под яичной скорлупы голос ангела прозвучал глухо, но очень удивленно.

— Это был твой день рождения, — хохотнул вор, — поздравляю! Ты только что вылупился! Старших вниматёльно нужно слушать, птичка-переросток! Аминат только что рассказывал, как простое слово становится заклинанием, а ты его перебил невовремя.

— Правильную речь ведешь, хоть и вор. — Отшельник одобрительно причмокнул губами. — Может, еще придумаешь, как мою башню догнать?

— Э нет, я в эти игры не играю. — Самсон махнул рукой. — Я за твоим дурным домиком несколько лет охотился — обокрасть хотел! Раз пять облаву устраивал, когда наследником был. Бесполезно, ускользает, проклятая башня!

— А зачем ее ловить? — спросит Бенедикт, вылезая из ямы.

— Затем, что в ней находятся Тентогль и Аполлоша, — объяснил Рыжий. — Вот ты бы оградил своего сына от дурного влияния?

— Оградил.

— И Гуча тоже хочет оградить. Поэтому башня будет бегать за тучами, а мы за ней.

— Вот и ответ на ваш вопрос, — послышалось сзади.

— Гуча, ты здоров? — обрадовались Бенедикт с Самсоном.

— Как бык, — ответил тот и замычал: — Аму-у у у… Аминат, заканчивай этот бардак, вызывай дождь.

— Зачем? — удивился старик.

— Ну как, ты же сам говорил, что когда-то перепутал заклинания и твоя неуловимая башня за тучами, так?

— Так, — согласился отшельник.

— А если так, то собери тучи прямо над полянкой, и она сама прибежит! Даже искать не придется, только смотри, не перепутай снова!

— Ты сомневаешься в моем профессионализме? — взревел волшебник Аминат и вскочил на ноги. — Смотри!

Старик поднял вверх посох и прокричал заклинание на непонятном языке.

— Сбавь обороты! — всполошился черт. — Успокойся, ты и в нормальном-то состоянии все путаешь!

— Я путаю?! — Аминат грозно посмотрел на черта, потрясая посохом. — Я путаю?! Я сейчас покажу, на что способен старый Аминат! Я вам такие тучки устрою!

Небо нахмурилось, потемнело и стало опускаться вниз. Белые пушистые облачка превратились в черные, хмурые тучи. И все это крутилось и вихрилось в такт посоху отшельника.

Поднялся ветер. Деревья, окружавшие полянку, угрожающе заскрипели. В лесу что-то трещало и падало.

Бенедикт зажмурился и крепко схватил Самсона за руку. Тот, в свою очередь, вцепился в черта.

Сверкнула молния, потом еще одна. Тучи на небе скрежетали, сталкивались и снова разбегались, Мощные раскаты грома оглушали. Каждому нормальному человеку было ясно, что пора прятаться. Сильный порыв ветра попытался оторвать ангела и унести в неизвестном направлении, но Самсон держал друга крепко.

— Может, хватит? — крикнул он. — Для тучек достаточно, а потоп нам не нужен!

— Прекращай, Аминат, — присоединился е нему Гуча, дергая волшебника за рукав дерюжного балахона. — Темно становится. Так мы и башню не заметим, пока она на нас не свалится!

Грянул гром. Небеса разверзлись. На людей хлынул поток ледяной волы. Снова сверкнула молния и ударила куда-то рядом,

— Ами-и-и-инат!

Прекратился дождь, мгновенно стих ветер, и стало тепло. Но темнота осталась,

— Все целы? — почему-то шепотом спросил Гуча. — Самсон, Бенедикт? Вы где?

— Здесь, — послышался в ответ такой же тихий шепоток.

— Хорошие дела, за молодых, здоровых парней переживаешь, а что со слабым стариком могло случиться, тебя не волнует. Хоть сквозь землю провались Аминат — никто и не вспомнит! — с обидой в голосе проговорил волшебник.

— Во-первых, тебя никаким дихлофосом не уморишь, — ответил черт, — а во-вторых, я за тебя держусь, значит, ты в порядке!

— Вот те раз, — удивился волшебник Аминат, — так я, окатывается, за тебя держусь?

— Твое рубище ни с чем не перепутаешь, — подал голос ангел. — Я как вцепился в тебя после последней вспышки молнии, так пальцы и не разжимал!

— Да никто за меня не держится! — вскипел отшельник. — Я стаю сам по себе и держу в руках какую-то тряпку! Думал, это Гучин плащ, но теперь вспомнил, что плащ-то шелковый, а это мешковина.

— Самсон? — позвал черт. — Ты тоже кого-то держишь?

— Конечно, — хохотнул вор, но смех получился фальшивым. — Отшельника и держу. Мы все к нему бросились — он же в центре стоял, тучи посохом помешивал.

— Ясно, — подвел итог Гуча. — Все мы что-то держим, но не знаем что.

— Или кого, — прошептал Бенедикт. — Я слышу, как там что-то бьется. Сердце, наверное…

— Или зубы постукивают да клыки поскрипывают, — не смог удержаться от подначки черт, — нашему ангелочку пальчик откусить хотят!

Бенедикт побледнел и охнул, но руку не отдернул — остаться одному в темноте было страшнее.

— Все за кого-то держатся, но никто не знает за кого именно, — подвел итог Аминат. — Попробуем по-другому — расскажите мне, что вы чувствуете?

— Тряпки грязные, — ответил ангел таким голосом, что остальные ясно представили, как он брезгливо поморщился.

— Что тряпки грязные, и так понятно, недотепа. — По голосу черта чувствовалось, что его эта ситуация забавляет. — Аминат тебя спрашивает, что ты под тряпками чувствуешь? На ком эти тряпки висят. Или на чем.

— П-прутики какие-то, — пролепетал ангел, — а под прутиками стучит что-то.

— Ребра это. — Гуча пошарил рукой со своей стороны и добавил: — Здесь еще позвонки прощупываются.

— Если бы я сейчас не имел чести трогать женскую грудь, то мог бы предположить, что это мужчина, — снова послышался лепет стеснительного Бенедикта.

— Гений! — расхохотался Самсон, а отшельник передразнил:

— Если бы здесь не наблюдалось того, что ты назвал грудью, я бы мог предположить, что это скелет!

— А это и есть скелет. — Самсон, ориентируясь голоса отшельника и Бенедикта, переместил ладонь поближе к обсуждаемому предмету. — Это было грудью лет сто назад. Или двести.

— Ну что за люди! — возмущенно произнес скелет противным, скрипучим голосом. — Стоит только выйти без сопровождения, как норовят облапить! Ну щупали бы себе на здоровье, так нет, грудь им, видите ли, не такая! Уж какая есть!!!

— Гризелла, — пробормотали мужчины мгновенно охрипшими голосами и отпрянули в стороны.

— Она самая! Влетаю в башню, приземляюсь и чувствую — обнимают. Я расслабилась и приготовилась получить удовольствие, но надо же, грудь им моя не понравилась! Жаль, я ведь только молодых и красивых со времен моей молодости…

— У тебя еще и молодость была? — вскричал отшельник и щелкнул пальцами. В башне зажегся свет. — Да ты и родилась-то сразу старой, склочной и уродливой!

Почему-то скандальная Гризелла ничего на это не ответила, плечи ее поникли, воинственно торчавшие в стороны кудряшки опустились, а глаза подозрительно заблестели.

— Эх ты, — прошептала она и, повернувшись спиной к мужчинам, направилась к лестнице посередине башни.

— Зря ты так, — укоризненно произнес Самсон, она хоть и ведьма порядочная, но все же женщина.

— Знаю, что зря, — согласился Аминат, — но не могу удержаться. И потом, я же правду сказал!

— Грош цена твоей правде! — крикнула в ответ Гризелла, перегибаясь через перила. — Ты свою правду сквозь пьяный угар видишь, самогонщик несчастный! Хотя бы раз на меня взглянул трезвыми глазами да с любовью!

— Да что там любить!!! — взревел отшельник и кинулся догонять ведьму. — С любовью, говоришь? А ты на себя в зеркало смотрела?! Я пытался тебя любить, я честно пытался, но твоя любовь — вещь тяжелая, а я старый! С тобой, конечно, интересно, но и хлопотно, а мне тишина нужна, мне покой необходим! Да постой же ты!

— Я была такая, какую ты хотел видеть, — ответила ведьма, постукивая метлой по широким ступеням. — Молодая и красивая я тебе не нужна была!

— Гризелла, что тебе от меня нужно? — крикнул Аминат.

— Ничего, это ты за мной бежишь, — ответила та, останавливаясь. — Хотя… немного ласки не помешало бы.

— Была ласка, — ответил старик, — я даже звал тебя ласково.

— Не было этого!

— Было!!!

— Ну и как же ты меня называл? Сделай милость, напомни.

— И напомню, напомню! Я нежно называл тебя «Гризли».

Зря он это сказал. Старуха больно ударила Амината метлой и побежала вверх по лестнице, перескакивая через две ступени.

Троица внизу долго смеялась, еще больше распаляя своим смехом вспыльчивую старуху. Отшельник что-то ворчал, отвечая ей, но слов уже было не разобрать — смех парней и топот Гризеллы заглушили слова старика.

Не стоит нам их слушать, — сквозь смех сказал черт. — Во-первых, они сами разберутся, а во-вторых, ссора очень напоминает супружескую… В-третьих, мы в башне волшебника Амината, которая, как я и предполагал, свалилась нам на голову.

— Точно, в башне. — Вор пробежал шустрым взглядом вдоль заросших паутиной стен, жадно посмотрел на многочисленные сундуки, ларцы и шкатулки.

— Отставить! — Гуча угадал его мысли. — Добро волшебное, а значит, опасное! Я, Самсон, конечно, понимаю, у тебя творческий зуд в одном месте, но вот последствия могут такими быть, что лучше не надо. Не расхлебаешь потом.

— Точно. — Нежный голосок ангела звучал из пустоты, самого Бенедикта видно не было. — Я где-то читал, что одному герою, чтобы расхлебать что-то, пришлось козленочком стать.

— Ангелок, ты где? — Самсон растерянно оглянулся.

— Здесь, — послышалось сбоку.

— Где?

— Да здесь.

Самсон и Гуча повернули головы на звук, но увидели только пыльные плиты пола.

— Сними с головы то, что надето. — Черт всегда соображал очень быстро, а рядом с Бенедиктом этот процесс ускорялся в добрую сотню раз. У него даже появилась привычка предугадывать следующий шаг ангела и предостерегать его, поэтому с невидимостью друга он разобрался быстро.

На пустом месте, прямо из воздуха, появился Бенедикт. В руках у него было что-то, напоминавшее длинный полосатый чулок, но с полями и пышным помпоном на мыске. Кокетливая шляпка ангела валялась рядом.

— Кажется, это шапка-невидимка, — догадался вор.

— Наверное, — пожал плечами ангел, — только вот пахнет она, как давно не стиранный носок.

— Бывает, — усмехнулся черт. — Аминат — волшебник рассеянный, мог перепугать. Давай ее сюда, пригодится в дороге. Подъем, пошли стариков догонять.

Бенедикт надел свою шляпу с фазаньим пером, Самсон поднял узел, и троица направилась к лестнице.

Гризелла и Аминат все еще переругивались. Отшельник ворчал, но ведьма уже приняла свой обычный независимо-агрессивный вид и отмахивалась от него, словно от мухи.

Молодежь довольно быстро догнала их, перепрыгивая через две, а то и через три ступени. Отшельник утомился, умолк, но лестница винтом уходила вверх. Казалось, что ей не будет конца.

— Скажи-ка, Гризелла, — спросил любопытный черт, — а как ты в башне оказалась?

— На метле летела, летела и оказалась.

— А зачем? — не унимался дотошный Гуча.

— Дела у меня здесь. — Гризелла зло фыркнула и посмотрела на Амината. — Но не успела я приземлиться, как вы меня схватили и едва не изнасиловали.

— Ну надо же! — возмутился отшельник. — Расслабилась ты, удовольствие получила тоже ты, но виноваты оказались почему-то мы? А то, что напугала нас до икоты, — этого ты не учитываешь? Ладно, молодым оно, может, и в новинку, но я-то старый, у меня нервы слабые.

— Это у меня с психикой проблемы из-за тебя, — огрызнулась Гризелла. — Как только вспомню, сколько лет с тобой жила, такой дурой себя чувствую! — Дура и есть, — согласился старик, — не могла разглядеть, какое сокровище тебе досталось.

— Интересные дела получаются! — Черт почесал затылок, и немного приотстал — настроение у ведьмы переменчиво, а получить метлой между глаз ему не хотелось. — Слушаю я вас и подозреваю, что вы — супруги.

— Бывшие, — в один голос ответили старики.

— Пусть бывшие, — не стал спорить Гуча, — но если Тентогль — твой сын, Аминат, то получается, что Гризелла — его мама?

— Логично, — включился в разговор ангел, — без мам дети только в измерении Дубль получаются. Меня туда дядя на экскурсию водил.

— Замолчи, недоумок, — проворчала ведьма, — знаю я твои дубли! А про то, что детей в капусте находят, слышал?

— Ха да я это на своей шкуре испытал, — послышался с нижнего витка лестницы голос бывшего вора. — Меня сначала в таборе нашли, потом — в колыбели принца, а уже потом я оказался на пороге дома последнего нищего в Последнем Приюте.

— Знаем мы эту историю, — сочувственно сказал ангел.

— Тебе ли не знать, — проворчал Самсон, — сам же и накатал ее.

— Тихо вы, — приказал молодцам Гуча, прекращая словесную перепалку. — Продолжай, Гризелла Бенесафуиловна.

— А что там продолжать? — Ведьма горестно вздохнула и смахнула с щеки паутину. — Этот старый дурак хотел сделать мне идеального мужа, да только при этом своими представлениями руководствовался. Все пытался доказать, что он сам быть этим идеалом не может!

— Не могу.

— Вот он и сотворил мне суженого такого, какого я, по его мнению, заслуживаю!

— А что, — удивился Бенедикт, — разве мужа заслужить надо?

— Надо, — отрезал непреклонный Аминат. — Если женщине нужен хороший муж, то она должна три пары железных башмаков стоптать и три железных хлеба сгрызть!

— То-то у тебя зубов так мало осталось, Гризеллочка, — пожалел бабку ангел. — Да стоило ли так из-за него мучиться?

— Тьфу, опять ты все буквально понимаешь. Да и не видел ты его в молодости…

— Не отвлекайся на мелочи, расскажи лучше, что там с ребенком получилось? — спросил Гуча, не давая разговору уйти в сторону. — Чей сын Тентогль?

— Его. — Ведьма ткнула кривым пальцем в сторону Амината.

— Приехали, — простонал черт. — А мама кто?

— Тоже он, — ухмыльнулась ведьма. — Я же объяснила, что он хотел сделать мне такого мужа, от которого я бы не смогла отказаться. Влюбилась бы и оставила этого пропойцу наедине с самогонным аппаратом. Да вот только он отвлекся, как всегда, на мелочи и не заметил главного! Ладно бы просто отвлекся, он еще, как всегда, не помнил, что сказал.

— Чего это он не заметил?

— Того, Самсонушка, что он и есть тот самый муж, от которого я не могу отказаться, — пропела старуха. — Да и с заклинанием напутал в придачу.

— Попробуй тут не напутай, — обиделся Аминат, — когда под твоим взглядом руки трясутся!

— Они у тебя от спиртного трясутся, — отвела обвинение Гризелла. — А дальше дело было так — я сижу, жду мужчину своей мечты, этот мошенник руки потирает…

— Но?! — Парни слушали, затаив дыхание — таких подробностей Гризеллиной жизни никто не знал.

— Но ничего не произошло, — закончил за бабку отшельник.

— Как же, — расхохоталась ведьма, — держи карман шире! Оно, конечно, верно, что не получилось, но как! Надоело мне ждать, вышла за порог, а там дите лежит!

— А дальше что было? — почему-то шепотом спросил Самсон.

— Дальше был скандал, — продолжил рассказ о перипетиях семейной жизни мрачный отшельник. — Она визжала, словно молодое порося, которого собрались под нож пустить.

— Почему? — Ангел, хотя и слушал очень внимательно, понимал далеко не все, видимо, мешала наивность, да и недостаток опыта тоже.

— Потому, что если этот дитенок — мужчина моей мечты, то, выходит, он во мне не женщину, а мамку видит! — ответила Гризелла, пронзив отшельника многозначительным взглядом. — А зачем спрашивается, два ребенка?

— Логично, — согласился черт, — одного хватит. И желательно оставить того, что поменьше!

— Да мне ни одного не надо! Я так ему и сказала — как наколдовал, так и воспитывай!

— И что? — Бенедикт даже дыхание затаил, предвкушая развязку.

— И то, что я хлопнула дверью и ушла!

— И ЭТА называет себя женщиной! — подал голос отшельник. — Не пожалела младенца, бросила дитя на произвол судьбы!

— Которого? Большого или малого? — Гризелла не собиралась сдавать свои позиции без боя.

— Я снова не понял, почему ты ушла? — снова спросил ангел.

— Потому, что надоело мне хлеб железный грызть — рассвирепела ведьма.

— А почему ты его грызла? — не унимался Бенедикт.

— Потому что у него ничего другого не водилось, только сухари столетней давности, вот я и ушла. Плюнула на все и ушла!

— А ребенок? — Бывшего наследника почему-то очень волновал детский вопрос.

— А ребенка этого старый козел мне на следующий день под дверь подкинул, а сам исчез в неизвестном направлении.

— В известном, — попытался оправдаться отшельник, — просто ты меня не искала.

— А должна была? — смеясь, спросил Гуча.

— Конечно, я же ей сына своего оставил!

— Лучше бы ты мне денег оставил, а сын твой знаешь где у меня сидит? В печенках! И в кого он такой? Аминат-то тюфяк и размазня! А Тентогль хитрый, изворотливый и ленивый в придачу ко всему!

— Не тюфяк я, — проворчал Аминат, — а флегматик. А сына ты сама испортила своей жадностью к деньгам! Тьфу…

— Не плюйся, то, что с рождения заложено, никаким воспитанием не перевоспитаешь. — Ведьма поджала тонкие губы и приготовилась дальше обличать бывшего мужа.

— Хватит ругаться, — попытался успокоить супругов Самсон, — а то, что его могли вам подкинуть, как меня, например, вам в голову не приходило?

Отшельник и ведьма умолкли и с таким удивлением посмотрели друг на друга, что стало ясно: эта простая мысль никогда не посещала их седые головы.

— Как сказал бы наш общий знакомый, наследник престола Полухайкин, «в натуре, Мексика»! — заключил черт.

— Да ну вас, — неизвестно почему разозлилась ведьма, — теряю тут с вами время, а у меня дела!

Она оседлала метлу и улетела, только сизый туман заклубился следом. Мужчины пожали плечами и продолжили подъем.

Туман сгущался. Его языки путались под ногами и мешали идти. Черт приказал держаться за руки, чтобы не потеряться. На лестнице, конечно, не заблудишься, но кто его знает…

Туман стал еще плотнее — пробирались сквозь него, словно сквозь вату.

— Что это? — спросил ангел.

— Чужой мир это, — объяснил отшельник, — чужая магия. Раньше, пока заслонка стояла, текла только маленькая струйка, а сейчас она превратилась в полноводную реку. А река эта столько всего несет, что наш мирок захлебнется.

Впереди показался свет.

— Пришли? — Черт вопросительно посмотрел на Амината.

— Думаешь, я знаю? — отозвался старик. — Я той стороны ни разу не был.

Свет становился все ярче и ярче, пока туман всем не пропал. Компания вышла на лестничную площадку.

— Вот те раз! — изумленно воскликнул Самсон. — Мы что же, не поднимались никуда? Это же твоя башня, Аминат!

И точно — вокруг были те же заросшие паутиной стены, ряды сундуков, ларцов и шкатулок вдоль них. Тот же мозаичный замусоренный пол со следами их же недавнего пребывания.

Ангел нагнулся и подобрал с пода длинный чулок с полями и пушистым помпоном.

— О, вторая шапка-невидимка, — удивился он.

— Надо же, — в тон ему сказал отшельник, — второй нашелся! Гризелла все ворчала, что я добром раскидываюсь, носки теряю!

— Ты что же, это на ноги надевал? — снова изумился Самсон.

— А куда надо было, на голову, что ли? — Проворчал отшельник.

— Действительно, куда еще можно надеть шапку-невидимку, — хохотнул Гуча, — только на ноги! Ладно, ребята, пришли. Теперь надо выйти отсюда. Раз эта башня — близнец твоей, Аминат, то ты и покажешь, где дверь.

— А что тут показывать — двери нет, все руки не доходили навесить, — ответил отшельник и кивнул на дырку в стене, сквозь которую, собственно, и прорывался голубой свет.

Чужой мир встретил их чужим солнцем. Не тепленькое желтое светило, а огромный белый шар висел над горизонтом. На фоне небесной синевы был виден силуэт летящей на метле ведьмы.

Отшельник приложил ладонь к глазам, присмотра и поежился.

— Жутковато, конечно, но если Гризелла здесь чувствует себя как дома, то нам тоже ничего не угрожает… кроме нее…

— Имеются у кого-нибудь соображения, в какую сторону нам идти? — поинтересовался черт.

— А за Гризеллой и пойдем, — предложил ангел махнул рукой в сторону солнца.

— А ты оглянись, — усмехнулся отшельник.

Ангел повертел головой и охнул — в этом мире было четыре солнца, и на всех была видна фигурка летящей ведьмы.

— Интересный оптический эффект, — пробормотал он.

— Кстати, о птичках. — Рыжий похлопал себя по многочисленным карманам, нашел нужный и достал лук и стрелы. Лук был обыкновенный, со старой, потрепанной тетивой, а стрелы — золотые, сверкающие.

— Во шнырь! — изумился Аминат, узнав давно позабытую вещь. — Когда только успел стащить. Я эту игрушку лет сто не видел. Помню, отец мне его давал один раз, а вот зачем — забыл.

— А почему сразу стащил? — фальшиво возмутился вор. — Может же так быть, что мне его подарили?

— Конечно, покойный папаша старика Амината тебя встретил и подарил, — съязвил черт. — Для какого дела ты его применял?

— А кто его знает, — отмахнулся отшельник. — Для важного, наверное.

— Убираться надо отсюда, — вмешался в разговор ангел, — жутковато здесь как-то! Выкладывай, что придумал Самсон, а то чует мое сердце, что ноги уносить придется!

— А то и придумал, что пущу стрелу. В какую сторону она полетит, в ту и направимся.

— Голова у тебя варит что надо, — похвалил парня старик. — За этим лук и использовался. Как сейчас помню — дал мне отец и говорит: «Куда стрела по летит, туда и иди, там ты найдешь то, что тебе нужно».

— И что, нашел? — полюбопытствовал Самсон натягивая тетиву.

— Нашел, — вздохнул отшельник. — Душа у меня помню, против была, но нашел, а вот что — не помню. Вроде бы как судьбу свою…

— Знакомая история. — Гуча почесал затылок. — Ангелок, ты случайно фольклором не занимался?

— Почему случайно? Я его целенаправленно изучал.

— Что случится после того, как молодец выстрелит из лука?

— Он должен жениться на той, которая его стрелу нашла! — Ангел посмотрел на Самсона — тот натянул тетиву до предела и готовился выстрелить. — Стой, не стреляй!!!

— Ой! — Вор вздрогнул и отпустил тетиву. Стрела сверкнула в небе золотой змейкой и исчезла, упав куда-то за горизонт.

— Ну вот, опять помог, — вздохнул отшельник. — Теперь парню придется жениться, и если это будет девица, то я съем собственный носок!

Самсон побледнел, в недоумении хлопнул рыжими ресницами и спросил:

— А кто еще, как не девица?

— А не знаю. — Отшельник грустно усмехнулся и посмотрел по сторонам. — Мы в чужом мире, дружок, а значит, твоя нареченная здесь может оказаться кем угодно. О, вспомнил! После того как я выстрелил, кстати, тоже под руку крикнули, так вот, после этого не пришлось жениться на Гризелле. Ее и искать долго не пришлось — метрах в двадцати приземлилась. Точнее — потерпела крушение.

— Как «боинг», — засмеялся черт.

— Ага, боинг тоже был знатный, — кивнул отшельник. — Она такую потасовку устроила — досталось и мне, и папе, и дедушке, и тому, кто под руку крикнул.

— Ничего себе я влип. — Самсон понурил голову и с тоской взглянул туда, куда полетела стрела.

— Вот тебе и ничего. — Отшельник сочувственно похлопал парня по плечу. — Я до сих пор не моту понять, какая нелегкая сто лет назад меня в ту кладовку занесла, где этот лук со стрелами пылился. Судьба, наверное…

— Эх! — Вор в сердцах сплюнул и отвесил ангелу оплеуху.

— За что? — возмутился тот.

— За мой будущий неудачный брак, — ответил Самсон, подобрал вещички и быстрым шагом направился в сторону, противоположную той, где его эта самая судьба ждала.

— Тебе не туда, — начал было Аминат, но, видя, что остальные направились следом, махнул рукой и пристроился в хвосте отряда. — Молодые, непослушные, все по-своему делаете, а от судьбы, знаете, не убежишь!

— От судьбы, может, и нет, а вот от женитьбы я убегу. — Рыжий бесшабашно рассмеялся.

На душе у всех как-то сразу стало легче, смех снял напряжение.

Компания подошла к изуродованному недавней бурей лесу. Вековые деревья были изломаны, словно тонкие прутки. Их разлапистые корни торчали из земли, норовя схватить путников. Колючие кусты цеплялись за одежду, а где-то в глубине что-то стучало и хлопало.

Чех дальше они шли, тем мрачнее становился лес. Снова наполз туман, разостлался, ковром поверх травы и скрыл неприметную тропинку, но отшельник, обогнав всех, уверенно шагал вперед, будто знал здесь каждый кустик. Казалось, он уроженец этих мест — так уверенно уклонялся старик от колючих кустов и обходил вывороченные из земли корневища деревьев.

Остальные старались ступать по его следам. Только Бенедикт норовил сойти с тропинки и посмотреть, что там такое стучит и шлепает, но бдительный черт сразу же возвращал его в строй.

К обеду вышли на небольшую полянку со странным пнем а центре.

— Ух ты, какой красавец! — в восторге воскликнул ангел и ринулся понюхать сиреневый цветок, напоминавший но форме собачью головку. Цветок покачивался на длинном стебле и источал дурманящий аромат.

— Стой, дурень! — воскликнул отшельник и успел схватить Бенедикта за шиворот до того, как тот ткнулся носом в распахнутый щеточный зев. — Ты что, это же собачья радость! У тебя есть запасной нос или тебе этот надоел? Откусит же!

— Странное название, — промямлил побледневший Бенедикт.

— Ничего странного, потому как наипервейшая собачья радость состоит в том, чтобы укусить любопытного зеваку за пятку. А если этот болван нос подставит, то любой пес от умиления описается. Я как-то в этот цветочек посохом ткнул, так поганец до самых пальцев деревяшку отжевал. А дерево-то не простое было, из заморского железного дуба точил. А ты нюхать собрался!

— А он все нюхает, — хохотнул Самсон, присаживаясь на пень, — он и носки твои в башне понюхал.

— Да ну вас! — Ангел махнул рукой и прислушался — чудилось: в лесу по-прежнему что-то шлепало. — Слышите?

— Слышим, уже давно слышим, — ответил Гуча. — Кстати, Аминат, ты откуда про цветок знаешь, если ни разу в этом мире не был? Ведь задвижку еще твой дед ставил, значит, ты не мог в детстве бегать по этому лесочку и птичек из рогатки подстреливать. Правильно?

— Правильно, не был, но очень это местечко напоминает Забытые земли, что за Последним Приютом начинаются.

— Точно, — обрадовался рыжий вор. — А я-то все думаю, почему все такое знакомое! Правда, я далеко не заходил, так, с краешку, но… похоже. Очень похоже, только вот этого шлёпанья не наблюдалось. Странные звуки, прямо мороз по коже.

Самсон передернул плечами, достал лук и нащупал в кармане еще одну стрелу. Гуча на всякий случай вытащил кинжал. Волшебное оружие, предчувствуя опасность, зазвенело и превратилось в сверкающий меч. Отшельник перехватил посох и задвинул ангела себе за спину.

Мужчины приготовились грудью встретить и непонятную опасность. Так, на изготовку, простояли они полчаса, потом еще полчаса. Шлепанье не смолкало.

— Они засаду устроили, — прошептал Бенедикт, выглядывая из-за спины отшельника.

— Окружают, — предположил черт.

— Все, не могу больше! Кто бы там ни прятался в кусте он выйдет, и мы ему покажем, что такое на стоящие мужчины! Эй, ты! А ну, выходи!

— Самсон, не нервничай. — Гуча убрал клинок и прислушался — шлепанье стихло, но теперь кто-то тяжело дышал за кустами, окружающими полянку.

— Да я совсем спокоен, — огрызнулся вор, — я как то дерево спокоен! Вы как хотите, а я посмотрю, кто там в кустах сидит!

Рыжий натянул тетиву, чтобы в случае чего пустить стрелу в неведомого агрессора, подкрался к кустарнику и осторожно раздвинул колючие ветки. Трое на полянке затаили дыхание, ожидая, что сейчас выскочит что-нибудь страшно нереальнее, как весь этот мир.

Но ничего не произошло. Вор аккуратно отпустил ветки и, пятясь отошел к друзьям.

— Ну, что там? — спросил черт, с беспокойством вглядываясь и побелевшее лицо друга.

— Ммммм… — промычал Самсон, указывая трясущимся пальцем на шевелящийся кустарник.

— Да, ситуация интересная. — Гуча снова взглянул на Самсона и сам направился к краю поляны.

Так же медленно, как перед этим бывший наследник, он подкрался к зарослям, с опаской раздвинул, посмотрел и, так же пятясь, отошел к затаившим дыхание спутникам.

— Ну что? — спросил его Бенедикт дрожащим от любопытства голосом.

— Ничего, — ответил черт и рассмеялся. — Ничего страшного! Даже напротив, приятная неожиданность!

— Интересно, а почему тогда Самсонушка свое, то есть мое, в смысле, украденное у меня оружие жует? — спросил Аминат и попытался отобрать у бывшего наследника дедушкин лук. Рыжий таки успел перекусить тетиву. — Вот вредитель, прямо термит какой-то! — возмутился старик, разглядывая испорченную вещь.

— А Самсонушка проклинает тот день, когда он воровать научился. И еще день, когда эта игрушка ему в руки попала, — рассмеялся черт. Он с удовольствием наблюдал, как Рыжий согнул стрелу подковой, потом свернул ее в спираль, потом смял в бесформенный комок. — А еще он обещает, что никогда больше воровать не будет.

Самсон проигнорировал подначку и продолжал мять кусок благородного металла.

Ангел не выдержал, подбежал к кустам, раздвинул ветки и замер — за ними оказалась бурая лягушачья морда. Выпученные счастливые глаза с надеждой вглядывались Бенедикту в лило, маленькая коронка на голове подрагивала, а огромный рот улыбался, зажимая стрелу. Такую же, как та, что была у Рыжего.

Ангел тоже медленно отпустил колючие ветки, чтобы ненароком не поранить земноводное, так же медленно, как его друзья до этого, отошел и в ответ на вопросительный взгляд отшельника сказал:

— Там царевна.

— Лягушка!!! — Самсон наконец обрел дар речи. — Лягушка, чтоб Гризелле провалиться и сгореть в аду синим пламенем во время потопа!!!

— А при чем здесь эта старая ворона? — удивился отшельник.

— Накаркала! — ответил Рыжий. Он кинулся к противоположному от нареченной концу полянки, раздвинул заросли и… уткнулся носом в противную лягушачью физиономию — точную копию первой, только без стрелы в пасти. Он ринулся назад, потом попытался обойти стороной скользкую тварь, но лягушки плотным кольцом окружили полянку.

— Смирись, — попытался успокоить парня рассудительный Аминат, — смирись, отрок, это судьба!

— Да зачем мне такая судьба — с холодной лягушкой всю жизнь в одной постели спать! — завопил Рыжий. — Я лучше к бультерьерше в рабство, в гарем продамся!!!

— Не паникуй, — строго проговорил черт. — Прекрати истерику! Здесь не все так просто… Ангелок, что там должно еще быть, кроме лягушки?

— Не помню, — отозвался Бенедикт, — кажется, должно быть какое-то ритуальное действие. То ли жертвоприношение, то ли тантрический секс… Не помню точно, но с этой лягушкой придется спать… или съесть ее… Самсоннннн…

Ангел подхватил потерявшего сознание друга и с ужасом уставился на седую прядь, появившуюся в рыжей шевелюре.

Тем временем полянку заполонили огромные, ростом с большую собаку, жабы. Назвать их лягушками изворачивался язык. Коричневые и темно зеленые, бородавчатые и скользкие создания оглушительно квакали и высоко подпрыгивали, радуясь чему-то, непонятному людям.

В галдеже лягушек проскакивали вполне членораздельные фразы:

— Ква-кой кве-сивый!

— Ква-кая пре-лесть!

— Пве-ква-сный пвинц!!!

У черта от мельтешения жаб закружилась голова, и он, решив навести порядок, крикнул:

— А ну пве-ква-а-тите ква-ква-фонию!!!

Стало тихо. И люди, и «водоплавающие» гости изумленно уставились на Гучу.

— Ну что вылупились, глазастые? — ничуть не смутился тот. — Медленно, по порядку объясните мне, что произошло уже и что должно произойти дальше.

— Ква-кой-то хулиган бросил в огонь наши платья, — начала та квакушка, что носила на голове корону, — и теперь мы будем лягушками, пока пве-ква-сный пвинц не женится на нас.

— Что?! На всех?! На всех сразу?!! — завопил не ожидавший такого подвоха Самсон и снова отключился — наверное, переваривать новость.

— Да нет, — махнула лапкой зеленая царевна и грозно оглядела обрадовавшихся было сестер, — на той, что поймает стрелу. И нечего квакать, ловить лучше надо было! Этот принц мой!

— А я не принц. — Рыжий открыл зеленый глаз и посмотрел на нареченную. — Я вор! Поэтому жениться на тебе, красавица, не могу! Вот!!!

Лягушка с короной на голове подпрыгнула поближе к жениху, внимательно оглядела его и елейным голоском проквакала:

— И что, хороший вор?

— Самый лучший! — Рыжий открыл второй и уставился на невесту.

— Обманываешь, наверное?

— Кто, я??

— Ты! Может, ты и украсть-то как следует не умеешь!

— Да я, если хочешь знать, принц среди воров!!! — вспылил Самсон.

— Девочки, все слышали? — обратилась лягушка к сестрам. — Все-таки принц!

— Ой, идиот. — Самсон схватился за голову, поняв, что квакушка провела его, как младенца.

— Ничего, привыкнешь, — успокоила его будущая супруга. — Некоторые всю жизнь идиотами живут и не понимают своего счастья!

— А дача-то с характером, — рассмеялся черт — Скажите, девочки, а как выглядел тот хулиган, что платья ваши сжег?

— А как ты, только ростом поменьше да годами помладше, — ответили ему лягушки. — Совсем ребенок. Мы его даже наказывать не стали, так, отшлепали немного.

— Заслужил, значит, — кивнул Гуча, — А потом куда делся сорванец?

— Дядя его увел, — сказала царевна, — Противный такой мужичок с козлиной бородкой.

— Тентогль! — вскричал черт. — Что мы стоим? В какую сторону они пошли? Показывайте!

— Чего показывать, — отмахнулась главная лягущка, — мы подвезем вас, все равно по пути!

— Это по какому такому пути, дамочка? — возмутился Самсон. — Мне, например, в противоположную от тебя сторону надо… ой!

Лягушка оказалась особой решительной и, не дав жениху договорить, взяла счастье в свои перепончатые лапы. Она сгребла парня в охапку, закинула на спину и, высоко подпрыгнув, поскакала прочь с полянки.

— Ребята! — возмущенно заорал Рыжий. — Ребята, меня украли!!!

Ответом на этот вопль души был дружный смех людей и не менее дружное кваканье лягушек.

Оставшиеся на полянке путники спокойно взобрались на подставленные коричневые спины, понимая, что даже такой транспорт в этом непонятном месте лучше, чем никакого.

— Абориге-ге-ны, — похвалил нежданных помощниц отшельник, заикаясь. — Вот только тряс-сет очень!

— Что делать, не век же им на нас ездить, — философски заметил черт.

— Кому, лягушкам? — удивился ангел.

— Бабам, — рявкнул отшельник. — Ты чем слушал? Они же тебе объясняли, что Аполлоша сжег их тряпки и поэтому девки превратились в жаб. Как только найдется дурак, который их перецелует, так они сразу назад превратятся.

— А в чем дело? — Бенедикт покраснел, но все же продолжит. — Давайте поможем прекрасным дамам!

— Молодец! — Отшельник рассмеялся, но в это время его лягушка снова приземлялась на кочку. Старика тряхнуло так, что он прикусил язык и умолк.

— Какой ты непонятливый, ангелок! — Рассмеялся Гуча. Он быстро приспособился к ритму движения и наслаждался поездкой. — Мы не можем им помочь.

— Почему? — не унимался альтруист.

— Потому что нужны принцы, выстрелившие из лука, и чтобы стрела попала на то болото, где эти дамы живут!

— Это не обязательно, — включилась в разговор та лягушка, что везла Бенедикта, — Мы сами прискачем куда угодно, лишь бы узнать, где столько принцев найти!

— А сколько штук нужно? — поинтересовался Гуча.

— Еще сорок, — ответила квакушка и вздохнула: — Квакве повезло, у нее уже есть!

— Сорок принцев! — Черт даже присвистнул. — Такую ораву коронованных особ и представить трудно, а уж о том, чтобы собрать в одном месте, и говорить не стоит.

— А мужики обязательно в коронах должны быть? Может, какой-нибудь Али-Баба подойдет? Я где-то читал, что у этого доблестного полководца в армии сорок холостяков служат, — сказал ангел. — Всё равно вам на восток нужно скакать. Там гаремы распространены, и каждый принц может иметь сорок жен,

— А что, мальчик дело говорит, — обрадовались лягушки. — Мы об этом и не подумали!

— Где вам подумать, коли скачете как сумасшедшие, — проворчал старик.

— А мне нравится, — воскликнул Бенедикт. — Как на американских горках!

— Точно, — согласился Гуча.

— А м-мне эти скачки напоминают жизнь с Гризеллой. — Отшельник попытался устроиться поудобнее и едва не соскользнул с лягушачьей спины.

Черт с ангелом переглянулись и дружно рассмеялись.

— Ну что вы ржете, жеребцы! Что ржете-то! Я не о том говорю! С ней то хорошо так, что дух захватывает, то плохо так, что умереть хочется, а вы, кобели молодые, только об одном и думаете! Тьфу! Я о духовном, а вы…

Лягушки быстро проскакали по лесной просеке, впрыгнули несколько глубоких оврагов и на большой скорости вылетели на равнину.

Синяя дорога убегала к небольшим холмам, видневшимся на горизонте, редкий разноцветный кустарник небольшими пучками украшал долину, словно последние волоски лысину старика.

— Приехали, — сказала та лягушка, что везла отшельника. — Удачи вам, а мы поскакали султана искать! Такого, чтобы пока без гарема был, молодой да сильный!

— А сильный-то зачем? — полюбопытствовал черт.

— Мы девушки рослые, крепкие и с характером! — объяснила другая лягушка. — Слабый с нами не справится!

— Удачи вам, девочки! — крикнул ангел вслед удаляющемуся лягушачьему стаду.

В ответ послышалось дружное кваканье.

— Ну и куда теперь? — спросил Гуча, обращаясь к лягушке-царевне.

— Туда. — Она махнула лапкой в сторону холмов. — Я слышала, они собирались к магическому камню идти.

— Что за камень, Аминат? Ты не рассказывал о нем. — Гуча вопросительно посмотрел на старика.

— Потому и не рассказывал, что сказки это все и меня не касается!

— Как это не касается! Очень даже касается! Ты волшебник или кто?

— Или кто. Некогда мне было учиться, я отшельник. Был порыв — пошел вот с вами, но чем дальше идем, тем больше меня мучает вопрос — а зачем мне это все надо?

Парни переглянулись, но ничего не ответили Аминату.

Дорога плавно струилась под ногами, приближая холмы, которые находились не так далеко, как казалось сначала.

— Скажи, Кваква, а ты что знаешь про этот камень? — не унимался Гуча.

— Он наш мир держит, — ответила лягушка. — Если с камнем что-нибудь случится, то наступит конец света.

— Это что-то вроде трех китов, — вмешался в разговор Бенедикт.

— Нуда, — рассмеялся черт, — только скрещенных с апокалипсисом.

— Зря смеетесь, — почему-то обиделась лягушка, — у нас, в Забытых землях, свято верят в волшебство этого камня!

— Как в Забытых землях?! — Путники остановились и уставились на зеленую проводницу.

— Очень просто, — ответила та и поскакала вперед.

— Нет, ты объясни, — не унимался Гуча, пытаясь разобраться в дебрях местной географии. — Как здесь оказались забытые земли, если мы через башню в другое измерение вышли?

— Измерять лучше надо было, — проквакала царевна. — Здесь у нас Забытые земли. А называются они так потому что люди о них забыли. Они сейчас к нам сюда совсем не ходят. А самое ближнее поселение за теми холмами, что вдали. Поселок называется Последний Приют, там люди и живут.

— А вы кто? Не люди? — упавшим голосом спросил Самсон, соображая, в кого превратится его зелененькая невеста после поцелуя.

— Нелюди, — согласилась лягушка. — Здесь у нас разный народ обитает. И великаны, и феи, и тролли, эльфы — кого только нет. Если повернуть направо, то выедем к драконьему замку, если налево — то к нимфам, а прямо — к магическому камню!

— Аминат, а что ты там про задвижку нес? — спросил Гуча.

— А-а то и нес, что слышал. — Старик избегай смотреть в глаза своим спутникам. — Я же говорил, что мне некогда было заниматься такой ерундой, я аппарат изобретал!

— Да пропади он пропадом, твой аппарат! — Гуча в сердцах сплюнул. — Делать-то что будем?

— Как что делать? Аполлошу искать, вот что делать! — сказал Самсон, пожимая плечами.

— А с миром-то что творится? — не унимался дотошный черт. — Почему все в Иномирье встало с ног на голову?

— Извините, что перебиваю, — вмешалась лягушка, — но у нас есть легенда. В ней говорится, что раньше границы между миром людей и нашим не было. Потом зло развязало войну — и два мира разделились, а на границе поставили охранный камень. Пока он стоит — все остается по-прежнему. Там еще сказано, что найдется герой, который этот камень уберет, и наши миры соединятся.

— Уже нашелся.

— Что ты сказал, Гуча?

— А то и сказал, ангелок, что герой уже нашелся. И если это не мой сынок, то я дам обет молчания. Далеко до камня?

— Я же сказала, что близко — сейчас мимо мутных колодцев, потом к крутым холмам придем, а дальше рукой подать, — ответила лягушка.

— Что за мутные колодцы? — спросил ангел.

— Мутные они, — проквакала царевна. — В одном из них живая вода, в другом — мертвая, а что в остальных — никто не знает. Их там видимо-невидимо.

— А зачем знать, что в остальных? — снова спросил ангел.

— А затем, что, пока определишь, в каком водичка, а в каком — муть, можно состариться, — ответила лягушка.

— Чудно как-то, — улыбнулся Бенедикт, — зачем их столько понадобилось?

— Не знаю. — Зеленая царевна пожала плечиками. — Они с военных времен остались, а зачем их вырыли — не помню. Я тогда маленькая была.

— Маленькая? — воскликнул Самсон и повернул к лягушке перекошенное лицо. — Сколько же тебе лет, девушка?

— Семьсот будет в этом году, — добила жениха Кваква и скромно потупила глазки.

Тот замолчал, переваривая поступившую информацию.

— И когда же эти мутные колодцы возникнут пред нашими очами? — Отшельник приложил ладонь к бровям и всмотрелся в даль.

— Сейчас тропинка повернет, и вы увидите… ой!

Словно чертик из табакерки, на дорогу выскочил чумазый, давно не стриженный тролль и закричал:

— Братцы! Лови их! Окружай!!!

Страшилка засунул в рот грязные пальцы и свистнул. На дорогу высыпали его собратья. Ангел насчитал пятьдесят штук, но потом сбился — проводить учет и одновременно отбиваться было сложно.

Каждый из нападающих мог рассыпаться от хорошего шлепка, но вместе они представляли грозную силу.

Гуча, не желая убивать маленьких агрессоров, не стал вытаскивать меч. Он месил кулаками рожицы, пинал ногами мягкие толстые животы и краем глаза посматривал, как ведет себя в этой ситуации ангел — как-никак пацифист.

Бенедикт отбивался, но не забывал извиняться после каждого удара.

— Простите, пожалуйста! — шлеп-с!

— Извините! — бац!

— Вам не больно? — тра-ах!

Рядом с ним, спина к спине, стоял отшельник. Посох в руках Амината превратился в пропеллер, каждый конец которого зацеплял пару-тройку троллей, раскручивал их и откидывал в сторону. Уродцы крутились, словно на карусели, и, упав, отползали подальше, пошатываясь от головокружения.

Самсон старался ухватить кучку побольше. Он поднимал хулиганов, прижимал к широкой груди и отпускал. После таких тисков троллям ничего уже больше не требовалось.

Кваква управлялась лучше всех. Перепончатые ласты не останавливались ни на минуту. Звонкий шлепок — и очередной тролль отлетал на приличное расстояние.

Тролли накатывали волнами, но каждый раз путникам удавалось отбить атаку. Однако силы были неравны, нападающих было слишком много.

Серая лавина накрыла собой маленький отряд. Друзей подхватили на руки, несмотря на яростное сопротивление, и перенесли к каменным оградкам, что окружали колодцы.

На одном из таких ограждений сидела старая троллиха и горько рыдала, прижимая к груди малыша. Малыш тоже был троллем, но таким красивым что больше напоминал эльфа.

Тролличий ребенок хлопал длинными ресницами, морщил изящно загнутый носик и тоже готовился зареветь, хотя и не понимал зачем.

— Ой, да за что же такое наказание на мою старую голову-у-у, — вопила меж тем старуха, выдирая пучки грязных волос из давно не чесанной шевелюры, — Ой, да за что же невинное дитя так перекосило-то….

Пленников тем временем поставили на ноги и попросили не устраивать скандалов.

— Это мы устроили?! — возмутился отшельник. — Налетели, отметелили, а мы скандалисты получается??

Старая тролличья самка перестала выть и шумно высморкалась. Малыш сполз с колен и, радостно воркуя, поковылял к рослому троллю, вожаку стаи. По совместительству тот был еще и папой обезображенного… или облагороженного тролленыша.

Вожак поднял малыша, взглянул на него — и все заметили, как лицо любящего родителя перекосило от отвращения, потом на нем отразилось глубокое чувство вины, и он крепко прижал сына к бочкообразной груди.

— Беда у нас, — рыкнул здоровяк, — помощь нужна!

— Попросили бы помощи спокойно, без мордобоя!

— Тебе, старик, легко говорить, ты вон какой весь благообразный, — тролль поставил малыша на землю, — а нам по рангу не положено. Мы кто? Тролли, а значит — вредители, а ты говоришь — просить. Нам только гадости делать просто, а вот просить сложно. Ну очень сложно!

— Да что у вас стряслось-то? — не выдержал черт.

Он глазами пересчитал подопечных — все были месте, это вызвало вздох облегчения.

— Вот что стряслось! — взвизгнула старуха, поднимая малыша над толпой.

— Какой красивый ребенок, — как всегда не подумав, сказал ангел. Тролли возмущенно загомонили, а старуха опять заголосила, причитая и подвывая:

— Что с ребенком сделали! Такой страшненький был! Посмотришь, бывало, на него и умиляешься, а теперь глаза б мои не смотрели-и-и!

— Почему?

Вся орда троллей одновременно загомонила, объясняя ангелу причину. Ор стоял такой, что у черта заложило уши. Пора было брать командование в свои руки, иначе они могли потерять много времени, выслушивая тысячи версий происшедшего.

— Молчать!!! — рявкнул он и ткнул пальцем в грудь здоровяка: — Говори ты один!

— А что тут говорить? Мы — народ ночной. Ночью работаем — гадости разные делаем пакостим помаленьку, подличаем, а днем спим. В этих вот колодцах.

— Вода не мешает?

— Что ты старик, говоришь? Да воды в них испокон веку ее было. Только в двух всего из сотни. В одном — мертвая, а в другом — живая. Там указатели есть. Дощечки такие с надписями — «эм» и «жо». Были.

— Чудеса! — Отшельник потеребил бороду и не доверчиво посмотрел на каменные оградки. — Я думал, что это все сказки, про водичку-то, а оно вон как!

— Если бы сказки, — всхлипнула троллиха. — Кто-то сегодня ночью убрал указатели. Я пораньше вернулась, ребенка спать уложить, гляжу — водица в колодце плещется. Едва дитя не утопила.

— Не утопила же, — утешил ее Бенедикт.

— Да лучше бы ему утопнуть, чем с таким личиком перед троллями показаться! Стыд-то какой!!!

Тут инициативу в разговоре перехватил рослый тролль. Он встал на цыпочки, дотянулся рукой до плеча черта и, доверительно глядя ему в глаза, с трудом выдавил:

— Только вы можете нам помочь.

— Да запросто! — весело рассмеялся Самсон. Он, наверное, в силу своего воровского прошлого мыслил нестандартно и быстро нашел решение проблемы. — Если в живой воде ребенок похорошел, то суньте его в мертвую — пострашнеет.

— Ее найти сначала надо, — ответил вожак ночных вредителей. — Колодцев вон сколько — в какой сунуть?

— Так и вас вон сколько! — не унимался находчивый вор. — Если все мутные, то с вами ничего не случится! Берете тролля и макаете — где похорошел, там и живая вода.

— А мертвая?

— Тоже просто — берете того, кто похорошеет, за ножки и снова макаете. В каком колодце пострашнеет — там и мертвая водица!

Вожак долго соображал, морщил лоб и почесывал затылок. Потом принял решение и кивнул:

— Начинайте!

Началось. Столпотворение. Друзья только диву дались бестолковости уродцев.

Сначала тролли кинулись к колодцам. Потом сдвигали тяжелые крышки, перегибались через край и… хорошели. Бежали к следующему, окунались — и тоже хорошели! В некоторые колодцы прыгали сразу по двое, по трое… Визг, крики, шум! Кто-то умудрился даже подраться за право первым залезть в колодец!

Результатом этого столпотворения стала толпа изумительно красивых, прямо-таки расписных троллей. Страшными остались только нянька и вожак, которые не принимали участия в поисках. Они смотрели на подчиненных вытаращенными от ужаса глазами.

Тролли стыдливо отворачивались. Они пытались прикрыть прекрасные лица точеными пальцами изящных рук.

Старуха посмотрела на это безобразие, потом на свои крючковатые лапы и усмехнулась.

— А не так-то все просто, милок! — ехидно пропела она, обращаясь к Самсону. — В какой колодец бы тролли ни заглянули — везде будет только водичка!

— Почему?!

— Да потому, что стоит только один раз потерять дорогу домой, и ты ее уже никогда больше не найдешь! Потерял дорогу — потерял дом! Поэтому нам и понадобились случайные прохожие — чтобы отыскать нужный колодец.

— Что ж ты сразу не сказала, карга старая!

— А ты подумай своей рыжей головой, может быть, и догадаешься! — Старуха противно, прям таки гаденько рассмеялась и пояснила: — Ну не удержалась я от малюсенькой, противненькой пакости.

— Разное в жизни видел, — задумчиво произнес Аминат, — но чтобы себе самому навредить — такое впервые наблюдаю.

— А может, и не надо искать мертвую воду? — Бенедикт с удовольствием смотрел на толпу красавцев троллей, получая от зрелища эстетическое наслаждение, — Может, лучше остаться такими, а? Тогда и прятаться днем не придется.

— Что?! — рыкнул главный тролль. — Ты вот… тебя вот кто-нибудь боится?

— Нет…

— Вот! И только потому, что ты такой красивый! А если мы такими останемся, кто ж нами детей пугать станет? У тролля не бывает лица, у тролля должна быть морда!!! Страшная морда!!! А вот чтобы наше племя эту морду себе назад вернуло, вы нам и нужны!

Троллиха даже руки потерла, предвкушая очередную подлость в отношении невинных пешеходов. Всем своим видом показывая, как она возмущена людской глупостью, объяснила:

— Колодцы заколдованы. Один раз заблудились — будем блуждать всегда. Поэтому, чтобы прекратить действие заклинания, нужен чужак, который в колодцах не живет. Приступайте!

— К чему?

— К поискам, чернявенький, к поискам!

— Ишь, хитрецы. — Гуча прищурился, соображая, как выйти из щекотливой ситуации без потерь. — А если мы сначала в мертвую воду сунемся? От нас же ни рожек, ни ножек не останется!

— Ну, рожки-то будут, родственничек! — уверенно заявила старая троллиха и противно рассмеялась, когда Гуча машинально протянул руку к голове, проверить, не появились ли на макушке костяные антенны.

Маленький тролленыш устал сидеть на отцовских руках, сполз на землю и проковылял к бабке. Старая взглянула в его лицо, сделала страшную гримасу и провизжала:

— Тролли, что вы на них смотрите! Хватайте и макайте в колодцы!

— Дык это… — Один из троллей изящно почесал затылок. — Кого первым?

— Любого! — Троллиха сорвалась на визг.

— Который из них любой?

— Болван! Бросьте жребий — на кого упадет, того и макайте!

Получив четкое указание, тролли задвигались, пошумели, передрались пару раз, но прикатили камень, на котором крупными буквами было написано: «ЖРЕБИЙ». Камень одновременно напоминал и мельничный жернов, и колесо от телеги, и большой бублик.

— А если Тыгдынский конь прискачет? — спросил вожак. — Камень-то жеребия, а он как будто жеребец. Что тогда делать будем? Получается, что этот камень — его собственность, а если так, то этот чокнутый конь нас просто растопчет всех! С ним я связываться не хочу!

— Не прискачет. — Кваква впервые за время разговора открыла рот. — Он загадки отгадывает, а жребий для судьбы. А на судьбу Тыгдынскому коню наплевать. — Правильно. — Троллиха сделала вид, будто поняла, о чем речь, и даже попыталась придать соответствующее выражение морде, но потерпела фиаско. — Бросайте, — распорядился вожак.

Тролли разжали пальцы и бросили камень. Раздался многоголосый вой — огромная глыба приземлялась на ноги кидальщикам.

— Уроды! — взвизгнула троллиха, намекая на красоту. — Вверх бросайте! Вверх и подальше!!!

Следующая команда оказалась посообразительней и, раскачав жребий, забросила его в небо. Неожиданно для всех тяжелый жернов взлетел очень высоко и скрылся в клубах сизого тумана. Тягучий гул вращающегося камня слышался где-то там, в поднебесье. И люди и нелюди застыли, пристально вглядываясь в сизые облака,

— Бред какой-то, — пробормотал Гуча, с трудом опустив глаза. — Этого же просто не может быть! Этого не было в сценарии! Этот мир примитивен, он не живет сам, здесь же только приказы, команды и сюжетные линии!

В небесах что-то громыхнуло, заорало благам матом и со свистом устремилось вниз. Сначала с неба упала общипанная метла, немного покрутилась в воздухе и тихо юркнула в открытую пасть колодца. Следом за ней, ругаясь и обещая страшную кару «фулюганам», упала ведьма Гризелла. Она растопырила ноги, стараясь затормозить, но… Но колодец оказался намного шире, чем бабкин «шпагат», и она, как балерина в прыжке плавно опустилась в воду.

И наконец вслед за Гризеллой с неба рухнул жребий камень, накрыв колодец с ведьмой, словно крышка кастрюлю с супом. Причем суп, а в данном случае — Гризелла, булькал и шипел внутри, пытаясь выбраться из-под крышки.

— Ой, что сейчас будет! — Отшельник быстренько ретировался за спины молодых спутников.

— Гризелла, держись! Я тебя спасу! — Бенедикт ринулся к колодцу, но старая хрупкая женщина обошлась без его помощи.

Камень пошатнулся, заскрипел и, не выдержав мощных ударов снизу, раскололся на две части. Ведьма отбросила половинки в стороны и вылезла самостоятельно. Бешено вращая глазами, она схватила первого попавшегося под руку тролля и окунула его в колодец.

— Фулюганы!!! Вы у меня этой водички досыта напьетесь!!! Я вам покажу, как камнями швыряться!!!

— Гризелла, оставь его, не виноват уродец, ни при чем он! — Гуча попытался вырвать несчастного из цепких бабкиных рук, но это было непросто.

— А кто при чем?! — завопила ведьма, и еще крепче сжала толстую тролличью шею.

— Человек, — ответил вожак, — маленький такой, чернявый. На вашего главного похож. Это он все тут перепутал!

— Аполлоша, — выдохнула ведьма и отпустила тролличьи ноги.

Послышался плеск, на краю бордюра показались лохматые лапы с корявыми пальцами и длинными когтями, и из колодца показалась очень страшная, но счастливая морда потенциального утопленника.

— Чур меня… — прошептала старуха и сплюнула через левое плечо, прямо в глаз стоявшему позади нее черту.

Гуча утерся и подошел к колодцу, в котором барахтался тролль. Помощь уродцу не понадобилась, он зацепился за край, подтянулся и вылез сам. Радостно вереща и гримасничая, он кинулся к собратьям.

Гуча достал из глубокого кармана жезл, сосредоточился и провел им по камням бордюра.

— «Мертвая вода», — прочла Гризелла по буквам, а черт перешел к другому колодцу. Он столкнул с края половинку жребия и проделал ту же процедуру что и у первого колодца, — появилась надпись «Живая вода».

— Теперь вам никакие указатели не нужны, — произнес Гуча, — и перепутать больше невозможно. Надписи не стереть, не уничтожить. Эти два колодца — волшебные, а остальные — мутные. Милости прошу вас вернуться домой, господа тролли!

Тролли загалдели, загомонили, но слов благодарности черт не услышал. Они сначала толпой кинулись к мертвой воде — не терпелось умыться и пострашнеть, а потом устроили обязательную потасовку у мутных колодцев — им не терпелось скорее попасть домой.

Когда суета стихла и последний страшилка исчез в темном отверстии, Бенедикт спросил:

— Я понимаю, что мертвую воду ты определил потому, что Гризелла туда окунула красивого тролля, а вылез уродливый. Но я не понимаю, откуда ты узнал, в каком колодце живая вода находятся?

— А ты на Гризеллу посмотри, ангелок. Внимательнее, посмотри и, может, поймешь!

А посмотреть было на что! Ведьма удивительно похорошела. И помолодела лет на пятьсот-шестьсот. Теперь это была не старая, костлявая старуха, а юная дева с букетом в руках. Бенедикт хотел было спросить, почему букет крепится на длинной палке, но не смог сформулировать вопрос Мысли куда-то разбегались. Остальные похоже, на время совсем потеряли способность мыслить. Гуча во время разбирательства с троллями не успел рассмотреть Гризеллу. Он просто отметил, что старуха помолодела, но чтоб ТАК!!!

Перманент мышиного цвета превратился в пышные кудри. Куда-то исчезла бородавка с кончика носа, а сам нос стал тонким, с изящной горбинкой. Глаза Гризеллы, оказывается, когда-то 6ыли большими и синими, а ресницы — длинными и пушистыми. Круглые щечки окрашивал нежный румянец — того же цвета, что и бутоны на цветущей метле. Как-то одновременно мужчины сообразили, что неприлично так нагло рассматривать девушку и опустили взгляд… на грудь…

— Лучше бы они этого не делали!!! Грудь у Гризеллы стала пышной, талия — тонкой, а ноги — длинными. Драный балахон почему-то обладал иммунитетом против живой воды и не стал новым нарядом, но даже в нем Гризелла была на диво хороша!

Гризелла не привыкла к такому вниманию и поэтому не знала, как себя вести. И дело было даже не в том, что на нее смотрели, дело было в том, КАК!!! Восхищение в глазах молодых (в ее понимании) парней совсем не укладывался в сознании древней старухи, какой, она, по сути, и являлась. Не зная, что сказать, Гризелла смутилась еще больше и, волнуясь, обрывала с метлы зеленые листочки и розовые лепестки.

Черт опомнился первым. Он взял Грязеллу за руку, подхватил торбу и кивнул друзьям. Отряд покинул гостеприимных троллей, пока те не вспомнили о них.

Дорога поднялась в горку, потом спустилась нее, и скоро уж не стало видно ни холмов, ни мутных колодцев.

Начинался лес. Маленькие деревца попадались реже, их место заняли исполины такой высоты, что задевали ветвями облака.

Гуча уверенно вел отряд вперед. Он решил во что бы то ни стало найти сына и вернуться домой, пока еще не сошел с ума от происходящего.

Бенедикт не мог отвести взгляда от стройной фигурки необычно молчаливой Гризеллы. Та так и шла рядам с чертом, позабыв выдернуть руку из широкой ладони спутника. Ангел украдкой любовался блестящими кудрями, прямой спиной, тонкой талией и аппетитной попкой ведьмы.

Наверное, Гризелла почувствовала, что он на нее смотрит, потому что внезапно обернулась и поймала его восхищенный взгляд. Длинные ресницы прикрыли лукаво блеснувшие глаза, а на круглых щечках выступил нежный румянец. Прекрасная ведьма вдруг затеснялась и отвернулась. Ангел чуть не задохнулся от восторга.

Следом за ним шел отшельник, по-стариковски шаркая ногами. Он что-то бормотал и размахивал на ходу руками, будто спорт с кем-то. Ангел прислушался.

— Что творится, — ворчал старик, — куда катится этот мир? В какую сторону ни кинь камень — он обязательно попадет в Гризеллу! Все ведьмы как ведьмы, а эта… Если есть что-то, обо что можно стукнуться или что-то, во что можно вляпаться, то даю гарантию, что Гризелла обязательно там будет! И виноват будет кто угодно, только не она, она всегда пострадавшая! А спрашивается, зачем под камень лезть было.

Бенедикт улыбнулся и сосредоточил внимание на покачивающихся перед ним бедрах.

Замыкали процессию Самсон и неразлучная с ним лягушка-переросток. Лягушка уговаривала бывшего наследника поцеловать ее, но тот вдруг обнаружил в себе неведомую доселе брезгливость. Он категорически отказался и целоваться, и жениться, и идти рядом с противной жабой, пусть даже она и царевна.

— И нечего меня титулами соблазнять! Подумаешь, царевна нашлась! Не такие от ворот поворот получали! Ты бы только знала, как меня пытались на себе женить. Принцессы, между прочим! Просто мечтали обо мне. Все. И Марта, и Гуль-Буль-Тамар, и Брунгильда! Я всем отказал, а на тебе, жабе зеленой женюсь? Размечталась!

Лес кончился, открыв взору путников заросшее жесткой травой поле и цепочку холмов вдалеке.

— Привал, — объявил черт, пользуясь правом командира. — Не знаю, день сейчас или ночь, но мы все давно не ели.

— И не пили, — напомнил Аминат и достал из кармана плоскую баклажку.

То, что плещется там совсем не вода, было понятно, стоило только присмотреться, с каким вожделением отшельник присосался к горлышку. Ведьма неодобрительно зыркнула в его сторону, но снова ничего не сказала, только нахмурилась и поджала красивые губки.

Черт выбрал ровное место на обочине дороги и пошевелил в траве сорванной по дороге веткой дерева — кто знает, какие твари здесь могут прятаться. Убедившись в безопасности выбранного места, Гуча кинул в траву торбу и с удовольствием растянулся рядом. Отшельник пристроился неподалеку. Он достал жареную утку и тупо уставился на обглоданный птичий остов. Потом злобно швырнул кости на землю, схватил котомку и потряс ее. На траву посыпались толстенькие мышки и прыснули в разные стороны.

Старик рассерженно запыхтел, а Гризелла рассмеялась. Ее смех звонким колокольчиком рассыпался вокруг, оживив тусклый мир.

Ангел остолбенел. Он смотрел на ведьму и не мог отвести взгляд от ее прекрасного лица.

— Ну и что ты так на эту вредную старуху вылупился? — сердито проворчал отшельник.

— Где ты видишь старуху, Аминат? Красивее Гризеллы никого на свете нет!

— Да что там красивого? — возмутился старик. — Нос загнулся крючком, на голове — птичье гнездо, брови лохматые. Ты посмотри, внимательно посмотри?

— Она чудо как хороша. — Влюбчивый Бенедикт вздохнул и обратился к черту: — Ведь правда?

— Правда, — кивнул тот, а Гризелла смущенно зарделась.

— Она ж старуха, разуй глаза, мальчишка! — со злостью выкрикнул отшельник. — Она же тебе не то, что в мамки, в бабки не годится, потому как очень стара. Это на нее живая вода так подействовала, но меня-то не обманешь! Я в самую суть смотрю, душу ее мерзкую вижу! — Барыга она! Жмотка! Старуха! И! Ведьма!

— Эх, ну и дурак я! — закричал вдруг Самсон и хлопнул себя кулаком по лбу. — Стоять у колодца с живой водой и лягушку не умыть. Полил бы Квакву водичкой — глядишь, девкой бы стала!

Оплошал, братец, — согласился с ним черт и протянул вору серебряную баклажку. — А я вот захватил на всякий случай немного. Возьми, кто знает, вдруг поможет.

— Размечтались, — квакнула лягушка-царевна. — Ничего не получится! От поцелуя все равно не отвертишься!

— Молчи, женщина! — отмахнулся Рыжий и выплеснул на нее волшебную воду.

Лягушка мгновенно похорошела. Ее кожа засветилась изумрудной зеленью, бородавки приобрели почти декоративную форму, а глаза стали удивительно выразительными и таинственными. Она стала очень красивой, но… лягушкой!

— Эх, — только и смог сказать разочарованный жених. Он манул рукой и рухнул на траву рядом с веселым чертом. — Чему радуешься?

— Я не радуюсь, — сказал Гуча, — я развлекаюсь! Ты только послушай этих двух — что старый, что малый!

Самсон прислушался к спору отшельника и ангела.

— Она красавица! — настаивал Бенедикт.

— А я говорю — старух! — утверждал волшебник Аминат.

— Нет, Гризелла прекрасна!

— Страшна как смерть!

— Она мила и добра! — не сдавался юноша.

— Зловредна она и пакостна! — противоречил ему оппонент.

Предмет их спора — прекрасная Гризеллла стояла напротив и, вытаращив глаза, пыталась что-то сказать. Но напрасно. Мужчины не давали и слова вставить. Внешность ведьмы претерпевала странные перемены. Когда говорил Бенедикт, Гризелла расцветала, хорошела и молодела. Но стоило открыть рот отшельнику, как она становилась старой и страшной.

— Прекрасна! — Ведьма расцвела.

— Ты ослеп, Бенедикт. Кто прекрасен? Эта старая вешалка прекрасна? Вглядись в ее морду — лицом это безобразие не назовешь! Глазки поросячьи, вместо языка — змеиное жало, а нос крючком загнулся как у орла клюв! Хищница!

После слов Амина та ведьма мгновенно постарела: лицо ее сморщилось, румянец пропал, а нос загнулся к подбородку. Ведьма устало вздохнула, сгорбилась и оперлась на метлу.

— Это ты ослеп, Аминат. Гризелла прекрасна, как восход солнца!

Ведьма снова помолодела, похорошела и выпрямилась.

— Ведьма — она ведьма и есть, — проворчал старик, и все увидели прежнюю сварливую бабку.

И только Бенедикт, затаив дыхание, любовался ею, не спуская с нее глаз. Он подошел к девушке, взял ее за руку и проникновенно прошептал:

— Я был не прав, когда говорил, что хотел бы видеть вас матерью! Если у вас не осталось обязательств по отношению к Аминату, то я… я буду…

— Ты будешь всю оставшуюся жизнь проклинать этот день! — закончил Аминат.

Тут Гризелла наконец не выдержала.

— Определитесь, в конце концов, что вам нужно! — закричала она. — То страшная, то красивая… Да ну вас всех!

Она оседлала метлу и взмыла в небо.

— Красавица, — прошептал ей вслед ангел.

— Мотай на ус, Самсон, — хохотнул черт. — Какими глазами на женщину смотришь, такой ее и видишь! Ангелок это прочно усвоил: взглянет — и все бабы вокруг сразу дамами становятся! Даже Гризелла не устояла.

— Бенедиктушка, ангел мой!!! — завопил бывший наследник. — Бенедиктушка, посмотри, пожалуйста, на мою лягушку! Как следует посмотри — пусть человеком станет! Мне не надо царевну, мне даже дама не нужна, я и на бабу согласен!!!

Ангел проводил взглядом улетающую ведьму, обернулся к лягушке.

— Какая красивая… лягушка! — восхитился он. Самсон разочарованно охнул, царевна-лягушка смутилась, квакнула, похорошела еще больше под взглядом ангела, но все равно осталась лягушкой.

— Может, мы все же поужинаем? — спросил Аминат. — Или позавтракаем? Вы, молодые, можете вздыхать и охать на пустой желудок, а мне, старику, питаться нужно правильно и плотно. И вовремя.

— И то верно, — согласился с ним Чингачгук. Он достал из торбы волшебный платок-самобранку, разгладил заштопанный угол и разостлал на земле.

— Ну, кто у нас самый голодный? — весело произнес он, делая приглашающий жест рукой. — Заказывайте!

— Я! Я самая голодная! — квакнула лягушка. Платок тут же отреагировал, выдав на-гора рой огромных, величиной с кулак, комаров.

Царевна, увидев это царское угощение, закатила глаза и надула на шее огромный пузырь:

— Ква!

Самсон оторопело наблюдал, как невеста выбросила вперед длинный толстый язык.

Половина комариного роя прилипла сразу. Лягушка втянула язык в рот и чмокнула от удовольствия. Другие комары оказались сообразительнее съеденных собратьев и кинулись прятаться. Ближайшим укрытием для перепуганных насекомых послужил одежда людей.

Кваква только успевала выстреливать языком, собирая разлетающийся обед. Ее спутники шлепали себя по лицу, били по бокам, чесали спины — еда оказалась злой и очень кусачей. Хотя пищащие твари сами были обедом, удирая, они тоже умудрялись пообедать.

Через несколько минут не осталось ни одного комара. И ни одного живого места на бесчеловечно искусанных мужчинах.

Сытая Кваква погладила раздувшийся живот и громко рыгнула. Самсона передернуло. Он с отвращением посмотрел на нареченную и отвернулся. Над ним послышался писк, и на веснушчатую щеку приземлился огромный, упущенный лягушкой кровосос. Рыжий шлепнул себя по щеке, но комар проигнорировал шлепок и продолжал свое черное дело.

Черт размахнулся и ударил Рыжего кулаком. Комар упал. Самсон тоже. В распухшей щеке торчало длинное, похожее на иглу жало.

— Ему твой шлепок, — сказал Гуча, — что тебе — комариный укус. Шлепнул, ха!

— Какая гадость. — Аминат пнул тушку насекомого.

— Спасибо, накормил. — Черт обиделся и плюнул на платок, но не зря волшебная вещь раньше принадлежала Аминату — характер у платка был такой же скверный, как и у отшельника.

Платок тоже обиделся и выпустил на волю еще один ой — только комары в нем были намного крупнее первых и злее в сто раз.

Кваква пообедала на славу. И поужинала. На три дна вперед. А у людей аппетит пропал и больше в этот день не появился.

Когда порыв ветра унес последних кровососов, есть уже никому не хотелось. Так и сидели вокруг зловредного платка, с ненавистью поглядывая на вздувшееся брюхо Кваквы.

— Дура зеленая, — выругался Рыжий, прикладывая к опухшему лицу тряпку, смоченную отшельниковой настойкой.

— Нельзя так, — пристыдил его ангел, с трудом разлепляя искусанные губы. — Она хоть и лягушка, но все равно женщина.

— Нельзя, — согласился жених. — С женщиной — нельзя, но с этой жабой…

Раздался звонкий шлепок — лягушка выстрелила липким длинным языком в лицо зарвавшемуся жениху. Получилось почти как пощечина, только противнее.

Рыжий недовольно засопел, но ничего не ответил — не драться же с надоедливым земноводным. Он растянулся на траве и демонстративно захрапел, игнорируя сердитое кваканье.

— Женщины, — проворчал отшельник, стараясь устроиться на жестком ложе. — Шипят, гавкают, квакают… Вот и эта — ведь может по-человечески, а нет, квакает…

Так и уснули — под монотонное стариково ворчанье и протяжное лягушачье кваканье.

Разбудили их оглушительный грохот и звуки, отдаленно напоминавшие конское ржание. Мимо людей пронеслась повозка, в которую был запряжен не кто иной, как их давний недруг — Тентогль.

В повозке восседал огромный жеребец черной масти. Грива наездника развевалась на ветру, тогда как жидкие волосенки Тентогля прилипли к черепу. Пот с него лил ручьем, но конь знай подгонял:

— Быстрей, йо-го-го! Быстрее, сказал!

— Не могу, — просипел щуплый аферист.

— Вопросы задавать ты можешь! Возить ты не можешь? Быстрее, сказал!

Конь кровожадно заржал. Испуганный Тентогль присел, потом взбрыкнул. В воздухе просвистел кнут. Несчастный мошенник пустился крупной рысью, потом перешел на галоп. Телега протестующе заскрипела, но тоже подчинилась и, надсадно скрипя, покатилась дальше.

Столб пыли, поднятый ими, накрыл наблюдателей, потом ринулся вслед удаляющейся телеге и скрылся за холмами.

— И что сие было? — после минутного молчания спросил отшельник.

— Сие был конь Тыгдынский, — в тон ему ответила Кваква. Она поискала глазами вокруг — несколько недоеденных с вечера комаров пытались взлететь, но не могли стряхнуть пыль с крылышек. Грязную пищу лягушка не любила. Поэтому она разочарованно вздохнула и закашлялась — пыль попала в рот, прилипла к языку.

Пыль была везде — она толстым ковром укрыла траву, осела на лица людей, забилась в нос, скрипела на зубах. Мужчины кашляли и плевались, пытаясь прочистить глотки.

Виновник пылевой бури уже скрылся, и только мелко дрожавшая земля да пыль говорили о том, что все это не приснилось.

— А почему Тыгдынский? — спросил Гуча, прислушиваясь к далекому грохоту.

— Он когда сам скачет, то копытами так стучит — «тыгдын, тыгдын», вот его и прозвали — Тыгдынский конь.

— И куда же Тыгдын так спешит? — поинтересовался любознательный ангел.

— На поединок. — Кваква была уроженкой этих мест и все знала.

— На какой? — уточнил Гуча.

— На загадочный.

— Ты можешь говорить по-человечески? — разозлился черт. — Что мне, клещами из тебя информацию вытягивать?

— Могу, — ответила лягушка и сказала: — Ква.

— Извини, погорячился. — Черт понял свою ошибку. Квакушка была девушкой с характером и терпеть не могла, когда на нее кричали. — Кто такой этот конь и что за поединок? Кто на этом коне скачет, и зачем Тентогль в телегу впрягся?

— Никто на нем не скачет, он сам норовит на ком-нибудь проехаться. Он ленивый, ножками не больно шевелить любит. — Царевна сменила гнев на милость и даже повернулась к собеседнику лицом. — А поединок действительно загадочный — тот, кто вызвал коня на бой, должен задать три вопроса. Если Тыгдын на них ответит, то смельчак должен какое-то время побыть конем. Как сейчас этот козлобородый вредитель.

— Тентогль, что ли?

— Ну не знаю, не представлена, — махнула лапкой лягушка.

— А почему вредитель?

— Потому что это он мальчишку надоумил наши платья сжечь! — гневно воскликнула лягушка. — На платья заклятие было наложено — их нельзя было ни снимать, ни стирать, ни рвать.

— И как же он их сжег? — удивился ангел. — Не снимая с вас?

— А так и сжег — прошептал что-то и все, одежда сгорела, только пепел на землю осыпался.

— И сколько же лет вы эти тряпки носили? — Самсон, пытавшийся хоть немного выбить пыль из своей одежды, сердито плюнул и отказался от своей бессмысленной затеи.

— Сорок.

— Сорок? Это получается, что… Мамочки, мне только двадцать семь… — Тут до вора дошло, что именно сказала лягушка, и он стал серым, как та пыль, которую он выбивал. — Сорок лет не мыться…

— Это мелочи, Самсонушка, — рассмеялся Гуча. — Привыкнешь! Так что у нас с конем?

— Как это? Куда ж он так несется?

— Я же сказала — на поединок.

— И много находится дураков?

— Каких дураков?

— Тех, что рискуют проверить этого эрудита на вшивость?

— Много, — ответила лягушка. — На моей памяти — третий.

— На вопросы, говоришь, отвечает… загадки отгадывает… — Черт почесал затылок и уверенно сказал:

— Аполлоша там!

— Ты думаешь? — В голосе отшельника звучало сомнение. Он, кряхтя, разминал кости, скрипевшие, точно пружины старого дивана. Ночь на жесткой земле не прошла для старика даром, настроение у него было отвратительное.

— Я кожей чувствую, что он там! Сердце мне подсказывает, что Аполлон сейчас с этой лошадью Тыгдынской озорничает! Вперед!

Он подхватил торбу и быстрым шагом, то и дело переходя на бег, пустился по дороге. Лягушка в три прыжка догнала его и попрыгала рядом.

Самсон пристроился за Кваквой, мысленно отметив, что у него образовалась дурная привычка держать зеленую невесту в поле зрения.

Ангел догнал друга и громким шепотом произнес:

— Куда так торопиться, мальчишка себя здесь как дома чувствует. Ну что с ним может случиться? Как бы сам кого не обидел, а мы из-за этого даже позавтракать не успели!

— Зеленая за всех отоварилась, — проворчал голодный жених, слушая урчание в желудке.

— А… может… поцелуешь ее? Ну что тебе, трудно?

— Бенедикт, ты ее язык видел?

— Видел.

— Так вот, я так целоваться не умею! У меня во рту столько места нет? — Самсон почувствовал отвращение. — И ведь это еще только разговор, а если…

— Но ведь придется, — сказал ангел.

— Как-нибудь отверчусь. — Рыжий махнул рукой и засвистел бодрый мотивчик, но на душе было не так спокойно, как он пытался показать.

Бенедикт вздохнул, но ничего не сказал. Он прислушался — Чингачгук и царевна вели очень интересную беседу.

— А с магическим камнем что? — спросил черт зеленую спутницу.

— А что с ним? Здоров. — У лягушки с утра было плохое настроение. Может, она грустила из-за холодности Самсона, а может, злилась из-за того, что черт отменил завтрак.

— Не сердись, — просительным тоном сказал Гуча, — расскажи по порядку. Мне тоже непросто! Магический камень, Тыгдынский конь, тролли, башня опять-таки непонятная. Когда мы по лестнице вверх лезли — думали, что в другое измерение выйдем, а оказались опять в Иномирье, только в Забытые землях. Я все думаю, как можно лезть вверх, а выйти снизу и немного вбок? Где ошибка? В сценарии этого не было. Куда делось параллельное измерение?

— Я уже говорила, что измерять надо было лучше, — ответила лягушка. — Что ты с меня требуешь? Я неграмотная.

— С башней все просто, — вмешался в разговор Бенедикт. — С миром тоже.

— Ну-ка, просвети, ангелок, — усмехнулся черт, вглядываясь вперед.

— Здешний мир как бы скручен. В петлю Мебиуса. Башня находится в точке пересечения витков и поэтому постоянно двигается. Я долго не мог уснуть — думал об этом и пришел к интересному выводу. Раньше не было Забытых земель, а люди и волшебные существа жили вместе, бок о бок.

— Бабкины сказки, — послышалось сзади. Отшельник имел отличный слух. Когда это было выгодно ему. И становился глухим, когда считал, что вопрос не важен, а значит, и отвечать на него не стоит.

— Ничего не сказки, — отмахнулся ангел. — Вы же слышали про войну?

— Ну, Кваква рассказывала, — присоединился к беседе Самсон. Ему было интересно слушать, хотя многого он не понимал.

— Так вот, не знаю, что это была за война, но во время той войны народы разделились — волшебные существа остались на одной половине, а люди на другой. Потом этот мир свернули в петлю и зафиксировали башней Амината. И все было бы хорошо, но старик, выпив лишнего, перепутал заклинания и сдвинул ее с места, нарушив равновесие.

— А камень? — спросил черт. — Камень-то зачем нужен, если все дело в башне? И потом, башня давно бегает, а чудеса с неба недавно сыпаться начали.

— Камень — он вместо болта. Он держит два конца вместе, не дает миру выпрямиться.

— Бред сивой кобылы! — крикнул отшельник.

— Точно, — согласно кивнул Самсон, — и еще лошади этой, что на людях катается.

— И ничего не бред, — возразила лягушка, — все верно. Когда я была маленькая, то башня на одном месте стояла, а мы и знать не знали, кто такие люди. Потом башня начала двигаться, и к нам стали попадать странные существа и непонятные предметы. Потом потерялся мой двоюродный брат — дракон о трех головах. Кстати, вы его у себя там не встречали?

— Нет, — поспешно ответил Гуча и покраснел, вспомнив, как спасал Непобедимую от дракона.

— Ну ладно, мы с ним все равно не ладили, — успокоила Гучину совесть Кваква. — Так вот, потом стало гораздо меньше вампиров, в реках исчезла рыба. Золотая. Перечислять можно бесконечно, но самое странное, что заклинания перестали действовать.

— А как же ваши платья? — подковырнул Рыжий.

— Ну не совсем перестали, — отмахнулась царевна, — через раз.

— Понятно, — подвел итог Гуча и задумался.

— Что понятно? Ничего не понято. — Отшельник чувствовал, что должно что-то измениться, но перемен этих не желал, ох как не желал.

— Объясняю. — Черт оглянулся, посмотрел по сторонам и вздохнул. — Мы бессильны. Скоро в Иномирье хлынет поток гостей. Дальних, можно сказать, родственников. И как бы люди к этому ни отнеслись, им придется смириться.

— Каких гостей? — спросил отшельник, думая, куда перенести избушку, которая обязательно окажется на пути переселенцев. Отшельнику была просто необходима тишина. Ему был нужен покой. Чтобы с удочкой у реки, с настоечкой на крыльце. И никаких чудес!!! Да пусть самое расчудесное чудо, ему все равно, он СТАРЫЙ! Ему покой нужен!

— Каких гостей, спрашиваешь? — после недолгой паузы произнес Гуча, отвлекая отшельника от мрачных раздумий. — Разных. Троллей, эльфов, водяных, леших… не знаю, что именно водится здесь, но тролли будут обязательно. Я в фольклоре не очень разбираюсь, но уверен, что теперь вы парой волшебников, одной ведьмой и роем ковров-самолетов не отделаетесь — получите по полной программе.

— Что получим?

— Не знаю, Самсон. — Черт со странным выражением в глазах, очень похожим на зависть, посмотрел вокруг и добавил: — Может быть, сказку?

Какое-то время шли молча, каждый размышлял о грядущих переменах. Ангел долго пытался прогнать крамольную мысль, но любопытство пересилило патриотизм.

— Гуч, а почему в Энергомире этого не знают? — спросил он. — Если это наша игра и мы сами писали ее правила, если все это придумано нами, то почему оно живет само по себе? Играет по правилам, с которыми мы, как это ни странно, совершенно не знакомы.

— Потому, ангелок, что ей наплевать на нашу возню с указами, постановлениями, сценариями и законами.

— Кому — ей?

— Жизни, ангелок, жизни. — Гуча немного помолчал, потом набрал полную грудь живого, пьянящего воздуха и закричал: — Она просто есть, и все? И не распланируешь ее, не втиснешь в рамки! И глупо требовать от нее каких-то результатов. Она просто есть, и мне нравится быть живыми!!!

— Ты не вернешься назад, — вдруг понял ангел, — ты решил остаться здесь.

— Не вернусь. У меня сын здесь, жена-красавица, а что еще человеку для счастья надо?

— Но ты же не человек, — настаивал Бенедикт.

— Я люблю этот мир, а это уже по-человечески.

— А карьера? — не унимался дотошный ангел.

— А карьера, Бенедикт, это игра в одни ворота, ну ее, — отмахнулся Чингачгук. — Я найду, чем заняться. Тем более что скоро времена здесь наступят интересные. С разумными существами легче, конечно, но когда из Забытых земель в Иномирье живность волшебная прорвется, помощь понадобится. Наследный принц Полухайкин, несмотря на отсутствие воображения и крепкие нервы, не справится один.

— Ты остаешься в иллюзорном мире? — ужаснулся ангел. — Я все же вернусь назад.

— И куда, ангелок? — Гуча хитро улыбнулся. — А тебе не приходило в голову, Бенедикт, что это нас придумали? Что это мы — игрушки, а они — настоящие?

— Совсем ты меня запутал, — вздохнул Бенедикт. Он посмотрел на красавицу лягушку, прислушался к спору отшельника и Рыжего вора, посмотрел вокруг.

Совсем близко синели небольшие холмы, выделяясь на фоне голубого, в облаках, неба. Легкий ветерок шевелил траву и взбивал фонтанчики пыли на дороге. Ему на минуту показалось, что идет он по безбрежному морю — мягкому, ласковому.

Бенедикт снова взглянул на спутников и вдруг заметил, что изумрудно-зеленая лягушка светится в этой синеве драгоценным камнем, а рыжая шевелюра Самсона, который наклонился к лягушке и что-то шепчет ей, кажется фантастическим фруктом на фоне зеленой кожи Кваквы. А дома все такое серое…

Бенедикт встряхнул золотистыми кудрями, лихо заломил шапочку — радугой полыхнуло фазанье перо — и рассмеялся.

— Я тоже останусь!

— Зачем? — вскинул бровь Чингачгук.

— Интересно мне узнать, сколько детей у Басеньки будет!

— Кто о чем, а вшивый о бане, — рассмеялся Гуча.

— Нет, ты не так понял, — смутился Бенедикт, — или я не так сказал… просто она., она такая…

— Понимаю, ловелас, понимаю. — Гуча попытался сделать серьезное лицо, но не выдержал и снова рассмеялся. — Понимаю, Бенедикт, понимаю… она… она такая… дама!!! А ты — все еще девственник!

Незаметно подошли к холмам. Дорога обогнула первый, юркнула за второй, и взору путников отмылась очень странная картина. Тыгдынский конь разбегался и грудью налетал на огромный идеально круглый камень с ровной площадкой на вершине. На этой площадке, громко смеясь, прыгал мальчишка, в котором Гуча с ужасом узнал своего сына.

Конь бешено рыл копытами землю и продолжал таранить камень, стараясь добраться до наглеца.

— Что он делает? — удивился отшельник.

— Не знаю, он же Тыгдынский конь, так что у Тыгдына и спрашивай! — ответила Кваква и прибавила скорость, догоняя мужчин.

А у тех словно выросли крылья — ребенок был в опасности, и они неслись на помощь, не чувствуя под ногами земли.

Камень под ударами мощных копыт шатался, от основания побежали мелкие трещины, посыпались осколки. Аполлоша упал, потеряв равновесие при очередном толчке, но быстро поднялся на ноги.

Ситуация была опасной, но ребенок этого, кажется, не понимал. Гуча бежал впереди всех и слышал, что он кричит.

— Не отгадал! Не отгадал! — вопил мальчишка.

— Так не бывает, — ржал в ответ конь, — я всегда отгадываю!

Тогда ответь, как упадет кошка, если ее спину намазать маслом?

— На лапы, — рыкнул взбешенный конь, видимо, мальчик давно мучил его этим вопросом. — Кошки всегда падают на лапы!

— А вот я неправильно! Она же маслом намазана, а бутерброд всегда падает маслом вниз!

— Тогда на спину! — взревел конь и снова у ударился грудью о камень.

— Не так! Не угадал! Кошка всегда падает на лапы, как же она на спину упадет?

— Тогда на лапы… — Бух! Камень снова тряхнуло.

— А-а у нее спина в масле… — Мальчик упал.

— Тогда на ноги… на спину… на масло… — Конь снова разбежался и ударил каменную громаду грудью.

— Я победил! Так нечестно, я же победил! Ты обязан меня возить!

— Давай другую загадку!

— Ладно? Что было сначала — курица или яйцо?

— Курица, — ответил Тыгдын, точно зная, что куры несут яйца.

— А откуда эта курица вылупилась? — не унимался Аполлоша.

— Из яйца! — Конь опять-таки точно знал, что куры вылупляются из яиц.

— А кто это яйцо снес?

— Курица-а-а…

— А откуда она вылу…

— Ты победили — взревел темпераментный жеребец и со злостью протаранил камень.

Камень задрожал, и Гуча вдруг понял, что он не успевает добежать. Что его сын, которого он так и не обнял ни разу, сейчас погибнет под обломками. Что у Брунгильды будут вечно печальные глаза и в ее саду на полянке появится еще одна клумба. Над могилкой.

— Сынок!!! — закричал он, понимая, что криком время остановить невозможно.

Земля затряслась. Трещины добежали до верха, рассекли площадку, на которой стоял мальчик, и камень рухнул. Землю тряхнуло так, что люди не удержались на ногах.

Чингачгук упал, закрыл глаза и… заплакал, не в силах смотреть, как погибает его сын.

— Гуч, а Гуч, — проговорил кто-то в самое ухо. Бенедикт пытался привести черта в чувство, тряс его и говорил, говорил, стараясь достучаться до его создания: — Чингачгук, он жив, взгляни… пожалуйста, взгляни на небо!

— Истерика у него! — воскликнул Самсон. Он перевернул черта на спину, ткнул пальцем вверх и крикнул: — Смотри!

Гута открыл глаза, присмотрелся и не поверил — на фоне кудрявых облаков был виден силуэт летящей на метле ведьмы. Она мужественно продиралась сквозь тучу каменных осколков, лавировала, уклонялась от крупных кусков магического камня и вздрагивала под мелким каменным дождем.

Одной рукой она прикрывала от ударов мальчика, сидевшего перед ней на метле.

— Аполлоша, — не веря глазам, произнес Гуча, — живой…

— Я же говорил, что у этого мальчишки девять жизней, — крикнул Самсон, — а Гризелла умница!

— Да, — согласился ангел, — она чудо. О, камнепад кончился!

Они вылезли из укрытия, и оказалось, что от камней их защитила телега, которую совсем недавно тащил Тентогль. Черт и ангел, помогая друг другу, взобрались на гору каменных обломков, что загородила проход меж холмами.

Перед ними раскинулась равнина. На горизонте темнели горы. Там, где равнина переходила к горам, примостился Последний Приют — темными точкам виднелись дома.

А по небу к поселку стремительно летела метла. Ведьма спешила к людям, туда, где можно будет оставить ребенка. Гризелла точно знала, что Непобедимая не усидит дома и поедет встречать сына.

Внизу, по серо-желтой дороге, скакал галопом Тыгдынский конь.

— Он не навредит? — забеспокоился счастливый отец.

— Нет, — послышалось за спиной. Друзья обернулись — на завал лихо запрыгнула лягушка-царевна. На ее спине сидел позеленевший отшельник и пытался удержаться, хватаясь за бородавки. Следом появилась рыжая голова Самсона. — Тыгдынский конь теперь будет служить твоему сыну, пока не найдет ответ на заданный вопрос, — объяснила Кваква, стряхивая Амината на землю, — так что, Чингачгук, можешь не волноваться! Этот конь ребенку вместо отца с матерью будет! И нянькой, и другом, и конем одновременно.

— А Гризелла все равно молодец, — невпопад похвалил ведьму восхищенный Бенедикт. — Как она вовремя!

— Не увлекайся, нашел кому дифирамбы петь, — проворчал отшельник, восстанавливая дыхание после быстрой скачки. — Она с вас сдерет по полной программе — и за помощь, и за время, и за моральный ущерб. Она еще молоко потребует за вредность. Потому как работа пыльная.

Ангел только повел плечами, а черт весело рассмеялся.

— Да сколько бы ни насчитала — за такую помощь отдам и приплачу еще! Сын он мне или не сын?

— Ой, сейчас расплачусь, — старик состроил рожу, — от умиления. И откуда, скажите, такая отцовская любовь прорезалась?

— Я ему ремня обещал дать, — ответил Гуча, разглядывая маленькую точку в небе и блаженно улыбаясь, — а я всегда выполняю то, что обещал.

— Интересно, а где Тентогль?

— Какая разница, ангелок? — отмахнулся Гуча. — По мне, так пусть хоть сквозь землю провалится.

— Помогите, — услышали они вопль, полный ужаса.

Все оглянулись — не в добрый час Чингачгук пожелал аферисту провалиться. Тентогль, оказывается, был рядом. Он перелезал через завал, но земля под ним вдруг задрожала, камни разошлись, и несчастный обманщик рухнул вниз.

Ангел кинулся на помощь.

— Стой! — закричал черт, но не успел остановить друга.

Тот подбежал к трещине и протянул вниз руку.

— Держись, — крикнул он, что Тентогль быстро и исполнил.

То ли мошенник был слишком тяжел, то ли у Бенедикта оказалось маловато сил, то ли ему, как всегда, не повезло, но вместо того, чтобы спасти несчастного, спаситель сам провалился следом. Когда Гуча и Самсон подбежали к злосчастной яме, оба пострадавших были глубоко внизу.

— Веревка нужна, у меня в торбе есть, сейчас принесу, — сказал Гуча, но не успел он сделать и шага, как трещина разошлась еще шире.

Когда смолк грохот осыпающихся камней и земля перестала двигаться, у ямы остались только обезумевшая лягушка и отшельник. Старик отошел подальше от опасного места, чтобы не повторить судьбу своих спутников.

Сверху спикировала метла, и Гризелла, совершив посадку в экстремальных условиях, спросила:

— Что, опять влипли в историю?

— Опять, — проревела лягушка. — Они провалились! Гуча сказал Тентоглю, чтобы тот провалился а вышло, что сами-и-и…

— Вот так всегда, — проворчала ведьма. — Не желай другому того, чего не хочешь для себя! Что делать будем?

— А что делать? — Аминат отошел еще на несколько шагов. — Какой памятник им поставить, пусть их жены да матери решают!

— Какой памятник?! Что ты несешь?! — возмутилась лягушка. — Может, они там еще живы! Надо спуститься и помочь им.

— Мертвы, — уверенно ответил отшельник, — как есть мертвы! Так упасть и остаться живым? Невозможно!

— Почему? — спокойно спросила Гризелла.

— Потому что так не бывает!

— Смотрите! — воскликнула лягушка, показывая на край разлома.

Тонкая змейка выползла из трещины и сверкнула серебряной чешуей. Ее изумрудные глазки посмотрели на присутствующих и замерли, остановив взгляд на Гризелле.

— Шшкорее, — прошипела змейка, — держите! Шшегодня я вмешшшшто веревки понадобилась! Шейщас я окаменею, а вы тяните!

Ведьма подскочила к змейке и смело взялась за нее, сжав руками у головы, лягушка тоже схватила живую веревку лапами.

— Тяните, — прошипела змея, выпучив от напряжения глаза. Кваква и Гризелла потянули.

— Сил не хватает. — Ведьма оглянулась и заметила удирающего со всех ног отшельника. — Ты куда, там же мальчики, им помощь нужна!

— Вот и помогайте, а меня это не касается!

— Аминат, помоги! — снова крикнула Гризелла. Серебряная веревка до крови врезалась в ладони, ноги скользили, и казалось, сейчас спасатели тоже рухнут вниз.

— Я в ваши дела не хотел лезть, втянули меня, теперь как хотите, так и вытягивайте.

— Там же сын твой! Тентогль!

— Он уже взрослый дяденька, знал, куда лез!

— Трус!!! — вскричала ведьма.

— Я не трус! — Отшельник на минуту остановился. — Это несправедливо!

— Что?

— Только они трое в яме погибнут, или вдобавок еще и мы трое сгинем в ней, есть разница?

— Ты же сильный, мы вытянем! — крикнула лягушка. Ее задние лапы были уже на самом краю провала.

— А вы можете мне дать гарантию, что я туда не свалюсь? — вскричал отшельник. — Что мы спасем их, а не какое-нибудь чудовище подземное, которое парней уже слопало и теперь нас захотело? Вы можете дать мне гарантию?

— Трус! — прошептала ведьма, но старик услышал, несмотря на увеличивающееся расстояние.

— Я не трус, — крикнул он, — я рационал! Я мыслю логически, а согласно логике — погибать за компанию глупо!

И Аминат побежал. Ему захотелось оказаться где-нибудь подальше, там, где тихо и спокойно, где никто не тревожит, не пытается склонить к риску. Где к нему не будут приставать с такими глупостями, как любовь, дружба, взаимовыручка.

— Эх, ты, — прошептала ведьма и заплакала.

— Плюнь на него, — прошипела змейка, — вы продержитесь. И я тоже. Надеюшшшь.

По волшебной змейке кто-то лез. Лягушка квакнула, а Гризелла затаила дыхание. На краю появилась ладонь, потом другая, потом показалась кудрявая светлая макушка.

— Бенедикт! — воскликнула ведьма.

— Он самый, — натужно произнес откуда-то снизу Гуча. — Принимайте! Кто на что упал, а этот конечно же головой вниз рухнул. Он не умеет по-другому. Тащите его, сам он не может — в обмороке.

Кваква посмотрела на Гризеллу, та покрепче перехватила змейку и кивнула:

— Принимай, я выдержу.

Лягушка с трудом разогнула перепончатые лапы и отпустила змейку. Потом бережно, словно ребенка, обхватила Бенедикта и рывком вытащила из пролома. Чингачгук вылез сам и подал руку карабкающемуся следом Самсону.

Старуха все еще держала серебряную змею.

— Гризелла, — отдышавшись, проговорил черт, — отпусти.

— Как «отпусти», а Тентогль?

— Нет его.

— Сыночек, — прошептала ведьма. Старые ноги ее подкосились, она села на камень и заревела.

— Гризелла, жив он, — успокоил ее Гуча. — Внизу ходов понарыто — видимо-невидимо. Как только упали, так он куда-то вбок юркнул. Еще кричал, что конь на его вопрос не ответит, а значит, он победит!

— Кого он побеждать собрался? — прошептал ангел, приходя в сознание. — Ведь с ним же никто не воюет!

— Делать ему нечего, — вскипела Гризелла. — В папаню пошел!

— Кстати, а где Аминат? — Самсон пребывал в блаженном состоянии. Кваква взяла его на руки и осторожно снесла вииз. Вор покачивался в больших лапах, словно в люльке.

— Сбежал он, — ответила Гризелла, осматривая поврежденные ладони.

Парни помрачнели. Как-то сразу испортилось настроение. Будто чужое малодушие и чужая трусость решили немного задержаться и замутить душу оставшимся.

— Пойдем, что ли? — робко предложил ангел, переживая новое состояние. Он никогда раньше не испытывал такого разочарования.

Остальные молча недобрали вещи и последовали за ним.

— Гризелла, — спросил на ходу Гуча, — а Аполлоша как, в порядке?

— В порядке, сдала на руки Брунгильде. Она с эскортом вас в Последнем Приюте ждет. Там же и наследник престола Полухайкин с женой, и Барон с цыганами, и даже бультерьерша прилетела.

— Быстро они. Уломал-таки Альберт чистюлю. Ангелок, а ты не жалеешь, что с Мартой так получилось?

— Как? — Ангел искренне удивился.

— Ну, что любовь кончилась?

— Она не кончилась, — твердо произнес Бенедикт. — Я до сих пор люблю Марту, принцессу из Рубельштадта.

— А как же Гризелла?

— Я и Гризеллу люблю, — так же просто ответил ангел.

— Он всех женщин любит, — рассмеялся Гуча. — Он и Басеньку любит, и Квакву твою.

— Как же можно их не любить? — удивился Бенедикт. — Они же все такие красивые и добрые.

— Ну да, палец в рот положи, откусят. Ой! — Лягушка сбросила Самсона на землю и попрыгала дальше рядом с Бенедиктом. Гризелла тоже прибавила шагу и пошла с другой стороны. — Вот не пойму, Чингачгук, — обиженно жаловался Самсон черту, пока тот помогал ему встать. — Ну хоть убей меня, не пойму, за что они так его любят? Что в Бенедикте такого, что женщины тают? В чем секрет?

— А секрета нет, — ответил Гуча. — Просто он всех любит и ничего взамен не требует.

— Почему не требует?

— Скажу тебе, как другу, только это между нами. — Гуча лукаво улыбнулся и прошептал: — Он не знает, что именно надо требовать!

— Как, — опешил Самсон, — совсем не знает?

— Совсем. Наивный он у нас, а у женщин это качество вызывает стойкий материнский рефлекс.

— Ну и ну, — только и смог сказать Рыжий.

Он поддал попавший под ногу камень и посмотрел вдаль. Они приближались к Последнему Приюту. Солнце стояло высоко над головой. Легкий ветерок взвихрял пыль под ногами. Самсон подумал о том, какой станет их жизнь после этого путешествия. О том, как они управятся с появлением волшебных существ и животных. Наверное, станет еще интереснее и опаснее.

Что-то большое закрыло солнце, на лица пешеходов набежала тень.

— Поберегись! — крикнул Гуча и сбил Рыжего с ног. Лягушка позаботилась об остальных — она просто сгребла в охапку ангела и ведьму и отпрыгнула метра на три в сторону. С неба что-то плюхнулось, как раз на то место, где только что шли люди. В воздухе запахло запушенным свинарником, а на земле появилась огромная коровья лепешка, метра полтора в диаметре.

— Что это? — Самсон сморщился и попытался отряхнуть с одежды комки навоза.

— Дракон пролетел, — проквакала лягушка, — да вон он!

Рыжий посмотрел на небо и увидел удаляющегося Змея Горыныча.

— Они что, всегда так? — поинтересовался черт.

— Конечно, — кивнула лягушка — вы же… ну… в…

— В сортир ходим, — помог стеснительной невесте подобрать нужное слово Рыжий.

— Ну да.

— А почему так много? — спросил ангел. Лягушка-царевна посмотрела на него, как на дурачка, но ответила, тщательно выговаривая слова:

— Он очень крупный, а чем крупнее животное, тем больше…

Лягушка снова замялась, а бывший наследник взглянул на свою невесту и прошептал:

— Какая же ты большая, Кваква. Обидеться Кваква не успела — к ним неслись закованные в броню кони. Непобедимая выслала навстречу жениху отряд, так не терпелось ей доставить ненадежного Гучу в Последний Приют и женить на себе.

А Последний Приют был похож на разворошенный муравейник. Такого нашествия гостей не было с момента возникновения поселка.

Единственную улицу подмели, на центральной площади установили длинные столы. Вокруг поселка вырос целый городок из шатров и палаток. Солдаты Брунгильды вовсю заигрывали с местными девушками, а сама Непобедимая увлеченно слушала лекцию о воспитании детей.

Тыгдынский конь с удовольствием поучал белокурую воительницу, не забывая при этом одним глазом следить за озорником Аполлошей.

— Поэтому нужно уделять внимание ребенку. Очень важно научиться быть одновременно и нянькой, и другом, и строгим учителем…

— И лошадью?

— Желательно, но это было бы слишком хорошо, — важно ответил Тыгдын.

Бруня нахмурила лобик:

— Я плохая мать — из меня конь не получится!

— Я, между прочим, тоже не транспортное средство, — обиделся Тыгдын. Он наотрез отказывался возить маленького шалуна. Пока.

На центральной площади тем временем жарили, варили, пекли. Женщины торопились приготовить праздничный стол к прибытию героев. Рачительная Марта привезла с собой обоз продуктов, а если чего-то не хватало, то ковры-самолеты прекрасной Гуль-Буль-Тамар моментально доставляли требуемый продукт.

Когда же Марта интересовалась, не грабят ли джигиты окрестное население, прекрасная восточная принцесса в ответ только пожимала плечиками:

— Мужчины знают, что делают!

Но Марту не покидало чувство, что горячие южные парни отовариваются в ближайшем к Последнему Приюту Рубельштадте и денег не платят.

— Хозяйственная ты у меня, Марточка, — утешал супругу Полухайкин. — Не могу тобой налюбоваться! А эти, — он почесал квадратный затылок и наморщил лоб, — эти, типа, таджики… Хочешь, я им счетчик включу?

Ради жены Альберт готов был на все — рачительная Марта быстро прибрала к рукам сердце Полухайкина, а заодно и королевство Талону. Быстро засеяла поля вокруг столицы, организовала уборку мусора с улиц, а места цыганских стоянок украсила большими транспарантами с надписью «Цыгане. Стоянка № 1, 2, 3…».

Цыганский барон сначала возмутился, да потом махнул рукой. На огромных щитах, что так раздражали вожака, женская половина табора развешивала после стирки белье. Цыганки подняли такой шум, что главному пришлось смириться.

Сейчас Барон с нетерпением вглядывался вдаль— ждал сына. Прошел слух, что Самсон везет домой невесту. Старый цыган беспокоился, достойна ли девушка быть женой его сына. Сам-то он давно присмотрел в невестки симпатичную цыганку и с удовольствием мечтал о внуках.

К Барону подошел Полухайкин и, почесывая живот, заметил:

— Грызунов развелось, в натуре!

— Что? — Цыган с трудом отогнал беспокойные мысли.

Альберт Иванович потянулся так, что хрустнули богатырские кости, потом вдруг ринулся вперед и сровнял свежую кучку земли.

— Кроты, в натуре, — пояснил он озадаченному Барону, — вредители, а у Марточки огород большой. Сама садила, сама ухаживает, даром что принцесса!

В голосе Полухайкина смешивались нежность с гордостью. Барон улыбнулся. Потом рассмеялся, наблюдая, как бывший новый русский кинулся к следующему холмику.

— Отрава нужна. — Полухайкин тщательно засыпал ямку и разровнял землю сапогом сорок пятого размера. — Слышь, братан, чем у вас кротов травят? У Марточки в огороде капуста растет. И морковь. И еще капуста.

— Что, две капусты? — улыбаясь, спросил цыганский барон.

— Ага, две. — Полухайкин сдвинул набок корону и надолго задумался.

— Что ж так мало?

— Много. Одна — капуста. Ну не та, которая бабки, а, типа, овощ. А другая, тоже капуста, только… эта… кучерявая… во! Вьющаяся, в натуре! А тут — кроты. Ям понарыли, боюсь, как бы до огорода не добрались. Может, кошку на них натравить?

— Не знаю. — Барон пожал плечами и рассмеялся, как Полухайкин хотел затоптать очередную ямку, да не рассчитал силы и провалился ногой в нору по самое колено.

Пока он освободил ногу, пока снял сапог и вытряхнул землю, рядом появилась еще горка земли. Не дожидаясь, когда будущий король наденет сапоги и наступит, из норки выскочил гном.

— Во, блин, и кроты здесь на людей похожи, — изумился Альберт, забыв надеть сапог, а шустрый малыш, покрутив пальцем у виска, юркнул куда-то под телеги. — И рыбы странные! Не, в натуре, местные понятия напрягают! Я тут на днях русалку видел…

— И что в ней тебя напрягло?

— Ничего, все как у людей — только хвост как у рыбы. Не, ты не смейся, я ведь ее с чистым сердцем рассматривал — ну, типа, на уху ее или на жареху пустить. Только Марточка потом со мной не разговаривала. Я ей объяснил, что щупал ее не как бабу, а как рыбу. Породу определял. Не, ты не смейся, в натуре! Я об ее огороде забочусь, а она меня на рыбалку не пускает! Ну не понимаю я женщин! В натуре, к рыбе приревновать — да это все равно что на лягушке жениться!

— Смотри, едут! — Барон прищурил глаза, вглядываясь в облачко пыли на горизонте.

Послышалась барабанная дробь, затрубили горны, и в поселок, в окружении почетного караула, гордо въехали наши герои.

Во главе кавалькады мчался Гуча, крепко сжимая бока ненавистного Бяши. Руки черта судорожно сжимали поводья. В голове у него была только одна мысль — как бы не свалиться в дорожную пыль, а в душе кипело желание пристрелить строптивую скотину.

За Гучей, на скакунах постарее и поспокойнее характером ехали его друзья. Квакву везли на тележке. Лягушка выглядела уверенно, и только по тому, как она теребила в лапах золотую стрелу да все время поправляла корону, можно было понять, как она волнуется.

Кваква внимательно наблюдала за женихом. Вздумай тот дать деру — в два прыжка бы догнала!

Путешественников сняли с коней и разобрали по рукам — целовать. В суматохе Барон едва пробился к сыну.

— Вот, папа, это — Кваква. Невеста моя. — Самсон, краснея, представил будущую жену.

— Хм… вполне приличная цыганская девушка, — одобрил сноху Барон, рассудив, что вкусы у всех разные, а чем бы дитя ни тешилось, главное — чтобы было счастливо…

— Свадьба, цыгане!

Переливчато звякнул бубен, послышались гитарные переборы, и грянула зажигательная песня.

Кто-то накинул Квакве на плечи цветастый платок, и жениха с невестой усадили во главе стола.

Гости шумно рассаживались — друзья поближе, остальные — где придется.

Тыгдынский конь нагло влез за стол между Гучей и его сыном, послав на конюшню слугу, пытавшегося указать жеребцу его место.

Гуча пытался разговаривать с Аполлошей, игнорируя замечания Тыгдынского нахала.

— Пап, а что такое ремень?

— Это такая штука, которой детей воспитывают.

— А как он выглядит? Как мой конь?

— Нет, это…

— Папаша, называется! Не можешь толком ответить, — вмешался Тыгдын. — Аполлон, ты у Кваквы язык видел?

— Видел!

— Так вот, ремень такой же, только отстегивается.

— Забавное сравнение, но, похоже, очень похоже, — хмыкнул потерпевший фиаско отец.

— Интересно, а у лягушки язык отстегивается? — пробормотал Аполлоша и медленно сполз под стол.

— Горько! — завопил вдруг Полухайкин, уронив в стакан огурец.

— Горько! — поддержали крик остальные.

Самсон побледнел, поискал глазами, куда бы сбежать, но отступать было поздно.

— Может, через платочек? — Сердобольный Бенедикт протянул другу клочок белого батиста.

Кваква прикрыла глаза, вытянула трубочкой огромные губы и… и Самсон решился!

Но в этот миг из-под стола вылез Аполлоша, сунул руку в рот лягушке и вытянул наружу ее длинный язык.

Самсон такой подлости не ожидал, и поцелуй пришелся именно на этот липкий орган. Жених с трудом оторвал губы и… упал в обморок.

— Веселая свадьба. — Барон повернулся к Полухайкину.

— Ну, — согласился тот, — с цыганами, в натуре… Слышь, Марточка, я с той рыбой не прав был. Тут, оказывается, на лягушках женятся, а она все-таки баба была. Наполовину… Ты уж прости!

— Да ладно, — махнула ручкой незлопамятная Марта. На круглых ее щечках заиграли ямочки, и Альберт залюбовался, надолго забыв о Бароне.

— Как ты думаешь, он ее поцелует? — повернулся в другую сторону Барон, отвлекая Бенедикта от разговора с распрекрасной Гризеллой.

— Не знаю. Я бы поцеловал, а он — не знаю.

— Смотри? — Ведьма дернула ангела за расшитый золотом рукав и кивнула на дорогу — к площади, пританцовывая и вопя во всю глотку, приближался, отшельник Аминат. Он махал руками, выкидывал коленца, приседал и притопывал. И ругался, проклиная Гризеллу, всю честную компанию, маму с папой и окаянные полосатые носки.

— Чудеса, — изумился Бенедикт, наблюдая, как мелькают в воздухе разноцветные помпоны. — Я сначала думал, что это — шапка-невидимка, потом — носки-скороходы. А это вон что… — Ангел даже привстал, разглядывая полосатые носки на ногах старика. — Может, снять их с Амината?

— Да ну его! — махнула ручкой Гризелла. — Пусть хоть раз в жизни за людей порадуется, на свадьбе попляшет!

Гуляли долго. До заката солнца. Первыми отправились домой ковры-самолеты Гуль-Буль-Тамар. Потом собралась Брунгильда Непобедимая. Марта поспешила присоединиться к отряду. Ехать с обозом, полным добра, в темноте она не рискнула.

Гуча простился с Полухайкиным и долго смотрел вслед телегам. А тот, пожав черту руку, обнял Марту и уже предвкушал, как окажется дома, в крепкой кровати. Он очень устал, день выдался длинный.

Ночь сверкнула звездами и, приподняв край темноты, полетела дальше.

Проснулось солнце. Золотые лучи спугнули стайку припозднившихся вампиров. Те, переругиваясь с приставучей врединой гаргульей, полетели спать.

Цветы на лесной полянке, получив порцию утреннего тепла, раскрали лепестки и выпустили в чудесное утро стайку шаловливых эльфов.

Свежевымытые окна полыхнули, отражая рассвет. Проснулся наследный принц Полухайкин. Он потянулся и сосчитал свои желания. Оказалось, что все они исполнились. Ну, почти все…

Альберт соскочил с кровати, натянул шаровары Полухайкина, нахлобучил корону на бритую макушку и побежал в огород — посмотреть, как там Марточкина капуста.

Как всегда, вредители нарыли земли, обезобразив реально ровные грядки.

— Достали, кроты! В натуре, доберусь я до вашего пахана!!! — прорычал Полухайкин, притоптывая свежие кучки земли.

За спиной кто-то ехидно рассмеялся. Наследник престола оглянулся и заметил спину удирающего гнома. Остро наточенная лопатка карлика оставляла безобразные рваные раны на крепких капустных боках.

Полухайкин кинулся за ним, в который раз обещая себе, что поймает вредителя, как вдруг на соседней грядке что-то пискнуло. Осторожно, чтобы не вспухнуть диверсанта, Атьберт раздвинул лопухастые листья капусты и замер — прямо на земле лежал сверток. Симпатичный кулек, перевязанный розовой лентой.

Полухайкнн поднял находку. Сверток был слегка важный.

Наверное, отсырел.

— Утро… типа… роса… — почему-то вслух сказал будущий король и оглянулся, не понимая, почему так странно кольнуло сердце. Вокруг — никого. Он поднял глаза к небу. Куда-то за горизонт спешил одинокий аист, так быстро махая крыльями, что казалось, будто птица боится, как бы ее не догнали.

— Ишь, как крыльями машет, — усмехнулся бывший новый русский. — Как в сказке… типа… капуста… аист…

Потом Полухайкин взглянул на капустные грядки и вспомнил, что он именно в сказке и есть.

Альберт снова затравленно оглянулся, поискал глазами жену. Наконец решился и осторожно поднял край тряпки…

— В натуре… — произнес новоявленный отец, рассматривая сморщенное личико готового заплакать младенца, — а натуре, Мексика!