Часть 2. Комлев.

Глава 1. Большой белый корабль.

16 августа 2622 г.

Штабной корабль «Урал», Северный Ледовитый океан

Планета Земля, Солнечная система

– А вот и наш красавец. – Молодой офицер, теперь Комлев знал, что его фамилия Волохаев, пригласительно постучал ногтем по стеклу иллюминатора.

Комлев нехотя подался вперед.

– Глядите, мы облетаем его, чтобы зайти на посадку с кормы.

– Весьма, – причмокнул Комлев.

В самом деле, приземистая белая громада корабля-гиганта, распластавшаяся над жидкой бездной Северного Ледовитого, производила впечатление.

– Там, видите, в корме, за надстройкой, сейчас поднят передатчик Х-связи.

– Вижу. А вон те усеченные пирамиды по левому борту – это, конечно, аппаратура контроля космической обстановки?

– Угадали, Владимир Миронович…

– А что, скажите, он такой широченный? Катамаран, наверное?

– Берите выше! «Урал» имеет тримаранную конструкцию. У него три независимых водоизмещающих корпуса, конструктивно объединенных верхней палубой.

Комлев отметил, что в носу корабля уступом размещены две катапульты для запуска флуггеров. Взлетно-посадочная полоса, являвшаяся конечным пунктом устремлений этих самых флуггеров, проходила насквозь от носа и до кормы по правому борту. Но вот центральная часть палубы перед громадной надстройкой была совершенно пуста. Ее функциональное назначение оставалось для Комлева загадкой.

– А скажите, Анатолий, – вкрадчиво начал Комлев, – много ли флуггеров приписано к «Уралу»?

– Да не особо… Это же не авианосец… Десять штучек всего. И тридцать вертушек.

– Не густо… А как же самооборона?

– С точки зрения нашей военной доктрины, необходимость обороны штабных кораблей вроде «Урала» в тактической зоне однозначно указывает на то, что война проиграна.

– В тактической зоне? – переспросил Комлев. – А в целом, с точки зрения зональной ПКО?

– А вот зональную ПКО, – хитро улыбнувшись, в их разговор включился старший офицер, его звали Виталий Чичин, – обеспечивают машинки поинтереснее тех, которые поместились бы на «Урале».

– «Хагены», что ли? Или «Грифы»? – предположил Комлев.

– Ни то и ни другое… Отдельный полк атмосферных платформ ПКО «Мамонт».

– Ого.

– То-то же! – Чичин просиял.

– А вот и он, глядите, легок на помине! – воскликнул Волохаев.

– Кто? – не понял Комлев.

– Да «Мамонт» же! Ух, звер-рюга!

Взгляд Комлева заметался между морем и облаками. Где этот «Мамонт»? И вдруг, заметно ниже, на фоне далекой полоски берега, Комлев различил силуэт этого знаменитейшего «летающего крыла» – едва ли не единственного в мире обычного в общем-то боевого самолета, производимого серийно. Этот монстр – вот уж воистину мамонт! – имел на борту собственный термоядерный реактор и восемь сдвоенных воздушных винтов, да-да, самых обычных винтов! Такое несовременное, но очень экономичное решение, позволяло «Мамонту» сутками барражировать вокруг охраняемых объектов в полной готовности влепить по далекому космическому врагу десятками дальнобойных зенитных ракет «Богульник»…

– Впервые вижу, честно говоря, – смешался Комлев. – А почему так низко идет?

– Да пилоты дурака валяют, я думаю, – ухмыльнулся Волохаев. – Соревнуются со скуки, кто ниже пройдет. Наши звездолетчики тоже во все тяжкие… – тут Волохаев осекся.

– Вы сказали «наши звездолетчики»? – переспросил внимательный Комлев.

– Да просто оговорился. Хотел сказать «пилоты», – непринужденно отмахнулся Волохаев. Но непринужденность его, и это Комлев приметил, была деланной.

Тем временем «Урал» исчез из поля зрения – это их флуггер завершил маневр и теперь снижался, имея корабль строго впереди по курсу.

Через минуту колеса шасси повстречались с палубой. Их «Гусар» прокатился положенную сотню метров и замер в последней трети посадочной палубы.

Чичин и Волохаев увлекли Комлева к выходу.

Мощный арктический норд-ост буквально валил с ног. Комлев, совершенно неготовый к такому обороту дел, едва не распрощался со своей фуражкой. И распрощался бы, если бы расторопный палубный техник в оранжевой куртке на меху не поймал ее в пяти метрах от бортового среза.

– Спасибо, товарищ! Такой я стал растяпа… – смущенно поблагодарил его Комлев.

– Добро пожаловать на «Урал»!

* * *

После запоздалого обеда в пустой корабельной трапезной Волохаев и Чичин устроили Комлеву экскурсию.

Начали по традиции с визита на ходовой мостик.

Туда, на высоту девятого этажа, их поднял лифт с картиной Айвазовского «Чесменский бой».

– Уже заказали замену, – сообщил Чичин, кивком указывая на полотно в золоченой раме, в центре которого эпично разлетался от взрыва погребов турецкий парусный линкор.

– Зачем? По-моему, красиво.

– Начальство считает, дух полотна не отвечает требованиям момента.

– Небось «Битву за Восемьсот Первый парсек» художника Тутова заказали?

– Да вы телепат! – неподдельно удивился Чичин. – Как вы угадали?

– Позавчера на Первом видел репортаж про выставку Тутова. Подумал, хорошая картина. Видно, не я один такое подумал.

На мостике Комлева представили командиру корабля капитану второго ранга Желтоглазову.

– В «Периэксоне» работать будете? – ровным голосом без интонации спросил Желтоглазов, не отрываясь от планшета.

– Так точно.

– Повезло… Хороший коллектив там у вас… Озорной…

«Гм… озорной». – Комлев не стал переспрашивать, как именно озорничает коллектив «Периэксона», ограничился вежливой улыбкой.

С ходового мостика вышли прямо на крышу надстройки. Оттуда открывался вид на затянутый парным туманом открытый плавательный бассейн. Несмотря на адский холод, в бассейне было многолюдно – Комлев сразу выделил глазом две миловидные женские головки в ярких шапочках. Представительницы лучшего пола сплетничали о чем-то у бортика, аккурат под подкидной доской для прыжков.

– Бассейн подогревается. Так что ежели чего, не стесняйтесь. Там и сауна рядом есть, и русская баня. С веничком! После плавания – самое оно!

– Но ветер!

– Не чувствуется. Обратите внимание на ветрозащитные стенки, – сказал Волохаев.

– А что, на борту много женщин? – поинтересовался Комлев с затаенной надеждой. В черный ящик его души уж месяца два как не проникал пьянящий амурный ветер.

– Ну как вам сказать – «много». Есть десятка два… В основном незамужние… Так что у всякого из нас шансы имеются! – отметил Чичин, как показалось Комлеву, скабрезно.

Похоже, пока они обедали, «Урал» провел все плановые сеансы Х-связи. По крайней мере телескопическая мачта была теперь убрана. Двадцатиметровый диск Х-передатчика серебрился в отведенном для него чашеобразном углублении в кормовом уступе надстройки.

– Скажите, а зачем вообще «Уралу» собственный Х-передатчик? – полюбопытствовал Комлев. – Неужели не хватает традиционных каналов ретрансляции, связывающих корабль с орбитальными крепостями?

Чичин помрачнел.

– Тут вот какое дело, Владимир Миронович… В мирное время хватает. Но сейчас… Сейчас важна предельная автономия.

– Простите… Но разве сейчас не мирное время?

– В основном – мирное. Ну для народа, для армии в основном… А для меня – нет. И для вас тоже.

– Ничего себе!

– Скоро вы все поймете, – обнадежил его Чичин. – Ну а пока что не будем о грустном. Идемте к лифту. Прогуляемся по жилым палубам!

Начали по традиции с адмиральского этажа. Он занимал второй ярус надстройки.

Сквозной проход на этой палубе имел немалую ширину и высоту. Хитроумные оптические эффекты еще сильнее раздвигали стены – Комлеву поначалу почудилось, что по коридору можно разъезжать взад-вперед даже на тяжелом танке прорыва Т-14.

«Ну ладно, не на танке, – решил он через минуту. – Но на авто – элементарно».

Палуба была застелена шикарным пробковым паркетом, гасившим звуки шагов. Стены покрывали панели из золотистой новогеоргиевской груши. На подволоке искрили хрусталя. Внимательные зрачки камер наблюдения деликатно шарили по вошедшим.

Двери адмиральских салонов тоже были зашиты деревом. Но Комлев не сомневался в том, что под драгоценной древесиной хранит покой своих хозяев крепчайшая броневая полисталь.

Разумеется, все двери были заперты. Возле некоторых дежурили бойцы охранного батальона осназ «Песец».

Этот батальон был знаменит по всему военфлоту – в первую очередь нескончаемыми и утомительно однообразными шутками, обыгрывающими его название. Комлев помнил, как еще будучи курсантом Брянского звездоплавательного училища он прочел в «Небесной гвардии», имевшей, а как же, юмористическую страничку, такое объявление: «Прием шуток, стихотворений и карикатур, содержащих обыгрыши названия 3-го отдельного охранного батальона осназ Генштаба ВКС закончен в январе 2572 года!».

Уже тогда юный Володя Комлев поклялся себе, что шутить про «песцов» не будет. И клятвы своей придерживался.

– Здесь у нас кто только не живал! – самодовольно сообщил Чичин. – Вон, видите, двое табличку вешают?

Комлев присмотрелся. И вправду. Двое матросов прикручивали бронзовую доску, на которой было выгравировано что-то монументальное.

– А что там написано? – поинтересовался Комлев.

Чичин, казалось, только и ждал этого вопроса:

– «В этом адмиральском салоне в период с 12 января 2622 по 10 апреля 2622 жил и работал Председатель Совета Обороны товарищ Растов А.П.».

– Безвыездно, что ли, «жил и работал»? Я слышал, он вроде в Технограде выступал в середине марта…

– Разумеется. Выезжал. Начальство-то – оно выезжать обязано… – пожал плечами Чичин. Он словно бы извинялся за товарища Растова, летуна и ездока.

– Что да то да…

Даже запах на адмиральском этаже был каким-то особенным. Ненавязчивым, свежим и бодрящим.

Комлев осознал это со всей отчетливостью, когда они спустились на палубу ниже, где обитали птицы поскромнее – офицеры в чинах от капитана третьего ранга до эскадр-капитана.

Здесь обстановка была проще. И пахло крепким, крепчайшим кофе, к которому обитатели палубы, как видно, имели наработанное годами пристрастие.

– Я, кстати, тут живу, – сообщил Чичин. – И по правилам вас, Владимир Миронович, тоже надо было бы поселить здесь. Но вот какое дело… В общем, мест нет сейчас. Вчера вечером из Технограда прилетели четыре военинженера – все кавторанги да полковники. Они оккупировали последний жилой бокс…

– Да это не беда. Где-то же свободные каюты есть?

– На палубу ниже. Вы уж не обессудьте.

– Да чего там! Я провел несколько лет на судне-планетографе «Снегирь». И должен вам сказать, что после «Снегиря» мне даже в двухзвездочных мотелях Шотландии нравится.

– Ну у нас там получше, чем в вашей Шотландии, – насупившись, проворчал Чичин. Похоже, невольная аналогия его слегка задела. – Кстати, вашу каюту как раз сейчас готовят. Если не возражаете, мы отправимся туда в самом конце нашей экскурсии.

– Как вам будем угодно, Виталий.

Следующим пунктом познавательной программы стала штабная палуба.

Собственно, ради нее и существовал весь этот огромный корабль-город.

Штабные помещения занимали весь правый корпус корабля от носа до кормы. По широкому коридору были проложены два самодвижущихся скоростных тротуара. Один мчался в нос, другой – в корму. На правый, ведущий в нос, Комлев со товарищи и ступили.

Обочь проносились одинаковые прямоугольники дверей. Некоторые из них были снабжены произвольными трехзначными номерами. Некоторые – табличками. «Отдел 2-14», «Желтый коммутатор», «Сталь-3». Некоторые таблички были совсем уж загадочными.

«ДРВП» – прочитал Комлев. А дальше: «Дерма», «Трансфигурация», «Алконост»…

– Надеюсь, знакомиться мы сейчас не пойдем? – с опаской спросил Комлев.

– Да нет. Знакомство будет вечером. У вас еще три часа свободного времени, – отвечал Чичин.

Комлев вздохнул с облегчением. Он хорошо знал, что судьба предоставляет людям только один шанс произвести первое впечатление. Ему очень не хотелось предстать перед новообрященными коллегами небритым, вялым и с опустевшими от усталости глазами.

– А здесь у нас кафетерий! – мечтательно произнес Волохаев, указывая на дверь с изображенным на ней конусом коктейльного бокала.

– Может, зайдем? – предложил Чичин. – Выпьем чего-нибудь… ну вроде сока?

– Не возражаю.

Они сошли с самодвижущегося тротуара.

Дверь отъехала в сторону и… вместо занудливого полусонного мирка безалкогольной (ведь рабочий день!) рекреации взгляду Комлева предстал разворошенный муравейник.

Начать с того, что в центре кафетерия, невдалеке от барной стойки, на полу лежал немолодой, неспортивного сложения человек с седыми висками и сияющей лысиной. Человек был одет в белый халат, ровно лежали короткие ножки, облаченные в брюки с отчетливо наглаженными стрелками.

Правая рука лежащего покоилась на скомканном газетном развороте.

Рядом с ним на коленях стояла красивая, очень красивая (уж кто-кто, а Комлев знал в этом толк!) женщина лет около двадцати пяти. Ее овальное личико выражало крайнюю озабоченность. Она прижимала к уху телефонную трубку.

– …говорит старший лейтенант медслужбы Любава Мушкетова… Да… Аритмия, да… Первую помощь оказала… Скоро будет бригада? Ну ждем, конечно…

Пока женщина с редким русским именем и еще более редкой русской фамилией говорила, остальные посетители кафетерия бессмысленно бурлили.

Бармен и две официантки кружили вокруг лежащего и поминутно предлагали женщине-лейтенанту свою никчемную помощь. Уборщик отодвигал столы и перетаскивал стулья поближе к стенам, как будто готовился принять во вверенном ему кафетерии еще сто человек. Трое в военной форме энергично расхаживали взад-вперед вдоль барной стойки…

Рядом с Комлевым вполголоса обсуждали случившееся.

– А чего это он, ты понял, Димыч? Сидел-сидел… и вдруг упал.

– Чего-чего… Небось прочитал в «Корабельном Вестнике», что его любимая «Звезда» опять «Зайцам» продула… Вот сердечко и не выдержало.

– Он же вроде с Махаона… Антроподевиант… Ему два сердца положено!

– Не у всех махаонцев два сердца есть! Я читал, это предрассудки… Антроподевиантов с двумя сердцами сейчас не больше тридцати процентов.

– А вот мы сейчас у Любавы Андреевны спросим: одно или два?

– Да погоди ты спрашивать! Не лезь военврачу под руку. Другой бы стерпел, а эта – убьет!

Комлев вопросительно посмотрел на своих сопровождающих. К его немалому удивлению, лица Чичина и Волохаева сияли довольством и совершенно не выражали намерения уйти. Как видно, событиями «Урал» был небогат и каждое безобидное ЧП ценилось на вес орбитальной бомбардировки агрессивной ксенорасой. Комлев вдруг понял, что если он сейчас попробует увести Чичина и Волохаева, то не ровен час наживет себе двух смертельных врагов.

– А кто этот… пострадавший? – шепотом спросил Комлев.

– Фомичев. Хороший человек. И заядлый болельщик!

– А по профессии кто? Ученый?

– Наносексуалист.

– Не понял?

– Так называются люди, у которых влечение к объектам меньше одного микрона в поперечнике, – хохотнул Волохаев.

– Товарищ Фомичев – специалист по субатомным детонациям, – как бы извиняясь за шалости младшего, ответил Чичин.

– А что это за «Звезда» такая, проигрыш которой специалиста свалил? Я тут краем уха услышал…

– Да это местная флотская сборная. По пинг-понгу.

– А «Зайцы» тогда – армейская?

– Так точно, Владимир Миронович.

В это мгновение в кафетерий ураганом ворвалась медицинская бригада из трех человек.

Инженера Фомичева ловко погрузили на каталку, которая тотчас сомкнула над лежащим стеклянные своды амбулаторного саркофага. Внутри него что-то многорукое принялось над инженером колдовать. Вскоре вся троица, а с ней и краса-Любава, ретиво унеслась в коридор.

Еще минуту кафетерий пребывал в тягостном недоумении – спектакль окончился слишком быстро.

Приуныли и Чичин с Волохаевым.

– Уже и пить расхотелось… – сказал Волохаев. – А вы как, Владимир Миронович?

– Я бы продолжил экскурсию…

Комлев поймал себя на мысли, что ему хочется побыстрее оказаться в коридоре – а вдруг военврач Любава все еще там и ему представится возможность напоследок полюбоваться ее ладной фигуркой и испытать то неопределенно-блаженное волнение, ради которого стоит рождаться мужчиной!

Но тщетно. Медиков и след простыл.

– Ну что же, идем дальше, – пробасил Чичин.

«Дальше» оказалось довольно близким.

Через двадцать метров они уперлись в массивную переборку.

Проход был закрыт громоздким контрольно-пропускным пунктом, где томились осназовцы-«песцы».

– Вот мы и дошли до конца зеленой зоны, – сообщил Чичин. – Впереди – красная. Кстати, отдел «Периэксон» квартирует именно там. Чтобы пройти дальше, вам нужно оформить пропуск. Как ни странно, дело это небыстрое. Он будет готов лишь к вечеру. Пройти биометрию вы можете вот за этой дверью…

– Надеюсь, пробы будет брать та самая военврач, которая только что оказывала первую помощь? – с надеждой спросил Комлев.

– Робот будет брать.

– Вот так всегда! – притворно вздохнул Комлев.

– Мой вам совет, Владимир Миронович, – перейдя на вкрадчивый шепот, сказал Чичин, – про Любаву лучше забудьте. Характер у нее плохой. Ну то есть совсем плохой, понимаете?

– Понимаю, – соврал Комлев.

Глава 2. Чрезвычайные происшествия.

16 августа 2622 г.

Штабной корабль «Урал», Северный Ледовитый океан

Планета Земля, Солнечная система

Рубашка на Комлеве была такой чистой, такой наглаженной, что даже, казалось, поскрипывала.

Контрольно-пропускной пункт.

Комлев предъявил пропуск, принесенный ему в каюту вестовым.

Красный коридор.

Возле нужной двери с табличкой «П-2» – за ней начинался отдел «Периэксон» – Комлев с минуту помедлил, собираясь с духом. Наконец резким, отрывистым движением приложил пропуск к сканеру.

Дверь ушла в сторону.

– Капитан второго ранга Комлев в ваше распоряжение прибыл! – доложил он, щурясь от яркого света, в котором купался кабинет.

– Здравствуйте, товарищ Комлев, – сказал немолодой сутулый мужчина с длинной церковно-славянской бородой. – Меня зовут Лука Святославович Поведнов. Я – ваш новый начальник. Руководитель отдела.

– Очень приятно.

За круглым столом в кабинете Поведнова расположились трое: Чичин, он сидел в своей излюбленной манере, широко расставив колени, некий аристократического вида штатский, его Поведнов представил как ксенобиолога Свеклищева, и бледный худой офицер-связист. Связиста Поведнов никак не представил, забыл, что ли.

Судя по всему, непосредственно перед появлением Комлева все четверо вели напряженную дискуссию – атмосфера была какая-то предгрозовая.

В пепельнице высилась гора экспрессивно измятых окурков.

Пока Комлев соображал, на какой из хромированных стульев ему следует усесться и о чем именно ему, человеку не отличающему педипальпу от хелицеры, а оотеку от псевдоподии, предстоит дискутировать с ксенобиологом Свеклищевым, Поведнов обратился к Чичину:

– Ты экскурсию провел?

– Провел.

– Информацию для товарища Комлева подготовил?

– Да. Всё тут. – Чичин водрузил ладонь на лежащий перед ним планшет.

Поведнов взял этот планшет, подошел к Комлеву, который как раз примерялся к креслу по правую руку от начальника, и сказал:

– Ну вот что, Владимир Миронович. Будем считать, что знакомство состоялось. Я пока не приглашаю вас присоединиться к нашему обсуждению. По той простой причине, что вы все равно ничего не поймете… Но вот планшет. В нем вы найдете досье по планетным системам Макран и Шиватир, которыми нам с вами придется здесь заниматься. Ознакомьтесь со всем этим побыстрее. И завтра утром приходите.

Для Комлева, уже успевшего привыкнуть к странноватому обычаю Генштаба – к презумпции об априорной компетенции всякого штабного офицера во всяком деле, – это было достаточно неожиданно. Планшет он взял и, нескладно поблагодарив Поведнова, ретировался.

«А я-то дурак расстарался! Думал, сейчас со всеми перезнакомлюсь, дружбы заведу… Всем себя покажу, такого сувенирного… А им, похоже, и без меня не скучно», – с легкой обидой рассуждал Комлев, покидая штабную палубу.

«Впрочем, нет худа без добра. Погляжу, на что похожа здешняя кают-компания».

Он устроился на мягком диванчике под сенью молодой финиковой пальмы и раскрыл планшет.

Устройство было распаролено – гостя явно ждали.

Взгляду Комлева предстало примитивное оглавление из нескольких пунктов:

1. Капитуляция конкордианских ВС в системе Макран.

2. Временная оккупация системы Макран ВС ОН.

3. Вооруженные инциденты с участием конкордианских нонконформистов.

4. Чрезвычайные происшествия.

5. Временная оккупация системы Шиватир ВС ОН.

Остальные пункты, относящиеся к системе Шиватир, Комлев даже читать толком не стал. Сразу же ткнул пальцем в «Чрезвычайные происшествия» – в самом деле, что может быть интереснее?

«7 августа 2622 г. истребительный патруль „Грифов“ в районе крепости „Шаррукин-23“ вступил в контакт с конкордианской яхтой „Зор“. Как было установлено, на борту яхты „Зор“ в систему Макран прибыла Амеретат – заотар Благого Совещания. После личного вмешательства т. Иванова яхта „Зор“ получила разрешение совершить посадку на космодром Синандж-Гражданский».

Комлев задумчиво почесал затылок.

«Гм… „Прибыла“… Значит, эта Амеретат – женщина… Женщина-заотар… Что ж, редко, но случается… Но в чем тут чрезвычайность? Ну прибыла и прибыла… Вроде не тянет на событие…».

Комлев взялся читать дальше:

«10 августа 2622 г. истребители эскадрильи И-03 2-го ГОАКР в районе Илана обнаружили чоругский корабль-улей. Улей длительное время вызовы игнорировал, затем на связь вышел чоруг, представившийся Исфандияром. На требование назвать номера гостевых виз экипажа восхищенный четвертого ранга (то есть ученый-исследователь) Исфандияр сообщил, что визы отсутствуют».

Недоуменно скривившись, Комлев отодвинул планшет и откинулся на податливую спинку дивана.

«Еще одно мегасобытие! Чоруги без виз… А кошечка там у них в системе Макран не окотилась? Или, может, собачка ощенилась?».

В нем даже шевельнулось подозрение, что ротозей Чичин попросту напутал что-то и выставил планшету не тот документ «по умолчанию». Ведь вряд ли его, Комлева, стали бы везти из Софрино в Арктику лишь затем, чтобы он посокрушался нерасторопности отечественной визовой службы…

Но Комлев все же заставил себя читать дальше.

«13 августа 2622 г. в 21.44 по московскому времени один из шести спутников раннего оповещения типа „Жад“, размещенных в астероидном поясе Угольный Дождь, передал сигнал тревоги и двухсекундную трансляцию ведения неопознанного летающего объекта на дистанции 183 мегаметра. После этого спутник сигналов не подавал, на запросы операторов Главштаба ПКО системы Макран не отзывался…».

Комлев оживился.

«Это уже что-то!».

Он покрутил колесико на планшете, перелистнул страницу. События меж тем развивались:

«Поскольку спутники типа „Жад“ были унаследованы нашей ПКО от конкордианской и находились в плохом техническом состоянии, сигнал тревоги посчитали ложным и перепроверку по горячим следам не произвели. Однако в начале следующих суток, в 5.18 14.08.2622, сигнал тревоги поступил от другого спутника в поясе Угольный Дождь. Это был новейший отечественный аппарат „Хрусталь-300“. Заподозрить „Хрусталь-300“ в техническом сбое такого рода операторы не решились. Поскольку сразу вслед за сигналом тревоги спутник „Хрусталь-300“ также замолчал, были приняты меры. На границу астероидного пояса Угольный Дождь с орбиты Тэрты совершили Х-переход тяжелый авианосец „Рюрик“ и фрегат „Сообразительный“. Координатор разведпоиска эскадр-капитан Трифонов имел намерение произвести подъем флуггеров радиолокационного дозора „Асмодей“ под эскортом истребителей „Горыныч“ и „Орлан“. Четыре группы радиолокационного дозора начали движение в поясе Угольный Дождь в 11.02. Сообщение об этом было последним донесением, полученным от наших ВКС из системы Макран по Х-связи…».

Комлев снял планшет с коленей. Положил его рядом с собой. И резко встал – со стороны выглядело это так, будто он вдруг чего-то важного хватился.

Его переполняли эмоции.

Он подошел к барной стойке, заказал себе бокал «Ессентуков» со льдом и вернулся на свое место.

«Ничего себе! Что значит „было последним донесением“? Получается, с 14 августа из системы Макран больше ничего не передавали?».

В общем, Комлеву стало ясно, что ничего не ясно.

«Ессентуки» укололи язык и щеки. Лед вернул ощущение реальности.

«Придется разбираться во всем с самого начала…».

Комлев вышел в оглавление и ткнул пальцем в первый пункт – «Капитуляция конкордианских ВС в системе Макран». И с головой нырнул в текст…

…Прошло два часа.

Комлев отодвинул планшет, заказал себе еще одну, пятую, чашку зеленого чая и, скрестив руки на груди, предпринял последнее, обобщающее всё досье по Макрану, мыслительное усилие.

Итак, о системе Макран и судьбах русских кораблей в ней он знал теперь изрядно.

Первые звездолеты военфлота РД вошли в систему 18 июня, вошли победителями. В тот же день на Тэрту, ключевую планету системы, высадились передовые батальоны 11‑й десантной дивизии «Полесье».

На основании Соглашения о Перемирии гордые пехлеваны смиренно сложили оружие и допустили на все объекты наших славных десантников, а с ними – оперативников ГАБ, Разведывательного управления Генштаба и прочая, прочая. Сделали они это без видимого неудовольствия: как видно, проигрывать с достоинством, как, к слову, и побеждать, клоны умели.

Трофеи, которые достались русскому военфлоту, были меньше, чем следовало ожидать, учитывая стратегический статус системы Макран. Но кое-что ценное все же сыскалось.

Например, из исправных крупных кораблей – линкор «Кавад» и легкий авианосец «Сардар». Причем, хотя «Сардар» и числился официально «легким», по своим боевым качествам он приближался к некоторым тяжелым авианосцам Объединенных Наций. В общем, хороший, полноценный вымпел.

Кроме линкора и авианосца были также захвачены еще два десятка кораблей второго и третьего ранга. Но это как раз не очень интересовало Комлева. Гораздо пикантней было другое: среди трофеев оказались и легендарные левитирующие танки, «Шамширы» – пятнадцать штук боеготовых и свыше тридцати в различных степенях готовности на заводских конвейерах.

Все это радовало, но ведь помимо техники существовали еще и люди. Клонские люди. Военнослужащие.

В общей сложности на планетах Тэрта и Урмия было разоружено восемнадцать тысяч клонских солдат и офицеров. Примерно треть принадлежала к военно-космическим силам, две трети – к прочим.

Из любопытного: на горнодобывающем комбинате Рангха, расположенном на планете Урмия, дислоцировались две роты клонского спецназа «Скорпион». Зачем клонам понадобилось отправлять свои элитные части в такую глушь, Комлев уразуметь не смог.

Часть «скорпионов», шестьдесят человек, почему-то оставили на Урмии. Всех остальных разоруженных солдат и офицеров Конкордии с Урмии убрали на Тэрту.

В итоге весь этот цирк сидел на Тэрте, ничем особенно не занятый, праздный и в жизненном смысле дезориентированный. Война окончилась, а мир еще не начался. Не позавидуешь!

Стабилизирующим фактором в системе выступали, само собой, оккупационные силы Объединенных Наций. К началу июля их ядро составляла небольшая российская эскадра под командованием эскадр-капитана Трифонова.

В эскадру входили авианосец «Рюрик», линкор «Белоруссия» и три фрегата. От Европейской Директории был приглашен один тяжелоистребительный полк. От японцев – фрегат «Такицуки».

Приключения начались довольно давно – 9 июля.

В тот день два неопознанных звездолета (вскоре, впрочем, опознанных как клонские фрегаты) на большой скорости прошли в зазор межу нижней кромкой кольца Урмии и верхними слоями атмосферы планеты и подвергли ракетному обстрелу транспортные «Андромеды», взлетевшие с космодрома Рангха-Промышленный и выходящие на орбиту. Слабые средства ПКО Урмии ответного огня открыть не успели, фрегаты ретировались.

Две «Андромеды» погибли вместе с экипажами, одна с повреждениями смогла все-таки выйти на устойчивую орбиту и вскоре была спасена.

Этой разбойничьей выходкой и была открыта история необъявленной блицвойны с эскадрой «Сефид».

Горячим осколком недавних грандиозных сражений – вот чем на самом деле была эта эскадра.

Командовал ею явно очень опытный клонский офицер, взявший себе псевдоним Гайомарт. Отчет Чичина сообщал и его настоящее имя. Но оно стало известно нашим только в августе, уже после разгрома «нонконформистов».

А в июле разведка еще только ломала голову: что за Гайомарт и откуда взялся? Тем более, что псевдоним был более чем претенциозным – Гайомартом в зороастризме назывался праведный первочеловек, так сказать Адам. Таким образом таинственный офицер претендовал на уникальную, мессианскую роль в новейшей истории Конкордии. С него, дескать, должно начаться новое клонское общество, освобожденное от ига друджвантов (то есть от Объединенных Наций).

Эскадра «Сефид» преследовала цели, соответствующие амбициям своего командира.

Мятежные клоны явно надеялись раздуть большой пожар народной партизанской войны. Наряду с чисто военными акциями корабли эскадры «Сефид» проводили по мере сил и пропагандистские: при помощи разведзондов рассыпали листовки, призывающие к саботажу и вооруженной борьбе, транслировали видеообращения нового вождя (картинка мало воодушевляла, ведь храбрец Гайомарт не слишком отважно скрывался за поляризованным стеклом гермошлема) и замусоривали радиоэфир дурно сделанными агитационными материалами (образцы которых в отчете Чичина приводились).

Главной тайной эскадры «Сефид» были, разумеется, координаты ее базы, тайного убежища. Ее «Вары», как сказали бы сами клоны.

Все стационарные, передовые, временные, а равно секретные и даже ложные пункты базирования клонского флота наша военная разведка знала наперечет. Особенно после захвата архивов Сетад э-Бозорг и Фармандехи-йе Колль – Генштаба и Верховного Командования Великой Конкордии соответственно.

Более того, все эти пункты были взяты под контроль Объединенными Нациями. Не исключая даже столь экзотичных, как Вара-7 в системе Иштар и Вара-19 в системе Армаити. И – никаких следов эскадры «Сефид»!

А ведь мятежникам надо где-то отдыхать, ремонтироваться, заправляться в конце концов!

Довольно быстро специалисты Генштаба и ГАБ сошлись во мнении, что клоны используют для этой цели самоходную рембазу и несколько транспортов, состыкованных с ней.

А уж где она, эта сборная база, находится? К сожалению, она могла находиться почти где угодно в радиусе двух тысяч парсеков от системы Макран. Космос, сволочь, большой.

Между тем Гайомарт и его приспешники вели себя все нахальнее.

Храбрости им придавало отчаяние – ведь на их призывы к восстанию никто из «оккупированных» клонов не реагировал.

Точнее, реагировал.

Но дальше подростковых сборищ с разбавленным вином и самиздатовскими мемуарами адмирала Шахрави дело не шло…

В первых числах августа эскадра «Сефид» начала испытывать острый люксогеновый голод.

Гайомарт решился на особенно дерзкую акцию – захват российского люксогенового танкера. Какого именно? Мятежникам было все равно. Главное, они знали: систему Макран достаточно регулярно навещают три различных танкера. Два из них обслуживают Тэрту, один – Урмию.

Акция была хитроумной, многоэтапной и на практике выродилась в четыре больших боя.

Утром 3 августа мятежный линкор «Камбиз», следующий в сопровождении трех фрегатов, напал в районе Урмии на японский фрегат «Такицуки».

Мужественные ниппонцы полтора часа отплевывались от клонов и виражили среди колец Урмии. В итоге с орбиты Тэрты прилетели «Рюрик» с «Белоруссией», клоны отступили, а потрепанный японский фрегат после беглого осмотра был оставлен экипажем и списан на металлолом.

Как стало ясно позднее, под прикрытием этого боя клоны пытались отправить на Урмию группу спецназовцев вместе с карликовыми субмаринами, но в тот раз им это не удалось.

Зато 7 августа, задействовав не только линкор с фрегатами, но и тяжелый авианосец «Севашта», лиходеи все-таки добились своего. Им пришлось заплатить за это потерей одного фрегата, не считая флуггеров. Потери же с русской стороны составили несколько торпедоносцев и истребителей.

Обо всем этом Комлев думал теперь со смесью угрюмого удивления и чисто генштабистского, кабинетного недовольства.

Это что же такое?! Одну какую-то эскадру недобитков завалить не могли?! Да загнать туда пяток авианосцев, побольше флуггеров дальнего обнаружения, мониторы по синхронным орбитам расставить, есть же способы! И зарыть нонконформистов по-быстренькому, чтобы другим не повадно было!

Но главком Пантелеев запрягал на удивление медленно.

Несмотря на каждодневные запросы Трифонова и Иванова, спецуполномоченного Совета Обороны, подкрепления поступали в час по чайной ложке.

Только 7 августа к «Рюрику» присоединились вышедший из модернизации линкор-авианосец «Суворов» и фрегат «Беспощадный». «Суворов», в числе прочего, притащил три дюжины новейших истребителей «Орлан». А ведь, по мнению Комлева, «Орланов» там не помешало бы иметь штук сто.

Но спасибо и на том! Именно появление на сцене свежих эскадрилий позволило нанести мятежникам первый серьезный удар. Фрегат «Хендежан» в бою 7 августа завалили благодаря отличной работе истребителей-штурмовиков «Орлан-Ш» под командованием гвардии старшего лейтенанта А.Р. Пушкина. А ведь старлей Александр Пушкин со своими гвардейцами прибыл в систему Макран как раз на борту «Суворова», всего за три часа до боя.

«Повезло парню с именем-фамилией, – улыбнулся Комлев. – Девушек небось кадрит с пол-оборота…».

Но бой 7 августа был лишь прелюдией. Главное случилось 10 августа. В тот день клонский спецназ «Скорпион» высадился со скафов (карликовых субмарин) на причалы близ космодрома Урмия-Промышленный. Мерзавцам удалось захватить люксогеновый танкер «Таганрог» и даже вывести его на орбиту!

Там его должны были встретить два фрегата мятежников – «Ахваз» и «Гита».

Правда, там у них не заладилось. Хотя клонским кораблям удалось всадить несколько ракет в поврежденный еще три дня назад фрегат «Новгород Великий», но танкер «Таганрог» уйти в Х-матрицу не смог и в итоге был отбит нашим осназом.

В любом случае вся эта августовская заваруха выглядела отвратно и позорила флаг российского военфлота.

«Вот, например, почему бы не использовать хваленые Х-крейсера?» – недоумевал Комлев.

Из досье ему было известно, что в конце концов один Х-крейсер все-таки использовали. Но Х-крейсер «Ключевский» изволил появиться в лучах Макранов только вечером 11 августа. То есть к тому времени, когда нашим отцам-командирам наконец удалось вызнать координаты тайной базы эскадры «Сефид».

К слову, базу обнаружили «как бы случайно». Отчет Чичина касался этой принципиально важной темы лишь вскользь.

В самом деле, больше месяца эскадру «Сефид» искали и найти не могли. Затем некто гвардии старший лейтенант Румянцев самовольно (!) взлетел на вооруженной яхте «Зор» (той самой, на которой явилась женщина-заотар с незапоминаемым именем) и дернул на ней прямиком в Тремезианский пояс (!).

Были ли на заотарской яхте веселые девчонки, шампанское и музыка, в отчете Чичина не сообщалось. Но Комлев, который знал жизнь не по книгам, резонно предполагал, что могли быть… Точнее сказать, запросто могли завестись уже после того, как яхту «Зор» оприходовали на космодроме наши умельцы…

Что делал старлей Румянцев в Тремезианском поясе – например, в омерзительно угрюмой системе Шао, – умалчивалось. Но затем он, Румянцев, пилотируя яхту «Зор», достиг Х-переходом системы Посейдония. А между прочим, система Посейдония, и это Комлев помнил, числилась среди запрещенных к посещению любыми кораблями Великорасы, поскольку, по мнению воендипломатов, входила в чоругскую сферу интересов.

За этот должностной проступок Румянцев поплатился с феноменальной быстротой – в ближайшие же полчаса. Ибо в районе двойного планетоида Фраский его яхта была атакована.

Но отнюдь не чоругами, а восьмеркой клонских тяжелых истребителей «Варэгна».

Комлев сразу понял, к чему идет. Да-да, это был истребительный патруль эскадры «Сефид»!

Вот те на…

Получается, Румянцев откуда-то смог получить информацию, где следует искать мятежников. Получил, полетел проверять… и, черт возьми, информация подтвердилась!

В общем, с этим Румянцевым многое было неясно. Что именно подтолкнуло его к путешествию к черту на рога? Не говоря уже о том, что там, у черта на рогах, таких Посейдоний теснилось тысяч пятьдесят. Почему вначале Шао, а потом – Посейдония?

Но как бы там ни было, мятежную эскадру «Сефид» локализовали и прихлопнули.

Вот тут уже Генштаб расщедрился. В помощь Трифонову были высланы мощнейшие линкоры «Севастополь» и «Петропавловск», еще один тяжелый авианосец, куча южноамериканских фрегатов: «Камарад Че», «Камарад Чавес», «Камарад Боливар» и едва ли не полдюжины других «камарадов».

Вместе с силами эскадр-капитана Трифонова – «Рюриком», «Белоруссией», «Ключевским», фрегатами, танкодесантными кораблями, осназом и десантниками – они отутюжили планетоид Фраский-Лёд в системе Посейдония до зеркального блеска. Были уничтожены авианосец «Севашта», линкор «Камбиз», два фрегата и импровизированная база мятежников.

К слову, она действительно представляла собой мобильную рембазу и пять транспортов, соединенных с ней герметичными переходами. Только находилась эта связка не на орбите, как ожидали, а была упрятана на дне одного из гигантских каньонов, которыми, оказывается, славится планетоид Фраский-Лёд.

Забавная деталь: чтобы распотрошить это осиное гнездо в каньоне с наименьшими потерями, были привлечены трофейные «Шамширы» и отечественные Т-10 из дивизии «Полесье». То есть на поверхность планетоида был высажен полноценный десант. В итоге авианосец мятежников «Севашта» получил основные повреждения именно под огнем танков, прямо на стоянке. Только после этого он изволил показаться из каньона и был добит уже классическими средствами – ракетами Х-крейсера и торпедами с флуггеров.

«Вот это по-нашему», – одобрил Комлев.

Также бойцы осназа взяли на абордаж фрегат «Гита» и пленили тяжелораненого Гайомарта. Им оказался капитан первого ранга Бехзад Кавос, ветеран войны, бывший командир авианосца «Римуш». По иронии судьбы многие члены экипажа «Рюрика», на борт которого переправили Гайомарта, знали его еще по довоенному Наотарскому конфликту. Тогда они отзывались о его лояльности и преданности идеалам интернациональной дружбы исключительно в превосходных степенях.

Впрочем, война на то и война, чтобы срывать крыши даже самым благонамеренным гражданам…

Эта авантюрная история настолько увлекла Комлева, что он на время потерял из виду главный вопрос: а при чем здесь он? Зачем ему, Комлеву, все это знать?

Ничего похожего на объяснение у него не было.

Сам-то он бывший пилот Главдальразведки, затем – астрограф Генштаба. Мятежников никогда не ловил. Да и ловить уже вроде как некого.

Чего ждут от него в отделе «Периэксон», да и чем занимается сам отдел?

Переполненный новыми знаниями Комлев нехотя вернулся к четвертому разделу документа – «Чрезвычайные происшествия».

Именно в нем были помечены как недочитанные несколько абзацев.

«…Четыре группы радиолокационного дозора начали движение в поясе Угольный Дождь в 11.02. Сообщение об этом было последним донесением, полученным от наших ВКС из системы Макран по Х-связи».

Это он уже читал… А что случилось потом?

Зная военную точность не понаслышке, Комлев сразу заподозрил, что формулировка «от наших ВКС» применена не зря. От ВКС, положим, больше донесений не было. Но, может, от кого-то другого были?

И действительно.

«В 11.28 на пост главного оперативного дежурного ГАБ по временно оккупированным территориям в Хосрове поступило кодированное личным шифром т. Иванова сообщение по Х-связи. Несколько инфопакетов были повреждены, поэтому сообщение удалось прочесть лишь фрагментарно.

«…радарный контакт. Приказал т. Булгарину прекратить движение и выключить поисковый радар. К объекту был выслан т. Румянцев на истребителе „Орлан“, оборудованном экспериментальной системой всережимной невидимости „Гриффин“. Спустя семнадцать минут…

Принял решение следовать в слепой зоне улья, образованной плазменным шлейфом соседних групп его маршевых двигателей…

…отходить к авианосцу «Рюрик». Отдал приказ в случае агрессивных действий противника ответить огнем на огонь…».

В отчете Чичина никаких комментариев к этой пугающей шифрограмме не содержалось. Что за противник? Хотя бы предположительно? Если улей – так вроде чоруги. Но кто и когда воевал с чоругами? За триста лет – никто и ни разу. Нелепость какая-то…

Ну а дальнейшие изыскания Комлева попросту обескуражили.

«Для получения записей по системам Макран и Шиватир начиная с 16.00 14 августа введите пароль».

Комлев ввел свои имя и фамилию. Никакого результата.

Попробовал шестнадцатизначный номер своего пропуска в красный коридор. На манеже – те же.

Выстучал по клавишам нервическую абракадабру.

«Вы ввели три неправильных пароля подряд. Планшет заблокирован».

После этой возмущенной декларации экран устройства плавно погас и больше в сознание не приходил.

Комлев был так сердит, что первым его желанием было изо всей мочи запустить планшетом в стену кают-компании.

Но ведь вокруг отдыхают милые, ни в чем не повинные люди. Планшет – казенный. Не говоря уже о том, что такое поведение не красит трезвого русского офицера.

– Сто граммов «Пшеничной», – попросил Комлев у бармена. – И стакан сока.

– Из чего? – вопросительно наклонив голову, бармен указал в сторону корзинок со свежими фруктами – киви, грейпфрутами, гранатами.

– Из березы.

Так закончился первый рабочий день капитана второго ранга Комлева на борту «Урала».

Глава 3. Любава Мушкетова, военврач.

16 августа 2622 г.

Штабной корабль «Урал», Северный Ледовитый океан

Планета Земля, Солнечная система

К вечеру в баре стало многолюдно.

Комлев приканчивал четвертый стакан березового сока, листая журнал «Театральная жизнь».

Томно глядели из-под кружевных зонтов с рюшами взбалмошные дамочки, энергично кривлялись помещики-самодуры с накладными бакенбардами и, вытянувшись перед фотографом во фрунт, смущали невинность оставшихся за кадром молодящихся вдов и слезливых бесприданниц хлыщеватые поручики с тонкими усиками. В памяти Комлева всплывали смутные, невесть что значащие слова: «тезоименитство», «портплед», «рампетка»…

Театр с его вешалками, престарелыми завсегдатаями и вечными очередями в буфет Комлев терпеть не мог. Но журнал все же мусолил.

Ох и не хотелось же ему возвращаться в свою каюту! Ложиться спать было, мягко говоря, рановато. А если не спать, то что? Читать? Так он уже сегодня начитался. Сага о системе Макран по накалу приключений стоила, пожалуй, иного боевика. Визор? Визор Комлев воспринимал исключительно в контексте темы «интеллектуальная деградация» и смотрел его исключительно по случаю – в присутственных местах, на беговых дорожках тренажерных залов, в гостях у мамы пенсионерки.

Сто граммов «Пшеничной» были выпиты с подозрительной прытью.

Но не заказывать же еще двести?! Ведь это так типично: напиться в дым в первый вечер нового назначения. А все типичное Комлев презирал. Вот был бы кто-нибудь знакомый рядом… Хоть тот же Чичин…

«Среди курьезов сезона – постановка „Ревизора“ Симеизской колонией нудистов-экологов… „От стандартных сценических костюмов было решено отказаться, – поведал нашему корреспонденту режиссер постановки Велимир Кулисный. – Актеры обойдутся исключительно гримом. Его будут наносить не только на лицо, но и на тело“, – прочел Комлев.

Дальше следовал фоторепортаж: здесь молодчага гример красит выставившего живот немолодого мужчину с розовым обрубочком при помощи набора для боди-арта (подпись: актер такой-то в роли Городничего). Рядом вислозадая женщина, уже расписанная под хохлому, читает текст с бумажки, стоя на авансцене – как видно, репетирует роль (подпись: заслуженная артистка РД такая-то в роли Анны Андреевны, жены Городничего)…

Сложение Хлестакова Комлев рассмотреть как следует не успел. Его тронула за плечо робкая женская рука.

– Извините, ваша фамилия, случайно, не Желебов?

Комлев обернулся. Перед ним стояла та самая военврач, из кафетерия. Любава Андреевна. Красавица, от ухаживаний за которой его так страстно предостерегал Чичин.

Смуглое лицо Любавы было усталым. Трогательный пушок над верхней губой, нос с горбинкой, бездонные карие глаза с загнутыми черными ресницами.

Та же пленительная собранность движений…

Будь это не она, Комлев никогда не сделал бы того, что сделал. Но предостережение Чичина словно бы чертика в нем разбудило, чертика, готового на все исключительно из чувства противоречия.

– Предположим, Желебов, – с улыбкой кивнул он.

– Вы утром прибыли?

– Днем.

– А я вас везде ищу. – Любава присела на высокий стул рядом с ним. – Как там поживает Еленушка?

– Нормально… поживает, – вживаясь с роль неведомого Желебова, ответил Комлев. И сразу же, не давая девушке опомниться, спросил:

– Хотите вина, Любава Андреевна?

– Ну… Почему бы нет? Если можно, белое. Сухое.

Расторопный Комлев подозвал бармена, заказал.

Чувствовалось, о чем говорить со своим загадочным Желебовым, сама Любава не знала. Хотя разглядывала его с откровенным любопытством, почти бесстыдно. Не знал, что говорить, и Комлев. Точнее, знал. Но боялся, что сболтнет ненароком что-то нелепое или неуместное, что разрушит случайную, но такую приятную иллюзию – иллюзию того, что он, Комлев, необходим ей, Любаве.

– Не тяжело было везти? – наконец спросила Любава.

– Да нет…

– Вы на всякий случай извините… А то Еленушка как насобирает всякой ерунды… Один раз мне огурцов соленых банку передала… Как будто у нас тут огурцов нет.

«Похоже, речь идет о какой-то передаче… посылочке», – смекнул Комлев.

На барной стойке перед ними выросли два длинноногих бокала «Алиготе».

– За вас, Любава! – нежно сказал Комлев, стукаясь своим бокалом о бочок бокала визави.

– И за вас. Кстати, спасибо вам за хлопоты, – смущенно пробормотала Любава.

Они в молчании пригубили.

Комлев исподтишка разглядывал фигурку военврача, затянутую в серое сукно униформы. Она была великолепна: высокая грудь, тонкая талия. Не по-женски широкие плечи. Сильная, длинная шея. Руки с хрупкими, без маникюра, пальцами. Комлев погладил глазами коленку Любавы, обтянутую кремовым шелком чулка. Тонкие щиколотки. Серые туфельки на низком каблуке. Элегантные в своей монашеской простоте, надо признать. С тайным наслаждением Комлев вдыхал запах ее духов, настоянных, кажется, на майском разнотравье. О последствиях своего мелкого обмана он старался не думать, какими бы чудовищными они ни были. Он наслаждался своим здесь и сейчас.

Любава неожиданно быстро расправилась с вином. Поставила пустой бокал на стойку и вопросительно посмотрела на Комлева. Как видно, она хотела побыстрее покончить с делом.

Поймав ее вопросительный взгляд, Комлев печально вздохнул и не без сожаления осушил свой бокал.

– Ну что… пойдем, пожалуй? Она же в каюте у вас, да? – предположила Любава.

– Я пойду с вами куда угодно, Любава Андреевна. Но…

– Что – «но»? – насторожилась военврач.

– Но тут есть один нюанс… За который я сразу прошу у вас прощения… Это все журнал, наверное, виноват. – Комлев кивнул на экземпляр «Театральной жизни», распластавшийся на соседнем стуле. – Настроил меня на неправильный лад…

– Что за нюанс, Леонид?

– Нюанс в том, что я не Леонид.

– Ой, извините… Я могла перепутать. – Щеки Любавы зарделись.

– Вы тут ни при чём. Просто я не Желебов.

– Шутите?

– Нет. – Комлев посмотрел на Любаву с печальной ласковостью, которую не одна женщина до Любавы нашла неотразимой.

– Не понимаю…

– Я соврал, что я Желебов, чтобы украсть у судьбы эти десять минут в вашем обществе, – сказал Комлев с мучительной улыбкой.

Любава глядела на него округлившимися от испуга глазами.

Затем она стиснула виски пальцами. Голова ее поникла. Длинные волны черных как сажа волос поползли по плечам, закрыли лицо. Комлеву показалось, девушка сейчас заплачет.

Сердце его сжалось. Ему вдруг стало по-настоящему стыдно. А вдруг прилет этого Желебова действительно важен для нее? Может, прелесть Любава месяц его ждет? Да от таких розыгрышей любая, даже самая спокойная девушка запросто проникнется к шутнику болезненным отвращением!

Плечи Любавы сотрясались.

Но она не плакала. Она хохотала.

Вначале беззвучно, а затем все звонче, все шире рассыпаясь смехом. На нее и Комлева теперь глядела добрая половина завсегдатаев кают-компании.

Любава смеялась минуты две. Заразительно, сочно, бессильно всплескивая руками. Это было похоже на приступ.

Комлев тоже улыбнулся. Пожалуй, расскажи он ей самый смешной анекдот из своих изобильных запасников, он не мог бы рассчитывать и на десятую долю этого веселья.

Когда Любава кое-как успокоилась, Комлев сказал:

– Господи… Если бы вы знали, как я рад, что вы не обиделись…

– А с чего вы взяли, что я не обиделась? – вытирая слезу пальцем, спросила Любава.

– Вы же смеетесь!

– Это разные вещи. Смех – это смех. А обиделась – это обиделась… Это же свинство ужасное – так вот делать!

– Свинство. Согласен. – В голосе Комлева звучало искреннее раскаяние. – Но если бы я сказал вам правду, вы бы сразу ушли. А так – остались.

– Логично.

– А все же интересно, что вас так сильно насмешило.

С минуту Любава колебалась, стоит ли говорить незнакомцу правду. Но затем решилась:

– Еленушка Желтоглазова – это моя одноклассница, она дочка капитана «Урала». А капитан третьего ранга Желебов – ее новый ухажер. Желебова недавно назначили на «Урал», и Еленушка, она обожает всякие такие оказии, случайные стыковки, совпадения, ну вы понимаете, решила мне подарочек сообразить…

– И в чем же тут… пикантность?

– Пикантность в том, – Любава перешла на полушепот, – что Еленушка, она… ну… как вам сказать… симпатичная, конечно… Но она такая… пышечка… Учится в аспирантуре на физическом факультете… Думает в основном о науке, о солитонах каких-то там… И в общем, считает, что не внешность красит женщину, а… ну, душа… интеллект!

– Короче, дурнушка.

– Ну не совсем, – замялась Любава. – Но я же ее парней видела… Они все такие… одухотворенные… но не очень видные, что ли. Ну по крайней мере неухоженные. И тут я вижу вас. И обалдеваю. Такой франт, хоть сейчас в прямой эфир, стрижка, манеры… Думаю, что-то сдохло в лесу. И где Еленушка такого отхватила?

Теперь пришел черед Комлева смущаться. Столь откровенный комплимент. От такой молоденькой, в сущности, девчонки, хоть и военврача…

– Что же она, ваша Еленушка, вам фотографию своего Желебова не прислала?

– Прислала, но она телефоном была сделана. В профиль мне показалось: похоже. Электронный секретарь желебовской каюты сказал, что хозяин находится в кают-компании… А бармен сообщил, что вы и есть новенький, сегодня прибыли. Вначале показалось, все сходится…

– Ну в этом-то я не соврал. Я действительно сегодня прибыл!

– Это делает вам честь. – Любава вновь улыбнулась, но на этот раз как-то таинственно.

И тут Комлев понял, что если сейчас не закажет еще вина, не ровен час нить нового знакомства, с таким трудом свитая из радужных паутинок случая, вот-вот оборвется. И он останется скучать над своим березовым соком до самого отбоя. Бармен, к счастью, понял Комлева с одного полужеста.

– Между прочим, меня зовут Владимир, – сказал он, осторожно пододвигая свой бокал к бокалу Любавы. – Владимир Комлев. Значит, за знакомство?

Но Любава медлила в нерешительности. Комлев боялся даже гадать о причинах. Вдруг он ей надоел? Опротивел? А может, у нее дежурство ночное? Ведь у врачей должны быть ночные дежурства?!

«Только бы не ушла… Ради всего святого!».

– Знаете что, а давайте к тем кактусам пойдем, там как-то укромней, – наконец предложила Любава. – А то тут… в общем, все на нас смотрят.

Комлев, который был настолько увлечен собеседницей, что не замечал ничего вокруг, наконец обвел кают-компанию добродушным взглядом. Что ж, Любава была права. Они находились в фокусе народного внимания. Кто глядел глумливо, кто любопытно, кто завистливо, а кто и вовсе делал вид, что на счастливчика кап-два и его сногсшибательную кралю не смотрит и поглощен исключительно свои пивом с тигровыми креветками.

– Почти Ван Гог. «Едоки виагры», – вполголоса процедил Комлев.

– Что?

– Не важно.

Они обосновались за столиком в уютной выгородке, возле псевдоокна, за которым затейливый дизайнер по интерьерам воссоздал ни много ни мало мексиканский ландшафт.

На переднем плане каменистая пустыня, утыканная цветущими громадинами кактусов (не поймешь, живые или муляжи), чуть дальше – несколько седых, в белом муаре, валунов, повернутых к зрителю самым фотогеничным боком, а еще дальше, в жемчужно-желтой фата-моргане никогда не оканчивающегося полдня, горный кряж… Вот это, конечно, голограмма.

По ВКТ объявили время ужина. Но Комлев и Любава решили в трапезную не ходить. Обоим не хотелось прерывать импровизированные посиделки.

Чтобы не умереть с голоду, Комлев заказал еды в баре.

Для себя он отметил куриные грудки в горчичном соусе, а Любаве взял… вареников с малиной и фруктовый салат.

В выборе Любавы было что-то трогательно подростковое. Комлев вдруг остро почувствовал, что обманом завоеванная им на вечер военврач моложе его на целых …надцать (тринадцать? пятнадцать?) лет. Разумеется, заказали они и еще одну бутылку «Алиготе».

– Расскажите о себе… Мне интересно, – попросила Любава.

Она набросилась на свои вареники с такой жадностью, будто не ела с утра. И Комлев, который, чего уж там, был знатоком женской натуры, с томительной нежностью подумал о том, что, должно быть, любовью она занимается также запальчиво.

– Ну что вам рассказать? Родился я в 2582 году в славном городе Смоленске. В семнадцать лет пошел в Брянское звездоплавательное училище, каковое и окончил по специальности «Пилот звездолета»… Окончил без отличия, поскольку был изрядный шалопай, плохо дружил с иностранными языками и вдобавок закрутил роман с преподавательницей математики… Потом был направлен на практику, на судно-планетограф. Называлось оно «Снегирь», на нем и летал следующие за практикой два года… Где только нас не носило! Впрочем, если я стану об этом рассказывать, вы подумаете, что я рисуюсь и привираю… Потом я получил должность третьего пилота на рейдере Главдальразведки «Беллинсгаузен»… Рейдер – это рангом повыше, чем обычный планетограф, «планетарик» – как мы говорили. Снова учился, на сей раз в Севастопольской Высшей Академии звездоплавания, стал пилотом первого класса… Вернулся в Главдальразведку. Не то чтобы сильно хотелось вернуться, но предложили нечто такое, отказаться от чего было все равно что перечеркнуть все прежние амбиции…

– Вы так рассказываете, будто сидите не в кают-компании с девушкой, а в отделе кадров, – с набитым ртом заметила Любава.

– Вам скучно?

– Не в том дело, что скучно… Просто вы рассказываете как-то… чересчур отстраненно… Как будто не про себя, а про какого-то другого человека.

– Наверное… Все дело в том, прекрасная Любава, что тот Володя Комлев, который учился когда-то в Брянском звездоплавательном – он вроде бы и я, и не я совсем… Мы даже внешне с ним мало похожи… У того от близости всякой девушки каждый раз увлажнялись ладони, у того были вот такенные кубики на прессе и татуировки на обоих плечах, сейчас-то я их свел… Он боролся с прыщами и застенчивостью… Я же теперешний бесстыден и спокоен, гантели давно заменила йога, а если с чем я и борюсь, так это с желанием уволиться и купить на паях со старым товарищем частный аэроклуб… Даже физически у меня с тем стриженным под машинку шалопаем нет ни одной общей молекулы! Я где-то читал, что за семь лет организм человека полностью обновляется…

– Как врач я вас могу понять… Но как человек – нет! И мне по-прежнему интересна ваша жизнь. Ваша, общая с тем Володькой, жизнь!

– Что же из моей жизни вам особенно хочется знать?

– Ну не знаю… О чем вы мечтали? Ради чего жили? Кого любили?

«Кто бы рассказал, чего в ее вопросах больше – абстрактной „сериальной“ любознательности, свойственной всем женщинам, или лично ее, Любавы, интереса?».

Стараясь не глядеть на собеседницу – в баре стало жарко и она была вынуждена расстегнуть форменную рубашку до ближайшей к бюстгальтеру пуговицы, каждый взгляд на которую ввергал Комлева в горячий отроческий трепет, – он прокашлялся и заговорил:

– Кого любил? Ладно… Сейчас вам будет! Женат я был дважды. Моя первая жена, Василиса, была учительницей музыки. По классу скрипки. От нее у меня две дочери – Ксюша, ей четырнадцать, и Леся, ей одиннадцать… Мы давно развелись.

– И вы ее бросили? С двумя детьми?! – осуждающе воскликнула Любава. Она даже ложку, которой ела салат, на тарелку отложила. Чтобы не мешала возмущаться.

– Почему я? Это она меня бросила…

– Не верю!

– Напрасно! У моей Василисы было гораздо больше возможностей… хм… спознаться с кем-либо, нежели у меня… Пока я шатался по космическим фронтьирам, пока заглядывал, так сказать, в пасть звездной бездне, она жила себе в Подмосковье, с нашими девочками, одна-одинешенька. А молодость проходит… А мужики так и вьются… Она эффектная была, я после сеансов Х-связи по две ночи потом заснуть не мог… Собственно, она и сейчас хороша, но за эти годы я успел привыкнуть… Или наоборот – отвыкнуть? В общем, уже не воспринимаю… Так что я даже осуждать Василису не решусь. Случалось, меня по полгода дома не было… Ну и однажды подвернулся один… метрдотелем в ресторане «Виардо» работал, сына на скрипочку водил… Впрочем, с ним она недолго прожила. Года два, потом тоже разбежались… Говорила, дурак. Может, и вправду дурак, тут я не копенгаген.

– А вторая жена? Опять экспедиции виноваты?

– На сей раз, похоже, нет. Вторую звали Эмилия. Она была… деловая женщина. Владела сетью ресторанов быстрого питания «Ням-Ням».

– Серьезно? Это у которых рекламная песня бодренькая такая – «Расскажи своим друзьям, сытный завтрак здесь, в „Ням-Ням“? – тихонько напела Любава.

– Да, она.

– Там, помню, классные блинчики с черникой. Раза три туда ходила.

– Ну а я раз триста. Эмилия была волевая женщина… Но в то же время элегантная, внимательная. Никогда голос не повышала… Это про таких говорят «мягко стелет, да жестко спать».

– А с Эмилией почему не получилось? На жестком не спалось?

– Почему «не получилось»? Получилось. Лично я был счастлив.

– А она?

– А она, похоже, нет. Полюбила другого, тренера по легкой атлетике, в женском спортклубе познакомилась. Причем сильно полюбила.

– А вы?

– А я терпел. Целый год.

– А потом?

– Потом мне неудобно как-то стало… Перед родителями своими, тогда еще отец мой был жив, высочайшей моральной пробы человек… Перед сослуживцами… Перед Ксюшей и Лесей, в конце концов, они у нас часто на выходные оставались… Все были в курсе, что у Эмилии мужчина есть, не только я. В общем, надоело мне все это и – развелся. Они, понятное дело, только рады были, что препятствие на пути к их счастью… саморассосалось.

– И что?

– Потом долго жалел, что общественное мнение стало для меня важнее моих собственных чувств. Жалел, что развелся. – Комлев нервно отхлебнул вина.

Любава посмотрела на него удивленно – не то поражалась его откровенности, не то долготерпению. Затем, поразмыслив, изрекла этак жалостливо:

– Поверить не могу… Что таким мужчинам, как вы… В общем, вы не производите впечатление человека, у которого проблемы с женщинами.

– А проблем-то никаких я не вижу, Любава Андреевна! Ну развелись. Значит, такая судьба… За девчонок моих немного сердце болит. Что вроде как без отца. Но ведь они и раньше без отца были, когда я практическую астрографию вперед двигал… Вдобавок младшая в балетном интернате с пяти лет. А старшая вообще скоро из дому упорхнет в университет какой-нибудь…

– Когда растешь в полной семье, кажется, что неполная – это какая-то катастрофа. И что развод катастрофа.

– А вы-то сами замужем были? – иронически спросил Комлев, который знал, что экстремизм в семейных вопросах обычно ходит рука об руку с малоопытностью.

Любава напряглась. Гордо отмахнула с виска черную прядь волос. Стиснула пальчики в кулаки. И ответила:

– Не была. И пока не собираюсь!

– Нету достойных?

– Ну… в настоящий момент… нет. У меня был один парень… Но мы крепко поссорились… Думаю, навсегда. – Любава говорила медленно, чувствовалось, каждое слово дается ей с усилием. Комлеву показалось, еще чуть-чуть – и настроение его собеседницы безнадежно испортится.

Ах, как же не любил он многозначительные женские вздохи, зареванные женские лица, да и вообще всякие эмоциональные изнурения! Женщина – она ведь цветочек. И должна быть свежа, самодостаточна и счастлива отборным сочным счастьем росистого июньского утра.

Стараясь не обнаружить свою торопливость, Комлев подлил вина и Любаве, и себе.

– За нас, бедняжек и страдальцев! – сказал он, ласково подмигнув собеседнице.

Любава улыбнулась.

– За нас, – робко прогундосила военврач.

Чтобы сменить тему на менее интимную и отвлечь Любаву от «одного парня», Комлев попросил ее рассказать об «Урале».

Между тем выяснилось, что военврач отлично осведомлена не только о жизни корабля, но и об отделе «Периэксон». Чем занимается отдел, она, конечно, не знала, не по рангу это. Но вот о его начальнике, Поведнове, судила на удивление компетентно.

– Лука Святославович сейчас сердитый стал, замкнутый такой… То ли дело прежде!

– А что прежде?

– Когда при нем Василий состоял, он, бывало, и романсы певал по праздникам под рояль, и «яблочко» сплясать мог…

– Что за Василий? – насторожился Комлев.

– Ах да… Вы же не знаете… Василием звали его, так сказать, денщика. Сирха.

– Сирхи-сирхи… Что-то припоминаю… Коты прямоходящие с Фелиции, верно? Разумные.

– Верно. Они даже разговаривать могут. Вот один такой у Луки Святославовича и жил. Он его еще котенком с Фелиции вывез, раненым в джунглях подобрал… Назвали Василием – сначала в шутку, ну потому что кот. А потом так и приросло… Всюду Василий за ним ходил, как тень. Чай заваривал, рубашки гладил, даже пылесосом орудовать выучился, он этот пылесос обожал, особенно в режиме «влажная уборка». Урчание, наверное, ему нравилось… Поведнов в этом Василии души не чаял. Да и мы все… Между прочим, сирхи эти ничего кроме качи, сгущенного сока одного тамошнего дерева, не едят. Ну то есть могут есть, но недолго, у них желудочно-кишечный тракт дегенерирует от неправильной пищи. Так вот этот самый сок Поведнов заказывал в Анатолийском ботаническом саду, за бешеные деньги! Ну, если оказия подворачивалась, ребята эту качу для Василия с Фелиции привозили. Но ведь Фелиция – неближний свет. А Василию каждый день кушать надо…

– А потом что с сирхом Василием случилось? – рассеянно спросил Комлев; он украдкой любовался южной яркостью черт Любавиного лица. – Погиб?

– Почему сразу «погиб»? Просто… В общем… когда он совсем вырос, начал томиться. Скучать. Сидит, бывало, ночью на палубе, в небо смотрит, страдает… По дому, значит, затосковал… Все время разговоры об этой Фелиции заводит, что, мол, там у них так все здорово, гораздо лучше чем где-либо – и океан неповторимый, и деревья самые зеленые, и небо наиголубейшее… Тут надо сказать, что Фелицию свою Василий совсем не помнил, слишком маленький был, это нам ксенобиолог знакомый объяснил, Свеклищев. Все, что Васька о Фелиции знал, он почерпнул из образовательных передач по визору. В общем, Лука Святославович хоть и привязался к Василию, а все же решился его домой к своим отпустить. Выдалась возможность, посадили мы его на попутный звездолет и сказали «прощай». Ох и грустно же было! Я так плакала, даже неловко вспоминать. Всего лишь кот какой-то. Пусть и разумный, пусть и хамелеон, но все равно по сути глупый смешной пушистик…

– А я вот собак больше как-то уважаю…

Поговорили и о настольном теннисе.

– Это бич, Владимир… Это чума! Наказание Господне! Они тут все как буйнопомешанные! Возле бассейна зал есть. В нем столы, дюжины три. Наши там по несколько часов после работы толкутся, а в выходные вообще от заката и до рассвета. Кто за мячиком скачет, кто за другими наблюдает, кто чемпионат мира в записи смотрит и вслух комментирует, кто ставки делает в углу, потягивая винцо… И все разговоры только о ракетках, о кроссовках, о том, какой счет, о «Звезде» этой неудачливой, о «Зайцах», как бы им подгадить, как бы игрока какого переманить… Сумасшедшие! Один псих – из ваших, кажется – за мной целый месяц хвостом ходил, упрашивал на очередные соревнования приходить. «Чтобы поднять престиж мероприятия своею божественной красотою»! И канючил, и канючил! Так я однажды не выдержала и как загадала ему по лбу ракеткой! – Глаза Любавы, разгоряченной алкоголем, яростно блестели.

«Уж не Чичин ли это был? Кажется, понятно, откуда берут начало слухи о „плохом характере“!» – подумалось Комлеву.

Потом погрустневшая и сразу же как будто повзрослевшая Любава жаловалась Комлеву на свою работу, скучную, как викторина в геронтологическом санатории.

– Они же все тут здоровые, что твои быки! Никто ничем не болеет, даже простудой! А если что серьезное случается – так у меня инструкция: сразу в вертолет – и на большую землю, в госпиталь…

– А как же вот сегодня… в кафетерии?

– Неужели вы тоже там были? – Брови Любавы взлетели на лоб.

– Был. И сразу поклялся себе с вами познакомиться…

– Ну, Фомичев с его двумя сердцами у меня давно на примете… Так что это не было полной неожиданностью, – проигнорировав галантную ремарку Комлева, произнесла Любава. – Но такие эксцессы у нас редкость! Я в основном пластыри на мозоли наклеиваю, бородавки лазером чищу, плацебо-таблетки прописываю да снотворные порошки раздаю… Еще случаются растяжения мышц и артрозы. На почве, конечно же, пинг-понга… И это все! Пожалуй, любая толковая санитарка с такой службой справилась бы. Не о том, совсем не о том я грезила, когда в мединститут поступала!

– А о чем?

– Ну не знаю… На линии фронта чтобы… Чтобы реальная помощь, настоящим больным. Чтобы побеждать знанием физические страдания… Понимаете? – Лицо Любавы стало одухотворенным и каким-то совсем чужим. Меньше всего в этот момент она была похожа на обычную земную женщину, с которой можно заниматься любовью.

– Зачем же тогда на «Урал» пошли?

– Не знаю. – Любава сконфуженно опустила глаза. – Возможность представилась – и пошла. Деньги хорошие предложили…

Комлеву показалось, Любава что-то недоговаривает, но наседать на нее не стал.

…По-вечернему окоченела кают-компания.

Бутылка «Алиготе» опустела.

Затихла музыка.

До отбоя оставалось двадцать минут, и Комлев вызвался проводить Любаву до ее каюты. Как хотелось ему продлить радость общения! Но Любава лишь запретительно замотала головой – ее густые черные волосы рассыпались по плечам роскошным веером.

– Но почему нельзя? Ведь это же ни к чему не обязывает! – настаивал Комлев.

– Как минимум это обязывает к тому, чтобы размышлять о том, не обязывает ли это к чему-то, – угрюмо, исподлобья скаламбурила Любава.

– Я вам совсем не понравился? – Теперь Комлев стоял совсем близко от Любавы, у дверей запаздывающего лифта.

– Не хочу говорить правду. Но и неправду не хочу… Спокойной вам ночи, Владимир!

Вместо «спокойной ночи» Комлев поцеловал Любаве руку.

Нет, он не жалел о том, что его знакомство не получило жаркого продолжения. И даже не особенно надеялся на то, что продолжение это возможно в будущем. За свои тридцать девять лет он узнал множество женщин, но лишь очень немногих из них по-настоящему добивался. И главную теорему науки любви он успел зазубрить: не разум, не уловки, не социальные механизмы, но некая могущественная неописуемая сила сводит мужчин и женщин вместе. Сводит.

Или не сводит.

Но все равно ему было немного грустно.

Глава 4. Фактор К.

17 августа 2622 г.

Штабной корабль «Урал», Северный Ледовитый океан

Планета Земля, Солнечная система

«На корабле утро», – пророкотал динамик над ухом Комлева.

С тихим щелчком подскочила вверх автоматическая шторка на иллюминаторе.

Комлев открыл глаза.

По ту сторону стекла сиял нескончаемый полярный день. Низкое, бешеное солнце заливало океан белым золотом.

С минуту Комлев стоял у иллюминатора, припоминая, зачем он здесь, припоминая вчерашний вечер с Любавой, о чем-то смутном мечтая. Но вот минута закончилась, и внутри Комлева словно бы распрямилась какая-то пружина, и он побежал, побежал как сильная механическая белка по механическому колесу, навстречу новому дню.

Гигиена. Тщательное одевание (Комлев, как уже сообщалось, старательно культивировал стиль «денди», хоть и одевался строго по уставу). Два встречных облачка горькой туалетной воды. И вот уже завтрак, за которым Комлев то и дело ловил вежливые вопросительные взгляды – мол, это еще что за зверь, не тот ли, что вчера с военврачом «Алиготе» распивал? Спустя сорок пять минут он уже входил в «красную зону», ища глазами дверь с табличкой «П-2».

Его новые сослуживцы, по именам он знал только Свеклищева, Чичина и Волохаева, как раз занимали места за круглым полированным столом. Поблескивали хромированные блины пепельниц, сияли серебристым ксеносветом модельки инопланетных звездолетов.

Комлев поздоровался и сел.

Последним в кабинет вошел начальник отдела «Периэксон» капитан первого ранга Лука Святославович Поведнов. Его фотогеничная окладистая борода, как будто живущая собственной насыщенной жизнью, со вчерашнего вечера, казалось, стала еще гуще.

– Доброе утро, товарищи, – сухо сказал Поведнов. – Можете садиться. Начнем с доклада оперативного дежурного.

Опердежурным по отделу в те сутки значился майор ракетно-артиллерийских войск Салават Базеев, смазливый кареглазый молодой человек, повадкой и мимикой походивший более на популярного певца, нежели на военного. Жестикулировал он, как и положено певцу, охотно и широко.

– С момента моего заступления на дежурство в 21.00 16 августа значимых изменений в отношении обеих систем – Макран и Шиватир – не зафиксировано. Всем абонентам эскадренного, гарнизонного и дивизионного звена в двух указанных системах с интервалом в час при помощи как корабельных средств «Урала», так и лунной станции дальней связи «Хайек», по-прежнему отправляются Х-связью запросы стандартного содержания. Ответов же нет, как не было.

Комлев слушал в три уха. Ведь до сего момента ввести его в курс запретных, запароленных во вчерашнем планшете тем никто так и не удосужился – а это, несомненно, ранило его профессиональное самолюбие. Позвать позвали, а использовать не спешат, и даже не спешат толком приготовить его к использованию… Спрашивается, зачем тогда звали?

– Сегодня в 5.42 оперотдел сообщил, что ядро Первого Ударного флота завершило сосредоточение в районе временно оккупированной базы Вара-7, – продолжал Базеев. – Одиннадцать тяжелых авианосцев, девять линейных кораблей и пятьдесят два вымпела второго ранга находятся в полной боевой готовности и могут открыть полномасштабные боевые действия в районе Инда-Береника в течение двух часов от получения приказа…

«Что же это творится? И при чем здесь Береника?» – встревожился Комлев. Ему, прослужившему в Главдальразведке больше десяти лет, не нужно было лезть за справкой в планшет, чтобы узнать, что такое Береника. Но с кем можно на Беренике воевать? И главное – за что?

– Погодите, золотой мой, – прервал Базеева Поведнов, – не так быстро. Вы получили раскладку по числу и типам боеготовых флуггеров, которыми располагает Первый Ударный флот? Интересуют, разумеется, «Дюрандали» и «Громобои».

Базеев зашуршал бумагами. Наконец выудил нужную.

– Так точно, есть раскладка. Общее число истребителей – четыреста тридцать два. Из них «Дюрандалей» ровно сто. «Громобоев» – шестьдесят четыре. Легко видеть, два полностью укомплектованных авиаполка.

– Очень плохо. Благодарю, – кивнул Поведнов. – Можете продолжать.

– Итак, что касается плановых рейсов звездолетов, базирующихся на Тэрте, Урмии и Глаголе, то по-прежнему с ними нет никакой ясности. Ни один из кораблей, ожидавшихся после 15.00 14 августа, в плановых дельта-зонах не появился. Что с ними произошло – погибли или не вылетели, мы достоверно судить не можем. За время моего дежурства новой информации не поступило… Ну и по отделу. Из Софрино прибыл запрошенный капитан второго ранга Комлев.

Комлев приподнялся и кивнул.

– С ним вернулись Чичин и Волохаев. Прибывшие ранее инженеры из Технограда во главе с академиком инженер-контр-адмиралом Рюховым-Шацким сегодня в 8.30 утра приступили к работе.

Доклад Базеева будоражил и горячил кровь.

В это мгновение Комлев наконец понял, не умом понял, но сразу всем своим существом, что скучная, размеренная полоса его жизни, связанная с вялыми штабными буднями Софрино, наконец-то закончилась. И началась новая, ни на что прежнее не похожая. Слова, которые он слышал, будили в Комлеве того, старинного Володьку, от родства с которым он вчера открещивался при Любаве и о самом существовании которого он успел почти забыть. Того Комлева, для которого «неизведанное» было не просто понятием, но территорией, на которую нужно непременно забраться, а «опасность» не тем, чего следует бояться и избегать, а манящим путеводным огнем, указующим путь к сверхчеловеческому.

– Спасибо, можете садиться! – благосклонно бросил Поведнов Базееву. Тот послушно сел и немедля присосался к чашке с остывшим какао.

– Есть такое предложение. – Каперанг обвел присутствующих лукавым взглядом. – Вот прибыл к нам товарищ Комлев… Он пока ничего не знает о сути возникших проблем. Знаком только с диспозицией в системе Макран на первую половину августа. Только что он набрался обрывочных данных из доклада Базеева… Давайте предоставим товарищу Комлеву возможность задать нам вопросы, которые наверняка возникли у него во время доклада… А те, кто будет хорошо отвечать на вопросы товарища Комлева, получат возможность узнать наконец, зачем же мы пригласили в отдел «Периэксон» этого компетентного товарища…

Кровь прилила к вискам. Комлеву вдруг стало жарко, как всегда бывало, когда он понимал, что очутился в центре внимания.

Он ожидал от Поведнова чего угодно, но только не столь стремительного обращения к его скромной персоне!

– Благодарю за оказанное мне доверие… – медленно произнес Комлев, судорожно формулируя первый вопрос. – Ну так… Насколько я понял, нет Х-связи с двумя конкордианскими системами – Макран и Шиватир. Наши проблемы локализуются только этими двумя системами или есть другие?

– Если можно, на этот вопрос отвечу я, – поднял два пальца невысокий сухощавый офицер с лицом потомственного зануды, сидевший прямо напротив Комлева.

– Не возражаю, товарищ Зуев, – разрешил Поведнов. – И впредь прошу отвечать сразу, не спрашивая у меня позволений.

– Есть перебои в Х-связи с системой Ригер, но это дело привычное, и, главное, Х-переходы в систему Ригер и обратно происходят штатно. А вот системы Макран и Шиватир для Х-переходов стали недоступны.

– Благодарю. Тогда второй вопрос, – попросил Комлев. – Было сказано, что плановые звездолеты в последние трое суток из этих систем не прибывали… А что с теми кораблями, которые направлялись, допустим, на Тэрту пятнадцатого или шестнадцатого августа?

Снова вызвался Зуев:

– Мы располагаем в общей сложности тремя прецедентами. Их так мало, поскольку после третьего все полеты в системы Макран и Шиватир были запрещены. Первый прецедент: универсальный транспорт снабжения «Генерал Селезнев» при попытке достичь Тэрты Х-переходом с рейда планеты Урсула был выброшен из Х-матрицы на гигантском расстоянии – 520 парсеков от плановой точки выхода. На корабле имелись различные повреждения приборов и оборудования, но, к счастью, Х-передатчик работал. Транспорт отправил сигнал бедствия, который был принят в системе Вайу. В общем, спасли и экипаж, и судно. Второй прецедент куда трагичнее. Эскадренный тральщик «Защитник» отправился к планете Глагол… Это было четырнадцатого августа… Летел он из системы Каллиопа. В Х-матрицу вошел штатно. Больше мы о нем ничего не знаем…

Зуев умолк. Комлев тоже молчал. А что тут говорить? Если ребята на тральщике живы – хорошо. Если нет – плохо. Но в русском флоте, как известно, без тел не хоронят. Экипаж тральщика пока считается «без вести пропавшим». Вплоть до выяснения, как говорится.

– Но есть и третий прецедент, – наконец промолвил Зуев. – По запросу эскадр-капитана Трифонова от 13 августа, в конце суток 15 августа к Тэрте отправился легкий авианосец «Иван Кожедуб». Рейс он совершал как авиатранспорт, имея на борту семьдесят флуггеров для возмещения потерь, понесенных в боях с эскадрой «Сефид». Авианосец летел из системы Вахишт. Обращаю ваше внимание на то, что из всех трех случаев дальность Х-перехода здесь была наименьшей. Легкий авианосец в расчетную дельта-зону снова же не попал. Но оказался от системы Макран, можно сказать, на расстоянии вытянутой руки – в двух световых месяцах! При этом никаких существенных повреждений на корабле не обнаружилось!

– Ну хоть что-то… – неопределенно развел руками Комлев.

– Но слушайте дальше! – Зуев явно увлекся, даже впалые его щеки надулись. – Находясь в состоянии аффекта, командир корабля кавторанг Ручейко совершил серьезный должностной проступок. Не доложив командным инстанциям о летном происшествии, он предпринял вторую попытку достичь системы Макран Х-переходом…

– Выпимши был, что ли? – предположил с места ксенобиолог Свеклищев.

– Да вы соображаете, что говорите? – взвился Зуев. – Даже если он и выпил за обедом, то не мог же он забыть о пилюлях детоксина! Это все-таки военный флот, а не таиландская здравница!

На лицах некоторых промелькнули понимающие улыбочки – очевидно, о таиландских здравницах многие знали не понаслышке.

– Так вот, – отяжелевшим голосом продолжил Зуев, – повторный Х-переход тоже не удался. Однако на этот раз «Кожедуб» выбросило еще ближе к системе Макран! «Кожедуб» оказался в четырех световых днях от Тэрты! Правда, на корабле вышел из строя силовой эмулятор. Но в целом авианосец сохранил боеспособность. Вот тут уже Ручейко образумился и сообщил командованию о своих, так сказать, похождениях…

– Небось с должности полетел этот ваш Ручейко… – элегически заметил Комлев.

– Никоим образом! – заверил Комлева Зуев. – Не только не полетел, но и имеет сейчас все шансы заработать досрочную звезду на погоны!

– Но как это может быть?

– Посудите сами: авианосец начал принимать один за другим обрывки различных радиообменов из системы Макран. Учитывая расстояние до системы, они слышали, так сказать, позавчерашний день, то есть то, что говорилось в радиоэфире в начале двенадцатого августа! Разумеется, ничего особенного в тот день там не говорилось. Корабли отбывали в систему Посейдония громить нонконформистов под предводительством бунтовщика Гайомарта, затем они с победой вернулись… В общем, нормальные боевые будни, развернутые доклады о которых мы, конечно, получили давным-давно… Но сам факт навел нас на плодотворную мысль: черт с ней, с Х-связью, стоит Ручейко подождать три дня на том же месте, и мы, посредством запоздавших радиопереговоров, узнаем о том, что же там все-таки в системе Макран творится!

– Просто, но гениально, – причмокнув губами, прокомментировал Чичин.

– Вы, конечно, извините, если вопрос покажется вам глупым… Но отчего бы не совершить еще один Х-прыжок? Приблизиться к Тэрте не на четыре световых дня, а, допустим, на два?

– Вот и мы о том же говорили! – воскликнул Зуев. – Отправили адмиралу Пантелееву запрос… А он начертал на нем резолюцию «Отказать», – упавшим голосом резюмировал Зуев. – То есть Пантелеева, конечно, тоже можно понять… О судьбе тральщика «Защитник» мы ведь не знаем ничего… А то как погиб? В общем, Пантелеев решил жизнями зазря не рисковать. Подождете, сказал, ничего с вами не сделается… Таким образом, «Кожедуб» в приказном порядке было предписано считать крайней точкой к Макрану, ближе которой назначать Х-переход нельзя. К «Кожедубу» были направлены корабль контроля космической обстановки «Вещий Олег», три фрегата, тяжелый авианосец «Слава» и линкор «Севастополь». В настоящее время эта эскадра, получившая кодовое наименование «Старатель», движется к системе Макран в обычном пространстве.

– И за какое расчетное время она сможет достичь Макрана? – не удержался Комлев. – Если допустить, конечно, что перемещение в обычном пространстве нигде не будет прервано, как прерываются Х-переходы?

– Дней за тридцать – тридцать пять, – пессимистично заметил Зуев и замолчал.

Молчали и остальные. Поведнов задумчиво вертел в руках гелевую ручку. Базеев глядел в пустую чашку из-под какао, словно там, на дне, было написано, как жить дальше. Остальные тоже выглядели сосредоточенными и отчужденными.

– У меня еще не закончились вопросы, – тихо сказал Комлев. – Могу я задать еще один… ну хотя бы?

– Дерзайте, – сказал Поведнов, оглаживая бороду.

– Все-таки кто-нибудь может объяснить мне, с чем мы имеем дело? Отчего нет Х-связи, отчего невозможны Х-переходы? Вообще название этому есть или что?

– Я инженер-каперанг Виноградарь, – обращаясь к Комлеву, сказал неприметный брюнет с орлиным профилем, сидевший рядом с Зуевым. – Название у этого феномена есть. Это – Х-блокада.

– Незамысловатое название, – усмехнулся Комлев. – Ну а причины? Что ее вызывает? Этого мы, конечно, не знаем?

Виноградарь был предельно краток:

– Не знаем, – эхом отозвался он.

– Спасибо. Между тем, уважаемые товарищи, вот теперь вопросы у меня закончились. Зато возникла теория насчет того, зачем меня пригласили сюда.

– И что же это за теория? – оживился Поведнов.

– Собственно, я полагаю, что причиной стал один инцидент, который произошел со мной и моими коллегами на ДАРе, дальнем звездолете-разведчике «Беллинсгаузен». Вероятно, большинство из здесь присутствующих знают об этом инциденте, ибо он, насколько я могу судить, является первым… или одним из первых случаев столкновения с феноменом, который вы зовете Х-блокадой… Но если в этом есть нужда, я могу вкратце рассказать о том случае еще раз.

– Все верно. Здесь все в курсе. Кстати, этому инциденту присвоен шифр РК-28, – сказал Поведнов. – Тем не менее никто не будет возражать, если вы повторите. Нам важно ваше субъективное видение ситуации.

Комлев прокашлялся. Собрался с мыслями. И начал:

– Это случилось два с половиной года назад… Я был пилотом первого класса и занимал должность второго помощника командира ДАР «Беллинсгаузен»… Это было уже довольно старое судно, но к февралю 2619 года оно прошло капитальный ремонт и замену двигательной группы. Вместо изношенных «Востоков-36» на «Беллинсгаузен» были поставлены свежие люксогеновые двигатели Д-2. Двигатели были новые, как я понял – по сути, экспериментальные, в эксплуатации капризные. Поэтому с нами летела бригада заводских техников из Красноярска-26. Ну а поскольку, – Комлев лукаво улыбнулся, – все, что производится в Красноярске-26, является абсолютно секретным, с нами также летели ответственные товарищи из ГАБ. Их было шестеро… Наша плановая экспедиция Главдальразведки отправилась с передовой базы в системе Северина прямиком в рукав Стрельца. Как все вы знаете, подобные экспедиции считаются чрезвычайно опасными и оттого нас сопровождал фрегат «Бодрый». Ну а поскольку все подобные экспедиции являются заодно и сверхдальними, при нас был также люксогеновый танкер «Вятка». Мы исследовали систему ЗНС‑26549, затем переместились в систему ЗНС-59683… Все шло по плану, пока в кают-компанию с воплем не влетел астрофизик Болотов. Волосы его, как сейчас помню, были взъерошены, очки съехали на подбородок, в общем, он производил впечатление человека, сильно неадекватного обстановке рабочих будней… Мы, конечно, спросили его, что за причина. А он сообщил нам, что, согласно показаниям приборов, одна из звезд, ЗНС-60057, которую мы в тот день рассматривали в телескопы, не имеет зеленых линий в спектре. «Что значит не имеет?» – спросили мы. А он и говорит: «Сами поглядите». Поглядели. Действительно, не имеет. Шок? Вот именно. Создавалось впечатление, что в космическом пространстве установлен исполинский фильтр, полностью вырезающий из спектра излучения звезды зеленые линии… Научный азарт, конечно, позвал нас вперед. Мы попытались совершить Х-переход к загадочной звезде. И мы его совершили… Но оказались вовсе не у звезды, как рассчитывали, а на огромном расстоянии от нее. Выглядело это так, будто мы, нанеся скользящий удар по невидимой преграде в Х-матрице, отразились от нее и перелетели на двести с лишним парсеков за звезду. Таким образом, теперь нас отделяли от наших танкера и фрегата пятьсот тридцать парсеков…

– Ни хрена себе! – не сдержался Волохаев. И, когда в него вперились сразу несколько сердитых глаз, добавил: – Извините, пожалуйста…

– Подобное расстояние, конечно же, – продолжил свой рассказ Комлев, – может без труда покрыть любой наш звездолет. Но для этого ему нужны как минимум люксоген и полностью исправные Х-двигатели. У нас же после нештатного завершения Х-перехода, во-первых, люксогена оставалось всего-то на триста пятьдесят парсеков. Во-вторых, у нас лопнули все дюары Х-передатчика… И в-третьих, деарретировались два из трех карданных подвесов носового Х-двигателя… Нужно сказать, товарищи, в тот день даже до самых несообразительных членов нашей команды дошло, по какой причине каждый из нас, в Главдальразведке, получает зарплату за трех кавторангов ВКС…

За круглым столом захихикали. Выделялись квакающий смех Зуева и молодецкий утробный хохот Свеклищева.

– Да, товарищи… Может быть, что-то неясно?

– Ну… Мне вообще-то совершенно неясно, что за беда произошла с вашим носовым люксогеновым двигателем. Он сломался? Я ведь артиллерист, – напомнил Базеев.

– Если говорить упрощенно, сломался не сам двигатель, а механизмы прецизионной ориентации в пространстве… Для того чтобы переносить любые достаточно длинные звездолеты через Х-матрицу, нужны два и больше двигателей. В случае «Беллинсгаузена» все было очень просто. Кормовой движок переносил кормовую часть корабля. А носовой – носовую. Любое рассогласование в их работе означало, что нос и корма прилетят в точку назначения раздельно… Мало радости, правда ведь?

– Да уж… – скривился Базеев. – И что же дальше было?

– Ну если коротко, нам удалось изменить число потенцирования кормового двигателя Д-2. Благодаря этому люксогена в обрез, но все-таки хватило, чтобы вернуться в исходную систему ЗНС-59683… Правда, прилетела только кормовая часть «Беллинсгаузена», но и на том спасибо. Весь экипаж, разумеется, был собран именно там, в корме, так что вернулись все шестьдесят девять человек…

Когда Комлев замолчал, со своего стула поднялся Поведнов. Все обратили на него исполненные любопытства взоры.

– Я хотел бы, Владимир Миронович, чтобы вы сделали вывод. Какой вывод следует из рассказанной вами истории?

Комлев смешался, смущенный не столько неожиданным, сколько каким-то слишком уж странным, школьным, что ли, вопросом начальника.

– Первый вывод такой, что это одно из первых столкновений человека с Х-блокадой. Или все-таки первое?

– Одно из первых, – со значением сказал Поведнов. – Продолжайте.

– Второй вывод касается зеленой полосы спектра – есть ли она у звезд Макран и Шиватир? Третий… Третий вывод, собственно, в том, что вы выбрали меня как одного из участников инцидента РК-28, хотя я лишь один из многих… никаких принципиальных решений не принимал… Но как бы там ни было, спасибо за доверие! Вот, собственно, все.

Комлев испытующе посмотрел на Поведнова, лицо которого с расходящимися лучиками мимических морщин вокруг глаз было непроницаемым. Поведнов выдержал длинную паузу и лишь затем сказал:

– Сразу скажу, что ответить на ваш вопрос о зеленой полосе спектра звезд Макран и Шиватир я не готов. Но Ручейко и его люди уже озадачены на этот счет… Применительно к двойной звезде Макран, по крайней мере. Что же до выводов, то все они правильные. Кроме вашего утверждения о каком-то таком особенном доверии, оказанном вам невесть за какие заслуги… Не буду ходить вокруг да около: вы единственный из экипажа и пассажиров «Беллинсгаузена», кто жив на сегодняшний день.

Комлев побледнел.

– Погодите… Не может этого быть… Шестьдесят девять человек…

– Шестьдесят пять из них погибли во время войны. Если вы не в курсе, основную часть экипажа, не расформировывая, назначили на мобилизованный из резерва военный транспорт «Митрополит Кирилл», который погиб в ходе неудачной попытки прорваться на осажденный клонами Грозный… Офицерам ГАБ и ряду других товарищей, которые сопровождали вас в том походе, тоже не повезло – каждому по-своему. Я не буду подробно останавливаться на их судьбах. Еще двое, это, кстати, техники-двигателисты, числятся пропавшими без вести…

– Подождите, но я же говорил со своим приятелем Гончаровым, он вторым пилотом был на «Беллинсгаузене», буквально месяц назад! С днем рождения его поздравлял! Он еще мне говорил, дочка у него родилась… Верочкой назвали…

– Илья Ильич Гончаров утонул позавчера в Северной Двине. – Поведнов скорбно опустил глаза.

– Господи… Какие вещи вы говорите… – только и смог промолвить Комлев.

Во рту у него пересохло. По спине прошел холодок.

«Как все это безотрадно…».

– Таким образом, вы, Владимир Миронович – единственный человек, который может рассказать нам, что же такого вы сделали со своим люксогеновым двигателем Д-2, от чего его потенцирование возросло в полтора с лишним раза. Мы хотим повторить ваш успех. Мы обязаны его повторить!

– Так ведь должны сохраниться отчеты! Техники наверняка их писали для своего завода…

– Теперь это кажется невероятным головотяпством, но факт налицо: по возвращении в Красноярск-26 никто из техников ничего вразумительного не написал. Возможно, здесь сыграл свою негативную роль волюнтаризм академика Двинского, который к тому времени уже завершал доводку двигателей Д-2М. Эти двигатели являются глубокой модернизацией двигателей Д-2, которые, к слову, в серийном производстве так никогда и не состояли… Впрочем, нет, один из техников, его фамилия была Росси, написал либретто для любительского мюзикла. По мотивам пережитого… Называлось оно «По ту сторону тьмы». Я даже его читал вчера перед сном, можете себе представить… Но нужных нам фактов там нет. Так что теперь вся надежда на вас, Комлев.

– Беда ведь в чем: я немногое помню…

– Придется вспомнить, Владимир Миронович.

Глава 5. Пусть я буду тем, кто любит больше.

17 августа 2622 г.

Штабной корабль «Урал», Северный Ледовитый океан

Планета Земля, Солнечная система

Вообще-то Комлев решил провести этот вечер в своей каюте. Собраться с мыслями. Полистать что-нибудь о двигателях Д-2, по мере возможностей переварить всю ту рыхлую, разрывающую мозг информацию, что почерпнул он на заседании отдела «Периэксон». Помянуть Илью Гончарова, в конце концов, помянуть хотя бы мыслью! Ведь сколько разговоров с ним было переговорено! Сколько пива выпито! Это гончаровскому сыну Комлев был крестным отцом…

Но в каюте не сиделось.

Стены – они же по-морскому «переборки» – давили на психику. Тишина выводила из себя. Солнце за окном вызывало в душе извержение какой-то животной ненависти, будто было оно не предвечной звездой, но прожектором, нарочно поставленным напротив иллюминатора злоумышляющими садистами, задумавшими довести психотика Комлева до смирительной рубашки…

До отбоя оставалось два часа. Комлев аккуратно почистил и развесил на плечиках форму, с удовольствием переоделся в штатское и отправился искать приключений (в те минуты он еще стеснялся признаться себе в том, что ищет Любаву, а вместе с ней пусть временное, но утоление печалей).

В кают-компании было накурено куда сильнее, чем давеча.

Играла негромкая музыка – с простыни экрана над стойкой муромская фолк-звезда Травинка в расшитом люрексом сарафане и панированном жемчугом кокошнике пела о рябинах, калинах, сиренях и о том, как ей среди всей этой развесистой ботаники тужится о миленьком.

Компания немолодых мужичков, чьи упитанные спины казались плотно пригнанными одна к другой, громко праздновала чей-то день рождения. Жирные складки на их повернутых к Комлеву шеях, казалось, тоже улыбаются и празднуют.

С мягкой грустью Комлев посмотрел в сторону выгородки с мексиканской пустыней, где вчера они с Любавой…

Но никакой Любавы там, конечно, не было. Двое инженеров в погонах, сидевших друг напротив друга, как давеча и они, обсуждали турнирную таблицу. Конечно, «Зайцы» против «Звезды»…

– Едритская сила! Да ты не знаешь Скрыпника! Он твоего Ахонена порвет, как тузик грелку! – убеждал первый.

– Да куда ему рвать?! У Скрыпника травма голеностопа была! Ему бы до конца матча продержаться!

– Ставлю сто целковых, что порвет!

И так далее.

Разговор инженер-офицеров навел Комлева на неглупую, как ему показалось, мысль. Отчего бы не присоединиться к клубу усердных приверженцев пинг-понга, который заседает, если верить Любаве, где-то возле бассейна?

Сам он играть в настольный теннис не умел и учиться не собирался. Но там был шанс перекинуться хотя бы парой слов с кем-то из знакомых… Отвлечься – ну хотя бы на чуть – от всего того, что предстоит завтра. Отключить проклятую «обратную связь» с событиями, которые еще не произошли, но, будь им неладно, обязательно произойдут!

Куда идти – он не знал, понадеялся на свою интуицию и на указатели, с которыми, надо отдать должное командованию «Урала», на корабле был порядок.

Но понадеялся он напрасно. Комлев долго слонялся вокруг пустующего (да оно и понятно – скоро отбой!) бассейна на ледовитом арктическом ветру, пока не уткнулся в едва притворенную дверь. Из щели в сумрак глухой выгородки изливалась полоска желтого света.

Комлев толкнул дверь и оказался в длинном коридоре, покрытом прорезиненной ковровой дорожкой – она мягко постанывала с каждым его шагом.

В коридоре было тепло, даже жарко.

«Сауна мужская», – прочитал Комлев на указателе. «Сауна женская».

«Раздевалка для посетителей женской сауны»…

Комлев не собирался слоняться злыднем по беспечным банным пространствам. И если бы не уверенность, что он уже недалеко от цели и вот-вот набредет на тот баснословный зал «с тремя дюжинами пинг-понговых столов», о котором упоминала вчера Любава, он вновь вернулся бы к бассейну!

«Хоть бы служительница какая-то… Или уборщица… Или кто тут у них? Можно было бы спросить!».

Но в коридоре было тихо и пустынно, как в иных триллерах перед плановым явлением Зла.

«Раздевалка бассейна», – прочел Комлев.

Еще за несколько шагов до следующей незакрытой двери Комлев услышал сдавленный звук женских рыданий. Там внутри кто-то был.

Потом Комлев не раз возвращался мыслью к этой сцене, силясь понять, что же подтолкнуло его к дальнейшим, надо признать, достаточно странным действиям.

Он постучал. Ему не ответили. Он рывком распахнул дверь.

Да, женская раздевалка. Блестящие лужицы на полу. С обеих сторон – запирающиеся многоэтажные шкафчики для одежды, серые, как тоска постового милиционера.

Две длинные деревянные лавки, стоящие параллельно по центру – словно два рельса.

На одной из лавок сгорбилась, положив лицо на колени и обхватив руками голени, молодая женщина.

Ее черные длинные волосы были скручены пучком на затылке и перехвачены заколкой в виде перламутровой бабочки.

Блестящий, насыщенного лазурного цвета закрытый купальник с низким вырезом на спине. Матовые бугорки позвонков.

Спина женщины вздрагивала в лад рыданиям.

Нежная жалость затопила сердце Комлева, когда он узнал Любаву.

Он тихо вошел. Повернул защелку на двери. «Извините, идет уборка», – высветилось на табло с той стороны.

– Любава… Я, наверное, не вовремя… Но мне показалось…

– Владимир? Здесь? Господи, да как вы здесь очутились?! – досадливо выкрикнула красноглазая, с припухшим лицом Любава.

Однако уйти не потребовала.

Комлев осторожно сел на лавку рядом с ней.

– Это женская раздевалка… Вы вообще соображаете?

– Сомневаюсь, что кто-то, кроме вас, отважится принимать ванны при температуре воздуха плюс три за час до отбоя… Кстати, в бассейне нет ни одной живой души.

– Да какая разница! – вспылила Любава и закрыла руками лицо цвета перезрелой малины.

– Вот именно.

Некоторое время они сидели молча.

Любава по-прежнему надрывалась, хотя, как показалось Комлеву, чуть менее исступленно.

Комлев хорошо знал женщин. И он любил их разными, настоящими. Он знал, если у женщины нет ребенка, плакать так неистово она может только из-за любви – несчастной и бессмысленной. Только эта священная рана способна так кровоточить.

Но от вопросов – эта ли рана, кто ее нанес, не тот ли «один парень», с которым Любава «рассталась навсегда», Комлев благоразумно воздерживался. Что толку в знании ответов? Что они изменят? Чему послужат?

Он сидел, скрестив на груди руки, и разглядывал узоры, выложенные разноцветной смальтой на полу раздевалки.

Здесь Нептун с бородой как у Поведнова водит хоровод с тремя блудливыми русалками. Там два дельфина кажут над волной свои блестящие, глазурованные пуза…

– Скажите что-нибудь… Чего вы молчите? – вдруг попросила Любава севшим голосом.

– Любовь – это единственная форма рабства, которая выше свободы, – спокойно произнес Комлев, глядя в пустоту перед собой.

Любава шморгнула носом.

– Но это ведь не вы придумали? – спросила она со странной настороженностью.

– Не я. Но разве это имеет значение?

Любава молчала. Комлев стащил с лавки широкое махровое полотенце с изображением счастливого белого медвежонка, эмблемой «Урала», и накинул его на озябшие плечи Любавы, покрытые пупырышками гусиной кожи. Не поворачивая заплаканного лица, Любава кивнула в знак благодарности.

– Скажите, Владимир, а как вы себя утешали, когда у вас… в общем… ну с женой не ладилось?

– Я скучный человек, Любава. Одно слово – военный. Поскольку сочинить что-нибудь самостоятельно я не способен, я утешал себя чужими словами. Был такой английский поэт – Оден. Моя мама его много переводила. Она у меня была переводчик, хоть и попадья…

– И что этот Оден? Мы его не проходили…

– Оден говорил: «Если в любви невозможно равенство, пусть я буду тем, кто любит больше». Эти слова, уж не знаю почему, всегда приносили мне облегчение…

– Хорошие слова… Но от них еще хуже делается! – Черты лица Любавы вновь искривила горькая гримаса страдания.

Комлев подвинулся к девушке и приобнял ее. Та не возражала.

Так и сидели они много минут кряду – как отец и дочка. Изредка на Любаву, что называется, «накатывало» и она вновь начинала судорожно сотрясаться, уткнувшись носом в рукав комлевского пушистого свитера с угловатым финским узором. Комлев прижимал ее к себе, гладил по мокрым волосам.

– Ну полно, полно вам, Любовь Андреевна… Ни один человек, ни один мужчина не стоит женских слез… Поверьте мне, уж я-то знаю – столько женщин из-за меня плакало!

Комлев сам не понял, когда что-то в них обоих переменилось.

Словно бы вдруг какое-то колдовство сгустилось в воздухе – кроваво-красное, а может, переливчато-персиковое, плотное, упругое и требовательное. Вынуждающее к чему-то важному, к чему-то такому, о чем невозможно будет потом «просто забыть».

Любава встала с лавки и поглядела на Комлева выжидательно.

Повинуясь порыву, Комлев тоже встал.

Резким движением Любава высвободила свою черную гриву из плена ухватистой перламутровой бабочки. Сделала шаг ему навстречу – в этом было что-то от привычной Комлеву с детства атмосферы танцкласса. И сразу вслед за этим несмело прильнула своими алыми и сочными, как надрезанная крымская слива губами, к его губам – сухим, обветренным.

Это было так неожиданно, что Комлев не сразу ответил на поцелуй.

Но все же ответил.

Хотя контролировать себя ему с каждой секундой становилось все сложнее, он сумел смирить свои извечные жадность и требовательность. Комлев целовал Любаву с той осторожной деликатностью, которая предполагала еще для партнерши некую возможность отступления…

Но Любава, похоже, отступать не собиралась.

Она обвила шею Комлева обеими руками (Комлев почувствовал мятный запах дезодоранта, которым она обрабатывала подмышки) и тесно прижалась своим животом к его.

«Какая же она горячая… Даже через одежду чувствуется…» – подумал он, притискивая к себе пухлые ягодицы девушки и с неудовольствием отмечая, как внутри у него поднимается высокая, неостановимая волна плотского желания, обуздать которую будет уже невозможно.

Лаская высокую Любавину грудь, Комлев с затаенной радостью наблюдал за тем, как быстро набухает, наливается тело девушки сладким ядом желания…

Любава все же сняла свой склизкий холодный купальник, хотя, так сказать, технически в этом и не было ультимативной необходимости.

Теперь она стояла перед Комлевым совсем нагая, и ее смуглая от природы кожа призывно блестела в желтом недобром свете ламп низкого подволока.

В который уже раз Комлев залюбовался гармоничной стройностью ее фигуры с мягко проработанным узором мышц брюшины и тонкой, такой тонкой талией. Он с умилением отметил и гладкий, тщательно проэпилированный почти до самого устья, младенческий какой-то лобок с неширокой куртинкой темных волос (из рассказов экс-любовницы, стриптизерши Валерии, он смутно помнил, это называется «карибский остров»).

Глядя на Комлева с запредельной серьезностью человека, совершающего ответственно-безответственный поступок, Любава осторожно легла на лавку вдоль, да так, что ее круглый мускулистый задок очутился возле самого края. И раздвинула ноги.

Комлев невольно прищурился.

Это было очень красиво.

И очень по-настоящему.

Вечер, начавшийся так нервозно-печально, вылился в… в…

– Любава, я…

– Да, – кивнула Любава и ее розово-шоколадные соски напряглись – нет, не от сквозняка, но от желания, наползающего медленным жарким слизнем.

Комлев ненавидел любовь в стиле как придется. И любовь второпях тоже. Вот почему предложенное Любавой положение его не вдохновило.

Разоблачившись насколько это было возможно оперативно, он подхватил Любаву на руки и, осторожно разведя ее бедра, бережно усадил ее себе на колени, благо она не принадлежала к породе крупнозадых и толстокостных и это было нетрудно.

А затем с силой навернул, надвинул ее на себя. «По крайней мере так я не сделаю ей больно…».

Судя по стыдливой скованности ее быстрых движений, в любви Любава была малограмотной и пугливой дикаркой. И хотя она следовала всем настойчиво-ласковым велениям Комлева, тому было ясно: от нее не следовало ожидать никаких сногсшибательных инициатив. Поспеть бы ей за его, Комлева инициативами…

«Не похоже, чтобы этот „один парень“ баловал изысками мою туземную королевну…» – подумал Комлев, скользя вожделеющим языком по впадине между задорно торчащими грудками Любавы.

Их слияние было тесным и для Комлева достаточно обязывающим. Но Любаве, которая уперла босые ноги с белесыми коготками во влажные плитки пола, эта гимнастическая импровизация, похоже, даже нравилась…

И все же Комлеву пришлось приложить все свои немалые уменья для того, чтобы довести Любаву до экстатической кульминации. У него даже сложилось подозрение, что она сама не больно-то этой кульминации хотела. И пришла к ней отчасти поневоле, на миг потеряв над собой контроль. Она словно бы свалилась в сладкие воды блаженства, поскользнувшись на прыжковом мостике…

Вот Любава замычала что-то невнятное, небольно вцепилась коготками в его спину и несколько мгновений билась, как пойманное животное, откинув назад голову и зажмурив глаза. Вот она судорожно стиснула бедра…

Лишь после этого Комлев позволил себе излиться.

Странно, но пока все происходило и проистекало, никто из них – ни Любава, ни Комлев – не проронил ни слова.

Лишь когда последнее эхо сладострастных конвульсий растаяло, Комлев поцеловал свою раскрасневшуюся полюбовницу в край сытой улыбки и сказал:

– Ты была… Ты была… невероятная!

– Спасибо, – одними губами произнесла Любава. Комлев заметил, что надбровья у нее все еще красны от слез.

Подарив Комлеву скупой поцелуй в лоб, Любава встала с его онемевших колен.

Затуманенным взором обвела раздевалку. Скрутила волосы в пучок.

Похоже, лишь в эти секунды до нее дошло, что же на самом деле произошло. И ей стало стыдно – Комлеву было достаточно одного движения густых Любавиных ресниц, чтобы понять это.

Чего Любава Мушкетова стыдилась больше – разнузданной стремительности своего порыва, исступленной чувственности своих ласк, своеобразия места, где сближение произошло, или чего-то совсем пустякового вроде прыщика на ягодице или тоненького дегенеративного волоска близ ареолы, Комлев, конечно, не знал. Но саму эмоцию он очень даже почувствовал…

Он, как и был нагой, полулежал на той самой деревянной лавке и, подперев голову ладонью, грустно глядел на то, как Любава, с каждой секундой все более отдалясь от него и того, что было между ними, пытается одеться.

Вот из шкафчика с номером 19 вразнобой полетели на мокрый пол капроновые леггинсы, измятая серая юбка, салатного цвета туфли-балетки, свитер с высоким горлом – Любава нервничала, Любава все больше «заводилась»… Вот вспорхнули и мягко приземлились на пару ее зеленых вьетнамок трусики-ниточки, а вот он лифчик, кружевной и прозрачный, тоже почти невесомый… И все это имеет ее, Любавин, запах, запах парного молока, мускуса, раскаленного песка – этот запах Комлев теперь знал и мог отличить от сотен других.

Любава в трусиках и лифчике, даже сама того не желая, выглядела отменной соблазнительницей. И Комлеву пришлось собрать в кулак всю свою выдержку, чтобы не взмолиться о…

«Бесполезно… Она сейчас как Ева после грехопадения… Пока она не пресытится этой ролью, любые попытки тщетны…».

Чертыхаясь, Любава принялась натягивать бесцветные капроновые леггинсы – ноги были влажные и натягивались они так себе, все время норовили пристать к коже.

Затем пришел черед юбки – второпях Любава никак не могла сладить с задней застежкой. От помощи же Комлева грубиянка наотрез отказалась.

Со свитером дело обстояло попроще… В общем, не прошло и десяти минут, как Любава, полностью стряхнув с себя блаженное любовное забытье, приобрела вид отчужденный и деловой.

– А вы почему не одеваетесь, Владимир? – строго спросила она, придерживаясь рукой за стену (вторая рука натягивала на пятку мягкий задник туфли).

– Не одеваюсь – потому что не желаю, – спокойно сказал Комлев, не меняя положения. – Мне нравится мое тело. И я считаю, оно заслужило несколько минут свободы от шерстяных и хлопчатобумажных вериг человеческой цивилизации…

– Вы хоть понимаете, где мы находимся?

– Да. Мы находимся в женской раздевалке, – в спокойном голосе Комлева звучала убийственная ирония, призванная оттенить «училкину» серьезность Любавы.

– Вы как хотите, а я пошла!

– Даже не попрощаетесь?

Несколько мгновений Любава глядела на вальяжно-атлетического, белого и безгрешно-нагого, как античная статуя, Комлева с выражением удивленного одобрения – как видно, несмотря на все моральные запреты, а возможно даже и латентное ханжество, зрелище пришлось ей по вкусу – кому же не нравится, когда тебя желают так сильно. Но в душе госпожи военврача уж очень яростно боролись приязнь, мораль и здравый смысл… Когда Любава была практически готова сорваться с места, чтобы припечатать к скуле Комлева прощальный поцелуй, ведь это не комильфо, уходить, не поцеловав человека, с которым только что был так близок, в коридоре отчетливо хлопнула дверь – не то сквозняк, не то полуночник, засидевшийся в парной…

– Прощайте! – быстро сказала Любава и бросилась через порог.

Комлев закрыл за ней дверь раздевалки.

На душе у него было сумеречно. Он был опытным любовником и знал: после высоковольтных сближений, подобных этому, судьба предоставляет мужчине и женщине лишь два пути: расстаться навсегда или же быть вместе долго и счастливо. В те минуты ему очень хотелось второго. А вот Любава, похоже, пыталась решить в пользу первого. Точнее, Комлеву показалось, только что он видел двух Любав одновременно. И каждая из этих двух хотела своего.

«Ах, Любава-Любава… Как же это можно – быть такой разорванной?».

Потом Комлев обстоятельно оделся и побрел в свою каюту.

Глава 6. Двигатель Д-2, вид сбоку.

18 августа 2622 г.

Фрегат «Ретивый», космодром Певек

Планета Земля, Солнечная система

Всю ночь «Урал» шел полным ходом на восток.

Могучие вибрации волнами прокатывались через исполинскую тушу корабля и Комлеву до самого рассвета казалось, что он не спит, но, тесно обнимая горячую, пряную Любаву, вместе с кораблем прорезает неподатливые океанские воды.

За завтраком Комлев из окна трапезной наблюдал величавое приближение обкатанных волнами и обтертых вьюгами каменных лбов на острове Айон, что при входе в залив Чаунская губа.

– К космодрому подходим, – прокомментировал Чичин, терзавший за комлевским столиком свою яичницу с беконом.

– А что у нас здесь? – спросил Комлев.

В структуре базирования ВКС он был не особо силен, не его профиль.

– Певек, – ответил Чичин. – Космодром Певек, – пояснил он, принимаясь за бутербродище с черной икрой.

– А-а, слышал о таком… Это не тот ли, на котором весной под стартовым столом поймали медведицу с тремя медвежатами? Я в новостях видел.

– Он, он родимый! – широко улыбнулся Чичин. – Между прочим, никто из медведей не пострадал!

«Никто из медведей» – хорошо звучит!» – отметил про себя Комлев. Во время этого разговора он беспрестанно вертел головой, сканируя соседние столы, где гремели приборами и с протяжными зевками потребляли кофе сонные офицеры. Разумеется, он высматривал военврача Любаву, она должна ведь завтракать, или что? Какими будут их отношения после влажного чуда вчерашнего сближения?

«Как бы это выкинуть посторонние мысли из головы?» – мучился Комлев.

Впрочем, «посторонние мысли» выветрились из головы сами, стоило только ему получить на свой служебный телефон директиву «Кавторангу Комлеву приказ одеться потеплее и подняться на летную палубу в районе лифта Л-4».

Теплую меховую доху – такие, он знал, шьются крупными партиями для гарнизона Города Полковников на Восемьсот Первом парсеке – он получил еще вчера в хозяйстве боцмана Басурьева. Доха была отличная, а вот прилагавшаяся к ней меховая шапка избалованного Комлева расстроила. В ней он был похож вовсе не на капитана второго ранга российского военфлота, а на траппера-забулдыгу с территорий, условно контролируемых Объединенными Нациями. По крайней мере такими трапперов показывали в авантюрных фильмах…

В общем, шапкой Комлев решил пренебречь, предпочтя ей обычную форменную фуражку с лихой тульей, лишь на взгляд профана обычную, а по факту сшитую в московском спецателье для офицеров с запросами.

Через семь минут он уже стоял близ лифта Л-4.

Космодром Певек был, конечно, поскромнее таких гигантов, как Подольск-Военный или Колчак на Новой Земле. Но и заштатной звездной гаванью он отнюдь не являлся.

Главная летная полоса для флуггеров была насыпной – четыре километра бетона и грубых металлоконструкций вдавались в Чаунскую губу, образуя одновременно и взлетку, и комплекс причальных терминалов.

К одному из них и подкатывал сейчас «Урал» малым ходом, оглашая окрестности хриплыми воплями корабельного ревуна.

Будто бы отвечая своему старшему собрату, ревели на взлетных позициях четыре истребителя «Громобой». Вот один из них дал форсаж, тронулся с места и, промчавшись стрелой с полкилометра, оторвался от бетона ровно напротив «Урала».

Вспыхнул на солнце фонарь кабины. Подмигнула Комлеву с хвостового оперения лукавая белка-летяга. В каждой лапке белка-летяга держала по пузатой боеголовке.

На душе у Комлева привычно заныло. Ведь он все-таки пилот… Пилот, мать-перемать! Пусть и звездолета, не флуггера. Но все равно! А чем занимается? Да бюрократией сплошной…

– Чего кислый, кап-два? – Чичин пихнул его в бок.

Комлев заметил, что за истекшие два дня Чичин успел привыкнуть к нему и начал обращаться с ним в том фамильярно-брутальном стиле, в каком общаются со старыми приятелями. Комлеву, который, подобно многим стихийным донжуанам, сходился с мужчинами долго и трудно, такая простота была в диковину. Как реагировать он не знал.

– Да так… Голова болит.

В кармане Чичина заурчал телефон. Тот выслушал кого-то на том конце провода, чертыхнулся и обернулся к Комлеву:

– Вертолета не будет. Зря подымались.

Им пришлось спуститься на лифте вниз, до уровня главной палубы. Оттуда на правый борт был открыт лацпорт и опущен трап на пристань.

У трапа их подобрала машина, высланная комендантом космодрома.

Ехали километров пять, если не все восемь. Наконец, миновав череду десантных кораблей на какой-то дальней стоянке и приемистую складскую зону, ввалились на территорию ремзавода.

Там, возле фрегата «Ретивый», им предложили выйти.

– Вот же рухлядь старая, – ворчал Чичин, злобно косясь на автомобиль. – Подвеска никуда не годная! Весь зад себе отбил…

Через минуту к ним вышел вахтенный офицер «Ретивого» капитан-лейтенант Алферов и сопроводил их в двигательный отсек. По дороге капитан-лейтенант ввел их в курс дела.

– Прилетели мы вчера, успели демонтировать верхние боковые плиты общей защиты, сняли с двигателя кожух, отсоединили трубопроводы топливной системы и коммуникации хладагента. Так что доступ теперь есть со всех сторон. Кто из вас двоих, товарищи, будет двигателем заниматься?

– Он, вот он! – тут же воскликнул Чичин, показно отстраняясь от Комлева.

«Он бы еще „чур меня, чур!“ закричал», – с иронией отметил тот.

– Я, я. Но погодите… Что, разве на вашем фрегате люксогеновые двигатели «дэ-вторые»? – удивился Комлев. – Это же тип «Цепкий»?

– Да, именно так.

– Так у вас «Восток-40» вроде бы должен стоять!

– На остальных – да. Но нам в порядке эксперимента еще при постройке смонтировали «дэ-вторые»… – отвечал Алферов. – Отвратительно капризные движки, доложу я вам…

– Не такие и капризные, – отчего-то обиделся за двигатели Комлев. – Ухаживать просто надо. Ровно так, как в документации прописано.

– Ухаживаем… Да не в коня корм.

Двигательный походил более на трапперскую барахолку, нежели на отсек боевого корабля. Всюду что-то громоздилось, вспучивалось, выпадало, перекручивалось, а то и просто валялось. На хромированной стойке ручного репетира режима хода курилась ароматом беспризорная кофейная чашка.

– Разбирали в спешке, так что не обессудьте…

– Главное, чтобы люксоген-детонаторы не потеряли. – Комлев криво усмехнулся.

– С этим полный ажур! – заверил мужской голос из-за спины Комлева. – Я за детонаторы головой отвечаю!

На сцене появился невысокий лысоватый крепыш лет этак пятидесяти с лицом пожилого орангутанга. На нем была рабочая флотская роба, компетентно засаленная, замасленная, прожженная. На правом предплечье под толстым слоем сажи едва угадывалась нашивка – пиктограмма-лампочка старшего электрика.

– Старший мичман Китайченко. – Крепыш протянул Комлеву руку для рукопожатия. Тот дружески стиснул ее. – Будем работать вместе. Ребята решили, что я среди них самый… – мичман Китайченко запнулся, выбирая выражение, – самый, что ли… общительный… В общем, отрядили меня.

Неспешно ступая, Комлев обошел главного виновника торжества – двигатель Д-2 – со всех сторон. Затем, воспользовавшись витым железным трапом, поднялся на смотровую площадку, которую у них, на «Беллинсгаузене», называли просто «козлами».

– Дэ-два как дэ-два… – пробормотал Комлев.

Снизу на него глядели три пары озабоченных глаз.

«А наснимали-то… Надемонтировали… Спасибо хоть дюар на месте оставили… Да если бы мы на „Беллинсгаузене“ так его распотрошили, назад бы по сей день собирали… Здесь, правда, спасибо с силой тяжести все в порядке… Хоть гаечные ключи по отсеку не летают».

– А что, – спросил Комлев, перегнувшись через перильца козел, – ресурс-то, я гляжу, выбрали основательно, да?

– Семьдесят два часочка… – отвечал мичман Китайченко.

– Семьдесят два ровно? – строго спросил Комлев.

– Семьдесят два часа девять минут, – уточнил мичман, сверившись с формуляром. И поспешно добавил: – Зато на втором, считай, муха не сидела. Одиннадцать часов только отходил!

– Что еще за второй?

– Ну как же! Вон там, за переборкой второй такой же стоит… Это ведь «Цепкие». На них два движка. Чтобы летать – одного достаточно. А второй так, на подхвате. На крайний случай.

– Уже легче.

Комлев деловито спустился вниз. Открыл технологические дверцы над фундаментом двигателя. Снял фуражку, просунул голову внутрь. Пахнуло гарью и химией.

«Ну вот, разобрали все на хрен… А блок спин-стержней не извлекли… Лучше бы наоборот!».

– Значит, так, товарищ Китайченко, – начал он, адресуясь к мичману, – оглашаю праздничную программу. Первое: демонтируем блок спин-стержней. Второе: демонтируем сами стержни и их посадочные гнезда. Третье: изготавливаем копии этих гнезд. Точнее, такие же гнезда, но длиннее на сто двадцать миллиметров. Чертеж я вам набросаю… Четвертое: ввинчиваем новые гнезда взамен старых. Пятое: вводим в них спин-стержни, но вылет им даем не стандартный, сто пятнадцать, а увеличенный – двести десять.

Пока Комлев говорил все это, перед глазами у него стояло одутловатое небритое лицо техника Назарьяна, который-то и был автором всего этого рецепта. Не верилось, ну совершенно не верилось, что среди миллиардов человеческих улыбок теперь не увидеть нагловатого оскала Назарьяна…

– Охренеть… – в смятении отозвался мичман. – А проще нельзя? Просто выставить стержни сразу на двести десять? Зачем еще гнезда менять?

– Проще – нельзя, – чеканя слог, ответил Комлев. – Каждый стержень, как вы знаете, испытывает поперечную нагрузку восемьдесят семь меганьютонов. Они и так скорее всего погнутся. А без усиленных гнезд наверняка сломаются. Последствия вы, наверное, себе представляете.

– Не представляю и представлять не желаю! – Мичман трогательно, по-народному, перекрестился.

– Один глаз на Марс, а другой – в Арзамас! – вставил циничный Чичин. – Вот такие последствия!

– Но я еще не закончил, – вздохнул Комлев. – Процедура со спин-стержнями позволит нам увеличить потенцирование двигателя и, соответственно, даст нам возможность двигаться через Х-матрицу на пороговой волне высотой порядка 3,8. И это очень хорошо! Это, даст Бог, позволит нам перепрыгнуть через Х-блокаду… Однако здесь следует указать на одно важнейшее следствие столь варварского обращения с двигателем. Люксогеновые детонаторы после прыжка приобретут температуру пять тысяч четыреста кельвинов. Их наверняка поведет, заклинит в патронах. При использовании нормальных режимов охлаждения они вернутся в рабочее состояние в лучшем случае через сутки. Нас это категорически не устраивает.

– И как бороться? – спросил приунывший мичман.

– Честно сказать, не знаю. Мы на «Беллинсгаузене» эту проблему не решали… После Х-перехода нас сняли с остатков судна и дальше с ним работали только буксиры. Но, я думаю, надо просто иметь два-три запасных комплекта детонаторов.

– Да вы хоть знаете, сколько один детонатор стоит? Это же кошмар! Весь наш экипаж за десять лет зарплаты столько не наполучал, сколько одна такая байда по деньгам затянет…

– А вот это как раз не важно! – вставил скучающий Чичин. – Сколько бы ни стоили, командование выделит! На этой теме никто экономить не будет.

– Ну если не важно… – стушевался мичман.

Вчера, во время той памятной дискуссии с коллегами по отделу «Периэксон», Комлев слукавил, утверждая, что никаких подробностей не помнит.

Точнее, в тот момент он действительно не помнил ничего.

Но имелось у его психики такое полезное свойство: в нужный момент извлекать требуемую и, кажется, уже давно позабытую древность из самого пыльного закоулка в чулане мозга. Комлев помнил, нужно лишь подождать чуток. Конечно, он волновался – психика-то мадемуазель непредсказуемая, почти как военврач Любава… Но стоило ему открыть глаза после беспокойного сна в объятиях ласкового чернобрового призрака, как некий знакомый голос внутри головы прошептал Комлеву: «есть». «Беллинсгаузен» воскрес в его памяти во всей своей многоцветной событийной сложности. А вместе с ним воскресли и подробности эпопеи с двигателями…

– Но насчет детонаторов – это еще, можно сказать, цветочки. Самое сложное – точно выдержать режим насыщения люксогена газовыми фолликулами… Дело в том, что все стандартные режимы вспенивания люксогена, которые предусмотрены автоматикой, здесь не годятся. Вспенить его требуется до удельного веса 0,6, чтобы стало возможно полное, «под самую крышку» заполнение дюаров. Вспеним слабее – удельный вес будет выше. И дюар разрушит центробежным моментом…

– Ну это… товарищ начальник, – переминаясь с ноги на ногу, проблеял мичман Китайченко, – я пенить совсем не умею… Это к Эдуардычу.

– Что еще за Эдуардыч?

– Да наш главный по топливу…

– Где он?

– Если надо, я позову.

– Надо! Если начальство говорит – надо выполнять! – Чичин прямо-таки напрыгнул на мичмана. Комлеву показалось, еще секунда и он схватит бедолагу за грудки и примется трясти. Чувствовалось, что застоявшийся Чичин рад быть полезным хотя бы уж в каком качестве – пусть и в качестве держиморды.

– Пока обойдемся без Эдуардыча. Но через пару часов он понадобится, – примирительно сказал Комлев.

Глава 7. Главком в отсеке!

19 августа 2622 г.

Штабной корабль «Урал»

Планета Земля, Солнечная система

В тот день Комлев проснулся за два часа до сакраментального «На корабле утро».

Точнее, не проснулся, а «встал».

После часа короткого полуночного забытья он пробудился и заснуть более уже не смог.

Он вообще не помнил себя таким. Даже во время войны, хотя передряг на его долю выпало немало, его не донимала бессонница.

Позавтракать он тоже не сумел. Охотничьи колбаски на тарелке были свежими и зажаристыми, но он не проглотил ни кусочка. Кое-как влил в себя наперсток кофе и двести граммов свежего гранатового сока…

Выйдя из трапезной, он выкинул нечто совсем уж для себя нехарактерное – купил в автомате пачку сигарет, зажигалку и нырнул в комнату для курения. С горем пополам Комлев домучил одну.

Он не курил уже десять лет. От сигареты закружилась голова.

В сердцах вышвырнув дымящую гадость, Комлев покинул курилку и отправился в красный коридор, хотя до начала рабочего дня оставалось еще время…

В кабинете с круглым столом, к милой обстоятельности которого Комлев уже успел привыкнуть, не было никого, кроме Поведнова.

Тот сидел в своем высоком кресле и… разгадывал кроссворд.

– Разумное инопланетное млекопитающее реликтового происхождения. Пять букв, третья «у», – не подымая головы, спросил Поведнов.

– Олунч! – мгновенно ответил Комлев, в экспедициях он изрядно поднаторел в этом дурацком деле.

– Подходит. Молодец, кап-два! – Глаза Поведнова озарились моральным удовлетворением. – Может, ты заодно знаешь, что это за такая вещь, которую священники надевают под ризу на шею?

– Сколько букв?

– Девять… Нет… Десять!

– Знаю. Епитрахиль.

– Господи… Но откуда?

– У меня отец священником служил. Красноярско-Енисейская епархия.

– Так ты попович у нас, Владимир… Занятно!

Комлеву показалось, он смог различить на лице Поведнова неформальный человеческий интерес.

– Ладно, говори с чем пожаловал, поповский сын!

– Ну как же! Мне «Ретивый» покоя не дает. Слетал уже?

– Смотря куда. Пробный Х-переход по маршруту Земля—Титан—Земля прошел нормально. С развернутым отчетом можешь ознакомиться. – Каперанг двинул по столу навстречу Комлеву планшет. – Сегодня ранним утром «Ретивый» принял на орбитальной крепости «Смоленск» полные баки люксогена и семь вагонов полезных мелочей. Вслед за чем отбыл в распоряжение вице-адмирала Стеклова, командира эскадры «Старатель». Должен совершить пробный прорыв Х-блокады через полтора часа… Кстати, мы будем наблюдать за этим эпохальным событием в ЦОЗ.

– Извините, конечно… Но что такое ЦОЗ?

– Э-э, Миронович… А еще офицер Генштаба. – Поведнов шутейно погрозил Комлеву маленьким белым пальцем. – ЦОЗ – это Центральный Оперативный Зал. Святая святых боевого управления военфлота.

– Я-то чего волнуюсь, – зачастил Комлев, – там же с двигателями химичили по моим рецептам…

– Это мы знаем. Помню, когда я еще младлеем практику диспетчером на Массандровском космодроме проходил, там у нас плакат висел: «Диспетчер, помни: не сядет флуггер, сядешь ты!».

И Поведнов громко расхохотался.

Комлев вымученно улыбнулся в ответ.

– Отчет я, конечно, сейчас прочитаю. – Комлев несмело пододвинул к себе каперанговский планшет. – Вы мне одно скажите – с двигателями без происшествий?

– Да нормально. Не хлюзди.

Комлев почувствовал, что лезвие незримой гильотины, которое все последние сутки висело в миллиметре от его покрытой каштановым пушком шеи, отодвинулось на пару сантиметров вверх. Он издал шумный вздох облегчения.

– А можно вопрос, Лука Святославович, пока никого нет?

Поведнов нехотя отложил кроссворд и кивнул.

– Так все же… Кто и зачем, по вашему мнению, установил Х-блокаду системы Макран?

– И Шиватир, – добавил Поведнов.

– Да-да, конечно, и Шиватир. Я вчера этот вопрос уже задавал и капитану Малееву, и подполковнику Тушкову. – Комлев назвал фамилии коллег, с которыми познакомился накануне в кают-компании, где битых два часа тщетно ожидал появления Любавы. – Но как-то не очень.

– Ну ты нашел специалистов! Малеев, по-моему, уже вообще ничем кроме пинг-понга не интересуется, а Тушкову до пенсии три месяца. Сам понимаешь.

Комлев не понимал. Но сделал вид.

– Отвечу тебе кратко. «Зачем» – меня вообще не интересует. «Кто» – мы пока не знаем. Подозреваем мы чоругов, подозреваем ягну. Относительно чоругов улик у нас больше. Но в то же время почти на сто процентов мы уверены, что установить Х-блокаду они не смогли бы. Кишка тонка. Технологии жидковаты… А кто мог? Вариантов два: либо конь в пальто, то есть совершенно неизвестная нам ксенораса, либо ягну. Ягну – ксенораса не то чтобы хорошо изученная, но по крайней мере известная… Надеюсь, этот вопрос прояснится либо сегодня, когда в систему Макран войдет наш «Ретивый», либо через два дня, когда до эскадры «Старатель» дойдут новые порции радиообменов от 17 и 18 августа. Тут еще вот какое обстоятельство нам на руку играет. В системе Макран за главного остался товарищ Иванов. Тебе эта фамилия ни о чем не говорит?

– Не более чем фамилии Петров и Сидоров…

– А зря! Товарищ Иванов – один из ведущих спецов ГАБ по проблемам взаимодействия с ксенорасами. Уж этот будет копать, не покладая на. А когда докопается, весь эфир забьет своими прозрениями. ГАБ-то, в отличие от нас, интересуется не вопросом «как бороться», а вопросами «с кем бороться» и «за что бороться»… В каком-то смысле мы с ними антагонисты. Но в конструктивном, конечно, ключе.

– Значит, будем ждать новостей от «Ретивого», – устало резюмировал Комлев.

Вскоре комната наполнилась его новыми сослуживцами, к которым на этот раз присоединилась незнакомая немолодая женщина с чопорным бледным лицом и высокой прической. Начали с привычного доклада оперативного дежурного – в те сутки им был душка Волохаев.

Волохаев споро оттараторил свой бессодержательный (увы) отчет и убежал в ЦОЗ, дежурить дальше.

Затем слово взяла женщина. Поведнов представил ее как доктора технических наук Алену Германовну Чайку.

Доктор Чайка заговорила низким грудным голосом, напрочь лишенным интонаций.

– Я работаю в НИИ-18, занимаюсь общими проблемами Х-движения и так называемой Х-матрицы в целом. Меня пригласили сюда, чтобы я донесла до присутствующих мнение научного коллектива нашего НИИ по вопросу технического обеспечения Х-блокады. Что я сейчас и сделаю. Опуская все теоретические подробности, утомительные для неспециалистов, – на этих словах доктор Чайка снисходительно улыбнулась, – скажу, что для осуществления Х-блокады требуется одновременно выполнить три условия. Первое: задействовать мощности порядка десять в пятнадцатой степени ватт…

Комлеву было очень скучно и по этой причине очень стыдно.

Все его мысли крутились вокруг «Ретивого» и его двигательной группы. А четыре оставшихся – вокруг военврача Любавы (Куда она подевалась? Отчего прячется? Неужто обиделась? Но на что?). Поэтому когда в кабинет деликатно прокрался молодой вихрастый лейтенант с тощей пачкой бумаг, он воззрился на него в надежде, что вот сейчас умное выступление будет прервано свежими новостями, быть может, даже с борта «Ретивого», и с души его упадет хотя бы один камень.

Не тут-то было! Хотя лейтенант жестами вопил Поведнову о важности принесенного, каперанг не посмел прерывать выступление Чайки, но лишь принял принесенные документы и не глядя положил их на стол перед собой.

Тем временем невозмутимая доктор Чайка продолжала:

– Второе условие таково: нужно располагать запасами транслюксогена массой от мегатонны и выше. Чтобы было понятней, – и снова последовала улыбка, призванная изничтожить всех невежд на планете, – все наши звездолеты за месяц потребляют люксогена в пять—десять раз меньше этого количества. А мы говорим о транслюксогене, которым мы сейчас располагаем в аптечных дозах – у нас его наработано всего несколько тонн… И третье условие: для Х-блокады сферы диаметром, положим, полмиллиарда километров, указанные объемы транслюксогена должны быть запущены в циркуляцию по замкнутому контуру наименьшим поперечником триста восемьдесят километров…

– Но диаметр, к примеру, системы Макран куда больше! – заметил с места Зуев. – Даже если мерить по орбите Урмии, а не по Тиуракшу! Я не говорю уже о системе Шиватир!

– Разумеется, дражайший, – ледяным тоном сказала доктор Чайка. – Я пока что просто даю вам некоторые опорные цифры. Если мы возьмем систему Макран и применим к ней методики подсчета, разработанные в нашем НИИ, то получим, что объект-продуцент Х-блокады должен иметь не менее тысячи двухсот километров в поперечнике!

– То есть вы говорите о звездолете размером с Луну? – нахмурив узкий лоб, уточнил Чичин.

– Почти. Наша, земная, Луна, конечно, побольше. Но многие естественные спутники других планет имеют именно такие размеры.

– Доктор! Все это очень научно, не спорю! Но с практической точки зрения, уж извините, совершенно невероятно! – возбужденно воскликнул Базеев.

– А вот это вы зря, Салават Ахметович, – сказал Поведнов, грозно потрясая бумагами, принесенными вихрастым лейтенантом. – Только что мы получили разведсводку от эскадры «Старатель», с «Вещего Олега», – с этими словами каперанг передал бумаги Базееву и вполголоса потребовал:

– Зачтите-ка, Фома неверующий!

Базеев поднялся в полный рост. Сделал каменное лицо. Прочел:

– «Старатель» – оперотделу Генштаба, главкому, Председателю Совета Обороны. Сегодня, 19 августа 2622 года, в 7.12 судно контроля космической обстановки «Вещий Олег» обнаружило посредством оптико-электронного комплекса «Купол» небесное тело, отсутствующее в системе Макран согласно данным астрографического реестра. Тело имеет размер порядка 1000 километров, удалено от центра системы на 2,38 миллиарда километров и движется с соблюдением законов небесной механики по орбите с наклоном 6,32 (относительно опорной плоскости – орбиты Тэрты). Геометрическая форма тела не может быть установлена из-за значительного удаления объекта от позиции наблюдателя. Экстраординарно высокое альбедо тела заставляет предположить, что мы имеем дело с объектом искусственного происхождения. Прошу разрешения на Х-переход ККО «Вещий Олег» и фрегата «Вольный» в точку с указанными в Приложении к сему донесению координатами с целью улучшения условий наблюдения».

Базеев еще не окончил свое чтение, а доктор Чайка уже озирала присутствующих победительным взглядом. Вся ее массивная фигура, казалось, воплощала окончательное торжество науки над профанами. К чести доктора Чайки, от гневных филиппик в адрес Базеева она воздержалась.

– Ну что же, товарищи, – подвел под дискуссией черту Поведнов, – похоже, на горизонте показался флагман противника!

– По нему-то и вдарим! – Чичин нетерпеливо потер ладони.

Комлев знал: еще секунда и спаянный дискуссией коллективный разум вновь распадется на молекулы, которые, как это им свойственно, предадутся броуновскому движению в районе кафетерия, но он ошибся. Поднялся и попросил слова статный тридцатилетний господин в штатском. До сих пор господин в штатском не говорил ни слова, только слушал – впрочем, достаточно внимательно.

– Моя фамилия Крамер. Я военный дипломат. Специалист по ксенорасе ягну. Извините за хвастовство, крупнейший. Один из. Мне кажется, небесное тело, о котором только что говорили товарищ Базеев и товарищ Чайка, имеет к ягну самое непосредственное отношение. Но ведь это неудобно как-то… называть флагман противника «небесным телом»… Поэтому я предлагаю, по аналогии с термином «паладины ягну», впредь употреблять по отношению к флагману термин «архонтесса ягну». Никто не возражает?

– Архонтесса ягну… архонтесса! – словно бы пробуя термин на языке, задумчиво произнес Поведнов. – Заучит неплохо. Я – «за»!

События следующих часов Комлев воспринимал словно через плотный слой тумана.

Перебрались в ЦОЗ.

Там было просторно и патологически чисто. Над каждой операторской консолью витал дух Совсем Глубокого Космоса. Пахло озоном и мучительным ожиданием.

Все это немного подавляло. И, как видно, не одного Комлева. По крайней мере даже самые голосистые коллеги стали говорить на полтора тона тише.

ЦОЗ был разделен на восемь секторов. Каждый сектор отвечал за свою оперативную тему. Например, во втором секторе две группы офицеров – от военфлота и от бронедесантных войск – отсматривали свежие видеоотчеты Первого Ударного флота. Судя по сочным картинкам на их терминалах, боеготовность флота росла с каждой минутой.

Комлев с удовольствием наблюдал за тем, как, затмевая мертвенную голубизну звезды Иштар, через экран ползут элегантные громадины десантных авианосцев типа «Космократор». Вот, прикрывая их от условного противника, пронеслись четыре полка «Дюрандалей» в сомкнутом строю.

На соседнем экране гуртовались «Андромеды», тучные и плавные, как самки тюленей. Правее вовсю шло построение десантного батальона. Судя по плохому освещению, оно происходило на грузовой палубе танкодесантного корабля.

Операторы почти не глядели на все это великолепие. Они ожесточенно спорили, сидя вполоборота друг к другу. «Зайцы», «Звезда», «в полуфинале»… – донеслось до Комлева.

Поведнов увлек всех за собой в последний, восьмой сектор. Там в одиночестве млел сонный Волохаев – на то и оперативный дежурный.

Комлев и его коллеги заняли пустующие кресла и воззрились на экраны, ожидая увидеть там нечто если не превосходящее по мощи воздействия виденные ими только что панорамы, то по крайней мере сравнимое. Но их ждало разочарование. Вместо красивых учений а-ля передача «Служу России» – цифры, схемы, диаграммы.

Поведнов степенно подошел к стойке с самым большим экраном. Любовно огладил свою бороду и сообщил:

– Сейчас, товарищи, на связь выйдет «Ретивый», который в самое ближайшее время предпримет попытку прорыва Х-блокады… Мы пожелаем ему счастливого пути. И будем ждать… Чтобы облегчить вам ожидание, скажу: у каждого из вас под правым подлокотником кресла имеется кнопка вызова официанта… И настоятельно рекомендую не забывать про детоксин!

Никто, однако, кнопкой не воспользовался. Как видно, «не лезло» не одному только Комлеву. Вдруг в воздухе пронесся тревожный ветерок.

– Главком в отсеке! – звонко выкрикнул вахтенный офицер.

Комлева просто-таки подбросило. Он вытянулся по стойке «смирно». И повернулся всем корпусом ко входу.

То же сделали и остальные, не исключая Поведнова.

Твердым шагом в ЦОЗ вошел Адмирал Флота Российской Директории Пантелеев.

Присутствующие пожирали его восхищенными взглядами. Еще бы! Сам Пантелеев. Живой Пантелеев! На расстоянии вытянутой руки! Человек с той стороны экранов. Человек-голос. Человек-слово. Человек-флот. Главнокомандующий Победы!

Глаза Комлева непроизвольно увлажнились. Слишком много всего – святого, трагического, вдохновенного – было связано для него с фамилией Пантелеев.

«Высоко я залетел… – пронеслось в мыслях Комлева. – До головокружения высоко…».

– Занимайтесь своими делами, товарищи, – попросил Пантелеев почтительно онемевших операторов и направился прямиком в восьмой сектор.

Наконец Комлев получил возможность рассмотреть главнокомандующего российских ВКС совсем уж вблизи. Среднего роста, седой, с невыразительными чертами младенческого какого-то лица – пожалуй, пройдешь на улице мимо такого и не обернешься. Но словно бы магия какая-то действовала, и благодаря ей вокруг этого скромного, неприметного человека сгущалась аура силы, придающая оттенок высшего значения каждому его жесту, каждому повороту головы.

– Здравия желаю, товарищ Адмирал Флота Российской Директории! – по уставному приветствовал главкома Поведнов.

– Будет вам… Разрешаю по-простому – Николай Федорович, – кротко улыбнулся Пантелеев.

– Как долетели, Николай Федорович?

– Да мне тут лететь всего ничего было… Я же из Кемерово как раз. К старичкам своим заскочил, проведать, – с этими словами Пантелеев опустился в кресло по центру, которое чудом осталось незанятым – как будто специально дожидалось гостя.

Главком попросил капучино. Затем – разрешения раскурить трубку. (Разумеется, это разрешение было ему выдано с самым подобострастным видом.) По сектору разлился аромат вишневого табака «Новороссийский особый».

Комлев втянул ноздрями сладкий дурманящий запах и… с болезненной остротой ощутил всю важность происходящего. От этого ощущения ему вдруг сделалось дурно.

«На моей ответственности жизни всего экипажа „Ретивого“… На моей совести – судьба прорыва Х-блокады… Если все пойдет наперекосяк, свидетелем моего позора станет сам главнокомандующий… И в этом случае мне останется только одно: застрелиться».

Желудок Комлева отозвался этим мыслям мощным, жгучим спазмом.

Перехватило дыхание.

– Я отойду, пожалуй… на минутку, – пробормотал побледневший Комлев и нетвердой походкой направился к туалетным комнатам.

Дверь кабинки мягко затворилась. Он наклонился над сияюще белым, неестественно чистым даже для штаба, кратером унитаза. Закрыл глаза.

Его вырвало гранатовым соком напополам с кофе.

Комлев распрямился. Вытер губы туалетной бумагой. Сделал глубокий вдох. Еще один.

Медленно, из самой глубины его личности, поднималась упругая волна протеста.

«Да что же это со мной? Расклеился, как призывник-срочник! Да я же звездолет „Снегирь“ вручную на астероид сажал! А тогда, в системе Дромадер… Ведь из нашего „Святослава“ джипсы всю атмосферу выпустили… Сидели там, последними кислородными патронами сопели восемнадцать часов… Так вот тогда меня блевать не тянуло! А сейчас – тянет! Подумаешь тоже, начальство… Надо взять себя в руки! Не дай Бог, увидела бы меня сейчас Любава…».

После этого внушения стало полегче. Комлев вернулся в восьмой сектор и скромно сел на свое место.

За время его отсутствия кое-что произошло. На экране расползалась квадратиками (узкий канал, низкое разрешение) и без того квадратная физиономия командира фрегата «Ретивый» капитана третьего ранга Часомерского.

– …в норме. Через тридцать секунд начинаем разгон для Х-перехода по заданному маршруту. Действовать будем согласно скорректированным планам. А именно сорок минут радиотехнической и оптико-электронной разведки окрестностей Тэрты из второй точки либрации системы Тэрта-Макраны, затем – разведка неопознанного объекта, обнаруженного «Вещим Олегом». Соответственно выход из зоны Х-блокады намечен на 13.00 по стандартному времени. У меня все.

Заговорил главком Пантелеев:

– Знаю, трудное дело вам предстоит. Но ведь не напрасное! В блокаде-то этой гражданское население, миллионы гражданских. И наших ребят множество. Только представить себе, до чего это пакостно – под ксеноколпаком сидеть со связанными руками. Без подкреплений, без весточки из метрополии… Словом, желаю вам мужества и удачи!

– Спасибо, товарищ Адмирал Флота! – ответил растроганный Часомерский спустя четыре минуты.

Сеанс живой связи закончился.

После него с интервалом в две минуты, ретрансляцией через тяжелый авианосец «Слава», поступали только данные телеметрии с борта разгоняющегося фрегата.

Учитывая запаздывание, в ту минуту, когда пришел последний, седьмой пакет, на «Ретивом» уже сработали люксоген-детонаторы.

Еще через три минуты с борта «Славы» подтвердили, что наблюдали штатный вход фрегата в Х-матрицу.

Только после этого напряженное молчание в восьмом секторе разрядилось несмелыми возгласами облегчения. Хотя, конечно, радоваться было рано: вот выбросит сейчас «Ретивый» со смещением в световую неделю от точки входа…

И это будет еще хорошо, если корабль сможет самостоятельно сообщить о неудаче! А если не сможет? Придется уповать только на феноменальную зрячесть «Вещего Олега», который уже сейчас, вот в эти самые мгновения, приступил к сканированию небесной сферы с целью обнаружения аварийного фрегата…

«Впрочем, – одернул себя Комлев, – световая неделя это световая неделя. Если и правда случилось худшее, обнаружить „Ретивый“ визуально удастся только через семь дней…».

– Погрузился в Х-матрицу – ну и славно… – задумчиво резюмировал Пантелеев. – Пока суд да дело, доложите мне, товарищи, обстановку по системам Макран и Шиватир со всеми мыслимыми подробностями.

Поведнова два раза просить не надо было. Он говорил без остановки минут сорок. Главком слушал, не перебивая. Похоже, Поведнов не был к этому готов и последняя часть доклада давалась ему с трудом. Он начал запинаться, потеть, повторяться и даже затребовал коньяка, как он выразился, «для взбодрения».

Окончив, он грузно плюхнулся в свое кресло, откинулся на его пухлую спинку и укоризненно улыбнулся коллегам по отделу. Мол, видели, как я тут за вас отдуваюсь?!

По непроницаемому лицу главкома было невозможно разобрать, какое впечатление на него произвел доклад. И главное, черт с ним, с докладом, но что адмирал думает о положении дел? Может, отдел «Периэксон» пора расформировывать за профнепригодностью?

Наконец Пантелеев сформулировал первый вопрос:

– Так вы, значит, уверены, Лука Святославович, что этот новообрященный объект, который вы так изысканно нарекли архонтессой, действительно является источником Х-блокады?

– По крайней мере его размеры хорошо согласуются с расчетами, сделанными в НИИ Х-движения, – развел руками Поведнов.

– И что, там один объект такой? Других не обнаружено? Точно?

– Нет, не обнаружено.

– А по системе Шиватир?

– В системе Шиватир условия наблюдения заметно хуже, чем в окрестностях двойной звезды Макран. По этой причине у нас, считайте, нет достоверных данных… Похожие объекты там пока не нарисовались. Но это ни о чем не свидетельствует!

– Положим, вы правы: архонтесса во всем виновата. Это значит, если мы ее уничтожим или по крайней мере повредим ее транслюксогеновый контур, Х-блокада исчезнет. Верно?

– Согласно теории, – кивнул Поведнов.

– Ну и что, вы уже придумали, как нам ее упромыслить? – с хитринкой спросил Пантелеев.

– Откровенно признаться, еще не начинали. Информация свежайшая. Не имели ни минуты на раздумья!

– Вот и давайте сообща способ изобретем. Чтобы наверняка и побыстрее.

– Предлагаю заслушать мнение Лопухова. Он у нас специалист-взрывник по крупным ксенообъектам.

– И что же он взорвал? То есть что же вы взорвали? – спросил Пантелеев, поворачиваясь вместе с креслом к бледному как мел и начисто лишенному миловидности мужчине, который сидел позади него (Комлев заметил, он появился в ЦОЗ совсем недавно).

– Я… Собственно, я… – Лопухов встал и, терзая подвернувшуюся сигаретную пачку, заговорил: – Взорвал… флагман джипсов под кодовым наименованием «Эльбрус». Был уничтожен по нашим рекомендациям… Непосредственным исполнителем выступали торпедоносцы с «Трех Святителей» под командованием Яхнина. Тогда он был, кажется, капитан-лейтенант…

– Ошибаетесь. Яхнин, хотя и командовал одной эскадрильей, уже имел звание капитана третьего ранга, – с ангельской улыбкой уточнил Пантелеев.

«Ну и память у главкома!» – с восхищением отметил Комлев. Впрочем, не он один.

– Конечно же, атаку на «Эльбрус» я помню, – добавил Пантелеев. – Достойный был эпизод. И какого же вы мнения, товарищ Лопухов, по поводу архонтессы?

– Во-первых, своими размерами она значительно превосходит «Эльбрус». Равно и любой другой звездолет-астероид джипсов. Вероятно, в семьдесят—сто раз по каждому геометрическому размерению. Это очень усложняет задачу. Я бы даже рискнул охарактеризовать ее как лежащую на границе выполнимого…

– Ничего себе! – неподдельно удивился главком. – Продолжайте.

– Когда мы работали с «Эльбрусом», в нашем распоряжении имелись исчерпывающие данные спин-резонансного сканирования с разрешением порядка дециметра. Это позволило нам вскрыть расположение всех двигателей и энергетических установок на борту астероида джипсов, а также структуру тоннелей, соединяющих его, так сказать, машинный зал с поверхностью… По архонтессе жизненно необходимо иметь подобную информацию. Извините за вульгарную аналогию, чтобы убить слона несколькими пулями, необходимо точно знать, куда именно стрелять. Только тогда будут шансы на успех. В противном случае только испортишь шкуру и разъяришь животное… Так вот, архонтесса пока что представляется этаким сферическим слоном в вакууме, об анатомии которого мы не знаем ничего. Где глаза, где мозг, где сердце? Ничего!

– Аналогия нормальная. Смысл я уловил. Но неужели даже концентрированный обстрел архонтессы ракетами с петербургиевыми боеголовками делу не поможет? Неужто наш слон такой крупный?

– Вот кое-какие расчеты, на коленке, как говорится. – Лопухов сконтачил свой планшет с центральным терминалом восьмого сектора и его тотчас наводнил хаос формул, цифр и геометрических фигур. – Я перебрал три рабочие гипотезы. В первой архонтесса имеет форму сферы, во второй – куба, в третьей – тетраэдра. Также принимались различные допущения о ее конструкционных материалах и средней плотности внутренних переборок…

– Давайте сразу к результатам, – мягко осадил военинженера Пантелеев.

– Да-да, конечно… Результаты! – с неуместной торжественностью провозгласил Лопухов. – При самом выгодном для нас сочетании параметров имеем, что для разрушения архонтессы путем взрывного туннелирования на глубину порядка пятисот километров потребуется последовательный подрыв восьмидесяти петербургиевых боеголовок в варианте «Конус». И это в самом благоприятном, подчеркну, случае! Большинство других сценариев требуют двухсот и более боеголовок.

– Да-а, дела… – уныло отозвался Пантелеев. Но, что-то сосчитав в уме, он вдруг просиял:

– Отставить пораженческие настроения! Доставка двухсот «Конусов» – это, конечно, большой наряд сил. Но все-таки вопрос решаемый! Пять тяжелых авианосцев с ударными флуггерами, пять легких авианосцев с истребителями прикрытия, сорок фрегатов эскорта… И дело в шляпе!

«Широко мыслит. Сразу видно: государственного масштаба человек!» – усмехнулся Комлев.

– Николай Федорович, уважаемый… – извиняющимся тоном пропел Поведнов. – Она же, архонтесса, расположена внутри зоны Х-блокады! Мы не можем отправить туда не то что пять, одного авианосца отправить не можем!

– Ах, черт… Вы правы! Вылетело из головы… – Пантелеев застенчиво сник. – Увлекся… Что же, тогда ждем от товарища Лопухова смелых предложений относительно вариантов уничтожения архонтессы ограниченным, так сказать, контингентом… Да вы не стесняйтесь! Фантазируйте! Или как вам лучше…

Поощренный к вольностям Лопухов явно повеселел.

– Давайте поразмыслим вместе… Единственный в новейшей истории опыт уничтожения объекта, сопоставимого размерами с архонтессой ягну, имел место совсем недавно. Я говорю о подрыве планеты Дунай в системе Шиватир два месяца назад. Тогда, напомню, при помощи Х-крейсера «Дьяконов» нам, то есть единолично Ивану Денисовичу Индрику, который Х-крейсер пилотировал, удалось раздробить Дунай на множество обломков. Раздробление произошло как результат сильнейшего гидравлического удара в мантии планеты, вызванного материализацией и подрывом Х-крейсера «Дьяконов» в ее недрах. Кстати, за этот подвиг спецуполномоченный Совета Обороны Индрик получил звание «Герой России». Посмертно.

– Да… – Пантелеев опустил глаза. – А ведь я хорошо знал Ивана Денисовича… С самого кадетства еще…

В секторе номер восемь повисла гнетущая тишина. Как видно, каждому из присутствующих было кого вспомнить в связи с последней войной.

Минуту молчания прервал сам Пантелеев:

– Вы интересно рассуждаете… Хотелось бы знать, к чему вы ведете?

– Веду к тому, что если бы мы смогли прорвать Х-блокаду двумя-тремя Х-крейсерами, архонтессу можно было бы считать покойницей… Кстати, на Х-крейсерах стоят двигатели Д-2М? Или я ошибаюсь?

– Именно так, – кивнул Поведнов. – Но сразу предупреждаю: в этой буковке «М» отражены сотни технических отличий от базового двигателя Д-2. И я не настолько сумасшедший, чтобы просить товарища Комлева или еще кого-либо предпринимать попытку форсировать их. Тут бы «Ретивого» дождаться невредимым…

– Вас понял, – нахмурился Лопухов. – В таком случае фантазирую в прежнем направлении, но немножко о другом. А что, если при помощи «Ретивого» протащить внутрь Х-блокады три-четыре самых мощных наших эскадренных буксира? Из числа тех, которые транспортируют через Х-матрицу орбитальные крепости? Мы бы могли подыскать среди астероидов, формирующих пояс Угольный Дождь, один, подходящий по размерам. Такой, который вписался бы в лямбда-радиус буксиров. И мы бы использовали эту сцепку – буксиры с астероидом – в качестве той самой пули, которая свалит нашего зарвавшегося слона. Разумеется, при помощи Х-перехода внутрь архонтессы. Как это проделал Индрик с Дунаем.

Поведнов принялся с жаром возражать. Как видно, коньяк взбодрил его качественно:

– Да вы хоть понимаете, что рассказываете сейчас охотничьи байки, товарищ Лопухов? Вы же знаете, что Х-двигатели, установленные на наших буксирах, дают разброс по месту выхода из Х-матрицы вокруг расчетной точки свыше 30 тысяч километров! Или вы не знаете этого?! Вы просто никогда не попадете в свою архонтессу, вот и все! И это касается не только буксиров! Все наши серийные звездолеты, за исключением Х-крейсеров, обладают двигателями с аналогичными характеристиками! И даже Х-крейсера, к вашему сведению, после полугода эксплуатации имеют погрешность по выходу две-три тысячи километров!

Поведнов так напустился на Лопухова, что тот как будто даже перетрухнул.

– Ну я же фантазирую, Лука Святославович… Просто фантазирую! – Голос Лопухова дрожал.

– Да ладно, я понимаю, фантазия… фантастика… – смягчаясь, сказал Поведнов. – Но подчеркну: это именно фантастика, потому что подходящих Х-двигателей у нас нет!

– Верно. Еще два года назад, и даже полтора года назад, подходящих двигателей у нас не было, – негромко сказал Пантелеев. – А теперь, товарищи, они у нас есть. Это гостайна. И теперь вы ее знаете. Эти двигатели имеют название «Апогей».

Комлев заметил, что несколько юрких официантов с подносами, груженными стаканами и чашками, теснятся на входе в сектор. Видимо, не один и не двое из его коллег, пока велась эта дискуссия, надавили на кнопку под правым подлокотником.

Вышколенные стюарды стеснялись прерывать обсуждение, в котором участвовал сам главком, смиренно дожидаясь паузы, которая все не наступала. Комлев уж и сам решил последовать общему примеру – ну хотя бы воды выпить, а Пантелеев все не умолкал:

– Поэтому фантастика, которую нам тут сочинил товарищ Лопухов, никакая, в сущности, не фантастика. А один из рабочих вариантов. Да что там один… Единственный вариант! Остается лишь определить точные формы предстоящей бомбардировки архонтессы… Х-бомбардировки, разумеется.

Комлев был уверен, что часы и минуты, отделяющие уход «Ретивого» в зону Х-блокады от его возвращения, будут долгими и мучительными.

Но он ошибся. Пантелеев словно бы погрузил восьмой сектор в особое поле высокой напряженности. Дискуссия о двигателях сама собой преобразовалась в обсуждение подробностей предстоящей операции. Почему-то все были просто уверены, что операция именно предстоит, а не «может быть предстоит» и что «Ретивый» обязательно вернется.

Поэтому когда фрегат вышел на связь, все восприняли это… ну почти как должное!

Ни возгласов ликования, ни дружеских объятий. Так, заслуженный, но, в сущности, прогнозируемый успех!

Лишь Комлев позволил себе выпить сто граммов «Зубровки» по случаю. Чокнуться ему оказалось не с кем – коллеги галдели, сгрудившись возле центрального терминала.

Пространство экрана было разделено на шесть квадратов. В пяти из них крутились отчеты различных бортовых служб фрегата, в том числе данные радиотехнической разведки.

В шестом квадрате тараторил Часомерский, отвечая на вопрос главкома. Щекастое лицо командира «Ретивого» выглядело осунувшимся, но счастливым. Еще бы – такая честь! Он докладывал о ситуации в системе Макран.

– Судя по данным радиоперехвата, ядро эскадры Трифонову сохранить удалось. Для восполнения потерь ему с санкции Иванова пришлось расконсервировать трофейные конкордианские звездолеты и укомплектовать их местными клонскими экипажами. Вы не поверите, товарищ адмирал… В эфире, ну прямо как в войну, слышится клонская речь! Я поначалу решил, у них опять мятеж там… Но потом вслушались: все вроде в порядке.

– Рисковый мужик этот Иванов, – с одобрением сказал Пантелеев, обращаясь к Поведнову. – Сразу после эскадры «Сефид» пойти на такое… Но понять его могу. Положение аховое.

– В полном объеме данные технической разведки сейчас ретранслируются через «Славу». Аналитики смогут насладиться картиной во всей ее полноте. Но главная мысль такая, что ребята держатся. Да вот на сколько их хватит… Я так понял, бои идут серьезные. Как и было условлено, на связь мы с ними не выходили. Хотя, признаюсь, страсть как хотелось крикнуть в эфир по всем каналам: «Братцы! Мы с вами! Потерпите чуток!».

– Про главный объект ягну расскажите, – попросил Пантелеев. Без сомнения, он имел в виду архонтессу. – Хорошо ли охраняется? Удалось ли провести СР-сканирование?

– Удалось. Хотя из-за большого удаления объект просканирован лишь на четверть глубины и с малым разрешением. Что касается сил прикрытия объекта, то с ними ясности вовсе нет. Мы смогли обнаружить шесть астрофагов. С моей точки зрения, это сравнительно немного для охраны такого гигантского и важного объекта. Может быть, активность эскадры Трифонова заставила ягну бросить все силы в район Тэрты?

– А что же чоруги? Есть в системе? – вклинился Поведнов.

– В некоторых радиообменах наши их ругали крепко. Похоже, где-то есть. И без дела не сидят. Но мы с борта «Ретивого» чоругов не наблюдали.

– Так что же это выходит, наши старые добрые соседи, чоруги, объединились с беспринципными агрессорами из глубин галактики, я имею в виду ягну?

– Выходит, так, – подтвердил Часомерский.

– Хотел бы я знать, на какой почве объединились…

– На почве предчувствия общей исторической судьбы, – зловеще пошутил Крамер, тот самый дипломат, который предложил название «архонтесса».

– Вы имеете в виду, что и тем и другим вскоре каюк? – уточнил Чичин.

– Может, и не «вскоре», но в исторической перспективе – определенно, – заверил Крамер.

Сеанс связи с «Ретивым» длился целых полчаса – они пролетели для Комлева как-то подозрительно быстро. Когда экран погас, слово взял Пантелеев.

– Ну что же, товарищи. Пора прощаться.

– Вы уже покидаете нас? – печально спросил Поведнов. По всему было видно, в присутствии главкома Поведнову комфортнее, ведь есть с кем разделить давящий груз ответственности!

– Я-то как раз остаюсь на «Урале». По крайней мере до утра. А вот вашему отделу предписываю отбыть на театр боевых действий в район системы Макран. Вы закрепляетесь за штабом адмирала Стеклова с дислокацией на борту тяжелого авианосца «Слава».

– На «Стрекозе» лететь разрешаете? – спросил Поведнов.

– Почему бы и нет… Нужна же она для чего-то? Такие деньги угрохали. – Лицо Пантелеева стало по-мальчишески озорным.

– Что за «Стрекоза» такая? – шепотом спросил Комлев у Чичина.

– Увидишь! – таинственно бросил тот.

Комлев был рад, что события развиваются стремительно. И лишь одно обстоятельство омрачало его радость: попрощаться с Любавой Мушкетовой скорее всего просто не получится…

Глава 8. «Стрекоза» и ее шесть g.

19 августа 2622 г.

Штабной корабль «Урал», Северный Ледовитый океан

Планета Земля, Солнечная система

Руководствуясь соображениями невесть какой стратегической необходимости, «Урал» покинул Певек примерно в то же время, когда отдел «Периэксон» распрощался с Пантелеевым.

Вот уже седьмой час белоснежный стальной остров полным ходом шел на восток, к Чукотскому проливу.

Погода испортилась. Тяжелые, сизые тучи стелились над океаном; казалось, стоит подпрыгнуть – и достанешь рукой их клочковатый, чреватый холодным дождем испод.

Комлев стоял на палубе с изящным кожаным кейсом и большим флотским чемоданом. Кейс был его собственный. А чемодан он получил в хозяйстве все того же боцмана Басурьева. В чемодане лежали три пары теплого белья, легкий гермокостюм, спасжилет, комплект кислородных патронов, стандартная космическая аптечка и две яркие книжечки: литературный поэзоальманах «Ландыши в снегу» и иллюстрированный справочник «Красивый флуггер: от техобслуживания до авиакосметики».

Шесть добавочных обойм к своему табельному ТШ-К Комлев распихал по карманам сразу же при получении.

«Да что же это за „Стрекоза“ такая? – гадал Комлев. – Где она?».

Его воображение рисовало трех-, а то и четырехвинтовой транспортный вертолет неведомой, но совершенно секретной породы, только вчера вышедший из цехов Воронежского авиазавода.

Вот он рвет винтами тучи… Вот, слегка кренясь на элегантном вираже, выходит ровно в центр пустующей палубы… Вот выпускает двенадцать тележек шасси и величаво садится…

Людей на палубе, под правым свесом ходового мостика, прибыло.

Появился Чичин с пакетом очищенных семечек. Дипломат Крамер в сопровождении вестовых, волокущих две профессиональные видеокамеры. Сам Крамер тянул за собой тележку, на которой стоял кофр, чье содержимое, и в этом Комлев не сомневался, стоило не одну сотню тысяч терро. Серьезные люди – военные дипломаты. Денег не жалеют, тем более что они государственные… Слегка прихрамывая, явился и Зуев, единственный из всех – в теплой дохе и местной «трапперской» мохнатой шапке. Волохаев, небрежно помахивая укороченным армейским автоматом АСУ-8, оживленно спорил с Базеевым – у того автомат был на плече.

Комлев прислушался. Как он и думал, те обсуждали сравнительные достоинства ракеток для пинг-понга, а потом принялись костерить судью Анненкова, по совместительству – кока адмиральской трапезной…

Внезапно заголосил корабельный ревун. В мегафонах громкой связи зазвучал грозный голос командира корабля Желтоглазова.

– Слушать на палубе! Всем службам очистить летную зону «С»! Готовность к раскрытию створа – двадцатисекундная!

Комлев тревожно огляделся: а вдруг он как раз и находится в этой самой зоне «С»?

Но судя по спокойствию его опытных коллег, все было в порядке.

Под палубой заурчали сервоприводы. Вдоль бортов задребезжали разболтанные штормами леерные стойки.

«Готовятся к посадке вертолета?.. Но где же он?».

Вдруг всю центральную часть палубы от надстройки до носовых катапульт располосовала сетка хирургически точных надрезов.

Новорожденные прямоугольники пришли в сложное согласованное движение. Палуба вспучивалась, собиралась в гармошку, расходилась в стороны.

Из разверзшегося глубокого провала поднялись и раскрылись как лепестки цветка чудные щиты металлически-ртутного цвета. И наконец, показалась сама «Стрекоза», установленная на не внушающий доверия, с виду чересчур хрупкий стартовый мост.

То, что это и есть загадочная «Стрекоза», Комлев понял, только когда прочел надпись на борту этого престранного летательного аппарата.

Стометровое диво, явившееся из недр «Урала», было великовато для флуггера, но, на вкус Комлева, явно недотягивало до звездолета.

«Разъездная яхта класса „Земля—Марс“? А на кой ляд она нужна?».

«Стрекоза» имела отчетливо выраженные аэродинамические формы. При этом ее носовые и кормовые плоскости несли отпечаток не только инженерного, но и, так сказать, эстетического, не имеющего отношения к прагматике полета, дизайна. Больше всего «Стрекоза» походила на яхты с глянцевых разворотов журнала, который лежал в чемоданчике у Комлева. Она была словно спрыснута той бессмысленно-роскошной росой, что придает зазывный блеск флуггерам суперинженеров, суперактеров и народных певиц.

«Да оно и понятно… Пантелеев ведь говорил – денег угрохали… Интересно, что там внутри – платиновый штурвал и сапфировые стекла в иллюминаторах?».

Пилотская кабина корабля тоже кичилась авторским дизайном. Выразительные носовые наплывы с развитым круговым остеклением и впрямь сообщали яхте сходство с пучеглазым насекомым.

«А не слишком ли это уязвимое место?» – с тревогой подумал Комлев. Но, присмотревшись, он обнаружил сдвинутый на «затылок» «Стрекозы» массивный броневой капюшон. Вероятно, в походном положении ему полагалось переместиться вперед, служа одновременно и защитой пилотам, и носовым обтекателем при движении в стратосфере.

Комлев видел «Стрекозу» впервые и, конечно, сполна воздал яхте за ее экзотическую красоту. А вот его коллеги по «Периэксону», судя по всему, уже имели счастье не только видеть яхту, но и летать на ней. На их реакции, впрочем, это сказалось самым неожиданным образом.

– Ах ты моя кошечка! Нюрочка моя! – ворковал Чичин, умиленно скалясь.

– Не могу насмотреться, так классно все сделано… Умеют же красиво, когда хотят! – захлебываясь восторгом, вещал Лопухов.

– Да! Да! Всю жизнь мечтал о собственной яхте. Вот о такой, именно о такой! – ликовал Волохаев.

– Сразу видно, русские люди летят!

– Эх… Прокатимся с ветерком!

Как выяснилось чуть позже, эти преувеличенные восторги были связаны с преждевременным выбросом адреналина.

Они сдали багаж бортпроводнику и проследовали к трапу, который бесшумно выехал из палубы «Урала» и арочным мостиком перекинулся через лепестки «ртутных» экранов-газоотбойников прямо к овалу пассажирского шлюза.

Первым пошел Поведнов. За ним – остальные.

Внутри было душно и жарко. Вдобавок там было намного теснее, чем обещал роскошный экстерьер яхты.

Вместо ожидаемых кубриков и гостеприимной кают-компании, Комлев увидел перед собой пассажирский салон с креслами по два в ряд с каждой стороны прохода – как в маленьком пассажирском флуггере на линии внутренних перевозок. Ровно на таком он во время последнего отпуска летал порыбачить из Софрино в Астрахань, осетриную столицу РД. То, что внутренняя отделка салона была выполнена из натурального дерева, а по полу бежал мягкий шелковый ковер ручной работы, изменить общего впечатления уже не могло.

Расселись кто куда хотел. Комлев очутился рядом с почти незнакомым ему полковником войск связи лет шестидесяти пяти.

– Андреич, – представился тот и протянул Комлеву руку. – Юрий Андреич!

– Комлев, – кротко отрекомендовался тот. – Володя.

– Будешь? – Полковник протянул Комлеву фляжку с гравировкой, которая каллиграфически поздравляла «дорогого Юрия Андреевича» с шестидесятилетием от лица «преданных сослуживцев».

– Коньяк? – поинтересовался Комлев.

– Ты пей, пей, за взлет надо!

Комлев пригубил. Влага укусила растрескавшуюся от ветра нижнюю губу, обожгла нёбо и гортань и, наконец, скатилась по пищеводу, оставив после себя сомнительное сивушное послевкусие.

– Импортное что-то? – предположил Комлев.

– Сам гнал! – горделиво отозвался полковник, отчего-то принявший слова Комлева за комплимент. – Из яблок… Только зимние сорта… Самые наилучшие!

– Спасибо… Очень вкусно.

– То-то же, – удовлетворенно кивнул Юрий Андреевич, пряча флягу за пазуху. – На орбите добавим… За Х-матрицу!

Их беседу прервала ожившая внутрикорабельная трансляция.

– Товарищи офицеры! Экипаж яхты «Стрекоза» рад приветствовать вас на борту своего корабля. Цикл подготовки к взлету уже завершен. Просим вас принять предполетное положение. Сейчас опускаем фиксаторы.

Комлев вверил затылок удобному подголовнику и развернул плечи. Из пазов в потолке салона выползла фиксирующая рама и плавно опустилась ему на грудь. Щелчок. Еще два щелчка – это ноги.

– Ты нос почеши, если чешется, – с пылкой отеческой заботливостью сказал Комлеву сосед-полковник. – А то потом на шести g хрен почешешь…

– Шесть g? – вытаращился Комлев.

– А ты думал? Может, и восемь будет!

– Так тут что, дейнекс-камеры нет?

– Конечно, нет! Сам подумай, Володька, куда ее тут лепить? Дефицит места!

– Вот это комфорт…

Не то чтобы Комлев боялся перегрузок. Он их просто не любил. За свою многолетнюю пилотскую карьеру он испытал их столько – установившихся, переменных, предельных, запредельных, отрицательных, тангенциальных, – что, ему казалось, заслужил право не знать перегрузок более четырех g до самой смерти…

– Внимание, начинается подъем стартового моста! – сказали по ВКТ.

Пол встал дыбом – это «Стрекоза» задрала свою глазастую башку.

«Ага… Она еще и стартует по-ракетному… Эх, здравствуй юность», – вздохнул Комлев.

Последний раз он стартовал таким образом еще в Брянском звездоплавательном училище на учебном «Беркуте». «Беркут», разумеется, умел взлетать нормально, с разбега, но у них в программе стояла отработка вертикальных стартов – при помощи ракетных ускорителей, с бетонных столов, все как положено… Чтобы, значит, не расслаблялись…

Яхта приняла возвышение шестьдесят градусов. Но Комлеву с непривычки показалось – все девяносто. Кровь прилила к лицу.

По ВКТ начался предстартовый отсчет.

– Шесть… Пять… Четыре… Три… Два… Один… Поехали!

И началось!

Грохот! Конвульсии! Дрожь! Свист! Жестяной скрежет!

Затем – рывок.

Обещанные шесть g воткнулись железной спицей в мозг, загудели в висках, закружили искристый хоровод перед глазами.

Сорвавшись со стартового моста, «Стрекоза» пробила густые арктические тучи, оставив за собой прореху размером с три «Урала».

Корабль некоторое время набирал высоту, сохраняя стартовый тангаж. Но вот пилоты поставили его на дыбы и «прибавили газу».

Теперь «Стрекоза», зачуяв близкий космос, понеслась к звездам со скоростью четыре километра в секунду.

«Азартные, гады», – не то с одобрением, не то с осуждением подумал Комлев, который, конечно, все эволюции «Стрекозы» дешифровал вестибулярно.

«К чему так рвать? Небось знают, что ресурс у планера еще огромный и бояться нечего…».

Тут же ему вспомнилась давняя ремарка Волохаева, сделанная им еще на «Гусаре», кружившем над «Уралом», – про неких таинственных звездолетчиков, которые со скуки бесятся…

«Вот значит, что это за звездолетчики…».

На орбиту выскочили меньше, чем за минуту.

Сообщив кораблю новую ориентацию, пилоты еще трижды отработали двигателями, переставляя «Стрекозу» на курс к отлетному коридору.

На время наступила невесомость.

В иллюминаторе проплыл темный бок родной планеты – сейчас они болтались где-то над ночной Атлантикой.

Опытный полковник, воспользовавшись передышкой, мгновенно извлек на свет свою «юбилейную» флягу.

Комлев посмотрел на него в тягостном недоумении, которое тот интерпретировал, конечно, по-своему.

– Ты не боись, у меня поилка есть, специально для такого случая.

Он споро прикрутил насадку с трубочкой к горлышку фляги, громко провозгласил «За Х-матрицу!» и втянул изрядную порцию самопального зелья.

Крякнул. Со значением помолчал. Передал флягу Комлеву.

Тот сделал над собой усилие и тоже выпил.

– Ты не переживай, Володька… Нормально идем! – заверил его Юрий Андреевич.

– Да я не переживаю… Я, собственно, пилот-звездолетчик.

Но полковник его не услышал – последние слова Комлева заглушил голос командира «Стрекозы»:

– Выходим на разгонную! Прогноз по входу в Х-матрицу – шестьдесят семь секунд!

Комлев закрыл глаза – он давно подметил, что с закрытыми глазами погружение в Х-небытие чем-то напоминает засыпание, то есть процесс вполне природный. А «напоминает» – это уже в каком-то смысле и «является».

Маршевые дали тягу. Она плавно росла, поднимаясь от единички к семи g.

Комлев вспомнил смуглое, одухотворенное экстазом лицо Любавы с разбегающимися дугами соболиных бровей. Вспомнил гипнотический шум старых грабов за оградой своей дачи на северном склоне горы Ай-Петри… И со спокойным сердцем провалился в искрящую индиговыми фейерверками инофизическую бездну.

Комлев очнулся. Растер веки костяшками пальцев. Вдохнул полной грудью.

Его сосед уже был в сознании. И более того, уже возился с фляжкой…

– С прибытием, товарищи! – бодро сказали по ВКТ. – Отклонение от расчетной точки составило семь тысяч двести километров, все системы работают штатно. В иллюминаторах по левому борту вы можете видеть двойную систему Макран. Если, конечно, различите ее рядом с Денебом, который здесь поярче… В иллюминаторах по правому борту через несколько минут появятся «Дюрандали» эскорта, высланного к нам с борта «Славы». Командир эскорта уже обнаружил нас, обещает поторопиться.

Под носом у Комлева возникла… да-да, она самая.

– За долет, Володя! – пояснил полковник.

– Послушайте, – спросил Комлев, его язык слегка заплетался после Х-матрицы, – а детоксин у вас вообще с собой?

– Детоксин? Не смеши меня, Володька. Детоксин это для пацанов! – убежденно сказал Юрий Андреевич. – Что тебе будет со ста граммов?

– Ну, есть же порядок…

– Пей, догматик. Традиция требует!

Комлев повиновался.

– А куда это мы снова летим? – спросил Комлев у полковника спустя минуту. Он только сейчас заметил, что невесомость уступила место мягкому, но настойчивому давлению на позвоночник.

– Э-э, вижу, не читал ты график полета! А я не поленился… Эскадра-то «Старатель» – она сейчас у нас за спиной. Пилоты вывели «Стрекозу» в упрежденную точку. Но эскадра имеет собственную скорость. И довольно большую. Движется в направлении на Макран. Мы сейчас начинаем разгон с хитрым расчетом. Так, чтобы уравнять скорость с авианосцем «Слава». Когда «Слава» нас нагонит, у нас дельта скоростей будет небольшая. И мы сможем на него нормально сесть.

– Вот оно что…

– Ты меня еще спроси, зачем нам столько «Дюрандалей» в эскорте. Вот спроси, а?

Комлев знал, зачем. Но все равно спросил. Он не любил лишать людей их маленьких радостей.

– Мы же считай на передовой, Володька! Кажется, до ягну далеко. Многие миллиарды километров. Но что, если ягну как-то выведали о нашем прилете? Только представь – сейчас тут целый астрофаг из Х-матрицы как вывалится! А мы голенькие, как в бане! На нашей «Стрекозульке» даже пушки завалящей нету, даром дорогущая что твой мост через Финский залив…

Совсем скоро – легки на помине – появились «Дюрандали».

Они шли строем клина и, легко опередив «Стрекозу», щеголевато развернулись впереди по курсу в двухэтажный фронт.

Комлев обратил внимание на необычный факт – все машины имели натуральный цвет титанира. Ни трехцветного атмосферного камуфляжа, ни матово-черного космического.

Создавалось впечатление, что истребители были отгружены с заводов «Дитерхази и Родригес» в крайней спешке и сразу же переданы в действующий флот.

«Война. Настоящая война», – подумал Комлев.

Спустя минуту иллюминаторы правого борта наглухо «зашторил» необъятный борт «Славы».

Этот великолепный монстр, принадлежащий к последнему поколению тяжелых авианосцев, успел повоевать с Конкордией в системе Вахрам, и, между прочим, следы его геройств до сих пор были различимы невооруженным глазом. Отремонтировать его по-человечески просто не успели…

Стометровая восьмигранная гайка носового радиатора-испарителя была усыпана крупными оспинами. Не иначе снаряд главного калибра с дистанционным взрывателем или осколочная боевая часть клонской ракеты «Аждат».

Но ладно бы испаритель. Центральная левобортовая цитадель ПКО – одна из шести придававших «Славе» его неповторимый силуэт – была заштопана внахлест пятью дюралевыми пластырями. Вид у всего этого был безобразно неряшливый, но, как ни странно, по-своему боевитый.

«Слава» появился не один, авианосец сопровождали два фрегата. Причем оба держались у «Славы» под брюхом, как рыбы-прилипалы подле акулы.

Оно и понятно. «Слава» был знаменит феноменальной плотностью зенитного огня в верхней полусфере, но достаточно плачевными возможностями самообороны подбрюшья. Фрегаты были призваны компенсировать этот недостаток.

И заключительный штрих – на носовой посадочной палубе «Славы» дежурила полная эскадрилья «Горынычей». А над кораблем шли два «Асмодея» с включенными радарами сверхдальнего обзора «Периметр-5».

«Да-а… Как видно, нападения ягну ждут по всем правилам… А значит, считают его более чем вероятным…».

Пилоты «Стрекозы» начали стыковочные маневры, втираясь в зазор между днищем «Славы» и фрегатами.

Авианосец сразу же уполз куда-то вверх, сопровождающие его фрегаты, в свою очередь, закатились под брюхо «Стрекозы».

Три минуты страха – и «папа» стыковочного тубуса «Стрекозы» повстречался с «мамой» одного из днищевых шлюзов авианосца.

Вдруг Комлев сообразил, что вот уже десять минут, как его сосед не проронил ни звука. А ведь сколько поводов предоставляла сама судьба! «За встречу с флагманом!», «За стыковку!», «За шлюз!»…

Юрий Андреевич сидел, отвернувшись к иллюминатору.

Комлев поднял фиксатор, благо теперь уже было можно, и тронул соседа за плечо.

Никакой реакции.

Только мерное, уютное сопение.

Комлев подался чуть ближе. Глаза полковника были закрыты. Полные губы причмокивали, словно приветствуя нечто далекое, призрачно-вкусное.

Что ж, полковник просто спал…

Когда открылся верхний люк и опустилась лестница, Комлев шустро покинул свое кресло и одним из первых поднялся на борт авианосца, в просторный «предбанник» стыковочного шлюза.

Он встал на отдалении, озирая рассеянным взглядом появляющихся из люка коллег.

Вот вышел Чичин, пошатываясь и в рамках дозволенного сквернословя.

А вот и умница Крамер, с газетой, свернутой в трубочку.

Рядом с ним Зуев, в нетерпении мнет сигарету.

Одним из последних показался ожесточенно жестикулирующий Поведнов. Лицо его было красным от гнева, а эпическая борода, казалось, встопорщилась возмущенно. Он страстно растолковывал что-то идущему следом, но пока невидимому.

– Ты хоть понимаешь, негодница, что ты натворила? Понимаешь или нет? По хорошим делам я тебя сейчас под трибунал должен отправить!

В следующий миг из-за плеча каперанга показалась… чернявая головка Любавы. Ее волосы были собраны в толстую косу, которую она скрутила бубликом на затылке.

Комлев не поверил своим глазам. В какой-то момент ему даже почудилось, что выход из Х-матрицы еще не состоялся, что он досматривает последние фантасмагории из запланированного на этот Х-переход сна-фильма…

Поведнов не унимался.

– Что я твоей матери скажу? Что не уследил? Ничего себе не уследил! Опозорила меня перед всем отделом! Мало того, что я непотизм тут развел! Так еще и это! Теперь придется посадить тебя на гауптвахту! И я не шучу! Я серьезно, между прочим, говорю!

Любава, сверкая бесстыжими глазами, изображала раскаяние. Бубнила что-то извинительное. Гладила Поведнова по плечу. Ну точь-в-точь школьница, явившаяся с дискотеки в первом часу ночи в пропахшем сигаретами костюмчике и с хмельным духом изо рта.

Теперь Комлеву стало ясно, откуда Любава знала столько подробностей про Поведнова и его денщика-сирха…

«Кто она ему – дочка? Неужели дочка?!».

Но вот Любава назвала Поведнова «дорогим дядюшкой» и этот вопрос прояснился.

– Ты себе не представляешь, как это для меня важно… Пойми, пожалуйста, – жалостливо заклинала Любава, театрально заламывая руки.

– И надо же такое придумать – в медицинскую капсулу залезть!

– Подумаешь, раз в жизни использовала профессиональные знания в личных целях…

– И это тоже тебе военные дознаватели припомнят! Будет еще одно отягчающее обстоятельство! – кипятился Поведнов. – Ничего… Посидишь недельку-вторую в тишине, подумаешь над своим поведением… Авось ума-то прибавится!

Большинство коллег Комлева старательно делали вид, что ничего не видят и не слышат. Хотя, конечно, все слушали в три уха. Комлев тоже не отстал – с притворным фанатизмом он принялся завязывать шнурки на своих ботинках и проверять содержимое карманов, будто что-то выискивая.

Он очень хотел перехватить взгляд Любавы – такой живой и смелой, такой пленительной. Ведь он был уверен, что та проникла на борт «Стрекозы» и вообще затеяла весь этот трудоемкий обман ради него одного. Не зря же она целовала его тогда в раздевалке с такой жертвенной страстностью!

О да, он был польщен!

Отыскать местонахождение гауптвахты, где, если принимать всерьез угрозы Поведнова, должна была томиться военврач Любава Мушкетова, для Комлева оказалось нетрудно.

Для этой цели ему достало планшета, подсоединенного к информационной сети тяжелого авианосца «Слава», и своего индивидуального кода.

К счастью, уровень допуска сотрудников отдела «Периэксон» был достаточно высок для того, чтобы хозяйничать в электронном двойнике авианосца как у себя дома. И едва выдалась свободная минута, он отправился по найденному адресу – вторая палуба, отсек 7, проход «Правый-1».

– Я из отдела «Периэксон», – представился Комлев, протягивая рыжеволосому, щедро усыпанному веснушками вахтенному мичману свой пропуск. – Прибыл сегодня, на «Стрекозе», со штабного корабля «Урал». Здесь содержится Любава Мушкетова?

– Черненькая такая? Цыганочка? – пытливо прищурился тот. – Здесь, в кубрике номер два.

– Я должен поговорить с ней.

– Что значит «должен»? Не разрешается это! – Вахтенный посмотрел на Комлева с каким-то собачьим, дворняжечьим недоумением.

– Но вы же Поведнова к ней пускаете! – наобум брякнул Комлев.

– Ну… Он же ее дядя… А вы, простите, кто?

– Какая разница?

– Разница есть.

– Я – ее коллега. По штабному кораблю «Урал».

– Ну и что, что коллега?

Разговор зашел в тупик. Проницательный Комлев понял: пора менять пластинку.

– Послушай, мичман… Ты был когда-нибудь влюблен? – Комлев приблизился к вахтенному значительно ближе, нежели это предполагали чисто уставные отношения.

Мичман осклабился и засопел.

– Ну… В жену… Ее Мария зовут.

– Это хорошо. А теперь послушай и пойми меня. – Комлев магнетически впился своим взглядом в янтарно-рыжие глаза вахтенного. – Я в эту девушку черноволосую влюблен по уши. Я без нее не могу жить. Это из-за меня она сюда прилетела. Выходит, из-за меня она очутилась здесь, на гауптвахте. По-человечески рассуди – как я могу с ней не повидаться?

– Понимаю, – послушно кивнул рыжеволосый. – То есть не понимаю, но допустим… Но это по-человечески если. А по-служебному – все равно нельзя.

Комлев вздохнул. Отпрянул, как бы отчаявшись в успехе. Но потом, вроде как что-то важное решив, вновь пошел на приступ.

– Тебя как зовут?

– Веня. Вениамин.

– Вениамин, пожалуйста, прошу тебя, дай мне с ней поговорить. Ну хотя бы несколько минут. Я тебя не как военфлотца, как человека прошу. Ты же знаешь, ее должностной проступок – он очень несерьезный… Это не проступок скорее, а… женский фортель такой. Он совсем в другой плоскости лежит… Ты понимаешь? – Вся фигура Комлева выражала униженную мольбу.

– Ладно. Пусть. Десять минут. Не больше, – сдался веснушчатый мичман. – Обещаете?

– Слово офицера.

Он вошел.

Кубрик была узким, белым, без иллюминаторов. На подволоке – белая сосулька лампы дневного света. Возле дальней стены – койка. На койке лежит, заложив локти под голову, похудевшая и чуточку подурневшая Любава, одетая в форменные штаны и белую армейскую футболку с V-образным вырезом. Ее роскошные волосы заплетены в две косы, перехваченные красными резинками.

Никакой мебели, кроме узкой лавки – «банки» по-военфлотски. Ни стола, ни стула, ни визора. Впрочем, гауптвахта – она на то и гауптвахта, чтобы там раскаиваться, а не под караоке шлягеры орать.

На палубе рядом с койкой – пластиковая миска и кружка. Как видно, остались с обеда.

Любава смотрела в подволок. Лицо у Любавы было бескровным и злым. Но даже такой она вызывала в Комлеве вожделение.

– Здравствуйте, Любава, – сказал Комлев, притворяя дверь.

На его лице играла приветливая улыбка. Не хватало, пожалуй, только цветов. Но где взять эти чертовы цветы на тяжелом авианосце, находящемся в боевом походе?

– Владимир… это вы? Но что вы тут делаете? – Любава, похоже, и впрямь была сильно удивлена. Значительно сильнее, чем предполагали обстоятельства. Улыбнуться она не соизволила.

– Пришел с вами повидаться… Оказать вам… моральную поддержку.

– Мне не нужна моральная поддержка, – твердо сказала Любава, она села на койке и принялась натягивать носки на босые ноги. – Я знала на что шла!

– Если бы я был барышней, я бы наверняка лишился чувств, когда увидел вас, рука об руку с Поведновым выходящей из «Стрекозы»… Вот это был номер! – сказал Комлев ласково.

– Вам-то чего волноваться. – Любава нервно подернула плечом и уставилась в переборку.

Комлев недоумевал. Конечно, зная дикарский нрав Любавы, вряд ли можно было предполагать, что стоит ей лишь завидеть гостя, как она тотчас же бросится к нему в объятия и примется изводить его страстными поцелуями (хотя отчего бы и нет?). Но такого ледяного приема Комлев от женщины, чьи жгучие ласки были еще болезненно свежи в его памяти, не ожидал, даже прокручивая в уме худший вариант развития событий.

– Любавушка, милая, – с мягким укором произнес Комлев, выжидательно застывший на месте. – Вы так говорите, будто я совсем посторонний вам человек.

– Но вы и есть совсем посторонний мне человек! – вспылила девушка. Ее глаза были холодными, красными, сухими.

– Тогда, в раздевалке бассейна, мне казалось иначе… Да, вроде бы не одному только мне. – Комлев многозначительно посмотрел на нее.

«Да вспомни же, вспомни, дурочка моя ненаглядная, как ты брыкалась, сидя у меня на коленях, как стонала, обмирая от счастья и похоти!».

Как видно, вспомнив нечто очень похожее, Любава вздрогнула и подавленно опустила глаза. Ее дыхание участилось. Лоб прорезала озабоченная морщинка. Уголки губ поползли вниз.

– Я хочу знать, что произошло, Любава, – увещевательно продолжал Комлев, осторожно приближаясь к ней – так приближаются к раненому, озлобленному животному. – Вы больше не хотите со мной говорить?

– Угадали. Не хочу! – Любава подняла на него яростные, бесчувственные глаза. – Я не хочу с вами говорить!

– Ну можно я хотя бы сяду? Я, признаться, очень устал от этих перегрузок! – Комлев указал рукой на место рядом с Любавой. У него еще теплилась надежда, что если она допустит хотя бы беглый телесный контакт, если только она его допустит, его нежные понимающие руки вернут мир и гармонию в их едва завязавшиеся отношения.

– Если устали, так уходите! – нервически взвизгнула Любава.

– То есть сесть нельзя, так?

– Так. Я не хочу, понимаете, не хочу, чтобы вы сидели рядом со мной!

Комлев вздохнул. Он встал у противоположной переборки, прислонился к ней спиной и, запрокинув голову, безвольно вытянул руки вдоль тела. «Как на расстреле…».

А ведь и впрямь: чем-то вся эта сцена неуловимо напоминала экзекуцию.

– Не понимаю, что на вас нашло, Любава, – тихо сказал Комлев.

– На меня ничего не находило! Я такая, какая есть. И другой я уже не стану!

– Любава… Не кричите…

– Кричать – право любого человека, сидящего на гауптвахте. Стены здесь подбиты звукопоглощающим покрытием!

– Это я знаю… Сиживал во время оно. – Комлев был донельзя угнетен таким приемом. Но решил предпринять еще одну, последнюю, попытку примирения.

– Любава, умоляю вас, скажите мне хотя бы, чем я перед вами провинился? Что я сделал не так? И если нужно, извините меня! За все, что я сделал – вольно или невольно… Тогда, в раздевалке – это были… это были одни из лучших минут в моей жизни, понимаете?

– Не надо, Владимир… Я вас очень прошу, – жалобно подвывая, попросила Любава.

Теперь, и Комлев это заметил, в ее прекрасных, чуть раскосых глазах стояли слезы. Рывком она изменила позу – отвернулась к переборке и, опершись о нее руками, тяжело, с громкими придыханиями зарыдала.

Комлеву очень хотелось утешить ее, заплутавшую в самой себе. Но он знал, подойди он к ней сейчас со своей заискивающей нежностью, дотронься до края ее брюк хотя бы мизинцем… Такая может и убить, прав был тот давний безымянный офицер из кафетерия!

Наконец Любава овладела собой. Она высморкалась, вытерла слезы (впрочем, они текли все равно) и заговорила ровным, тусклым голосом:

– Я хочу, чтобы вы знали, Владимир… Тогда, в раздевалке – все это было ошибкой… Я была неправа, заронив в ваше сердце надежду. Я поступила дурно. И пусть Бог меня простит.

Комлев опустил глаза и кивнул.

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся», – вспомнилось Комлеву. Эти слова из Евангелия от Матфея любил повторять его покойный отец, приходской священник Мирон Степанович.

– И наш ужин в кают-компании – он тоже был ошибкой? – без надрыва спросил он.

– Да. И ужин тоже. – Ноздри Любавы широко раздувались. – Мне не нужно было с вами встречаться. Не нужно было пить с вами вино. Не нужно было флиртовать и вселять в вас… всякие чувства…

– Уж не в монастырь ли вы собрались, Любава Андреевна? – не удержался Комлев.

– Не ваше дело! Это не ваше дело! – вновь закричала Любава, сжимая кулаки.

«Значит, вы пробрались на „Стрекозу“ не из-за меня?».

Этот вопрос так и остался непроизнесенным. Ведь ответ, увы, был слишком очевиден.

Комлеву было трудно дышать от волнения. Все услышанное и увиденное несказанно удручило его. Выпило из него последние силы. Поэтому вахтенного мичмана, рыжеволосого Вениамина – он зашел напомнить, что время свидания вышло, – он воспринял как избавление.

«Господи, и когда же я успел так мучительно привязаться к этой очаровательной истеричке?! Да что же за колдовство такое?!» – размышлял Комлев, согбенной походкой удаляясь от дверей гауптвахтенного отсека.

Все это было настолько неожиданно, настолько необъяснимо, что Комлеву оставалось только одно: уповать на то, что некий волшебный ветер, пронизывающий все слои многоцветного одеяла жизни, однажды переменится. А вместе с ним – и отношение к нему Любавы Мушкетовой…

Глава 9. Так сказать «эксперимент».

21 августа 2622 г.

Фрегат «Ретивый»

Астероидный пояс Угольный Дождь, система Макран

На ГКП «Ретивого» было малолюдно, а потому присутствие Комлева и Поведнова никого особенно не стесняло.

Подперев голову ладонью, Часомерский полулежал в большом черном кресле. Он принимал доклады от командиров боевых частей.

Они входили в астероидный пояс Угольный Дождь по касательной, малым ходом. Времени на то, чтобы оглядеться и прослушать эфир, было вдоволь.

Поведнова в первую очередь интересовали радиоперехваты и он жадно вбирал данные техразведки. На двух мониторах перед ним струились водопады транскриптов – это парсер сгонял в текст все пойманные звуки человеческой речи. А если требовалось, заодно и переводил на русский язык.

Комлев покосился на транскрипты и поморщился. Сплошные «исчадия Ангра-Манью!» и «Вэртрагна с нами!» – это конкордианская эскадра рубилась с ягну на орбите планеты Алборз.

– Видал, как клоны раздухарились? – Поведнов повернулся к Комлеву. – Вот сейчас изведут под корень всю враждебную ксенорасу и мы с тобой без работы останемся!

– Я бы не возражал.

– Да и я бы, сказать по совести, не возражал. Но в клонов не верю. Вечно начнут за здравие, а кончат за упокой. Финальные аккорды брать не умеют. Когда надо контрольный в голову сделать, у них всегда выясняется, что патроны кончились.

Астероид, к которому они сейчас направлялись, был выбран заранее, еще на «Славе».

Отбирали его из тысяч кандидатов по нескольким критериям.

Первым были размеры. Астероид должен был вписываться в предельный лямбда-радиус пары транслюксогеновых двигателей «Апогей». Это значило, что каждый космический булыжник, чей поперечник превосходил двенадцать километров, им не годился. Но это вовсе не значило, что годился любой булыжник меньших размеров.

Естественно, архонтессу ягну хотелось навернуть возможно более крупным предметом. Поэтому подыскивали что-нибудь десятикилометровое.

Вторым критерием была скорость вращения. Или, если угодно, экваториальная скорость.

Не секрет, что любой астероид вращается вокруг своей оси. Чем выше угловая скорость вращения и чем больше радиус астероида, тем быстрее проносится мимо наблюдателя точка, расположенная на его поверхности. На поверхности где? Обычно принимают точку на экваторе, поскольку ее скорость максимальна и задает, так сказать, верхний предел сложности посадочного пилотирования.

Все астероиды с мало-мальски существенной экваториальной скоростью не подходили. Столь грузная и инертная парочка, какой являлась сцепка «Ретивый» – «Камрань», была чересчур требовательна к условиям посадки, которая в силу мизерной собственной гравитации астероидов по своему существу была не столько посадкой, сколько «стыковкой». При «стыковке» с астероидом, который вращается сравнительно быстро, днище «Камрани» было бы попросту вскрыто, как консервным ножом, неровностями проносящейся мимо поверхности.

Из многих зол было выбрано меньшее. Их астероид – ему присвоили шифр «Орех» – имел среднюю экваториальную скорость четыре метра в секунду. «Среднюю» – потому что форма астероидов весьма далека от идеальной сферы. Например, «Орех» и в самом деле чем-то напоминал приплюснутый грецкий орех в кожуре.

И это еще было очень даже неплохо! Ибо большинство астероидов Угольного Дождя, походящих по размерам, совершенно не годились по форме: какой-то был похож на обломок каменного ножа, другой выглядел как старая картофелина, третий как половинка дыни… Посадка на подобные тела из опасной превращалась в архиопасную.

В общем, третьим критерием была подходящая форма.

Дуэт фрегата «Ретивый» и рембазы «Камрань» возник не случайно.

На борту «Камрани» находился очень ценный груз, без которого операцию и затевать-то не стоило – две двигательно-энергетические группы строящихся линкоров типа «Наварин». То есть те самые «Апогеи», исчадия гостайны, о самом существовании которых Комлев и Поведнов три дня назад узнали от главкома Пантелеева.

Огромный герметичный док, которым располагала «Камрань», был нужен, чтобы создать достойные условия транспортировки для снятых со стапелей секций линкорских корпусов, в которых были смонтированы «Апогеи».

Также в этом вылете «Камрань» служила импровизированным десантным кораблем. На ней дислоцировалось четыреста тридцать человек личного состава и свыше восьмидесяти гусеничных машин 5-го гвардейского астроинженерного батальона ВКС РД. Задачей батальона было «банальное зарытие двигателей „Апогей“ в поверхность астероида», как выразился его командир по фамилии Хладов – человек смелый, но совсем некнижный.

Само собой разумеется, перетащить «Апогеи» и астроинженеров в пояс Угольный Дождь самостоятельно фрегат «Ретивый» попросту не смог бы. Зато лямбда-радиуса его форсированных двигателей Д-2 как раз хватило, чтобы послужить Х-буксиром для «Камрани».

Для стороннего наблюдателя дуэт являл странное зрелище.

«Ретивый» сидел на широком загривке рембазы «Камрань», как лягушонок на маме-лягушке. Казалось, это «Камрань» несет «Ретивого». Хотя на самом деле все было наоборот: фрегат протащил рембазу через Х-блокаду и теперь исполнял функции обычного, орбитального буксира.

Конечно, у «Камрани» имелись собственные маршевые и маневровые двигатели, но мощность и, главное, динамические характеристики у них были скромными. Ни о какой самостоятельной посадке на астероид с такими можно было и не мечтать.

Как все это зоологическое нагромождение будет садиться, закоренелый реалист Комлев не мог взять в толк. Но полагал, что пилотам «Ретивого» виднее. Тем более что астероид «Орех» уже показался в прямой видимости, а Часомерский по-прежнему не подавал никаких признаков беспокойства…

С собой, на стыковочных узлах, они притащили еще восемь «Дюрандалей», одолженных у «Славы» – тех самых, без камуфляжа. Сейчас четверка этих машин ушла вперед, к астероиду, чтобы послужить летающими видеокамерами, с помощью которых «Ретивый» сможет увидеть себя со стороны в ходе посадки.

На экране перед Часомерским возникло лицо старшего пилота Еланова – это его летный бенефис наклевывался с радостной неизбежностью.

– Товарищ командир, вышел на опорную посадочную траекторию. Сближение до единицы через восемьдесят секунд. Прошу вашего разрешения принять командование кораблем на себя.

О, Комлеву была прекрасно знакома эта воистину магическая формула!

Всем известно, что командир космического корабля – первый после Бога и его власть над подчиненными беспредельна. Но поскольку космический корабль – существо при желании очень быстрое и временами походит более на флуггер, нежели на морской корабль, его судьбу на взлете и особенно на посадке решает зачастую пилот, а не командир. Нету командиру места в тех куцых долях секунды…

– Принимайте командование кораблем, товарищ капитан-лейтенант! – торжественно провозгласил Часомерский и, перейдя на будничный тон, спросил: – Кузьма, кстати, ты там с баржой сконтачился? Я имею в виду, с пилотом «Камрани»?

– Точно так.

– Ну хорошо… Если что – докладывай.

«Если что» наступило буквально через три минуты.

Удар был такой, что Комлев пребольно прикусил язык, а Часомерский так и вообще едва не вылетел из своего командирского трона. Беспризорный пластиковый стаканчик с остатками молочного коктейля кубарем свалился с откидного операторского столика и шмякнулся на пол, щедро расплескав содержимое по мягкому кремовому ковролину палубного покрытия. Даже Поведнов оторвался от своего увлекательного радиоромана в диалогах.

– Кузьма, распротвоюмать! – зычным голосом воззвал Часомерский. – Это называется столкновение, а не посадка!

– А это и не посадка, – нервно отозвался Еланов. – Чиркнули по грунту «Камранью».

– Ну что сказать?.. – сердито буркнул Часомерский. – «Опыт, сын ошибок трудных»…

– Сейчас повторю попытку.

Чуткому Комлеву не нужно было даже смотреть на мониторы, транслирующие внешнюю картинку с «Дюрандалей», чтобы воссоздать действия Еланова.

Старший пилот долго, очень осторожно и неуверенно выравнивал сцепку «Ретивый»—«Камрань». Его маневр был скован пусть невысокими, но очень опасными метеоритными бороздами, которыми была располосована поверхность астероида. Выровняться Еланову удалось лишь на высоте в сорок метров. Затем, согласовав свои действия с пилотами «Камрани», которые должны были «подыграть» Еланову днищевыми дюзами, старший пилот трижды пытался уравнять скорость бокового скольжения с убеганием поверхности «Ореха».

Вот в этом-то и была вся загвоздка. Еланов никак не мог подобрать нужный «аккорд», позволяющий ввести боевой дуэт в плоское боковое скольжение. Пару кораблей все время угрожающе заваливало на правый борт!

Еланов отрабатывал другими группами дюз, восстанавливая вертикаль, но ему фатально не везло. Корабли приходили в состояние покоя, имея вовсе не ту боковую скорость, которая требовалась…

– Не могу, командир. Ну не получается у меня. Извини, – от волнения перейдя на «ты», сказал Еланов после десяти минут борьбы с демонами небесной механики.

Комлев искренне сочувствовал неудачам пилота. Он знал, что эти десять минут – они как десять часов в пыточной камере. А вот Часомерский – тот был начисто лишен сострадания к старшему пилоту. И понимать ничего не хотел.

– Что значит «извини»? Что значит «не получается»? Надо сесть. Понимаешь? Н-а-д-о!

– Да я понимаю, что надо. Но я не могу! Не идет оно! – перевозбужденный Еланов перешел на крик.

– Кузьма, не шуми, – тоном няньки, успокаивающей капризное чадо, сказал Часомерский. – Давай отложим это дело на полчаса.

– А через полчаса что будет? Астероид остановится? Или метеоритные борозды рассосутся? Я знаю, понимаешь, знаю, что я его не посажу!

– Хорошо… Ты не посадишь, передай управление Каракозову.

На экране возникло нахмуренное лицо второго пилота.

– Нам, татарам, конечно, все равно… Но я и подавно не понимаю, что с этим летучим гаражом делать. Предлагаю рассмотреть альтернативные варианты. Либо найти другой астероид. Либо пусть товарищи с «Камрани» тупо сбросят свой груз вниз! Ускорение свободного падения здесь мизер. Не разобьется даже хрустальная ваза!

– Чушь городишь, Каракозов, – оборвал его Часомерский. – Этот астероид мы искали двое суток. Ты предлагаешь еще двое суток угробить? Без гарантии, что мы на тот, свеженайденный, сядем? Теперь насчет «тупо сбросить»… Полагаю, это технически неосуществимо. Или как минимум технически бессмысленно. В подробности вдаваться некогда.

Затем произошло неожиданное. Неожиданное для всех, в том числе и для самого Комлева.

Повинуясь какому-то наитию, Комлев покинул свое скромное прибежище рядом с Поведновым, подошел к Часомерскому и, гипнотически глядя тому в глаза, сказал:

– Товарищ капитан третьего ранга, я могу осуществить посадку.

– Что вам для этого нужно?

– Ваше разрешение.

– А какой у вас налет?

– На звездолетах Главдальразведки – две тысячи часов.

– Хм! Много!.. Очень.

– У меня есть опыт. Я садился на астероиды шесть раз. Не сочтите за хвастовство, но по меньшей мере два случая были сложнее нашего.

– Где это вас угораздило?

– В системе Серапион. Если вы знаете, эта звезда – рекордсменка по числу тернарных и квартернарных астероидных субсистем. Я тогда летал на «Снегире», на судне-планетографе. С борта флагмана нашей экспедиции поступили данные, что на нескольких астероидах обнаружены следы искусственной деятельности. Ради этих следов мы, собственно, жизнями и рисковали. Впрочем, оно того стоило…

– Не забывайте, там целая рембаза у нас под брюхом. А она побольше планетографа.

– За время, проведенное здесь, я имел возможность это оценить.

– В таком случае… с Богом! – Глаза Часомерского азартно заблестели.

Комлев не ожидал, что командир «Ретивого» так легко согласится. Не исключено, не ожидал и сам командир. Это был тот редкий случай, когда не люди с их рассуждениями и страхами руководили ситуацией, но ситуация руководила сама собой и людьми, дерзко импровизируя на ходу.

Быстрым, пружинистым шагом, почти срываясь на бег, Комлев покинул ГКП и прошел в носовую пилотскую кабину.

Пилоты – Еланов и Каракозов – посмотрели на него как на сумасшедшего. Однако мешать не стали. Еланов уступил ему место старшего пилота.

Комлев сел, пристегнулся и строго поглядел на Каракозова.

– Вас как зовут, товарищ старший лейтенант? – спросил он.

– Рафаэль, – нехотя выдавил тот.

– Очень приятно. Владимир, – отрекомендовался Комлев. – Вот что, Рафаэль. Вы на меня не обижайтесь, но мне придется попросить вас полностью обесточить ваше рабочее место. Я должен быть уверен, что отвечаю за каждый импульс двигателей. И чувствую каждый из них.

– Вы что, охре… Это, конечно, не запрещено… Но мы ведь даже вашего летного патента не видели!

– Заткнись и выполняй! – твердо сказал товарищу Еланов.

Скроив презрительную мину, Каракозов повиновался.

Комлев подключил свой гермокостюм «Саламандра» к беспроводной сети пилотской кабины. Первым, что он услышал, был голос старшего пилота «Камрани». Еще на ГКП он усвоил: пилота зовут Федор Диденко.

– Говорит капитан второго ранга Комлев. С благословения Часомерского занял рабочее место старшего пилота фрегата. Я пилот первого класса, специалист по сложным случаям. Сейчас мы сообща посадим все это хозяйство… Как слышите меня, товарищ Диденко?

– Слышу нормально, – судя по обрадованному голосу Диденко, у него отношение к этой смене коней на переправе было куда более позитивным, нежели у Каракозова и Еланова. Как видно, ему страстно хотелось побыстрее сесть, хоть как-нибудь. – Очень на вас надеемся!

– Теперь вызываю командира звена «Дюрандалей». Как слышите?

– Лейтенант Бялых на линии! – ответили из эфира.

– У меня к вам будет просьба. Три истребителя прошу развернуть в линию параллельно корпусу «Камрани». Превышение над условным геоидом астероида – сто метров. Удаление дозора от «Камрани» вперед против вращения астероида – единица. Мне очень важно видеть рельеф набегающей поверхности во всех подробностях. Как поняли?

– Нормально поняли. Покажем!

– А четвертый «Дюрандаль» поставьте, пожалуйста, перед носом «Камрани» на минимально безопасном удалении. Это, я так понимаю, метров семьдесят.

– Можно пятьдесят, – подсказал Бялых.

– Тем лучше. Пусть все время показывает надирную точку под «Камранью».

Пока «Дюрандали» перестраивались, Комлев задал несколько вопросов Диденко, пилоту «Камрани». Его интересовала механическая надежность посадочных опор рембазы и импульс ее двигателей. Что касалось опор, худшие опасения Комлева не подтвердились. А вот движки оказались старыми, выгоревшими. Неудивительно, что Еланов с Каракозовым капитулировали перед неуправляемой валкостью этой лохани…

– Теперь проведем, так сказать, эксперимент на натуре, – сказал Комлев пилоту «Камрани». – Ваша задача, товарищ Диденко, не делать ровным счетом ничего. Но как только я скажу «импульс», вы даете полную семисекундную мощность на все без исключения днищевые дюзы… Семь секунд, полная мощность. Ясно?

– Ясно.

– Тогда через минуту начнем.

Комлев придвинул кресло поближе к приборной панели. Выпрямил спину.

Возложил руки на рычаги РУД и РУК, педантично вложил каждый палец в свое колечко на соответствующей штыревой кнопке управления группами дюз.

Водрузил ноги на педали.

После этого все внимание Комлева сконцентрировалось на мониторах, которые показывали тематический видеорепортаж с «Дюрандалей». Его можно было озаглавить «Угрюмые красоты астероида „Орех“.

Под крылом истребителей проползали на удивление разнообразные ландшафты – пологие пылевые «барханы», гряды слипшихся ледовых глыб, змеились пресловутые метеоритные борозды, окаймленные опаснейшими рядами острых обломков. К счастью, среди этого хаоса попадались почти зеркально гладкие пылевые «озера» с покатыми пористыми берегами в морщинах тонких трещин. Комлев недаром выдвинул истребители на километр вперед, против вращения «Ореха». «Дюрандали» показывали то, что нижним камерам «Камрани» предстояло увидеть спустя четыре минуты.

Каракозов и Еланов следили за Комлевым со смесью священного ужаса и по-человечески объяснимой неприязни. Когда на мониторах блеснуло аммиачным инеем особо крупное пылевое озеро, Комлев провокационно подмигнул пилотам и сказал в микрофон:

– Здесь Комлев. Эксперимент – внести!

С этими словами Комлев утопил в пол крайнюю правую педаль, разблокируя тем самым двигательные группы. Подал вперед на три щелчка РУД – рукоять управления двигателями, фиксируя мощность тяги.

И мысленно перекрестившись, щелкнул тремя кнопками, ответственными за обе группы верхних тангажных дюз. Он знал, сейчас черная спина «Ретивого» озарилась восемью столбами призрачного пламенного света. Приборы корабля и его личный вестибулярный аппарат сообщили о возникновении постоянного ускорения три десятых g.

Циферки на обоих альтиметрах запрыгали, отмеряя фактическую высоту и фиктивную – расстояние до геоида.

При этом, когда под сцепкой «Ретивый» – «Камрань» пронеслась очередная гряда обломков, действительная высота рывком уменьшилась на восемь метров, в то время как фиктивная, само собой, этой гряды не заметила.

На фиктивной высоте сорок метров Комлев убрал тягу и ровно через четыре секунды громко скомандовал:

– Диденко! Импульс!

– Импульс пошел! – отозвались с «Камрани».

Благодаря камере четвертого «Дюрандаля», Комлев видел: действительно пошел. Горячие струи из дюз «Камрани» устроили на поверхности астероида настоящий буран. Клубы твердых частиц и пара поглотили набегающий берег пылевого озера.

Через семь секунд Диденко, как и договаривались, выключил двигатели. Ему хватило внутренней дисциплины на то, чтобы сделать это. Но вот оставить происходящее без комментариев было выше его сил.

– Товарищ Комлев, – голос Диденко звучал испуганно, – скорость – девять! Дистанция – тридцать! Надо что-то делать…

– Спокойно! Ничего не трогай!

Через полторы секунды посадочные опоры «Камрани» врезались в податливую пыль «Ореха». Заскрежетала от натуги литерная кемеровская полисталь.

Амортизаторы опор приняли удар на всю длину хода, после чего два из них, не выдержав нагрузки, лопнули.

Но все уже было кончено. «Камрань» зарылась брюхом в пылевое озеро и остановилась с легким креном на правый борт.

Картинка на мониторах сделала бы честь любому научно-фантастическому фильму: «Камрань» утопала по грудь в искристом пылевом вареве, а над его бурлящей верхней границей словно бы парил горделивый силуэт «Ретивого».

Несколько секунд покоя и вновь легкий толчок – это корма рембазы просела в пыль еще на ладонь.

– Вуаля, – вздохнул Комлев. – Сели.

– Ну вы и нахал, товарищ Комлев! – с одобрением сказал Диденко. – Обломали нашей коровушке два копыта…

– Не обессудьте, других вариантов не было.

– Не-е… Ну так и я мог! Тоже мне, высший пилотаж… – Каракозов состроил гримасу.

– Если мог, отчего же не сделал? – поинтересовался справедливый Еланов.

В эфире появился Часомерский.

– Я вам так скажу: если лацпорт рембазы откроется, будем считать, что посадка была штатной. Впрочем, если не откроется, вырежем плазмой… Спасибо вам, товарищ Комлев! Очень ловко вы это с «экспериментом» изобрели. Я даже испугаться не успел.

– Стараемся… – вздохнул Комлев.

Комлев не был профессиональным сверхчеловеком. И первые секунды после посадки ему было очень тяжело. Казалось, голова вот-вот лопнет от переизбытка прилившей к ней крови. В груди озверело бухало сердце. Тряслись руки…

Он покинул носовую пилотскую кабину «Ретивого» и зашагал назад, на ГКП. На половине пути, когда в его наушниках раздался голос Еланова, Комлев вдруг вспомнил, что так и не отключился от беспроводной сети кабины.

– А он ничего, этот штабной, – сказал Еланов. – Я бы не решился…

– Да… Ничего… Хоть с виду – мудак полный, – сердито процедил Каракозов.

Глава 10. На «Орехе».

21 августа 2622 г.

Фрегат «Ретивый»

Астероидный пояс Угольный Дождь, система Макран

Исполнив обязанности буксира, «Ретивый» вернулся к своей привычной специализации эскортного корабля.

Уже без участия Комлева «Ретивый» отстыковался от «Камрани», поднялся и перешел на местную «геостационарную» орбиту, имевшую смехотворный перигей три километра.

Астероид остервенело вращался вокруг своей оси. Каждые три часа над «Камранью» стремительно всходили местные светила, затем столь же стремительно пылевое озеро вместе с рембазой погружалось во тьму.

Приклеенный к геостационару «Ретивый» висел в зените над «Камранью» и бдительно прощупывал окрестности лучами радаров, обшаривал их объективами телескопов.

Меж тем на «Орехе» вершился скромный трудовой подвиг астроинженеров-гвардейцев.

Под началом опытнейшего (и лишь благодаря этому опыту трижды не уволенному из армии за пьянство) майора Хладова обе двигательно-энергетические группы с двигателями «Апогей» были выгружены из «Камрани» через носовой лацпорт.

Лацпорт, к слову, резать не пришлось. Он открылся сам, после легкой кувалдотерапии.

Затем, выгрузив технику, приступили к рытью котлованов. Учитывая ничтожную силу тяжести, извлеченный грунт беззаботно вышвыривали прямиком в открытый космос.

Комлеву казалось, что серьезной проблемой может стать транспортировка второй двигательно-энергетической группы к ее котловану. Как-никак, это было в семнадцати километрах от места посадки «Камрани», на противоположной стороне астероида.

Комлев слабо представлял себе, как вообще удастся отбуксировать на такое расстояние тысячетонную железку.

Даром что в этих условиях она весила сущую ерунду. Но ведь ландшафт был такой заковыристый! Как пройдут по нему инженерные танки-тягачи? Как проложить маршрут между ударными кратерами, трещинами, ледовыми кряжами? Что будет, если широкая, угловатая двигательно-энергетическая группа застрянет между соседними пылевыми барханами?

Комлев и Поведнов с интересом ожидали дальнейших действий майора Хладова. Благо принимать в них участие им было незачем. Поведнов даже разоткровенничался:

– А знаешь, ты хорошо сегодня выступил. Мало того, что нос этим архарам утер, пилотам, я имею в виду, так еще и подколол народ с этим «экспериментом»! Мы-то думали и впрямь «эксперимент», а оказалось – натуральная посадка. – Поведнов засмеялся тихим кашляющим смехом. – Пусть знают нашего брата! А то держат нас, штабистов, за чистых дармоедов, которые, дескать, сами ничего не умеют, только других учат… В общем, спасибо.

Застенчивый в душе Комлев, которого всегда сверх меры смущали чужие похвалы, даже заслуженные, вежливо кивал в ответ на каждую реплику начальника.

– Ты-то мне, скрывать не стану, поначалу не больно понравился… Сам виноват: нос задирал, дичился, опять же прилизанный весь, как актер. Но первое впечатление, слава Богу, обманчивым оказалось… Толковый ты мужик!

– Рад это слышать, Лука Святославович.

Наконец Комлев, уже бордовый от смущения, решился сменить тему. Тем более что второй случай поговорить с Поведновым тет-а-тет мог представиться еще очень нескоро.

– А можно вопрос?

– Говори.

– Что с Любавой Мушкетовой будет?

Поведнов удивленно отшатнулся от Комлева.

– С Любавой? – переспросил он, как видно, удивленный даже не столько тем, что Комлев произнес вслух это имя, сколько тем, что он его вообще знает.

– Да, с Любавой Мушкетовой. С племянницей вашей.

– А что с ней будет? С ней вроде все нормально.

– Как же нормально? Вы же ее на гауптвахту посадили! Под суд отдать собираетесь!

Поведнов лукаво улыбнулся.

– Ну прямо… Прямо под суд. Родную племянницу! Нашел самодура… Попугаю чуток – и выпущу. Поближе к концу операции. А то мало ли, что ей в голову взбредет – заберется еще в «Дюрандаль» и полетит за этим своим Степашиным прямо на Тэрту. Это очень в ее духе – миленького спасать…

– За каким Степашиным? – Комлеву очень хотелось, чтобы его вопрос прозвучал беспечно.

– Ну жених у нее. Капитан осназа Лев Степашин. Он как раз в блокаде этой сидит. Жив или что – хрен его знает… Судя по старым перехватам – четыре дня назад воевал. А сейчас слушаю-слушаю, про всех уже командиров ВКС и десанта наслушался, а про осназ ни полсловечка…

– Так они же вроде… разбежались?

– Да они все время ссорятся, как ее послушать… То вроде бы повздорили в очередной раз, не общались. Он ей что-то там поперек сказал, приревновал, что ли, как это у нас, мужиков, водится… А та как разобиделась! Сумасшедшим его обозвала, прохвоста этого… А потом как узнала эта попрыгунья про Х-блокаду, так испугалась, сразу мириться ей со своим Левушкой захотелось… Вообще, два сапога пара. Оба психованные, горячие, как крутой кипяток. Как начнут собачиться – святых выноси! Вот уже два года волынку волынят. Спрашиваю ее – отчего не женитесь? А она фыркает, шипит, что кошка! «Ты ничего не понимаешь!»…

Новость обожгла Комлева. Он побледнел и плотно сжал тонкие губы.

Что ж, теперь все встало на свои места.

«Ч-черт… как же противно… Да что же это у меня за идиотизм такой – влюбляться в каждую встречную?! А потом больно… Зачем больно? За что?».

К счастью, Поведнов не стал свидетелем горестного ошеломления, в которое ввергли Комлева его немудрящие слова. Вниманием Поведнова полностью завладел панорамный монитор – на нем подчиненные майора Хладова и впрямь занялись чем-то невероятно интересным.

Они были облачены в тяжелые саперные скафандры с укрупненными реактивными ранцами. Человек сто, не меньше, по приказу Хладова выстроились вдоль одной стороны двигательно-энергетической группы, столько же – с другой. Еще человек по тридцать Хладов расставил с торцов, вдоль поперечных герметичных переборок, которые наглухо закупоривали отсек спереди и сзади.

По команде «взялись!» сотни рук, усиленных электромышцами скафандров, схватились за технологические наварки и выступающие концы необрезанных пиллерсов. Без малейшего видимого усилия они оторвали гигантскую железную коробку от поверхности астероида и понесли ее.

Сквозь пелену своих невеселых мыслей (о Любаве-чертовке!) Комлев следил за этим невероятно простым и в то же время по-древнеегипетски масштабным, эпическим процессом.

Когда путь носильщикам преградила пятиметровая скала, похожая на оплывший сморчок, все разом дали короткий импульс реактивными ранцами и взмыли на высоту пятиэтажного дома. Вместе со своей громоздкой ношей, разумеется.

– Любо-дорого посмотреть! Где еще увидишь столько работающих людей одновременно? Кругом роботы одни… У меня вот, еще до всей этой катавасии, помню, трубу в квартире прорвало… И представь себе, вместо сантехника, Сан Саныча нашего, который на пенсию вышел, явился робот какой-то дегенеративный… Я его к месту аварии провел, как он требовал голосом своим кастратским, ну все вроде бы нормально он заклеил… А наутро гляжу – опять течет! Пришлось Сан Санычу звонить – войди, мол, в положение…

Траурный, с омертвевшей, отравленной душой Комлев даже не делал вид, что слушает Поведнова. Перед его мысленным взором маячила злая, стыдливая улыбка военврача Любавы.

Глава 11. Майор Браун-Железнова ставит задачу.

23 августа 2622 г.

Фрегат «Ретивый»

Астероидный пояс Угольный Дождь, система Макран

Астроинженерный батальон майора Хладова трудился по-гвардейски. За два дня была сделана работа, на которую, по нормам мирного времени, пошла бы как минимум неделя.

Но что это были за два дня!

В любую минуту их могли обнаружить и атаковать ягну. Хватило бы одного астрофага и сотни паладинов, чтобы полностью очистить поверхность астероида «Орех» от всякого трудового копошения.

Была и другая опасность. В отличие от ягну не потенциальная, а самая что ни на есть актуальная. Угольный Дождь – один из самых плотных астероидных поясов, известных астрографическому реестру – кишмя кишел мелкими и очень шустрыми булыжниками. Некоторые из них были размером с «Дюрандаль», другие – с волейбольный мяч. Но больше всего было, конечно, крупной щебенки.

Из-за этого камнепада все радары и прочие средства противокосмической обороны «Ретивого» работали круглые сутки. Одиннадцать раз объявлялась метеоритная тревога. То и дело спарки 57-мм зениток открывали шквальный огонь, стремительно расстреливая и без того неновые стволы. Они стремились раздробить метеориты размером с мяч и крупнее. Им то и дело подыгрывали беззвучные залпы лазерпушек – когда требовалось добить обломки раздробленных жертв твердотельных зениток.

Случалось, и радары, и зенитки не могли ничем помочь – в первый день прямым попаданием камня был убит рядовой астроинженерного батальона, во второй день покалечены двое. Также метеориты вывели из строя четыре инженерных танка, но, к счастью, обошлось без жертв…

К середине дня 23 августа майор Хладов рапортовал о завершении работ.

Это означало, что оба транслюксогеновых двигателя «Апогей» зарыты в поверхность «Ореха» на должную глубину. А также, что к ним проведены все необходимые коммуникации: силовые кабели от термоядерного реактора «Камрани» и линии дистанционного управления.

Наконец с «Камрани» под прикрытием бронеплит, которые должны были хоть как-то обезопасить ценнейший груз от метеоритов, к обоим «Апогеям» были доставлены транслюксогеновые баки. Полковник Лацис, головой отвечавший за транслюксогеновую секцию, лично подключил баки к топливной сети двигателей.

После того как прогнали один за другим три цикла холодных включений «Апогеев», космическую однозарядную пушку, изобретенную отделом «Периэксон», можно было считать готовой к стрельбе.

С этой-то радостной вести и начал очередной военный совет Лука Святославович Поведнов. А затем резюмировал:

– Для того чтобы выстрелить астероидом «Орех» по архонтессе ягну, нам недостает лишь одного: данных о том, куда именно стрелять. Подробнее об этом расскажет майор Браун-Железнова.

«Есть женщины в русских селеньях…» – мечтательно глядя на гостью с «Камрани», подумал Комлев.

Майор Браун-Железнова была хороша и мучительно недосягаема. Овальное, без следов косметики, бледное лицо. Тонкий, правильной формы нос. Черные ниточки бровей над глазами цвета весеннего неба. Темно-русые волосы, скрученные в узел на затылке. Выраженная «восьмерка» фигуры. Ах…

Комлев уже знал, что красавицу-майора зовут Александра. И он, к сожалению, не сомневался в существовании мужчин, которым позволено упрощать это имя до интимного «Сашенька»… Так всегда с красивыми и умными женщинами. Они одиноки, только когда сами этого хотят…

– Как все вы знаете, товарищи, – голос у Александры Браун-Железновой был низким, с различимой хрипотцой, – в ходе первого, пробного прорыва Х-блокады фрегат «Ретивый» произвел спин-резонансное сканирование архонтессы. За это вам спасибо. – Браун-Железнова кивнула группе старших офицеров фрегата, один из которых, штурман Рязанский, расплылся в блаженной улыбке. – К сожалению, экипаж фрегата «Ретивый» строго придерживался инструкций, полученных от адмирала Стеклова. Поэтому при сканировании из соображений безопасности фрегат находился на значительной дистанции от архонтессы. Из-за этого мы так и не узнали толком, что же у нее внутри… Картина получилась неполная, разрешение спинограмм низкое. Насколько низкое? Настолько, что мы не видим каналов транслюксогенового контура. А значит, мы не понимаем, куда именно направлять наш фаршированный «Апогеями» «Орех».

– Простите, а можно вопрос? – робея, спросил Базеев. Предыдущие два дня он, подкошенный пищевым отравлением, провел в медицинском блоке. И будучи наконец отпущенным на свободу, принялся всюду совать свой свернутый набок боксерский нос.

– Да, пожалуйста.

– А вот, я помню, во время Наотарского конфликта был случай, все его знают. Имелся астероид джипсов. Ему взорвали люксогеновый реактор. И вся любовь! Почему с архонтессой так нельзя?

– Видите ли, товарищ… Базеев… – с раздумчивым замедлением начала Александра, – у нас есть основания полагать, что архонтесса не имеет единого сверхкрупного источника энергии.

– Но, извините, как же она тогда держит блокаду? Нефизично получается! Мистика!

– Никакой мистики. Единого, сверхкрупного у нее нет. Но есть сеть из множества сравнительно мелких реакторов. В какой из них ни попади, целое фатального ущерба не претерпит… Конечно, это гипотеза. Но ее вам тоже придется проверить. Если выяснится, что мы не правы и архонтесса оснащена одним сверхреактором, это сильно облегчит нам задачу. Будем бить в него! Но если мы правы, единственный способ «выключить» Х-блокаду – разорвать канал гиперскоростной циркуляции транслюксогена.

В дискуссию вступил Часомерский:

– В сущности, основное ясно. Мы летим к архонтессе. Сближаемся. Сканируем ее на всю глубину, даем вам картинку. Вы решаете, куда стрелять.

– Верно, – величественно кивнула майор Александра.

– Теперь я должен услышать главное. На каком расстоянии от архонтессы мы должны пройти на этот раз?

– Идеально – пять километров. Но мы не звери. И требовать этого от вас не будем. Поэтому рекомендуемая дистанция – сто километров.

В кают-компании повисла напряженная пауза. Сто километров! Да это уже не дистанция, а высота! Остаться незамеченным на таком расстоянии просто невозможно. Что будет делать архонтесса, когда заметит фрегат, не знал никто. Но, к сожалению, догадывался, что события будут развиваться вовсе не так, как в журнальных повестях для юношества, где люди дружат с ксенорасами и те раскрывают им тайны мироздания, а ксенорасы учатся у людей любить и бескорыстно делать добрые дела…

Все молчали. Никто из присутствующих мужчин не рвался демонстрировать малодушие перед прекрасной женщиной в темно-красном деловом костюме.

Комлеву очень хотелось задать вопрос майору Браун-Железновой и тем самым обратить на себя ее царственное внимание… И он его задал:

– Скажите, любезная Александра… к сожалению, не знаю вашего отчества… – начал Комлев, улыбаясь со всей томительной лучезарностью, на которую только был способен.

– Дмитриевна.

– Итак, Александра Дмитриевна, – как бы смакуя на языке имя, продолжал Комлев, – что же станется с экипажем «Камрани» и личным составом астроинженерного батальона? Ведь, насколько я понял, в то время как мы на «Ретивом» будем еще находиться возле архонтессы, вы уже отправите астероид «Орех» по нашему целеуказанию!

– Все верно. – Александра ответила Комлеву холодной вежливой улыбкой. – «Камрань» мы оставляем на поверхности астероида в качестве источника энергии для «Апогеев». Все мы, в том числе и астроинженеры, покинем рембазу на штатных спасательных капсулах. Прикрывать нас будут «Дюрандали». Вся наша тюлькина флотилия останется здесь, в поясе Угольный Дождь. Будем ждать помощи. Нас подберет либо возвратившийся фрегат «Ретивый», либо, и это было бы предпочтительнее, корабли адмирала Стеклова, которые ворвутся в систему после выключения Х-блокады… Если же мыслить еще шире, то в систему Макран при условии выключения Х-блокады, вслед за «пробным шаром» в лице кораблей Стеклова, войдет Первый Ударный флот. Он, вы знаете, сейчас находится в системе Иштар в полной боевой готовности. Так что, хочется верить, у командования всегда сыщется лишний корабль для спасения наших скромных персон.

– Но это же большой риск! – воскликнул Комлев. – А вдруг Х-блокаду отключить не удастся? Вдруг что-то случится с «Ретивым»? Чем висеть посреди космоса в тесных спасательных капсулах, не лучше ли прямо сейчас, заранее, связаться с товарищем Ивановым?

Комлев заметил: при упоминании товарища Иванова лицо майора Браун-Железновой построжело, а взор на несколько мгновений затуманился. Дорого бы дал Комлев, чтобы узнать, о чем думала тогда Александра!

– Что касается Иванова, то здесь даже обсуждать нечего, – тихо сказала она. – Еще вчера все исправные корабли Великорасы покинули систему Макран.

Слова Браун-Железновой произвели эффект разорвавшейся бомбы.

– Как?

– Что вы сказали?

– Так ведь Х-блокада!

– Вы так с нами не шутите! – послышалось с мест.

Комлев был в крайнем изумлении от услышанного. Но и прочие его коллеги, судя по всему, тоже! И даже Часомерский! Лишь Поведнов загадочно улыбался в усы.

Наконец Александра, сполна насладившись произведенным переполохом, снизошла до объяснений:

– Да, Х-блокада. Она по-прежнему существует. Но, товарищи, сами-то ягну и чоруги как-то вылетали из системы и попадали в нее на протяжении всех этих дней! Вы об этом не задумывались? Товарищ Иванов – задумался. И ему удалось установить, что корабли противника делали это при помощи специального сооружения, сверхмощных Х-ворот чоругской постройки. Вчера, в результате дерзкой штурмовой операции, объединенным российско-конкордианским силам удалось эти ворота захватить.

Комлев огляделся. Лица у его соседей стали разочарованными, какими-то сонными. «Это что же получается? Мы стараемся их спасти, разблокировать, а они разблокировались сами!» – читалось на них.

– Вы зря расстраиваетесь, товарищи, – с обольстительным грудным смешком сказала Александра. – Потому что на этом хорошие новости для вас у меня закончились. Зато есть две плохие. Первая: мы не знаем, где сейчас находится эскадра Иванова, покинувшая систему через эти Х-ворота. Уцелела она в принципе? Живы ли вообще наши товарищи? И вторая новость: ягну готовы использовать свою стандартную технологию и подорвать звезду Макран-Б при помощи планеты Алборз. Фактически они в большем масштабе намерены сделать то, что пытаемся сейчас проделать мы с их архонтессой… И в наших интересах опередить их!

– А что же мирное население Тэрты, прошу прощения? – спросил ошарашенный новостями Часомерский. – Его тоже, что ли, эвакуировали из обреченной системы через Х-ворота?

– Нет. Насколько мы можем судить по радиопереговорам, такой возможности у наших не было.

– Выходит, если ягну взорвут Макран, население Тэрты сгорит заживо? Все эти городишки, деревни, сельскохозяйственные коммуны?

– Именно так.

– М-да…

В общем, поговорили.

Александра Браун-Железнова вернулась на «Камрань», а Комлев в компании коллег отправился на ГКП фрегата «Ретивый».

На душе Комлева, под тонкой переливчатой пленкой приятного послевкусия от знакомства с обольстительным майором Браун-Железновой, бушевали черные воды тоски и тревоги.

Глава 12. Барин в троечке промчался.

23 августа 2622 г.

Фрегат «Ретивый»

Район архонтессы ягну, система Макран

В сравнении со многими своими соседками, планеты и прочие небесные спутники двойной звезды Макран являли собой компактную систему.

Орбита последней планеты проходила примерно там, где в Солнечной системе расположен Сатурн.

Соответственно, если поддерживать эту домашнюю аналогию, архонтесса ягну квартировала в районе Урана. А границы Х-блокады проходили, как полагало большинство экспертов «Периэксона», примерно через афелий Плутона.

Итак, архонтесса…

Часомерский был вынужден выбирать между двумя различными философиями сближения с ней. Из каждой философии вытекала своя тактика.

Первый вариант, Часомерский для себя назвал его «Выстрел в упор», заключался вот в чем. «Ретивый» совершает Х-прыжок вплотную к архонтессе. «Вплотную» – это двадцать тысяч километров. Затем фрегат включает маршевые двигатели, начинает разгон, подходит к архонтессе ближе… При этом расчеты показывали, что мимо архонтессы фрегат пройдет с достаточно умеренной скоростью восемь—десять километров в секунду.

«Барин в троечке промчался» – так Часомерский назвал второй вариант.

Он был значительно более опасным с точки зрения навигации. Но зато позволял надеяться на уклонение от зенитного огня ягну. Изюминкой этого второго было увеличение разгонной дистанции. Для этого «Ретивый» требовалось вывести из Х-матрицы в пять раз дальше, чем в варианте «Выстрел в упор».

Прогрев Х-двигателей и рутинные маневры по выходу на разгонный трек предоставили Часомерскому лишь двенадцать минут на раздумья.

Но Часомерский в тот день соображал быстро.

Он выбрал за три минуты сорок секунд: вариант два.

После чего приказал по внутрикорабельной трансляции:

– Всем товарищам из отдела «Периэксон» и свободным от вахты членам экипажа фрегата приказываю занять амортизированные кресла и перевести их в противоперегрузочный режим. Специально для «Периэксона»: амортизированные кресла имеют маркировку в виде красной буквы «Г» на подголовнике.

Комлев осмотрел свое кресло: буква, к счастью, на нем имелась. Он щелкнул тумблером. Кресло подалось назад, вынырнули держатели для ног, раздвинулись подлокотники. Сидеть стало совсем неудобно – Комлев всегда чувствовал себя в таких креслах лабораторной крысой, которую пытливый, с изрядным диоптрием студент распинает перед учебным вскрытием.

– Застегнуть гермокостюмы, надеть шлемы! – прозвучал следующий приказ. – Старшим в отсеках проследить за исполнением приказа, доложить на ГКП!

Через пару минут после доклада из отсеков Часомерский отдал последние распоряжения:

– Провести замену атмосферы! Герметизировать отсеки! По фрегату объявляется боевая тревога!

От зуммеров боевой тревоги у Комлева, еще со времен звездоплавательного училища, сладко ныло в подвздошье. Некое обновление в душе обещали эти звуки. Когда оно наступит – это обновление, – Комлев точно не знал. Может быть, его, как лавину, стронет прямое попадание позитронного заряда ягну через каких-то две минуты. А может, оно погодит и наступит лишь спустя часы и дни… Но прежним он уже не останется, нет.

Разгон.

Х-переход.

Доклады из отсеков:

– Есть контакт с архонтессой!

– Трещина в люксогеновом дюаре левого Х-двигателя!

– Тяга на маршевые!

– Импульс на маневровые!

«Началось… – удовлетворенно подумал Комлев сквозь отступающий сизый морок Х-матрицы. – Только что там у них с дюаром? Неужели действительно лопнул?».

Не теряя ни секунды, Часомерский сориентировал «Ретивый» на архонтессу.

Штурман Рязанский произвел прокладку гладкого параболического курса с учетом убегания архонтессы ягну по орбите.

Открылись пусковые шахты зенитных ракет. Зажужжали сервоприводы артиллерийских башен. В носовом торпедном погребе, куда еще на Певеке с превеликими усилиями затолкали гроб спин-резонансного сканера, группа технарей подала на аппарат высокое напряжение.

– Первый каскад мощности маршевых!

– Второй каскад, третий!

Девять хризолиновых дюз с субрелятивистскими скоростями вышвырнули факелы раскаленной плазмы. Фрегат понесся вперед.

Меньше минуты потребовалось операторам систем слежения, чтобы захватить архонтессу ягну тремя метровыми объективами и подстроить систему автофокусировки. После этого отфильтрованный и доработанный парсером видеопоток был передан на мониторы ГКП.

Комлев уже видел фотографии архонтессы, но те были довольно паршивенькие и поразить его траченное жизнью воображение не смогли. А вот сейчас, вживую…

Комлев поежился. Ему вдруг вспомнилось, когда его младшая дочь Леся была розовощекой ясельной крохой, она называла все, что будило в ней страх, «бабаем». А если «это» имело ярко выраженные женские черты (сюда относились и мультяшные ведьмы, и грудастые скифские бабы из Музея Природы), она говорила «бабайка».

Архонтесса была настоящей «бабайкой».

Имея простую, эмоционально нейтральную геометрию – почти правильный октаэдр, – архонтесса при этом что-то очень нехорошее проделывала с отраженным светом и даже с самим пространством вокруг себя. Ее поверхность давала тревожный чугунно-серый отлив. А звезды, что виднелись близ ее кромки, дрожали словно бы в злом, упругом мареве.

Операторы поигрались с увеличением телескопов, стремясь вычленить нерегулярные элементы архитектуры этого грандиозного инопланетного корабля.

Нахмурив брови, Комлев рассматривал глубокие каналы, опоясывающие архонтессу по ребрам октаэдра. Сеть куда более узких и мелких борозд покрывала треугольные грани архонтессы, формируя тошнотворно повторяющийся узор, который сообщал любознательному человеческому глазу уныние и страх…

«Хоть бы скорее ее грохнули уже, мерзость эту…» – добела сжав пальцы в кулаки, подумал Комлев.

– Скорость сто! – звонко отрапортовал штурман Рязанский.

– Хорошо, Сережа, – удовлетворенно отозвался Часомерский. – Что там с коррекциями, определился?

– Определился… Дам первую через полминуты!

«Скорость – сто? – рассеянно подумал Комлев. – Сто… Сто километров в секунду?! И тягу не убирают?! По-прежнему семь g?!».

Комлев знал, чем чревато такое длительное действие сильной перегрузки. И ему было уже заранее жаль своего здорового, сильного, но уже не такого молодого тела, каждая мышца которого была выращена и выхолена им с таким трудом…

– Лука Святославович, разрешите обратиться! – Комлев с усилием повернул голову к распластанному рядом в противоперегрузочном кресле каперангу.

– Охо-хо… – простонал Поведнов. – Не вовремя ты, Володя… Перегрузка проклятая суставы крутит… Ну, давай спрашивай.

– Я вот думаю, если у них на левом Д-2 дюар треснул, так, может, и с правым не лады? Может, я в двигательный схожу?

– Ну и куда ты по семи g сходишь? – с издевкой поинтересовался Поведнов.

– У них скоро должно быть технологическое отключение тяги, чтобы хризолин не поплавить… Я бы и проскочил.

– Сиди уже, скакун! Без тебя в двигательном умников хватает… И каждый со своей кувалдой…

Поведнов закряхтел, похохатывая.

Каперанг оказался прав – хитроумный Часомерский, не желая резко сбрасывать темпы набора скорости, отключал дюзы попарно, и промежутка для «заскакивания» в двигательный так и не случилось – при пяти g без экзоскелета тоже особенно не попрыгаешь…

Расстояние до архонтессы стремительно сокращалось.

Когда они прошли контрольную точку «пятнадцать тысяч», Часомерский скомандовал:

– Включить СР-сканер! Пост дальней связи – как слышите меня?

– Слышим нормально, – отозвались связисты.

– Пробейте на «Камрань» контрольный пакет и запросите подтверждения. Хочу проверить, как Х-связь работает, – зачем-то пояснил он Поведнову.

– Работайте, работайте, золотой мой, – как-то очень по-стариковски поощрил его каперанг.

Комлев быстро прикинул в уме, что через две минуты они будут уже над архонтессой.

Прохождение вдоль нее займет секунд семь.

Но какими будут эти секунды!

Сущий ад…

Однако ад начался раньше.

Ягну приготовили «Ретивому» жаркую встречу.

– Товарищ командир! Наблюдаем две групповые цели! – Голос старшего офицера ПКО срывался. – Пеленг на первую: ноль. На вторую – семь.

«Пеленг – „ноль“? Да они же прямо по курсу!» – сообразил Комлев. На его раскаленном лбу выступило несколько капелек пота.

– Это хоть кто? Паладины? – с ленцой спросил Часомерский.

– Там, похоже, разные есть… Часть – паладины. А часть – даже не знаю. Кто-то покрупнее…

– Наверняка корветы, – устало проскрипел Поведнов. – Их много было в радиообмене эскадры Иванова…

– Да какая нам теперь разница? Валить будем всех! – запальчиво заявил Часомерский.

– Разница есть, – хмуро возразил Поведнов. – Немедленно бросайте всю энергию на носовые генераторы щитов… С корветами шутки плохи… Бьют так, что костей потом не соберешь. Про вас не знаю, а я лично еще у племянницы на свадьбе погулять рассчитываю!

«У племянницы – это значит у Любавы…» – с тоской подумал Комлев. С дурной неотвязностью перед ним встала смуглая полунагая девичья фигурка, скорчившаяся на скамье ночной раздевалки. Несколько секунд ему было больно. Очень больно. Но потом боль ушла.

Как и любой встречный бой в космосе, этот начался внезапно, прошел сумбурно и оставил после себя долгое яростное послевкусие.

– Боевые части на дистанционный подрыв! Ракетный залп по групповой цели на пеленге ноль! – скомандовал Часомерский. – Пилотам разрешаю любые маневры уклонения!

Ракетные шахты фрегата озарились бледными вспышками. Навстречу врагу устремились худощавые щучки зенитных ракет «Вспышка».

В следующий миг защитное поле фрегата запылало диффузионной радугой – это первый позитронный лазер ягну обрушился на чужака.

Старший пилот Еланов с перепугу отработал всеми правобортовыми дюзами.

Фрегат рыскнул влево. Комлеву показалось, что его заслуженная голова вот-вот оторвется от шеи. Поведнов застонал.

– Картинка портится… Прошу вернуть корабль на прежний курс! – взмолился оператор СР-сканера.

– Еланов, слышал? У тебя есть кривулина от штурмана. Вот ее и придерживайся! Хотя бы в общих чертах!

– Слушаюсь, – затравленно отозвался Еланов.

Не успел старший зенитчик порадовать докладом о накрытии восьми целей, как три луча позитронных лазеров чиркнули по центральному кольцу защитного поля. Щитовики тут же сообщили о том, что в таких условиях эмиттеры не проживут и десяти секунд.

«Радостная новость», – бессильно вздохнул Комлев.

Но, как оказалось, главную угрозу в том бою представляли не позитронные лазеры ягну, а их ракеты-пенетраторы.

Паладины поредевшей группы на пеленге «ноль» поняли, что второго залпа с «Ретивого» они не переживут.

И сделали выводы.

Они выпустили фрегату прямо в лоб по три пенетратора и поспешили убраться в глубокий каньон, опоясывающий квадратные бедра архонтессы.

За тринадцать секунд между жизнью и смертью Еланов и зенитчики фрегата сумели сделать невозможное: один за другим пенетраторы разлетались на винтики, прошитые очередями автоматических пушек и лучами лазеров.

А Еланов бросил корабль вниз, к архонтессе, рискуя при потере управления врезаться в ее бок на скорости, нисколько не совместимой с жизнью.

Пенетраторы ягну, рассчитанные на поражение джипсианских астероидов – зловещих каменных увальней с посредственной маневренностью, – не успевали отработать маневр Еланова. И тогда их кремний-нейронные мозги приняли единственно верное решение на подрыв в упрежденной точке…

За полторы секунды железная туша «Ретивого» приняла сотни гиперзвуковых осколков. Некоторые из них проходили фрегат навылет, прошивая переборку за переборкой, словно те были сделаны из газетной бумаги. Другие, встретив многослойную бронезащиту двигательной группы, взрывались с силой артиллерийского снаряда. Третьи, были и такие, лишь процарапали обшивку длинными зазубристыми бороздами и ушли на рикошет…

На ГКП хлынул поток тревожных сообщений о полученных повреждениях.

– Приступайте к борьбе за живучесть! – рявкнул Часомерский. – И я попрошу в ближайшие минуты избавить меня от рассказов о том, где, кому и что продырявило. Не до грибов нам сейчас, товарищи, не до грибов…

– Нелинейный скачок гравитационного возмущения траектории! – закричал пилот Еланов. – У этой дуры сила тяжести!.. Растет!..

Комлеву не требовалось комментариев. Ему было ясно, что в довершение всех бед они рискуют попросту упасть на архонтессу и всему виной будет ее роковое притяжение. Которое невозможно было учесть заранее, поскольку здесь явно работал эффект гравитационного эмулятора, но только отмасштабированный в десятки раз сравнительно с доступными землянам мощностями.

– Давай, Кузьма… Вытаскивай нас как можешь, – не приказал, а скорее попросил Часомерский.

И Кузьма расстарался.

Мгновенно рассчитав, что только тяга кормовых маршевых двигателей в состоянии превозмочь гравитационные чары архонтессы, Еланов головокружительным разворотом поставил корабль «на попа». Ясное дело, «Ретивый» продолжал нестись вперед с интерстелларной скоростью, но теперь архонтесса оказалась ровно под его маршевыми дюзами.

– Высота пятнадцать! – доложил штурман.

И дальше становилось только хуже:

– Высота десять!

– Высота три!

– Нет зажигания на маршевых! – закричал Еланов.

«Прощайте все», – мысленно сказал Комлев.

– Высота семьсот метров!

– Высота двести метров!

Лишь с третьей попытки Еланову, разбившему предохранительный колпак на системе взрывного пуска маршевых, удалось призвать к жизни плазменных джиннов. По бескрайнему плато одного из боков архонтессы хлестнули огненные бичи. В брюхе у «Ретивого» послышался хлопок, затем подозрительный свист.

«Надорвался…» – подумал Комлев.

Корма «Ретивого» неслась над архонтессой на комариной высоте сорок метров. И несмотря на полную тягу маршевых, расстояние это продолжало уменьшаться.

К счастью, впереди черным обрывом уже зиял край архонтессы.

– Еланов, поднажми бортовыми маневровыми! – посоветовал Часомерский.

Этот совет, смехотворный в других условиях, оказался весьма дельным. Крошечное приращение скорости, которое дали маломощные бортовые, протолкнуло фрегат к спасительному обрыву. По плавной параболе «Ретивый» прошел угол архонтессы, разминувшись с ее тусклой обшивкой в считанных метрах.

На связь вышел замначальника двигательного, тот самый Эдуардыч, с которым Комлев уже имел содержательное общение на Певеке, во время памятной вивисекции двигателя Д-2.

– Товарищи, вы не поверите, но приливным эффектом от этой коровы нам маршевые дюзы потянуло.

– И что?

– Они теперь длиннее, чем раньше. На полметра, – похоронным тоном сообщил Эдуардыч.

– Если бы у «Ретивого» была супруга, она была бы довольна, – заметил Часомерский.

В корабельной сети раздался дружный, в несколько глоток, гогот.

Тем временем «Ретивый» стремительно удалялся от архонтессы.

– Ну что там с СР-сканированием? – поинтересовался Часомерский. – Сделали?

– Да вроде… Заканчиваю предварительный просмотр, – сообщил оператор. – Видна макроструктура, похожая на кристаллическую решетку металла. В узлах у нее, вероятно, реакторы. Так что наша кралечка-майор оказалась права… Также вижу тоненькие каналы, параллельные ребрам объекта. Заглубление – сто семнадцать километров от поверхности. Толщина ерундовая. Считанные метры. Состав стенок – какое-то говнище вроде углеродных нанотрубок. А под ними, похоже, транслюксоген, который мы ищем…

– Что значит «похоже»? – въедливо спросил Часомерский.

– А что, по-вашему, наши СР-сканеры имеют в блоке анализа опорные данные по транслюксогену? – нервно парировал оператор.

– Отставить хамство на борту! – одернул его Часомерский.

– Извините… Был неправ.

– В общем, приказываю слить все, что вы там насмотрели, связистам фрегата. Пусть посылают на «Камрань». Там разберутся… Уже пора.

Х-связь, к счастью, работала. Чего уже нельзя было сказать про второй Х-двигатель.

Как оказалось, несколько осколков смогли-таки преодолеть через все слои брони и насмерть поразили систему карданных подвесов. А вместе с ней и блок спин-стержней. Это означало, что улизнуть Х-переходом «Ретивый» уже не сможет.

В общем, и Часомерскому, и остальным стало не до результатов СР-сканирования.

Пролет «Ретивого» мимо архонтессы привел ягну в кипучее бешенство.

Операторы радаров наперебой рапортовали о все новых сворах паладинов, которые устремлялись в погоню за «Ретивым».

К счастью, у фрегата был основательный запас скорости и ягну требовалось время, чтобы развить хотя бы сопоставимую.

Но если паладинам это было нелегко, то корветы справлялись с этой задачей пугающе шустро.

– Шесть корветов на хвосте! – отчеканил оператор.

– Энергию на кормовые! – реагировал Часомерский. – Открыть заградительный огонь в задней полусфере! Слышишь, Еланов, поднажал бы ты еще чуток!

– Нечем жать, отец… Поверь, – как-то безнадежно отвечал старший пилот.

Корветы ягну ударили по «Ретивому» позитронными лазерами и на этот раз удар их был неотразим.

Да, защитное поле отфильтровало девять десятых позитронных потоков. Но разрозненные пучки антиматерии дорвались-таки до тела «Ретивого».

Две серии взрывов погремели вдоль днища. Отключилась центральная группа маршевых дюз. Прервалась связь с Елановым и оператором СР-сканера.

– Еланов, что там? Каракозов, отзовитесь! – уже в десятый раз спрашивал Часомерский.

Ответа не было.

Это могло означать что угодно – от наихудшего до почти безобидного. Наихудшее: пилоты погибли. Безобидное: перебило каналы связи. Узнать наверняка, что же произошло в пилотской кабине, можно было только при помощи метода, известного со времен неолита: личной явкой.

– Товарищи торпедисты, кто там не особо занят, сбегайте в пилотскую. Гляньте, отчего связи нет! – попросил Часомерский.

– Меринов пошел уже, – ответили из торпедного.

Прошло две тревожных минуты. Наконец, новости.

– Товарищ командир… Там железо кипело… Палуба пузырями стала… Пройти невозможно.

– Дверь открыть можешь?

– Да какое там!

На интуицию Комлев никогда не жаловался. Так вот эта самая интуиция уже две минуты назад подсказала ему: ни Каракозова, ни Еланова, его старых, считай, знакомых, больше нет в живых. Часомерский еще только связывался с запасной пилотской кабиной, которая располагалась на три палубы выше ГКП, в верхней надстройке, а в душе у Комлева уже зрело решение.

– Запасная, слышите меня?

– Да, – ответил Часомерскому молодой, запинающийся голос. – Пилот Одинцов… говорит.

– Тут, похоже, товарищ Еланов рулить больше не сможет некоторое время… Готовы принять управление?

– Я? Управление? Да, конечно, – даже по внутрикорабельной трансляции было слышно, как часто и испуганно дышит «запасной» пилот Одинцов.

Комлев высвободился из плотных объятий фиксаторов. И, выпрямляясь, благо это было почти не трудно при двух g (все это время тяга неумолимо падала – и вот результат!), обратился к Часомерскому:

– Товарищ командир, второй раз за три дня прошу у вас разрешения на пилотирование «Ретивого»…

– Вы не доверяете товарищу Одинцову, Владимир? – спросил тот.

– Сейчас не до вежливости… Не доверяю.

– Безосновательно?

– Считайте, безосновательно.

– Понял. Считайте, мое разрешение у вас есть. Одинцов будет помогать. Лифт, который доставит вас в запасную летную кабину, находится сбоку от туалета.

Заняв рабочее место пилота, Комлев первым делом попробовал поднять тягу маршевых.

Тщетно.

Тогда он вообще выключил их и стремительно развернул фрегат носом к противнику.

– Товарищ командир, – обратился он к Часомерскому, – перебрасывайте всю энергию на носовые щиты. Уйти уже не получится! Будем драться! Мое мнение – если не применить торпеды сейчас, вскоре их будет некому применять.

– С мнением согласен.

Единственное, что мог сделать Комлев для спасения корабля, – маневрировать как можно более дерзко. Корветы ягну прошивали пространство смертоносными рапирами позитронных лазеров хотя и достаточно интенсивно, но все же неприцельно, как бы врастопырку. Кроме того, у этих мощнейших орудий имелось известное время релаксации, вести непрерывный огонь корветы не могли.

Эти обстоятельства давали некоторые надежды на уклонение.

В тот день Комлев был в ударе.

«Ретивый», оправдывая свое название, резко бросался из стороны в сторону, шел юзом и крутил циклоиды с предобморочными перегрузками.

Опытные офицеры-помехопостановщики чутко реагировали на все эти кульбиты, подыгрывали Комлеву чем могли. В ход пошли один за другим три скоростных фантома, которые на время дезориентировали противника. Выпуск фантомов офицеры прикрывали пылевыми завесами типа «вуаль», чьи полотнища хотя и ненадолго, но все же застили ягну обзор. Даже примитивным трюкам с отстрелом ДФФ-волокон нашлось место в этом представлении…

Комлев бросил взгляд на часы – восемь минут… Они живут уже целых восемь минут!

– Этот подвиг я посвящаю Любаве Мушкетовой, – с грустной усмешкой сказал Комлев.

– Что вы сказали, извините? – переспросил пришибленный страхом Одинцов.

За эти минуты фрегат «Ретивый» успел отстрелять по корветам почти все содержимое своих ракетно-торпедных погребов. Это отвлекло корветы и заставило их, как сказали бы в Генштабе, пересмотреть концепцию боя. Они прекратили сближение и держались теперь на почтительном удалении. Но электронные мороки и оптические иллюзии инфоборьбы обещали вот-вот рассеяться и вновь открыть «Ретивый» противнику…

Что делать дальше, Комлев понятия не имел. И от этого ему стало весело.

А тут еще Одинцов, вероятно, решив позабавить его, сказал:

– Глядите, товарищ кавторанг, архонтесса задымила!

Комлев нервно рассмеялся.

– Трубочку раскурила, да?

– Да я серьезно, поглядите!

Комлев небрежно перевел взгляд на монитор, который приворожил его помощника.

– Черт возьми, – удивленно пробормотал Комлев. – Действительно дымится! Да еще и крутится… Ведь крутится, Одинцов?

– Крутится… – ошарашенно подтвердил тот.

Да, архонтесса теперь вращалась вокруг оси – как самая заурядная орбитальная станция. Из ее «утренней» грани, которая сейчас как раз подставляла себя свету Макранов, били три тугих струи желто-серого газа. Только на высоте километров в сто эти струи распадались на отдельные облака. Там они нехотя таяли и, повинуясь аномальному тяготению архонтессы, опадали вниз призрачными псевдокисейными занавесями.

– Этак у нее и атмосфера образуется… – раздумчиво заметил Одинцов.

И тут до Комлева наконец дошло.

– Да что атмосфера! При чем тут атмосфера?! Это же последствия взрыва! Наши все-таки сумели! Сделали! Засунули ей «Орех» в самое брюхо! Подавилась, тварь! Сейчас сдохнет, я тебе говорю! Сдо-о-охнет! – захлебываясь, кричал он.

Ликование Комлева было таким бурным, что даже Одинцов встревожился.

– С вами все в порядке, товарищ кавторанг?

Прорезался Часомерский:

– Владимир, как вы думаете, это оно?

– Думаю, да! Сейчас мы все увидим!

И они действительно увидели.

Но совсем не то, на что рассчитывал Комлев. Операторы радаров доложили, что впереди по курсу «Ретивого» обнаружены восемь новых целей.

Учитывая огромную скорость фрегата, он должен был пройти мимо этих объектов через считанные минуты.

Корветы, к слову, держались за «Ретивым» как приклеенные. Может, не видели, что творится с архонтессой. А может, не придавали этому значения.

Более того, количество преследователей на радарах «Ретивого» резко увеличилось.

Обгоняя корветы, к фрегату рвались три группы неопознанных летательных аппаратов – каждая численностью до российского авиаполка.

Эти аппараты были заметно меньше корветов, но раза в четыре крупнее паладинов.

«Авиаполки» разделились. Один шел прямо на фрегат, два других, увеличив скорость, явно намеревались взять его в клещи.

– Одинцов! Выясни, пожалуйста, что там с этой загадочной восьмеркой объектов на наших острых курсовых углах. Может, операторы радаров ошиблись? И их вообще нет?

Одинцов с полминуты изучал информацию на тактическом терминале, о чем-то коротко переговорил с Часомерским. Затем отчитался:

– Объекты, к сожалению, на месте. Опознать их нет возможности. Наш запросчик «свой—чужой» сломан, сами объекты как бы «замазаны» оптическими помехами… Единственное, что можно сказать: они приближаются.

– Ну это я и сам вижу, – буркнул Комлев.

Уцелевшие зенитки фрегата открыли заградительный огонь по приближающимся аппаратам ягну. Плотность огня была незавидной. Но лучше уж незавидная, чем никакая.

Комлев развернул фрегат бортом к центральному «авиаполку» атакующих, прикинув, что благодаря этому «Ретивый» сможет задействовать уцелевшую кормовую батарею лазерных пушек.

Затем он включил все левобортовые дюзы. Это обещало оттянуть неизбежную роковую развязку еще не несколько секунд…

Больше он сделать ничего не мог.

Комлев демонстративно убрал руки с органов управления и сложил их на груди.

Одинцов уронил голову на панель управления – как школьник на парту.

Часомерский тоже помалкивал.

Внутрикорабельная трансляция словно бы умерла. Все боевые расчеты были заняты каждый своим делом. Докладывать было не о чем, да и в общем-то уже незачем. И вдруг тишину вспорол крик, наполненный радостью до краев – крик оператора систем слежения.

– Мужики! Объекты по курсу опознаны! Это «Слава»! «Севастополь»! В общем, корабли Стеклова! «Слава» только что подняла сорок флуггеров!

– Ты уверен? – гробовым голосом спросил Часомерский.

– Сто пудов, товарищ командир!

– В таком случае, Комлев, слушай приказ: начинай торможение.

– Есть торможение!

Конечно, скорость фрегата была колоссальной. И даже если бы все маршевые дюзы были исправны, погасить ее так быстро, как мечталось Часомерскому, все равно не удалось бы. Поэтому фрегат проскользнул между железными утесами «Славы» и «Севастополя», как стриж между двумя стоэтажными башнями гостиницы «Россия».

Проскользнул – и понесся дальше, отчаянно семафоря подгоревшими дюзами.

Поэтому Комлеву, Поведнову, Часомерскому и экипажу фрегата «Ретивый» было не суждено воочию насладиться торжеством русского оружия.

Они не увидели, как сотни зенитных ракет и десятки флуггеров устремились на перехват ракетоносцев ягну. А это были именно ракетоносцы, увешанные смертоносными пенетраторами. Волны ягну, имевших ту же проблему, что и фрегат «Ретивый» – чересчур высокую скорость, – разбились о несокрушимую твердыню эскадренной ПКО. Лишь немногие из них успели отстреляться пенетраторами по «Славе» и «Севастополю». И уж вовсе никто из них не помышлял больше о преследовании «Ретивого».

А вот последнюю минуту архонтессы в системе Макран с борта «Ретивого» наблюдали.

Нет, она не взорвалась. И даже дымить она прекратила.

Но все же повреждения, нанесенные астероидом «Орех», были очень серьезными. И кто-то там внутри архонтессы счел опасным ее дальнейшее пребывание в системе. Ибо Х-блокада не работала, двери в систему Макран распахнулись и ксеносы прекрасно понимали, что вот-вот сюда ворвутся десятки маленьких – по меркам ягну – кораблей землян. Но с этих маленьких кораблей взлетят сотни аппаратов, неуязвимых для их позитронных пушек, и боевые потери сразу же из высоких превратятся в оскорбительные, позорные, совершенно неприемлемые.

На изумленных глазах Комлева октаэдр архонтессы претерпел трансформацию, которой бы позавидовала любая земная игрушка-головоломка.

Грани архонтессы распались на множество отдельных треугольников. Каждый треугольник развернулся вокруг своей оси на определенный угол. На несколько секунд архонтесса стала похожа то ли на железного ежа, то ли на шипастую рыбу-коробочку. Сходство усиливалось тем, что вслед за разворотом треугольных участков обшивки грани архонтессы вспучились, и она, увеличившись в объемах, приблизилась по форме к сфере…

Сфера эта не была гладкой. Она была по-прежнему набрана из множества треугольников и дополнительных граней, выдвинувшихся из глубины конструкции. При этом та грань, которая раньше дымилась, осталась как бы искалеченной. В ней зиял глубокий кратер. Из трещин в его поверхности извергся фонтан блестящих обломков. Хаотически вращаясь, они поспешили выйти на орбиту вокруг архонтессы, ослепительно искря и пританцовывая в лучах двойной звезды.

А затем архонтесса исчезла вместе со всем своим инофизическим колдовством.