Глава 8.

Мэри медленно проехала десять километров до своей квартиры на Ричмонд-Хилл. Она жила в Обсерваторном переулке, рядом с обсерваторией Дэвида Данлапа, когда-то — хотя и очень давно и недолго — владевшей самым большим в мире оптическим телескопом, а сейчас из-за огней Торонто низведённой до положения астрономического кружка.

Мэри купила здесь кондоминиум из соображений безопасности. Когда она выезжала на подъездную дорожку, охранник у ворот помахал ей, хотя Мэри и не хотела встречаться с ним взглядом — с ним или кем-либо ещё. Она проехала мимо подстриженных газонов и огромных сосен, объехала вокруг и спустилась в подземный гараж. Её парковочное место было вдалеке от лифта, но она никогда не боялась идти через гараж, даже глубокой ночью. Камеры свисали с потолка, между трубами водопровода и канализации и пожарными разбрызгивателями, торчащими вниз словно носы кротов-звездоносов. Каждый шаг её пути от парковки до лифта находился под наблюдением, хотя сегодня, этим жутким вечером, она не хотела, чтобы её кто-нибудь видел.

Можно ли догадаться о том, что случилось, по её походке? По её склонённой голове, по тому, как она запахивает жакет, словно даже застёгнутый на все пуговицы он недостаточно надёжен, недостаточно закрыт.

Похоже, уже никогда в жизни она не будет чувствовать себя достаточно закрытой.

Она вошла в вестибюль лифта P2, открыв сначала одну, потом вторую дверь. Потом нажала единственную кнопку вызова — отсюда можно было уехать только наверх — и стала ждать, пока приедет одна из трёх кабин. Обычно, дожидаясь лифта, она просматривала объявления, оставленные жильцами либо администрацией. Но сегодня Мэри упёрлась глазами в пол, покрытый обшарпанной выщербленной плиткой. Здесь не было цифрового индикатора, по которому можно бы было следить за приближением кабины, как двумя этажами выше в главном холле, и хотя за пару секунд до открытия дверей кнопка вызова гасла, Мэри решила не следить и за ней. О, ей не терпелось попасть домой, но после первого взгляда вскользь она уже не смогла заставить себя посмотреть на светящуюся стрелку.

Наконец, двери дальнего от неё лифта разверзлись. Она вошла и ткнула кнопку четырнадцатого этажа — на самом деле то был тринадцатый, но этот номер считался несчастливым. Над панелью с кнопками этажей поблёскивала стеклянная рамка с отпечатанным на лазерном принтере объявлением: «Удачного дня. Ваш Совет Директоров».

Лифт начал подъём. Когда он остановился, дверь судорожно откатилась в сторону, и Мэри вышла в коридор, недавно застеленный по распоряжению того самого Совета Директоров ковровой дорожкой жуткого томатного цвета, и подошла к двери своей квартиры. Она пошарила в сумочке, нашла ключ, вытащила его…

…и уставилась на него сквозь застилающую глаза пелену слёз; сердце снова тревожно затрепыхалось.

У неё была цепочка для ключей, на конце которой, подаренный двенадцать лет назад тогдашней свекровью, очень практичной дамой, висел SOS-свисток[5] из жёлтой пластмассы.

У неё не было возможности им воспользоваться, пока не стало слишком поздно. О, она могла бы свиснуть в него после нападения, но…

…но изнасилование — это насильственное преступление, и она осталась жива. У её горла держали нож, но её не ранили, не изуродовали. Однако если бы она свистнула в свисток, насильник мог вернуться, мог убить её.

Послышался тихий звон — прибыл ещё один лифт. Один из её соседей через секунду появится в коридоре. Мэри вставила ключ в замок — свисток закачалася на цепочке — и быстро вошла в тёмную квартиру.

Она стукнула по выключателю и включила свет, потом повернулась и заперла замок на все обороты.

Мэри сбросила туфли и прошла в гостиную с её персиковыми стенами, заметив, но не обратив внимания на подмигивающий ей красный глазок автоответчика. Она прошла в спальню и сняла с себя всю одежду — одежду, которую, она знала, придётся выбросить, потому что она никогда не сможет носить её снова, которая никогда снова не станет чистой, сколько её не стирай. Потом пошла в ванную, смежную со спальней, но не стала включать свет — хватало того, что проникал из спальни от лампы с витражным абажуром на ночном столике. Она забралась в душевую кабинку и в полумраке скребла и тёрла, пока кожа не начала саднить, а потом достала тяжёлую фланелевую пижаму, которая так выручала её в особо холодные зимние ночи, которая закрывала всё её тело целиком, и надела её на себя, заползла в постель, свернулась клубком, трясясь и снова плача, и наконец, наконец, наконец, промучившись несколько часов, провалилась в тревожный сон. Ей снилось, что её преследуют, что она сопротивляется, и что её режут ножом.

* * *

Рубен Монтего никогда не видел своего самого главного босса, президента «Инко», и очень удивился, обнаружив, что его номер есть в телефонном справочнике. С ощутимым трепетом Рубен набрал его.

Рубен гордился своим работодателем. «Инко» начинала, как и многие канадские компании, в качестве дочернего подразделения американской фирмы: в 1916 было создано канадское отделение Международной Никелевой Компании, горнодобывающего концерна со штаб-квартирой в Нью-Джерси. Но двенадцать лет спустя, в 1928, канадское отделение стало головной компанией путём обмена акций.

Основным местом деятельности «Инко» был метеоритный кратер здесь, в Садбери, где 1,8 миллиардов лет назад астероид размером от одного до трёх километров врезался в Землю на скорости пятнадцать километров в секунду.

Богатство «Инко» росло и падало в соответствии с колебаниями мирового спроса на никель; компания обеспечивала треть его мирового производства. Но всё это время «Инко» старалась быть добросовестным корпоративным гражданином[6]. И когда в 1984 Герберт Чен из Калифорнийского университета заявил, что глубина принадлежащей компании шахты «Крейгтон», её низкая природная радиоактивность и близость к хранилищам тяжёлой воды, производимой для использования в канадских реакторах CANDU, делают её идеальным местом для размещения самого большого в мире нейтринного детектора, «Инко» с готовностью согласилась бесплатно предоставить учёным место, а также, за отдельную плату, провести работы по подготовке детекторной камеры размером с десятиэтажный дом и прокладке ведущего к ней 1200-метрового штрека.

И хотя Нейтринная обсерватория Садбери была совместным проектом пяти американских и двух канадских университетов, Оксфорда, а также американских Лос-Аламосской, Брукхейвенской и Лоуренсовской национальных лабораторий, обвинения в незаконном проникновении против неандертальца мог выдвинуть только владелец шахты. То есть, «Инко».

— Здравствуйте, сэр, — сказал Рубен, когда президент снял трубку. — Прошу простить за то, что беспокою вас дома. Это Рубен Монтего, я врач на шахте…

— Я знаю, кто вы, — прервал его приятный низкий голос.

Рубен на мгновение смешался, потом продолжил:

— Сэр, я звоню вам, чтобы попросить позвонить в RCMP и сказать им, что вы не собираетесь выдвигать никаких обвинений против человека, найденного внутри Нейтринной обсерватории Садбери.

— Я слушаю.

— Мне удалось убедить госпиталь не выписывать пока этого человека из больницы. Поглощение большого количества тяжёлой воды, согласно «Перечню опасных материалов», может привести к смерти. Она влияет на осмотическое давление в клеточных стенках. Конечно, он не мог выпить её столько, чтобы нанести себе ощутимый вред, но мы воспользовались этим в качестве предлога для того, чтобы оставить его в больнице. Иначе его бы уже упекли в каталажку.

— В каталажку, — повторил президент с явным удовольствием.

Рубен смешался ещё больше.

— В любом случае, как я сказал, я не думаю, что ему место в тюрьме.

— Расскажите мне, почему вы так думаете, — потребовал голос.

И Рубен рассказал.

Президент компании «Инко» был решительным человеком.

— Я позвоню им, — сказал он.

* * *

Понтер лежал на… предположительно, это была кровать, но она не была утоплена в пол, чтобы лежащий находился на одном с ним уровне; наоборот, она была приподнята над полом на неприятного вида металлической раме. А подушка была бесформенным мешком, наполненным непонятно чем, но уж точно не высушенными кедровым орешками, как подушки у него дома.

Лысый человек — Понтер заметил, что на голове у него пробивается щетина, так что отсутствие волос не было врождённой особенностью, а достигалось искусственно — покинул комнату. Понтер лежал, закинув руки за голову — это создавало черепу более привычную опору, чем здешние подушки. Хак это не мешало: её сканеры воспринимали всё в радиусе нескольких шагов, а оптический объектив ей был нужен только для того, чтобы рассмотреть что-то за пределами этого радиуса.

— Сейчас, очевидно, ночь, — произнёс он в пространство.

— Да, — ответила Хак. Понтер почувствовал слабую вибрацию кохлеарных имплантов прижатым к ладоням затылком.

— Но снаружи светло. В этой комнате есть окно; похоже, у них искусственное освещение и внутри, и снаружи.

— Интересно знать, зачем? — сказала Хак.

Понтер поднялся — так странно было свешивать ноги с края кровати и нащупывать пол где-то внизу — и заспешил к окну. Было слишком светло, чтобы разглядеть звёзды, но…

— Вон там, — сказал Понтер, поворачивая запястье к окну, чтобы Хак могла видеть.

— Да, это земная луна, — сказала Хак. — Её фаза — примерно последняя четверть — в точности соответствует сегодняшней дате: 148/118/24.

Понтер покачал головой и вернулся на странную приподнятую кровать. Он сел на её край; без опоры для спины сидеть было неудобно. Потом дотронулся до левой стороны головы, которую забинтовал человек с замотанной тканью головой — возможно, подумал Понтер, этот человек тоже серьёзно ранен.

— Голова болит, — сказал он в пустоту.

— Да, — согласилась Хак. — Но ты же сам видел нутрограммы, которые они сделали; серьёзных повреждений нет.

— Но я чуть не утонул.

— Это так.

— Так что… возможно, у меня повреждён мозг. Аноксия и всё такое…

— Думаешь, у тебя галлюцинации? — спросила Хак.

— Ну, — сказал Понтер, обводя рукой комнату, — как ещё объяснить всё это?

— Если у тебя галлюцинации, — ответил компаньон после короткой паузы, — то мои слова о том, что это не так, могут быть их частью. Так что нет никакого смысла пытаться тебя разубедить, не правда ли?

Понтер снова улёгся на кровать и уставился в потолок, на котором не было ни хрономеров, ни украшений.

— Тебе обязательно нужно поспать, — сказал Хак. — Возможно, утром ситуация прояснится.

Понтер едва заметно кивнул.

— Белый шум, — сказал он. Хак повиновалась и начала проигрывать через кохлеарные импланты тихое, успокаивающее шипение. Но несмотря на это Понтер ещё долго не мог заснуть.