ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ХИЖИНА У МОРЯ.

1.

Берег только на первый взгляд казался пустынным, Если бы Яцько мог внимательнее всмотреться, то заметил бы тёмную хижину из грубо обтёсанных сосновых брёвен, приютившуюся в удобной ложбине под защитой искривлённых морскими ветрами деревьев.

Низкие двери хижины широко раскрыты. На пороге примостился старик с рыбацкой сетью, унизанной тугими поплавками из белой коры берёзы. Старик перебирал её узловатыми пальцами, находил разрывы и ловко сплетал оборванные концы кручёными пеньковыми нитками.

Лицо у деда тёмное, изборождено морщинами, но по-стариковски красивое. Седые волосы обрамляют высокий загорелый лоб и спадают тяжёлыми волнами по сторонам. Чёрные, слегка потускневшие глаза внимательно смотрят из-под косматых бровей. Воротничок чистой белой сорочки стянут синей ленточкой, свидетельствуя, что в доме есть заботливые женские руки.

И в самом деле, из-за угла хижины выбежала небольшого росточка, пухленькая девушка с деревянным вёдерком в руке. Расплёскивая от волнения густое козье молоко, бросилась к старику:

— Леле, мале![70] Посмотри, дедуся, на море! Корабль тонет! Люди падают в воду, люди!.. Надо спасать! Бежим на берег! Да скорее же!

Старик отбросил сетку, встал и, приложив руку ко лбу, взглянул на море. Там, у прибрежной каменной гряды, чернело над водой перевёрнутое вверх килем судно. Прибой терзал его, тащил к берегу. Поодаль в воде барахтались люди. Сквозь шум волн доносились крики отчаяния.

— Скорее!.. — вскрикнул старик и неожиданно быстро, что никак не соответствовало его степенному виду, подпрыгивая, побежал за девушкой к берегу.

В небольшом, хорошо защищённом от ветра заливе стояла рыбацкая лодка. Девушка добежала первой, схватила весла. Старик спешил за ней.

— Подожди, Марийка! Я с тобою!

Он с ходу прыгнул в лодку. Под сильными взмахами весел лодка быстро выскочила из залива и ринулась наперерез бурунам к барахтающимся в волнах людям.

Первым взобрался в лодку Яцько. Он помог неожиданным спасителям вытащить из воды Златку и Якуба, который уже совсем обессилел.

Звенигора и Спыхальский не стали влезать в лодку, чтобы не перевернуть её, а плыли рядом, держась за борта.

— Это твой отец? — спросила девушка, указывая на Якуба, когда они добрались до берега.

— Да, — ответила Златка.

— А где мама?

— У меня нет мамы. Я сирота.

Это была почти правда. Ведь Златка совсем не знала своих родителей. Да и неизвестно, живы ли они ещё.

— Бедняжечка, — пожалела Марийка гостью и, введя её в дом, вытащила свою сухую одежду, чтобы Златка переоделась. — Не горюй. Хорошо, что осталась жива. А сирот много на свете… Я тоже сирота.

— А разве это не твой папа?

— Нет, это мой дедушка. Он один у меня родной. Папу и маму я даже не помню. Их казнили, когда я была совсем маленькой…

— Казнили? Кто?..

Марийка запнулась, словно заколебалась — говорить или нет? Её загорелое смуглое лицо опечалилось, а глаза покрылись влагой. У девушки сильные натруженные руки, широкие, как у юноши, но по-женски округлые плечи. Невысокая, полная, крепкая, как наливное яблочко, она была сильной и по-своему красивой. Все, кто знал Марийку, даже дедушка, звали её дунда, то есть толстушка. Она не обижалась и приветливо отзывалась на прозвище.

— В нашем селе скрывались тогда гайдутины, повстанцы, — сказала Марийка тихо. — Янычары дознались об этом, наскочили. Спалили все хаты, а людей поубивали. Тогда и мои родители погибли… Дедушке удалось выхватить меня из огня и убежать в горы. Назад он уже не вернулся. Построил здесь хижину, и стали мы с ним жить у моря. Дедушка ловит рыбу, а я пасу овечек и коз, собираю в лесу грибы, орехи, груши, алычу…

— А гайдутины, о которых ты говоришь… они и до сих пор здесь есть? — Златка понизила голос.

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Страшно стало… Вдруг сюда придут…

— Глупенькая… — Марийка засмеялась. — Гайдутины — добрые, хороших людей не трогают… Да и ты, хотя и турчанка, а вон как хорошо по-нашему говоришь. Будто настоящая болгарка.

— У меня няня была болгарка.

— Вот оно что…

Хотя голос у Марийки по-прежнему звучал ласково, однако в глазах появился холодок. Внимательно взглянув на Златку, она поднялась с места.

— Ой, леле! Я и забыла, что у меня чорба[71] варится!..

2.

Марийка выбежала в сени, а старик обратился к своим гостям:

— Прошу, другари[72], в дом старого Момчила. Марийка наварила чорбы, а к ней найдутся и хлеб и брынза. Да и бутылочка ракии не помешает…

— Спасибо, бай Момчил, мы с большой благодарностью воспользуемся вашим гостеприимством, — ответил Звенигора. — По правде говоря, здорово животы подвело за эти дни.

— Откуда путь держите, другари? И кто вы такие?

Звенигора ждал этого вопроса. И хотя дед Момчил казался ему честным человеком, ответил так, как уславливались:

— Плыли из Трапезунда в Варну. Со своим хозяином, купцом. Мы казаки… А веры христианской…

— Руснаки, выходит! — обрадовался старик. — Это хорошо! А чего же вы панькаетесь со своим хозяином? Можно подумать, что он вам дядюшка или брат… За ноги бы турка — да в море, антихриста! А сами — айда до дому!

Беглецы переглянулись и облегчённо вздохнули. Оказывается, они попали к друзьям. Или, может, хитрый дед испытывает их? Но не похоже.

— Про волю мы и сами думаем, бай Момчил, — отвечал Звенигора. — Кто не хочет вернуться домой, на волю? Но не пришло ещё время… А хозяин наш, Якуб, человек добрый, даром что турок… А Адике, его дочка, тоже хорошая девушка. Мы не можем причинить им зла. А если кто нападёт, будем защищать. Не так ли, друзья?

— А как же! — выкрикнул Спыхальский. — За пана Якуба жизни не пожалеем!

— Гм, похоже, что этот турок вам все-таки вроде родич, — удивился Момчил. — Ну да бог с ним… Пошли обедать!

Звенигоре показалось, что старик с подозрением оглядел их, но значения этому не придал. Хотелось быстрее поесть и заснуть. Тяжёлые, бессонные ночи на море давали о себе знать.

Обед был вкусный. Ароматная чорба с бараниной всем понравилась. Пан Спыхальский, выпив кружку ракии, забыл шляхетские правила и громко хлебал наваристый суп, как самый обыкновенный хлоп. Звенигоре виноградная ракия показалась далеко не такой крепкой, как запорожская горилка, но, не желая обидеть гостеприимного хозяина, он хвалил и ракию, и чорбу, и солоноватую брынзу.

После обеда всех стало клонить ко сну. Златку Марийка повела в свою комнатку, а мужчинам постелила на чердаке. Там лежало свежее сено, и измождённые беглецы мигом заснули.

Когда Звенигора проснулся, стояла уже ночь. На чердаке было темно. И Яцько, и Спыхальский крепко спали.

Звенигора повернулся на другой бок, подложил под голову кулак и снова закрыл глаза. Но на этот раз заснуть ему не удалось. Из сеней донёсся приглушённый шёпот. Говорил Момчил:

— Подожди, Драган, я закрою ляду на чердак, чтобы гости, чего доброго, не слезли. Пусть храпят себе до утра!..

Звенигора затаил дыхание. В чем дело? Что там происходит внизу? Почему Момчил опасается их?

Тихо стукнула ляда. Скрипнул засов. В сенях снова послышались голоса, но теперь ничего нельзя было разобрать. Потом открылись наружные двери и настала чёрная тишина.

«Эге, тут что-то неладно, — подумал Звенигора. — Не затевает ли старый недоброе? Может, хочет выдать турецким властям? За пойманного невольника-беглеца платят хорошие деньги».

Арсен хотел разбудить товарищей, но передумал. Втроем в этой непроглядной темноте они поднимут такой шум, что Момчил и его сообщники сразу их услышат. Нет, лучше самому обо всем разузнать.

Ещё днём он по казацкой привычке, ложась спать, осмотрел чердак и приметил, что в забитой досками торцевой части крыши есть небольшие дверцы, через которые, очевидно, Момчил забрасывал сено. Осторожно, ощупывая руками балки, добрался до стены. К счастью, дверцы были не заперты. Тихо открыл их, выглянул во двор.

Впереди, на фоне звёздного темно-синего неба, чернели горы. Где-то сзади, по ту сторону хижины, шумело море. Звенигора прикрыл за собой дверцы и выглянул из-за ската крыши во двор. Там, склонившись головами друг к другу, стояло несколько тёмных фигур. В кругу белел чуб Момчила. В сторонке Марийка держала за поводья двух мулов.

Мужчины о чем-то говорили, однако Звенигора не мог ничего услышать: мешал шум моря. Момчил сказал:

— Пора!

Марийка дёрнула мулов за поводья и пошла впереди. За ней тронулись мужчины. С Момчилом их было четверо.

Звенигора спустился с крыши и пошёл следом.

Они повернули на тропинку, что вела к прибрежным песчаным дюнам. Дорога была незнакомая, и Звенигора ускорил шаг, чтобы не потерять в темноте серые фигуры. Вдруг в стороне, между каменными глыбами, он заметил человека, который, как и он, крался за Момчилом и его товарищами.

Неизвестный не видел Звенигоры и, пригибаясь, тихо двигался следом за Момчилом и его спутниками.

У обрывистого каменистого берега Момчил остановился и что-то сказал Марийке. Девушка придержала мулов. Мужчины исчезли в чёрной низкой щели, вымытой в известняке дождевыми потоками. Через несколько минут они появились оттуда с тяжёлыми узлами.

— Воевода будет очень доволен тобой, бай Момчил, — сказал один из спутников старика. — Эта помощь очень своевременна. Собака Сафар-бей готовит нападение на Чернаводу, и мы его встретим свинцовыми гостинцами…

— Здесь пять пудов свинца и столько же пороха, — ответил Момчил. — Через неделю, если будет хорошая погода, жду вдвое больше. Поэтому захвати, Драган, с собой четырех или пять мулов, да и денег не забудь — надо платить вперёд.

— Я передам воеводе…

Они уложили на спины мулам тяжёлую поклажу и двинулись назад.

Звенигора, прижавшись к скале, не пропустил ни слова. Он мало что понял из этой беседы. Однако убедился, что Момчил и его друзья ничего злого против них не затевают.

Теперь его ещё больше встревожил незнакомец. Без сомнения, это враг. Другу нечего прятаться и подкрадываться.

Заметив, что болгары двинулись назад, неизвестный припал к земле, подождал, пока затих шум шагов, и поднялся на ноги. В этот миг его схватила за ворот твёрдая рука.

— О аллах! — вскрикнул незнакомец.

— Ты кто? — спросил Звенигора. — Что здесь делаешь?

В ответ незнакомец выхватил кинжал. Но Звенигора опередил и ударил ятаганом меж лопаток. Тот вскрикнул и, падая на землю, выпустил из рук оружие.

На крик прибежали болгары. В это время вышла луна, и Звенигора увидел, что один из них был молодой сухощавый юноша, а другой — полный великан в белом кожушке без рукавов.

— Это ты, руснак? — удивился Момчил, узнав Звенигору. — Что здесь произошло? Кого ты убил? Как ты очутился здесь?

Звенигора поведал о своём приключении и, заканчивая рассказ, толкнул ногой труп незнакомца.

— А кого убил, не знаю.

Момчил перевернул неизвестного, заглянул ему в лицо.

— Ба, да это Василёв, стражник с Каменного брода. Помак. Плохой и злой человек!.. Он, наверное, следил за нами. Драган, — обратился старик к юноше, — вам надо немедленно уходить отсюда. Как знать, нет ли здесь поблизости отряда стражников или янычар.

— А разве вам, бай Момчил, не угрожает опасность? — спросил в ответ Драган. — Я за вас беспокоюсь.

— Ты хочешь сказать — за Марийку, хитрец, — улыбнулся в седые усы Момчил. — Не бойся! Пока вас не поймают, нам бояться нечего. Спроважу эту собаку в море, никто и не узнает, куда он делся.

— Я наведаюсь к вам через несколько дней, бай Момчил, — произнёс Драган. — После горы Орлиной Дундьо сам поведёт мулов дальше. Там уже безопасно. А я возвращусь сюда.

— Как хочешь, — ответил Момчил и попросил великана-толстяка: — Дундьо, помоги мне отнести эту падаль к берегу. Я привяжу к его шее камень и сброшу подальше от берега в море.

Момчил начал было поднимать тело стражника, но Дундьо опередил его. Схватив в охапку, будто куль соломы, бегом помчался к берегу. Через несколько минут вернулся. Переводя дух, сказал густым басом:

— Уже.

— Отнёс?

— Закинул.

— Как — закинул? Куда? — встревожился Момчил.

— В море. Взял за ноги, раскрутил и забросил. Только булькнуло!

— Эх, что ж ты наделал, Дундьо! — вскрикнул Момчил. — Его же прибьёт к берегу!

— Не прибьёт, — мрачно ответил великан.

— Уж если Дундьо закинул, то не прибьёт! — засмеялся Драган. — Он наверняка шуганул его на самую середину моря.

Взяв мулов за поводья, парни попрощались и исчезли в темноте. Марийка хотела проводить их, но Момчил остановил:

— Не ходи! Надо скорее домой. Боюсь, что Василёв не один здесь шатался, — и обратился к Звенигоре: — А ты, парень, смельчак! Спасибо тебе!

3.

До утра уже никто не заснул. Все собрались в просторной комнате хижины и при свете восковой свечи на все лады обсуждали, что им делать дальше. Спыхальский встревожился и предлагал немедленно скрыться в горы. У Звенигоры созревал другой план. От Момчила он узнал, что до Бургаса можно добраться по морю в лодке. А оттуда до Рудника, где должен был находиться брат Серко, рукой подать.

Однако об этом он пока что помалкивал.

Через открытые двери доносились стоны Якуба. Златка поминутно бегала к нему, давала пить или поправляла постель. Её гибкая фигурка то появлялась в полуосвещённой комнате, то исчезала в густой темноте кухни. Звенигора поймал себя на мысли, что завидует Якубу. Хотелось, чтобы Златкины руки поднимали его голову, чтобы она ему подносила глиняную кружку с холодной ключевой водой. Арсен уже сознавал, что в сердце входит сладкое, пьянящее чувство, и это больше всего волновало его. Перед глазами все время стояла Златка. Даже во сне. Потому и мучился сейчас казак, не зная, на что решиться: остаться здесь, чтобы иметь возможность защитить Златку, или ехать в Бургас вызволять Нестора Серко.

Начало светать. Порозовел край неба над морем. Марийка готовила завтрак, застелив стол новой вышитой скатертью. Момчил вытащил из погребка бочонок ракии. Ночной подвиг Звенигоры растрогал старика и рассеял его сомнения относительно беглецов. Поднимая вверх чашу, Момчил торжественно произнёс:

— Пью за здоровье храброго юнака[73] Арсена… За ваше возвращение на родину, другари! Чтоб ни один турок не перешёл вашей дороги!

Из кухни снова донёсся стон Якуба.

— Кроме нашего друга Якуба, — добавил Звенигора. — Ибо не каждый вашенец[74] — приятель, бай Момчил, и не каждый турок — враг… Бывает свой хуже татарина: продаст и деньги пересчитает…

Он опрокинул чашу. Ракия была ароматная, настояна на каких-то горных кореньях.

Момчил тоже выпил и крепкими белыми зубами откусил кусок жареной баранины. Когда Златка снова вышла к Якубу, он сказал:

— Это так, хлапе[75]. Но я никак не пойму, почему вам так дорог этот турок и турчанка.

Звенигора вытер ладонью рот.

— Теперь нам нечего скрывать, бай Момчил. Якуб — наш друг. Он вместе с нами участвовал в восстании против спахии, который держал его в темнице. И никакой он не купец… Мы вместе бежали через море к нам домой. А буря прибила фелюгу к Болгарии. Вот почему мы очутились здесь. Теперь наша судьба в ваших руках, бай Момчил. Захотите с Марийкой помочь нам — великая благодарность, не захотите — мы сразу же уйдём в горы. И Якуба понесём с собой. Мы не можем его бросить.

Момчил отрицательно покачал головой.

— Что ты, другарь! Болгары от дедов, прадедов честные люди! Честные и добрые. За добро они никогда не платят злом. Пусть Якуб с дивчиной остаются у нас в хижине. А вы скройтесь в горах, пока он поправится…

— Прятаться в горах я не буду. Мне надо добраться в Бургас, а оттуда до Рудника.

— До Рудника? — переспросил Момчил. — Я бывал там с Марийкой. Но что вынуждает тебя, Арсен, ехать туда?

— Я должен там разыскать одного невольника и выкупить его. Если сможешь, бай Момчил, дать мне лодку, чтобы доплыть до Бургаса, я буду тебе очень благодарен.

— Но один ты не справишься в дороге.

— Мне поможет пан Мартын…

— Конечно, — буркнул Спыхальский, встопорщив усы.

— Я не о том, — возразил Момчил. — Вы чужеземцы, и вас очень быстро схватит стража. Если так надо, тогда лучше мне пойти с вами. Я знаю дорогу, порядки…

— Нет, дедуся, — вмешалась Марийка, внимательно слушавшая беседу, — если на то пошло, то поеду я. Кто знает, сколько дней уйдёт на эту поездку, а тебе нужно быть дома. Разве ты забыл, что днями приплывает стамбульский гость? Да и Драган вскоре вернётся…

— И правда, — задумался Момчил. — Не смогу я ехать. Придётся тебе, Марийка, проводить наших гостей.

Звенигора недоуменно глянул на девушку. Момчил перехватил его взгляд:

— Ты сомневаешься в ней? Казаче, ты не знаешь наших горянок! Марийка стоит любого доброго парня.

— Дедусь! — покраснела девушка.

— Не буду, не буду, внученька! Иди приготовь все в дорогу. Возьми запасов на неделю. И не мешкай. Через час вам надо отправляться.

4.

Лодка шла быстро, слегка покачиваясь на волнах. Спыхальский сложил сухие рыбацкие сети, прилёг на них, и вскоре послышался его могучий храп. Звенигора сидел у руля, а Марийка задумчиво смотрела на далёкий синий берег, что проплывал с правой стороны…

На второй день к вечеру вдали показался Бургас. Лодку решили оставить под присмотром Спыхальского между камышами в тихом устье какой-то речки. Поужинав, легли спать.

Ночь прошла спокойно. С первыми лучами солнца, поднимавшегося из-за моря, Звенигора и Марийка двинулись в путь. Шли быстро, так как хотели до вечера вернуться назад.

Дорога все время поднималась в гору и вилась меж зелёных виноградников. Навстречу катились тяжёлые, неуклюжие арбы, запряжённые серыми круторогими волами. На арбах сидели осанистые болгары в белых штанах, черных суконных жилетках и высоких овечьих шапках. Их худые, обгоревшие на солнце лица были суровы, будто вытёсаны из камня.

Всевозможное добро: шкуры, зерно, сушёный виноград, поташ — плыло на этих арбах в портовый город Бургас, а оттуда по морю в Стамбул или в другие заморские страны.

Никто не обращал внимания на молодого стройного мужчину и девушку, что спешили, озабоченные, вздымая ногами дорожную пыль. В полдень они остановились на высоком перевале, откуда открывался вид на широкую долину, где раскинулось село с красными, черепичными, и серыми, камышовыми, кровлями.

— Это Рудник, — сказала Марийка. — А вон и усадьба спахии!

То был каменный дом, окружённый хозяйственными постройками за высокой каменной стеной. Издалека он походил на крепость. А в действительности это была обычная усадьба турецкого спахии, построенная руками райя — крепостных крестьян. Однако толстые стены домов, конюшен и других построек надёжно защищали хозяина от внезапного нападения и, в случае необходимости, могли выдержать осаду отряда гайдутинов.

Дубовые ворота оказались на замке, и Звенигора постучал в них кулаком. Сначала со двора донёсся собачий лай, а потом в калитке открылось небольшое окошко, и в нем показались взлохмаченный чуб и сонное лицо сторожа.

— Что за люди? Кого вам? — моргнул он круглым совиным глазом.

— Мы хотим видеть хозяина, — сказал Звенигора и сунул в окошко серебряную монету. — Впусти, пожалуйста, добрый человек.

Ворота открылись, и Звенигора с Марийкой вошли в просторный двор.

— Прошу сюда, на скамейку, — поклонился турок. — Подождите, пока я узнаю, захочет ли хозяин допустить вас пред светлые очи.

Вскоре он вернулся и ввёл их в маленькую комнатку. Посредине стоял низенький столик, вокруг него желтели пухлые подушки.

— Ага подождёт здесь, — произнёс старик. — Хозяин сейчас выйдет.

Он отклонил тяжёлый ковёр, что заменял двери, и скрылся за ним. Через несколько минут в комнату вошёл пожилой, с жёлтым, обрюзгшим лицом спахия и сонно взглянул маленькими глазками на чужестранца.

— Да будет небо милостивым к тебе, высокочтимый ага Сараджоглу! — поклонился Звенигора. — Извини, что тревожу в такое время, когда правоверным положено отдыхать.

Спахия равнодушно кивнул головой и протянул гостю мягкую холодную руку. Звенигора пожал её с отвращением, как скользкую жабу.

— Мне сказали, что у тебя ко мне дело, — глухо произнес турок, отступая на шаг.

— Да, высокочтимый ага. Я слышал, что ты продаёшь невольников…

— Глупости! Это кто-то набрехал тебе. Я сам купил бы полдесятка невольников. Молодых, конечно. Старых у меня и без того достаточно.

— А я купил бы старого. Мне как раз старый и нужен.

Спахия почмокал толстыми губами, что-то соображая. Потом сказал:

— Если тебе не дают покоя лишние деньги, то я могу выручить от такой беды. У меня есть несколько старых невольников.

— Нельзя ли посмотреть на них?

— Отчего ж? Пошли.

Они вышли во двор.

Спахия хлопнул в ладоши. Подбежал сторож, который поглядывал на них из глубины двора.

— Выпусти невольников, — приказал ему хозяин.

Сторож брякнул ключами у каменного подвала.

— Выходите! Вы! — крикнул он, сняв замок.

Звенигора вздрогнул. Давно ли и он ночевал в такой же вонючей холодной яме? Давно ли и на него так же кричали, как на скотину?

Из подвала раздался звон кандалов, стон. По крутым ступеням поднимались грязные, седые, худые, жёлтые, как мертвецы, люди и, щурясь от яркого солнечного света, становились в ряд перед хозяином.

— За этих дорого не возьму, — сказал спахия. — Покупай!

Звенигора напряжённо всматривался в незнакомые лица. Кто же из них Нестор Серко? Люди угрюмо смотрели на спахию и чудаковатого купца, пожелавшего почему-то купить их — живых мертвецов.

— Будьте здоровы, земляки! — поздоровался взволнованный Звенигора.

— Здоров будь и ты, земляк! — вразнобой ответили те.

— Нет ли, случаем, среди вас Нестора Серка?

— Нестора Серка? — удивились невольники. — Кто же ты такой, добрый человек? Откуда Нестора знаешь?

Звенигора понимал взволнованность и радость невольников, которые, может, впервые за многие годы услышали родную речь из уст вольного человека. Однако никто из них не ответил на его вопрос, и это стало волновать его.

— Да отвечайте же, когда вас спрашивают! — почти закричал он рассерженно.

— Нет его среди нас, — тихо ответил один.

— Нет? А где же он? — Звенигора был потрясён.

— Хозяин продал его… На галеры, говорят…

— Продал? Когда?

— Несколько недель назад. Поговаривают, что султан войну готовит и ему нужны на галеры гребцы. Всех молодых, да и немолодых, но ещё сильных невольников забрали посланцы султана. И Нестор попал туда. Хотя ему и за пятьдесят, но он ещё крепкий.

Звенигора пригорюнился. Все его надежды, которые он лелеял в последнее время, что счастливо завершатся опасные приключения, сразу развеялись как дым. Придётся возвращаться домой, не выполнив наказ Серка.

— Может, знаете, куда его послали? — спросил тихо.

— Где там! — ответил седобородый дед с чёрными, как угли, глазами. — Отправили — да и конец… Сам спахия не знает куда… — Он пристально вглядывался в Звенигору внимательным взором. Потом тихо спросил: — А ты не выкупать ли Серка приехал?

— Да, — безнадёжно махнул рукою Звенигора.

Невольники сразу зашумели:

— Так выкупи нас!

— Сынок, век будем бога молить за тебя!

— Все хозяйство отдам тебе, как прибудем домой!..

Все, как сговорившись, упали перед Звенигорой на колени. Звенигора оторопел. Растерянно взглянул на спахию.

— Что это они? — спросил тот.

— Просят, чтобы выкупил их.

— Ну, и что же ты решил? — усмехнулся спахия. — Видишь, какой товар? Не хочешь покупать? Для меня они — лишние рты. Не в коня корм… А работы с них — черта с два! В пору вешать или топить, проклятых!.. Но не рассчитывай, что продам дёшево. Вижу, они тебе для чего-то нужны…

Невольники, очевидно, улавливали, о чем идёт речь, так как, услыхав последние слова хозяина, взмолились:

— Выкупи нас, добрый человек! Выкупи!..

— Нестора все равно не найдёшь, а мы тоже христиане, земляки…

— Сынок, сжалься над нами! Имей доброе сердце! Мы отдадим тебе твои деньги, когда возвратимся домой!..

Звенигора с ужасом смотрел на умоляющие глаза, на сухие, натруженные руки, на длинные седые бороды. И в нем боролись жалость к этим обездоленным и чувство долга перед кошевым. Невольников всюду много — всех не выкупишь. А что скажет Серко, когда узнает, что деньги истрачены не по назначению, а на каких-то чужих немощных людей?

Однако, чувство жалости пересилило. «Не везти же деньги домой. Лучше купить свободу этим бедолагам».

— Сколько возьмёшь за них, ага?

Турок перестал морщиться, словно от зубной боли. В его глазах блеснули огоньки.

— За всех пятьсот польских злотых.

— Это дорого. Двести. И ни куруша больше!

Звенигора прикинул, что, даже заплатив пятьсот, у него ещё останется столько, что хватит при случае выкупить и Нестора.

— Дела не будет! — упёрся спахия. — Ты хочешь обмануть меня, гяур!

— Как могу я тебя обмануть? Разве на базаре за эти скелеты больше дадут?

— Уж если ты покупаешь, то, наверно, рассчитываешь на барыш?

— А как же, конечно, рассчитываю. Потому и не дам больше.

— Ну, четыреста должен дать.

— Двести пятьдесят. Это моё последнее слово.

— Ты меня грабишь, собака неверная! — выкрикнул спахия, но без злости. Через припухшие веки смотрели хитрые карие глазки. — Ладно, давай!

— Пиши купчую и бумагу об освобождении.

Через час спахия вручил бумаги, а Звенигора отсчитал ему деньги. Сторож открыл замки кандалов, и невольники со слезами радости бросились к своему избавителю. Каждый старался обнять его, поцеловать руку. Черноглазый дед прижал руку Звенигоры к своей груди.

— Сынок, — прошептал он, всхлипывая, — теперь для Ивана Крука ты самый родной человек… Будешь в Чигирине — не обойди мою хату…

— А я из Корсуня…

— Я из Брацлава…

Каждый наперебой приглашал к себе. И Звенигора с горечью подумал, что дорога домой и для них и для него ещё ой какая далёкая! Не мало встретится на ней и явных и неведомых опасностей. И кто знает, когда они достигнут своей родной пристани, своего родного уголка земли…

Выведя дедов из села, Звенигора отдал им бумаги и сказал:

— Бывайте здоровы, земляки! Пусть вам путь счастливый стелется! Идите прямо через Планину на Валахию. А там — на Запорожье. Передайте кошевому, что турки войну готовят. Пусть наши начеку будут.

Старики упали на колени. Крук схватил руку казака, поцеловал.

— Пусть во всем у тебя будет удача, сынок! Береги себя!

Расчувствовавшийся Звенигора еле вырвался из горячих объятий, схватил Марийку за руку и зашагал прочь. А деды, опьяневшие от счастья, ещё долго стояли на вершине и смотрели вслед покрасневшими от слез глазами.

Поздно вечером Звенигора и Марийка увидели с горы море. До него было ещё далеко, но под лунным светом оно мерцало тысячами загадочных огоньков и, словно живое, быстро приближалось им навстречу. Они ускорили шаг. Из-под ног вздымалась холодная дорожная пыль, скрипела на зубах. С моря подул прохладный ветерок, остудил распалённые за день тела.

Найдя еле заметную тропинку в камышах, они свернули к речке.

— Пан Мартын! Где ты? — приглушённо окликнул Звенигора.

Ответа не было. Они поспешили вперёд. Под ногами зашуршал сухой прошлогодний камыш. С кряканьем взлетела перепуганная утка.

— Пан Мартын!..

Они выбежали на то место, где оставили лодку. Перед ними расстилалась бесконечная гладь серебристой воды. Тишина. Ни души… Где же Спыхальский? Звенигора оглянулся вокруг. Густой камыш, что утром упирался в небо, теперь лежал прибитый, истоптанный, будто здесь пронёсся табун коней. У берега из воды виднелась полузатопленная лодка. Поблизости из ила торчало сломанное весло.

— Пан Мартын!.. — в отчаянии крикнул Звенигора, поняв, что произошло какое-то несчастье.

В ответ прокричала только ночная птица. И снова наступила тревожная, гнетущая тишина.

5.

Златка сидела напротив окна. Личико вытянулось, исхудало, но от этого казалось ещё нежнее и красивее. Печальные темно-синие глаза внимательно вглядывались сквозь маленькое стекло оконца. Всеми мыслями девушка уносилась в море, где, возможно, в это самое время Звенигора рассекал вёслами воду, торопясь к ней.

Удивительные вещи случаются на свете. Арсен и она почти не разговаривали. Не говорили о своих чувствах. Но оба знали, как крепко любят друг друга. Молчаливое объяснение взглядов сказало им больше, чем тысячи слов. И они бережно таили свои чувства, зная, что никакие слова не в состоянии усилить их.

Девушка машинально отправляла в рот кусочки солоноватой брынзы и мысленно представляла закованного в цепи невольника над побеждённым барсом. Обросший, грязный, окровавленный… Но не это запало ей в сердце. Её удивил сам подвиг. Она поняла, что барс не случайно оказался во дворе, что его загодя готовили к поединку с невольником. А ещё больше её поразил взгляд незнакомца: в нем было и удивление, и восхищение, и смущение, граничащее со стыдом. Ещё никто так не смотрел на неё. Она выросла в мрачном замке, среди нянек и жён Гамида, почти не видела юношей, а тем более таких храбрецов, о которых так интересно рассказывалось в песнях и сказках. Вдруг появляется мужественный юнак — даром что невольник! — и спасает её от страшных когтей дикого зверя! Она была безмерно благодарна казаку и старалась хоть чем-нибудь помочь в его безрадостной жизни. Думала о нем долгими вечерами. Из этих чувств и мыслей, очевидно, и выросла её первая любовь…

Где же он теперь? Прошло уже четыре дня. А дед Момчил ждал их ещё вечером третьего дня.

Неожиданно до её слуха донёсся глухой топот конских копыт. Она растерянно взглянула на Момчила, Яцько. Встала.

— Вы слышите?

Момчил вскочил с лавки. Он тоже услышал, как к хижине приближался конный отряд. Это мог быть только разъезд янычар. Что им здесь надо?

— Яцько, айда из хижины! Спрячься так, чтобы тебя не заметили, — подтолкнул он паренька в плечо, а Якубу и Златке махнул рукой, чтоб оставались на месте. — Вы турки, вас не тронут!

Яцько быстро шмыгнул во двор. Момчил вышел следом за ним.

К хижине приближались всадники. В темноте Момчил не мог разглядеть, сколько их было — пять, десять или, может, больше. Увидев хозяина хижины, передний подъехал к нему и ткнул старика в грудь нагайкой:

— Кто такой?

— Здравей, ага! — поклонился Момчил. — Я Момчил Крайнев. А ты кто?

Вместо ответа воин удивлённо свистнул и повернул голову назад:

— Эй, дайте огня!

Один из всадников спешился, высек огонь и зажёг факел. Кровавый свет заплясал на суровых лицах воинов и на потных конях.

— Ближе! — приказал передний.

— Слушаюсь, Сафар-бей! — И воин поднёс факел чуть ли не к бороде старика.

Момчил устремил взгляд на лицо аги. Так вот какой он, Сафар-бей, этот палач болгарских крепостных крестьян, гроза горцев-гайдутинов! Совсем ещё молодой! Увидев его, никогда не подумал бы, что его как огня боятся болгары. Ничего страшного нет в его фигуре и лице. Среднего роста; тонкое красивое лицо, на котором чернеют опушённые длинными ресницами красивые глаза. Рука, что лежит на эфесе сабли, белая и тонкая, как девичья… Неужели эта рука хлестала нагайкой не только мужчин, а и женщин и девчат? Неужели это она, как говорят, выжигает раскалённым прутом глаза невольникам-беглецам и посылает на виселицы повстанцев-гайдутинов?

Пока в голове старого Момчила проносились эти мысли, Сафар-бей надменно улыбался, щёлкая в воздухе нагайкой. А потом сказал:

— Так вот ты какой, гайдутинский пёс! Старый шакал! Грязное болгарское отродье!.. Мы давно подозревали, что ты служишь воеводе Младену — гнев аллаха на его мерзкую голову! — а сейчас убедились в этом… Признавайся, это ты убил стражника Василёва? Наши люди нашли его тело, обглоданное рыбами, возле берега.

— Я никого не убивал, — спокойно ответил Момчил.

— Другого ответа я и не ждал от тебя, разбойник! — крикнул Сафар-бей. — Все вы, болгары, брехливы, как собаки!.. Тогда ты, может, скажешь, где спрятал посланца воеводы Младена? Ну?!

Старый болгарин молчал. Каждое слово Сафар-бея огнем жгло ему сердце. Он понимал, что речь идёт о Драгане, который должен был сегодня или завтра прибыть сюда. Люди Сафар-бея, очевидно, выследили парня и шли к хижине по его следам.

— Что же ты молчишь? — Сафар-бей толкнул старика нагайкой в плечо. — Или ты хочешь, чтоб мы развязали твой лживый язык?

— Мне нечего тебе сказать, почтённый Сафар-бей, пусть аллах продлит твои годы. Злые языки оболгали меня, а ты поверил им, ага… Про воеводу Младена я слышал. Кто же не слышал о нем в нашей стране? Но я его не знаю. И никакого посланца от него у меня нет… Не верите — ищите!

— Посмотрим. Эй, воины, осмотреть все вокруг! Если найдётся что-либо подозрительное, немедленно ко мне!

Всадники спешились и кинулись врассыпную.

— Показывай своё логово, старик! — Сафар-бей бросил поводья джуре и направился к дверям.

Они вошли в хижину.

Перепуганная Златка, закрыв голову и плечи тонкой черной накидкой, стояла посреди комнаты. Якуб сидел за столом.

Сафар-бей подозрительно взглянул на них:

— Гайдутины?

— Нет, я купец, ага. А это моя дочка Адике, — сказал Якуб.

Сафар-бей обернулся к Момчилу:

— Почему не сказал о них? Скрываешь неизвестных?

— Разве не видишь, ага, — это ваши люди. Из Трапе-зунда. Их корабль разбился… Я спас их, — ответил старик.

— Ну, мы в этом разберёмся потом, когда прибудем в Загору, — отмахнулся Сафар-бей и схватил Златку за руку. — А ну-ка открой лицо, пташка! Может, ты с усами и с бородой?

Златка отшатнулась. Но Сафар-бей успел сорвать с неё накидку. Девушка вскрикнула, но не отвернулась и не закрыла лица руками, как сделала бы на её месте любая молодая турчанка, лишь гневно посмотрела на агу.

Сафар-бей отпустил её руку. Он был поражён необычайной красотой девушки. Воины, набившиеся в хижину, тоже с любопытством разглядывали её.

— О аллах, какая неземная красота! — воскликнул Сафар-бей. — Я беру свои слова назад, джаным! Ибо вряд ли среди гайдутинок найдётся хотя бы одна такая красавица. Все они так грубы, эти неотёсанные горянки, с потрескавшимися от работы руками, с грязными, растрёпанными косами…

Златка покраснела. На глазах у неё выступили слезы. Кулачки её сжимались, — казалось, она вот-вот бросится с ними на агу. Но в это время её заслонил Якуб.

— Опомнись, ага! Перед тобой не рабыня-гяурка, а дочь всеми уважаемого в Трапезунде купца. Как же ты посмел сорвать с неё фередже?[76] Я буду жаловаться беглер-бею или самому визирю в Стамбуле!

Сафар-бей приложил руку к груди:

— Успокойся, эфенди. Я не хотел оскорбить ни тебя, ни твою красавицу дочь… Я даже рад, что судьба познакомила меня с вами. Буду рад, если вы поедете со мною в Сливен и воспользуетесь моим гостеприимством…

— Мы останемся здесь, ага, — перебил его Якуб.

— Вы не останетесь здесь! — резко оборвал Сафар-бей. — Этого старика я подозреваю в связях с гайдутинами и брошу его в темницу. Потом мы решим, что с ним делать. А вы поедете со мною и будете моими гостями.

— Но…

— Никаких «но»!.. Выходите из хижины! Через минуту мы подожжём её.

Это было произнесено так резко, что Якуб счёл за лучшее не перечить. Ехать в Сливен никак не входило в его намерения, но, видно, этот высокомерный ага не отступится от своего. Якуб взял Златку за руку и пошёл к дверям. Воины расступились перед ними.

Во дворе они увидели связанного Момчила. Вокруг него стояло несколько аскеров. Другие шастали по берегу, освещая все факелами.

— Ну что? — спросил Сафар-бей аскера, который подбежал к нему.

— Не нашли никого, ага.

— Поджигайте хижину!

Несколько факелов полетело в комнату, кухню, на крышу. Запылал сухой камыш, затрещало смолистое дерево. Через несколько минут красный столб пламени взмыл в тёмное, тревожное небо.

Момчил мрачно смотрел, как огонь пожирал хижину, и по его тёмному, изборождённому морщинами лицу катились слезы.

Якуб приблизился к Сафар-бею, поклонился:

— Ага, я обязан этому старику жизнью дочери и своей… Он спас нас из бурного моря. Если бы не этот болгарин, я не имел бы счастья разговаривать сейчас с тобой, видеть радость сердца моего — любимую доченьку Адике.

— Адике… Какое красивое имя, — вставил Сафар-бей, многозначительно взглянув на девушку.

— Отпусти его, ага! — взмолился Якуб. — Это безобидный человек.

— Напрасно ты вступаешься за него, эфенди! Это гайдутин! — отрезал Сафар-бей и приказал трогаться.

Аскеры подвели коней для Якуба и Златки, помогли сесть в седла. Вскоре отряд исчез в ночной темноте, освещаемой отблесками пожара.

Когда затих вдали топот копыт, со стороны моря к пылающей хижине приблизился человек. С его одежды стекала вода. Человек шёл медленно, насторожённо вглядываясь во мрак, который чёрной стеной обступал Момчилов двор. Убедившись, что всадники уехали, незнакомец быстро снял с себя одежду, выжал её и повесил на куст дрока, а сам было присел неподалёку от огня на перевёрнутую лодку, чтобы погреться. Под его тяжестью лодка качнулась, и из-под неё раздался крик.

Незнакомец подскочил как ужаленный. Однако сразу же успокоился. Он подумал, что аскеру, очевидно, нет нужды прятаться, и перевернул лодку. Под ней лежал паренёк. Увидев, что его обнаружили, паренёк попытался бежать, но сильные руки не пустили его.

— Подожди! Ты кто такой? — спросил незнакомец.

— Яцько… — заикаясь от страха, ответил паренёк. — А… ты кто?

— Яцько… Руснак! Знаю. А меня зовут Драганом. Говори скорее, ради всего святого, где Марийка? Где дед Момчил? Их убили воины Сафар-бея? О горе мне! Это ведь я навёл их сюда! Это я во всем виноват!..

— Ты виноват? Почему?

— За мной ещё возле Хладной горы увязался какой-то подозрительный горец… Мне надо бы вернуться назад или из засады убить подлеца. А я пренебрёг советом рассудка и продолжал идти вперёд, сюда… И значит, вёл за собою соглядатая. А он направил по моему следу отряд злобного пса Сафар-бея, пусть будет проклято имя его! Когда я заметил за собой погоню, бежать в горы было уже поздно, я попал бы им прямо в руки. Тогда я помчался к морю. Это была моя вторая ошибка. Хотя я сам спрятался так, что меня ни одна собака не видела, — я отплыл в море и сидел, притаившись, в воде за скалою, — однако, разыскивая меня, аскеры нашли труп одного предателя, которого за несколько дней до этого убил твой земляк Звенигора. Мы бросили труп в море, но его прибило волной к берегу. Я слышал, как ругался Сафар-бей. «Это работа старого шайтана Момчила! — кричал он. — Я давно подозревал, что его хижина — гайдутинское гнездо! Смерть Василёва — его рук дело!» У меня словно оборвалось что-то внутри. Я знал, как расправляется Сафар-бей с болгарами: вырезает целые семьи, сжигает живьём, сажает на кол или продаёт в рабство. И теперь он помчался со своим отрядом к самым родным для меня людям — к Марийке и деду Момчилу! Что я мог сделать? Чем я мог помочь им?.. — Драган замолчал и уронил голову. В его чёрных глазах заблестели, отражая огонь, слезы. Пересилив горе, продолжил рассказ: — Я поплыл к берегу, хотя не представлял, как удержусь, чтобы не броситься на врагов, когда они будут издеваться над Марийкой и дедом Момчилом. Но не успел я приблизиться к хижине, как она запылала… Боже! Что я пережил в ту минуту! Только желание отомстить Сафар-бею сдержало меня от того, чтобы налететь на врагов, убить хотя бы одного из них, а самому броситься в огонь…

— Не надо отчаиваться, Драган, — сказал Яцько. — Марийки как раз не было дома, она со Звенигорой и Спыхальским поплыла в Бургас… А деда Момчила турки схватили и вместе с Якубом и Златкой повели с собой.

— Что? Так Марийка жива? — выкрикнул Драган и вцепился руками в одежду Яцько.

— Да говорю же, жива! Звенигора вот-вот должен прибыть. Мы с дедом Момчилом ждали его ещё вчера. А с ним прибудет и Марийка…

Паренёк еле вырвался из могучих рук обезумевшего от счастья Драгана и с удивлением наблюдал, как тот вдруг стал отплясывать какой-то неимоверно быстрый дикий танец.

6.

Звенигора с Марийкой прибыли на следующий день в полдень, когда Драган и Яцько, утомлённые беспрерывным ожиданием, закусывали в тени чинары.

— Леле, что такое случилось? — вскрикнула Марийка, выбежав на вершину скалы, откуда увидела чёрное пожарище вместо хижины.

Звенигора, уловив в её голосе ужас, опрометью кинулся вверх и остановился потрясённый. Перед его глазами была ужасная картина. В уютной лощине лежала только груда чёрных головешек, над которыми кое-где ещё курился сизоватый дымок. Ни Златки, ни Якуба, ни Яцько, ни Момчила!..

Убитые горем, они молча смотрели на пожарище, не в силах вымолвить ни слова.

Вдруг рядом раздался радостный крик. К ним бежали, размахивая руками, Яцько и Драган.

— Жива! — вскрикнул Драган и, не стыдясь Звенигоры и Яцько, крепко обнял девушку. — Жива!

Марийка покраснела, но не отклоняла лицо от его пылких поцелуев.

Но первая радость встречи скоро прошла. Услыхав, что дедушку Момчила забрали воины Сафар-бея, Марийка залилась слезами. Она хорошо знала, что из рук Сафар-бея ещё никто из болгар не вырывался живым.

Звенигора старался не подать вида, как ему тяжело, но резкая морщина между бровями, потемневшие глаза и крепко сжатые губы, подёрнутые серым налётом, без слов говорили о его состоянии.

— Куда их погнали?

— Наверно, в Сливен, — ответил Драган.

— Тогда и мы пойдём в Сливен, — решительно заявил Звенигора.

— Нет, мы пойдём в Чернаводу, — возразил Драган. — В Сливне нас сразу схватят аскеры Сафар-бея. А в Чернаводе воевода Младен. Он посоветует, как вызволить Момчила. Он любит старика.

Звенигора удивлённо взглянул на Драгана. Воевода Младен? Но это же, очевидно, отец Златки!.. Однако снова сдержался, ничем не проявил своих чувств.

ЧЕРНАВОДА.

1.

На третий день добрались до Хладной горы. Здесь начинался гайдутинский край. На перевале их остановила стража.

— Кто есть? — прозвучало из кустов.

Все остановились. Драган вышел вперёд:

— Драган, другари.

— Скажи паролу![77].

— «Бий железото, докато е горещо!» — тихо произнёс парень.

— «Так, бия се до победа!» — послышалось в ответ, и из кустов вышли два гайдутина.

— А то кто такие? — спросил седоусый встревоженно.

Драган коротко объяснил, кто они, и добавил:

— Мы торопимся в Чернаводу к воеводе Младену.

— Что случилось?

— Есть важные вести.

Седоусый гайдутин кивнул своему товарищу, длиннорукому великану, что стоял рядом.

— Ганчо, проведи их к Петкову.

Шли молча. Уже смеркалось, когда Ганчо привёл их в небольшое горное село, окружённое каменной стеной.

Вконец уставшие путники вошли в тесный, вымощенный каменными плитами двор. Навстречу им появился угрюмый человек, заросший до самых глаз чёрной бородой.

— Кто такие? — спросил человек. — По какому делу? Я кмет[78] Петков.

— У меня важное сообщение воеводе Младену, — выступил Драган. — Дайте нам поесть и коней, чтоб доехать до Чернаводы.

— Подожди, подожди, ехать не надо. Воевода у меня. Вы его сейчас увидите, — сказал угрюмый бородач и повёл их к огороженной мощным забором хижине. Затем ввёл в горницу, большую сумрачную комнату, посреди которой стоял грубый еловый стол. Вдоль стен — широкие и длинные скамьи, покрытые шкурами и коврами. На стенах — оружие: сабли, ятаганы, луки с колчанами, ружья-янычарки и два боздугана[79] с крепкими ремёнными петлями на рукоятках.

На столе в высоком серебряном подсвечнике горела восковая свеча. Здесь же стояли миски с едой, чарки и глиняная бутыль с вином.

За столом сидел только один человек. Драган вышел вперёд:

— Здравей, воевода!

Звенигора не отводил взгляда от этого необыкновенного человека, о котором так много рассказывал Якуб. Так вот какой он, воевода! Среднего роста, лицо худощавое, бледное. Густые волнистые волосы зачёсаны назад, по ним искрится серебристая изморозь.

Воевода порывисто встал с места, поднял вверх свечу:

— Ты, Драган? Что случилось? Почему ты здесь?

— Беда, воевода. Сафар-бей сжёг хижину бая Момчила, а его самого забрал с собой. Боюсь…

Драган внезапно замолк и тревожно посмотрел на Марийку. У девушки задрожал подбородок. Воевода поспешил сгладить промах парня:

— Будем надеяться на лучшее. Когда схватили Момчила?

— В субботу.

— Значит, Сафар-бей уже в Сливене, если не творит бесчинств где-нибудь по дороге. Ну что ж, надо разведать обо всем и постараться вызволить Момчила.

— Спасибо, воевода, — прошептала Марийка и, совсем обессилев, опустилась на лавку.

— Хозяин, — обратился воевода к кмету Петкову, — приглашай другарей к ужину.

Кмет подвинул скамью к столу. Все уселись.

— Ты не из горцев, друг? — немного погодя спросил воевода Звенигору. — Что-то твоё лицо мне незнакомо.

— Я казак, бай Младен… С Украины, — отвечал Звенигора. — Мы бежали из турецкой неволи вместе с Якубом…

— С каким Якубом?

— Твоим другом по медресе Якубом Махметом-агою!

— Что-о? Ты знаешь Якуба Махмета-агу?

— Да, он мой друг.

Воевода быстро встал из-за стола. Его бледные щеки порозовели от волнения.

— Представьте, столько лет я не имел никаких известий о Якубе — и вот на тебе! Оказывается, он жив, здоров и бежит вместе с казаком-руснаком из турецкой неволи!.. Удивительно!.. Друг, ты должен немедленно рассказать мне все, что знаешь о Якубе!

— Расскажу, бай Младен, — поднялся и Звенигора, — но только наедине. У меня есть и другие важные вести.

Воевода проницательно посмотрел на казака и вдруг побледнел. Невероятная мысль поразила его сердце.

— Ты хочешь сказать, что… Стой! Выйдем отсюда. Петков, проводи нас скорее!

Голос воеводы дрожал. Кмет Петков с подозрением посмотрел на незнакомца, ощупал взглядом каждую складку одежды, стараясь убедиться, нет ли у того оружия.

— Но, бай Младен…

— Не думай ничего плохого, Петков. Веди нас.

Кмет провёл их в небольшую комнатку, служившую ему спальней, зажёг свечку и, подчиняясь властному взгляду воеводы, с явной неохотой вышел и прикрыл за собой двери.

— Ты знаешь что-то о моем сыне, друг? — спросил воевода, сжимая руку Звенигоры.

— Нет. О Ненко мы с Якубом ничего не знаем.

— Тогда что ты хочешь сказать мне?

— Жива Златка. Мы добрались с нею в Болгарию.

Воевода схватился за сердце.

— Златка! Дитя моё!.. — прошептал он задыхаясь. — Где вы её с Якубом оставили?

— И Якуба и её захватил Сафар-бей.

— Что?!

— Вместе с Момчилом. Якуб выдаёт её за свою дочку.

— Ей угрожает опасность?

— Не думаю. Якуб — турок.

— Это правда. Хотя и не утешение. Надо немедленно что-то делать, чтобы вырвать её из когтей Сафар-бея!

— Я тоже так думаю, — сказал Звенигора.

— Мы сейчас же едем в Чернаводу!

Воевода Младен не скрывал своего волнения. Войдя в горницу, он приказал кмету немедленно готовить для всех коней.

2.

Поздно ночью отряд всадников во главе с воеводой Младеном въехал в ворота Чернаводского замка.

Ночь была лунная. Холодные спокойные горы безмолвно спали, укутанные голубыми туманами.

Замок воеводы, расположенный в недоступном ущелье восточной Планины, мрачно высился каменными стенами на узком уступе. Внизу шумел говорливый горный поток.

Воеводу ждали. Ворота бесшумно отворились, служители взяли коней и, освещая дорогу еловыми факелами, подвели к дверям большого каменного дома. Когда все спешились, воевода сказал:

— Друзья мои, все мы устали, а потому все дела откладываем до утра. Сейчас вас отведут на ночлег… Но я хочу предупредить о заведённом здесь порядке. Как бы поздно кто ни лёг, с восходом солнца он должен быть на ногах. Спите спокойно, вас разбудят… На добраночь, другари!..

Утром к Звенигоре подошёл слуга:

— Друг, воевода ждёт. Иди за мной.

В небольшой комнатке, куда ввёл его слуга, Звенигора увидел воеводу, который, склонившись над столом, что-то быстро писал. Поздоровавшись, воевода присыпал бумагу песком и отложил в сторону.

— Теперь мы можем спокойно поговорить о делах, — сказал он, жестом предлагая Звенигоре садиться. — Так случилось, друг, что ты оказался в самой гуще событий, которые волнуют меня уже много месяцев… Опасных событий.

— Что-нибудь новое о Златке?

— О Златке? Нет. О других делах.

Воевода внимательно смотрел на казака, словно хотел проникнуть в самые потаённые его мысли.

Теперь, при утреннем свете, Звенигора заметил и усталость, светившуюся в чёрных глазах воеводы, и сетку мелких морщинок под глазами, и седые виски. На вид ему лет пятьдесят. Одет неприхотливо, но со вкусом. Чёрный бархатный кунтуш плотно облегает крепкие плечи. За поясом два пистолета, а на боку богато инкрустированная сабля.

— Дорогой друг, — встал воевода, — позволь познакомить тебя с моей женой Анкой. Она хочет сама расспросить о нашей дочурке. Но прошу, будь немногословен. Нас ждут и другие очень важные дела…

Воевода открыл тяжёлые дубовые двери, которые вели во внутренние комнаты.

— Анка!

Сразу же на пороге появилась статная красивая жёнщина в чёрной одежде. Увидев её, Звенигора чуть не вскрикнул — так она была похожа на Адике. Теперь нет никаких сомнений, что Адике и есть дочь воеводы Златка.

— Я еле дождалась утра, — сказала женщина вместо приветствия, протягивая Звенигоре руку. — Ты наш самый желанный гость, так как принёс нам счастье, на которое я давно уже перестала надеяться. Прошу, садись, дорогой друг!

— Я тоже рад, увидев, что Златка действительно ваша дочка… — взглянул Арсен на Младена и Анку.

— Она так похожа на меня?

— Безусловно. Те же глаза — такие темно-синие, что кажутся чёрными, — нос, рот, даже голос, пани Анка… Пока я не видел вас, в сердце у меня иногда возникало сомнение… Теперь оно исчезло, и я радуюсь вместе с вами.

— Радоваться рано… Златки нет, и мы не знаем, что с нею, — сказал Младен.

— Главное, что она жива. И до тех пор, пока Сафар-бей не знает, чья она дочь, ей опасность не угрожает. Её жизни, во всяком случае. А мы тем временем сделаем все, чтобы освободить её.

Воевода переглянулся с женой.

— Мы всю ночь думали об этом, — сказал он. — Я уже послал верных людей в Сливен и в Загору, завтра или послезавтра мы получим подробные сведения о Златке, если она ещё там. Мы благодарны, друг, за сердечную готовность помочь нам освободить нашу дочь, но, думаю, мы не можем требовать от тебя участия в этом деле. У каждого свои заботы, своя дорога.

— Да, у меня своя дорога. Но она так тесно переплелась с дорогой Златки, что теперь их разведёт разве что сам господь бог! Вот почему я хочу и должен встретиться с Сафар-беем.

Воевода снова переглянулся с женой. Сказано достаточно прозрачно. Нет сомнения — казак влюблён в их дочь, он и не скрывает этого. Мало того, вроде даже даёт понять, что имеет на неё не меньше прав, чем родители. Это сразу не понравилось Анке. Она сжала губы, раздумывая, как вести себя с чужеземцем, чтобы и не оскорбить и не дать повода надеяться на одобрение его чувств.

Изменение настроения Анки заметили и Звенигора и воевода. Казак не придал этому значения, а воевода, по-видимому думавший иначе, чем жена, постарался сгладить неожиданно возникшую натянутость:

— Если так, дело решено: тебе, другар Арсен, придется ехать в Сливен.

— Я тоже так думаю, — спокойно сказал казак. — Кроме меня, никто из ваших людей не знает ни Златки, ни Якуба.

— Конечно… Я рад, что мы пришли к одной мысли. Надо теперь подумать, как это сделать… Анка, распорядись, пожалуйста, чтоб нам подали завтрак сюда.

Жена воеводы вышла. Вскоре гайдутин внёс на деревянном подносе хлеб, холодную телятину, мёд и кувшин виноградной ракии.

Воевода наполнил ракией чарки и сказал:

— Много лет не было в этой комнате более дорогого гостя, нежели ты, другар. Известие о Златке влило в наши сердца новые силы, возвратило нас к жизни… За твоё здоровье, другар! За наш успех!

— За ваш успех, воевода! — с чувством произнёс Звенигора. — За гостеприимную Болгарию!

— Ты что-нибудь слышал о нашем гайдутинском восстании? — оживился воевода Младен. — Знаешь о его целях? Тебе известно, что все вы оказались среди тех, кто поклялся не складывать оружия до тех пор, пока болгарская земля стонет под властью турецкого султана и его сатрапов?

— Да, я об этом знаю, — отвечал Звенигора. — Я несколько раз бывал в Болгарии, много рассказывал о вашей борьбе Якуб… Сейчас многое вижу собственными глазами.

— Ты нам сочувствуешь?

— Ещё бы! Наши народы — братья. У нас общий враг. Я не только сочувствую, но готов и сам присоединиться к вам. К тому же у меня есть поручение, не выполнив которое я не имею права возвратиться на Украину…

— Какое? Не могли бы мы помочь?

Звенигора рассказал. Воевода развёл руками:

— Только счастливый случай поможет тебе. Турция велика, и найти в ней человека, особенно невольника, так же трудно, как маковое зёрнышко на песчаном морском берегу. Что ж касается другого… то и я слышал, что султан готовит войну против Московии и Украины. Собственно, это ещё надо проверить. Завтра или послезавтра ты поедешь в Сливен с моими людьми, чтобы вызволить Златку, и там вам обязательно придётся близко сойтись с Сафар-беем и его окружением. Постарайтесь проверить эти сведения. Почему я остановил свой выбор на тебе, а не на ком-либо другом? Тебя никто не знает, ты не болгарин, которым турки не доверяют. Ты можешь выдать себя за приезжего купца.

— Если турки узнают, что я с Украины, меня могут схватить…

— Выдавай себя за польского купца. Сейчас султан заигрывает с польским королём, чтобы тот не объединился с Русью… К тому же ты свободно владеешь турецким языком. Это понравится тем, с кем придётся общаться в Сливене. Выдавая себя за сторонника ислама, а то и настоящего потурнака, очень быстро приобретёшь их доверие. Если подтвердится, что турки готовят военный поход, мы найдём возможность предупредить Запорожье и ставку князя Ромодановского. Таким образом, ты сможешь хорошо послужить своей родине и оказать услугу московскому царю.

Звенигора был удивлён осведомлённостью воеводы Младена о событиях, происходящих далеко от его родных Балкан.

Воевода, как бы угадывая мысли казака, говорил дальше:

— Болгария — маленькая страна. Наших собственных сил для борьбы с Портою мало. Чересчур мало. К тому же враг посеял раздор в нашем народе: много болгар стали помаками, принявшими ислам. Но, на счастье, мы не одиноки! С нами и сербы, и волохи[80], и молдаване, а по ту сторону Чёрного моря армяне, грузины… Греки тоже с нами, арабы… Все они только ждут благоприятного времени. Но наша наибольшая надежда на вас, другари! На Русь!.. Пусть только сунет спесивый султан голову в пасть северному медведю! Это станет началом его конца и нашего освобождения!.. Теперь ты понимаешь, друг, почему меня так интересуют эти сведения.

Воевода умолк и взглянул в глаза казаку.

— Я согласен, — ответил Звенигора.

— Но ты не представляешь всю глубину опасности, с которой неизбежно встретитесь там. Я должен предупредить об этом…

— Э-э, казаку всю жизнь рисковать головой приходится.

— Это совсем другое: в бою, когда рядом друзья, опасность не так страшна. А там вы встретитесь с Сафар-беем.

— Ну и что?

— Это наш самый заклятый враг! Фанатичный приверженец ислама и опытный воин. Всего два года возглавляет он здесь отряд янычар, а беды натворил больше, чем многие турецкие воеводы за двадцать лет. Сжигает села, убивает всех, на кого падает подозрение в связях с нами, беспощадно расправляется с пленными гайдутинами… Мы давно за ним охотимся, но безуспешно. Это хитрый и коварный враг! Хорошо владея болгарским языком, он часто сам переодевается крестьянином, ходит по базарам, выслеживает, подслушивает неосторожных горцев, а потом неожиданно налетает со своими головорезами на селения и все предаёт огню… Я уверен, что про Момчила он тоже что-нибудь пронюхал. Момчил — мой давний друг, мои глаза на побережье, моя надёжная рука там… Я всегда знал, сколько войск и каких турки забросили через побережье ко мне в тыл. Через Момчила мы получали от венецианских купцов порох, свинец и фузеи[81]… Теперь старик схвачен. Его смерть тоже будет на счёту Сафар-бея!.. Этому негодяю надо… — Воевода резко взмахнул рукой, что могло означать только одно — снять голову с плеч.

— Понимаю, — сказал Звенигора.

— Но главное задание, Арсен, дорогой мой другар, освободить Златку… Об этом надо думать прежде всего…

— Подождите!.. У меня есть ещё одна просьба! — На пороге стояла Анка. Она вошла тихо и, очевидно, слышала конец беседы. — Много лет прошло с тех пор, как украли наших детей. Теперь мы узнали о Златке. А Ненко?.. У меня до сих пор ещё теплится надежда, что я когда-нибудь встречу нашего Ненко… Он жив! Материнское сердце чувствует… Может, удастся, другар, встретить кого-нибудь ещё, кто помнит негодяя Гамида, расспроси осторожно о той давней истории. Чего доброго, найдётся и след сына…

Воевода нахмурился и отошёл к окну. Анка остановилась перед Звенигорой.

— Я постараюсь узнать, пани Анка, — тихо сказал казак. — Но столько лет прошло…

— Не думай, что мы не искали его! — Женщина побледнела, глаза её затуманились. — Младен не жалел ни сил, ни денег… Однако ничего определённого мы не узнали. Гамид словно в воду канул. А с ним исчезли и дети… Одна-единственная весточка дошла к нам от одной старой ахчийки[82] из Ямболя. Она рассказала, что однажды в харчевне её хозяина остановился молодой ага со свитой. С ним было двое детей, которых ага приказал ей искупать… Девочка тихо сидела в уголке и испуганно, как затравленный зверек, смотрела на чужих людей, а мальчик все время плакал, отбивался от аги, отказывался есть и был очень грязный.

Старушка уговорила мальчика раздеться и посадила в корыто, начала купать. Когда ага на минутку вышел, она спросила мальчика, как его звать. «Ненко», — ответил тот. Но в это время вернулся со двора ага и приказал замолчать. Так ахчийка и не успела узнать у мальчика, кто они и откуда. Однако хорошо запомнила, что у мальчика на правой руке, ниже локтя, три белых шрама… Такие шрамы были у нашего Ненко…

Голос женщины задрожал, она замолкла. Воевода обнял её за плечи, утешая, и незаметно подал знак Звенигоре, чтобы он оставил их.

Звенигора молча поклонился и вышел.

3.

На следующий день на перевале Вратник появился большой купеческий обоз. Взмыленные кони с натугой тянули тяжёлые крытые возы. Возницы то подбадривали усталых животных криками, то хлестали кнутами.

Впереди обоза, удалившись шагов на сто, ехали два всадника. Это были Звенигора и Драган. Но их трудно было узнать: Звенигора переоделся богатым львовским купцом-турком, на боку у него кинжал и два пистолета, искрящихся на солнце перламутровыми рукоятками. Драган одет скромнее, широкие поля шляпы затеняют худое загорелое лицо, в руке тяжёлая дубовая палица.

Узкая каменистая дорога круто поднималась вверх. По обеим сторонам мрачной стеной стояли сосновые и еловые леса. Зелёная тишина, наполненная густыми запахами трав и смолы, дышала тревожным покоем, заставляла путников внимательнее всматриваться в пустые заросли.

— Скоро? — спросил Звенигора.

— Сейчас уж перевал, — ответил Драган. — За этим поворотом нас ждут. А застава стражников чуть дальше… Услышат стрельбу — прибегут.

Несколько минут спустя обоз достиг вершины перевала. Здесь было просторно. В одном месте дорога расширялась так, что образовывалась большая площадка, поросшая вереском и загромождённая мелкими камнями. Слева площадка заканчивалась крутым обрывом, справа стоял непроходимый ельник.

— Здесь, — сказал Драган и, приподнявшись, свистнул.

И сразу же затрещали в лесу выстрелы из пистолетов и янычарок. Возницы остановили коней, начали торопливо разворачивать возы назад. Снова загремели выстрелы. Над головами просвистели пули. Бросив на произвол обоз, Звенигора и Драган ударили под бока коней, понеслись вперёд, крича:

— На помощь! На помощь! Разбой!..

Издалека донеслись удары колокола. Драган завопил ещё громче:

— Сюда! На помощь! Грабят!..

Стрельба прекратилась. Возы развернулись, и возчики погнали коней вниз. На дороге осталось десятка два вооруженных людей, выскочивших из леса. Некоторые из них погнались было за Звенигорой и Драганом, но, заметив конный отряд стражников, вынырнувших с криком и свистом из-за красноватой скалы, повернули назад и присоединились к своим товарищам.

— Что здесь происходит, гнев аллаха на ваши головы! — гаркнул, останавливаясь перед убежавшими, дородный пожилой халавуз[83] с окладистой седой бородой.

Звенигора соскочил с коня, поклонился, ударив руками о полы кафтана:

— Разбойники! О аллах! Догоните негодяев! Они забрали все мои возы с товарами! О вай, вай! Что я теперь буду делать, несчастный?.. Прошу вас — догоняйте! Я щедро всем заплачу!..

Однако стражники не тронулись с места. Халавуз приложил ко лбу руку козырьком и посмотрел на дорогу, где вдали виднелись гайдутины.

— Их много? — спросил он.

— А кто их знает, — вмешался в разговор Драган. — Может, двадцать, а может, и пятьдесят…

— Нас слишком мало, чтобы их преследовать, — перебил халавуз.

К вечеру «купцы» в сопровождении двух стражников прибыли в Сливен — небольшой городок в южном предгорье Средней Планины. Кривыми улочками добрались до базарной площади, завернули в хан — заезжий двор, где можно было поесть и переночевать. Хозяин хана, старый, но расторопный Абди-ага, хорошо разбирался в людях и сразу, по одежде, оценил нового постояльца.

— Весь мой дом к услугам высокочтимого аги, — поклонился он Звенигоре. — Что будет угодно?

— Комнату для меня и моего проводника. Ужин на двоих. И — покой. Я хочу отдохнуть после всего, что пережил на Вратнике…

— На перевале на вас напали разбойники?

— Да. Они захватили моего отца и забрали все моё добро, которое я вёз из самого Львова.

— Аллах экбер, какая утрата!

— И что хуже всего — я мог бы возвратить мои возы, если бы не трусость стражников, побоявшихся погнаться за гайдутинами. Пугливые ишаки! Я пожалуюсь беглер-бею на них, будьте уверены!

— О-о, ага — смелый человек, если действительно отважится на такое!

— Ты думаешь, это небезопасно?

— Для нас — да. Но ты чужестранец. К слову, если мне будет позволено, я хотел бы дать совет…

— Пожалуйста.

— Нет надобности ехать к беглер-бею. Как мне известно, сливенский паша и ага Сафар-бей имеют чрезвычайные полномочия вершить все дела в околии[84]. Обратись, ага, к ним.

— Этот совет стоит обдумать. Благодарю, Абди-ага.

— Не за что. Прошу извинить меня, тороплюсь уйти: надо рассказать соседу о такой важной новости. Он снаряжает караван в Сучаву и должен знать, что Вратник опасен… А вы отдыхайте. Все будет к вашим услугам.

САФАР-БЕЙ.

1.

После завтрака Звенигора побрился перед небольшим тусклым зеркальцем и начал одеваться. Дорогая одежда, раздобытая людьми воеводы Младена, была тесновата, зато хорошо подчёркивала стройную фигуру и крепкие мышцы плеч.

— Ну и купец! — усмехнулся Драган. — Настоящий Самсон! Непривычно видеть торговца с выправкой воина.

— Тесс! — подморгнул Звенигора, подкидывая на ладони тугой кошелёк. — Вот веское доказательство того, что я купец. Спасибо воеводе, не поскупился!.. Ну, а на случай чего надо, иметь при себе и кус острого железа. Признаться, к нему я больше привык, чем к золоту. — Он пристегнул к потайному поясу небольшой кривой ятаган в мягком сафьяновом чехле, который утонул в широких складках шаровар.

Послышался скрип ступеней, и в комнату вошёл хозяин заезжего двора:

— Мир вам, правоверные! Я рад видеть вас в добром здоровье.

— Благодарю, ага-джан, — отвечал Звенигора. — Мне приходилось останавливаться в богатых ханах, но такого гостеприимства, как у Абди-аги, не встречал нигде. С этих пор все мои друзья и я будем останавливаться только здесь!

— Высокоуважаемый Кучук-эфенди будет ещё более высокого мнения о своём слуге покорном, когда узнает, что я принёс радостную весть… — расплылся в улыбке старый турок.

— Что, схватили тех разбойников? Вернули мои богатства?

— К сожалению, нет. Но тебя приглашает к себе городской паша Каладши-бей. Он желает из первых уст услышать о нападении гайдутинов на купеческий обоз.

— Всего-то? — Звенигора не скрыл своего разочарования.

— Разве этого мало? — удивился турок. — Не каждого чужеземного купца, пусть даже правоверного, наш паша удостаивает такой высокой чести… Но буду вполне откровенен: не в нем сила. Мне стало известно, что там будет и Сафар-бей — гроза гяуров, главный защитник ислама!

— Он сможет помочь мне в моей беде?

— Ну конечно! Сейчас вся военная власть в околии в его руках. Достаточно одного его слова, и на поиски вашего обоза выступят сотни аскеров… А это что-нибудь да стоит!

— Тогда я и правда очень благодарен, почтённый Абди-ага, за такую весть. Постараюсь воспользоваться твоим советом.

На площади, перед домом паши, толпились, тихо переговариваясь, люди, в основном военные и гражданские чиновники.

Когда Звенигора и Драган подошли к дверям дома, дорогу им заступили два аскера:

— Входить нельзя!

— Но меня пригласил паша Каладжи-бей, — удивился Звенигора. — Как же так?

— Твоё имя?

— Купец Кучук.

— Сейчас. — И аскер исчез за дверями.

Вскоре он вернулся в сопровождении слуги, который пригласил Звенигору следовать за ним Драган остался на площади.

По деревянным скрипучим ступеням Звенигора поднялся на второй этаж и вошёл за слугой в большой зал, где группками стояли и беседовали друг с другом десятка два нарядно одетых людей.

Слуга низко поклонился и громко объявил:

— Купец из Львова ага Кучук!

Звенигора шагнул вперёд и тоже поклонился:

— Мир этому дому! Я приветствую тебя, светлейший паша Каладжи-бей! Благодарю, что позволил предстать пред очи твои и усладить слух твоими мудрыми речами!

Разговоры сразу прекратились, и все присутствующие обернулись к злосчастному купцу, о котором вчера и сегодня только и говорилось в городе.

Паша Каладжи-бей, невысокий, носатый толстяк, несмотря на свою тучность, быстро пересёк зал и остановился перед Звенигорой. В отличие от гостей он был одет по-домашнему, в чёрный шёлковый халат, подпоясанный тонким шёлковым поясом с цветными кистями на концах. Его седые лохматые брови от удивления высоко поднялись: он не ожидал, что какой-то там купчишка из далёкой варварской страны сумеет так тонко ему польстить. А лесть в высших кругах Османской империи считалась признаком хорошего тона и не вызывала осуждения и отвращения. От удовольствия выпученные карие глаза паши заблестели.

— Я рад приветствовать в своём доме купца из дружественного нам Ляхистана![85] Мы слышали, что нашего друга постигло несчастье: его имущество захватили разбойники. Я и мои друзья искренне сочувствуем тебе… э-э-э… высокочтимый… э-э-э…

— Ага Кучук, — подсказал Звенигора.

Паша кивнул головой и заговорил снова:

— Я приложу все силы, чтобы покарать разбойников…

— И возвратить мне моё добро, — вставил Звенигора.

Но паша сделал вид, что не расслышал этих слов.

— Я пригласил тебя, ага, чтобы узнать о подробностях нападения… Может, это наведёт славных защитников падишаха, непобедимых воинов властителя трех материков, на след мерзких грабителей.

Звенигора почувствовал себя непринуждённо. Все идёт хорошо. Лёгкое волнение, которое он испытал перед входом в зал, исчезло. Появилась уверенность, что все закончится благополучно.

— Благодарю за сочувствие, эфенди. Правда, я был очень расстроен случившимся. Но, к счастью, немалая часть моего богатства осталась при мне в виде драгоценностей, с которыми в дороге я не расстаюсь.

— О!.. — вырвалось у Каладжи-бея.

— Это позволит мне, о светлейший паша, засвидетельствовать тебе своё уважение скромным подарком… — Звенигора вынул из кармана золотой перстень с драгоценным камнем.

По залу прокатился сдержанный гул. Гости вытягивали шеи, чтоб лучше рассмотреть и подарок и необычного купца.

От наблюдательного взгляда Звенигоры не ускользнуло, как жадно блеснули глаза паши. Он с удовольствием принял перстень, надел его на палец, некоторое время полюбовался самоцветом, подставлял его солнечным лучам, а потом взял Звенигору под руку:

— Благодарю, мой друг! Позволь познакомить тебя с моими гостями. Это достойнейшие люди нашего города, а также отважные воины солнцеликого падишаха, да продлит аллах его годы!

Он вёл Звенигору вдоль ряда гостей и называл их имена. Наконец Звенигора услышал имя, не выходившее у него из головы:

— Сафар-бей!

Перед ним стоял молодой, красивый ага. Он был среднего роста, худощав, но широк в плечах. Видно, обладал недюжинной силой и ловкостью. На бледном лице, которое скорее было под стать монаху, чем воину, чернели пытливые глаза.

— Ты знаешь меня? — спросил Сафар-бей, заметив, как оживился, услышав его имя, чужеземный купец.

— Ещё бы! — Звенигора внутренне собрался, почувствовав опасность. — Кто же не знает о подвигах доблестного воина Сафар-бея! Ещё по ту сторону Балкан мне рассказывали о славных победах его над гайдутинами, которые, как саранча, покрыли этот край. Слышал и о клятве Сафар-бея истребить до последнего повстанцев воеводы Младена…

— Собаки Младена! — выкрикнул Сафар-бей, и глаза его злобно блеснули.

— И всех, кто их поддерживает, — подхватил Звенигора. — Потому-то я так и обрадовался, услыхав такое почтенное имя и увидев своими глазами самого Сафар-бея.

— Благодарю, — сухо сказал Сафар-бей, больше ничем не проявляя своих чувств и никак не реагируя на лесть.

— Когда я услышал это имя, то подумал: сам аллах посылает мне встречу с отважным воином! Уж если он захочет, то сумеет найти и покарать злодеев, ограбивших меня.

— Можешь быть уверен, ага Кучук, — вклинился в беседу Каладжи-бей, — что они не ускользнут из рук Сафар-бея!

— Тогда я заранее благодарю Сафар-бея за будущее освобождение моего отца, которого гайдутины ранили и взяли в плен.

— Твой отец попал в руки этих негодяев?

— Да. И потому я решил остаться здесь до тех пор, пока не вызволю его или не узнаю о его судьбе. А ты, высокочтимый Сафар-бей, позволь в знак моей сердечной признательности и почтения подарить одну безделушку… золотой медальон. В Ляхистане польские рыцари в походах хранят в таких медальонах локоны своих возлюбленных…

Звенигора поднял тонкую золотую цепочку, и медальончик закачался, как маятник, поблёскивая самоцветами.

У Сафар-бея блеснули белые зубы, лицо чуть порозовело. Видно, блеск золота подействовал и на этого сурового воина. Однако он сдержанно произнёс:

— Благодарю. Подарок обязывает отплатить добром. У меня ничего нет, кроме оружия и рук, которые им владеют. Клянусь аллахом, наилучший подарок для всех нас — это уничтожение гайдутинов! Поэтому я не сложу оружия до тех пор, пока хоть один болгарский разбойник будет дышать воздухом Старой Планины, как зовут они Балканы! Я отплачу им сполна за твои потери и за твоего отца, чужеземец! Ты доволен?

«Одержимый! — подумал Звенигора. — Недаром воевода Младен жаждет его смерти. Это действительно опасный враг».

А вслух произнёс:

— Конечно, доволен, Сафар-бей! Разбойники — злейшие враги мирных купцов, которые несут стране благосостояние и процветание.

В это время в открытое окно с площади донёсся какой-то тревожный шум. Все начали прислушиваться. Каладжи-бей переглянулся с Сафар-беем и сказал:

— Господа, наш добрый друг Сафар-бей хочет показать нам результаты своего первого в этом году похода на неверных, то есть на разбойников-гайдутинов. Прошу вас всех на площадь! И тебя, Кучук-ага, тоже милости прошу с нами. Сейчас ты будешь иметь возможность убедиться, что власти солнцеликого падишаха искореняют разбой на дорогах так же успешно, как завоёвывают доверие у чужеземных купцов своим добрым отношением.

2.

Выйдя из дома, Звенигора заметил, что на площади произошли перемены.

Вместо одиночных, разрозненных групп аскеров и горожан стоял огромный четырехугольник, внутренние стороны которого составляли аскеры, а наружные — жители города. Посреди четырехугольника суетилось несколько человек, что-то сооружая.

Звенигора огляделся: Драган куда-то исчез.

Паша Каладжи-бей со знатными горожанами и воинскими старшинами поднялся на деревянный помост, окружённый аскерами, взял Звенигору под руку, доверительно шепнул:

— Сейчас мы потешимся прекрасным зрелищем!

Он кивнул головой аге, который распоряжался на площади. Тот помчался выполнять распоряжение, известное ему, очевидно, заранее.

Среди толпы нарастала тревога, постепенно сникал людской шум и говор, замерли мрачные ряды аскеров. Загремели тулумбасы[86]. Зазвучала протяжно и надрывно зурна. Аскеры вытянулись. Послышалась отрывистая команда, и в проходе между воинами появился великан в красной одежде и чёрном колпаке, который закрывал лицо. Сквозь прорези колпака блестели глаза. В правой руке великан нёс, словно игрушку, тяжёлый с широким лезвием топор.

«Палач!».

Звенигора вздрогнул. Предчувствие оправдалось: теперь понятно, на какое зрелище пригласил его паша.

Палач не спеша прошёл в середину квадрата, созданного рядами воинов, поклонился паше со старшинами и резко сорвал покрывало со свежеобтёсанной колоды. Вогнал в дерево топор, отступил на шаг и замер, скрестив на груди толстые волосатые руки.

В тот же миг послышался топот копыт, грохот колёс, и на площадь выехала большая арба, в которой стояли пять связанных простоволосых мужчин. Когда арба приблизилась, Звенигора среди обречённых на казнь узнал Момчила. Старик стоял впереди. Лёгкий ветерок теребил его длинную седую шевелюру. Во взгляде не было страха, только угадывалась затаённая печаль.

«Что делать? — метались мысли казака. — Как спасти старика? Просить пашу? Сафар-бея? Но чем объяснить такую просьбу? Она может вызвать серьёзное подозрение… Погубить все… А где Златка? Что с нею? С Якубом? Неужели и они здесь, среди зрителей этого жуткого зрелища?».

Смертников стащили с арбы, поставили в ряд, лицом к помосту.

Наступила зловещая тишина. С гор повеяло ветерком. Захлопали полотнища знамён. Площадь замерла.

Каладжи-бей взмахнул рукой. На край помоста вышел высокий, худой кази-ясахчи[87] в белой чалме со свитком пергамента в руке и зычным голосом начал читать. Переводчик сразу же, слово в слово, переводил на болгарский язык:

— «Указ паши околии, высокочтимого Каладжи-бея. Именем нашего наияснейшего падишаха Магомета Четвертого я, сливенский паша, приказываю всем подданным падишаха выискивать и уничтожать изменников и разбойников-гайдутинов, их родных высылать в дальние вилайэты[88], а имущество и земли передавать в собственность Османской державы.

Всех, кто узнает что-нибудь о гайдутинах и не оповестит городские власти, арестовывать, а их дома сжигать.

Тех же, кто поддерживает связь с разбойниками, помогает едой, оружием или просто сочувствует им, нещадно бить плетями, а более упрямых и злостных — казнить.

Отряды янычар и спахиев доблестного аги Сафар-бея, на которого возложена обязанность истреблять разбойников и поддерживать мир и спокойствие в околии, схватили несколько десятков злодеев. Все они биты плетями, пятерых же из них, а именно: Момчила Крайчева, Ивана Ненкова, Герасима Букова, Райко Драгоманова и Луку Дуба — приказываю казнить на площади как врагов падишаха. Пусть каждый видит, какая судьба ожидает тех, кто поднимет руку на освящённую аллахом власть Османов!».

Последние слова переводчика потонули в грохоте тулумбасов и завывании зурны, к которым прибавились выкрики аскеров: «Алла, алла!».

У Звенигоры по спине пробежала холодная дрожь. Он боялся, что Драган отважится на какой-нибудь отчаянный шаг, чтобы спасти Момчила, и погибнет сам. Он искал его взглядом, чтобы предупредить от необдуманного поступка, но Драгана нигде не было. Да разве найдёшь его в такой толпе!

Шум постепенно начал стихать. Палач поднял топор, пальцем левой руки попробовал, хорошо ли отточено лезвие. Нельзя было терять ни минуты. Звенигора наклонился к уху Каладжи-бея, зашептал:

— Почтённый Каладжи-бей, даю сто курушей, если отложишь казнь того старого болгарина, что стоит впереди… Пятьсот курушей, если помилуешь его и отдашь мне…

Удивлённый паша вытаращил глаза. В них мелькнул испуг.

— Что все это означает, мой дорогой гость?

— Я удваиваю цену… За голову старика — тысяча курушей! Неимоверная плата!.. Я уверен, что этот старика», по своей старости, не принесёт уже никакого вреда, а я за него смогу выменять у гайдутинов своего отца… Прошу, эфенди!

Шум толпы на площади почти затих. Палач уставился взглядом в пашу, ожидая приказа начинать своё кровавое дело.

Звенигора понимал, какой опасности подвергся, дав повод паше заподозрить в нем гайдутинского разведчика.

Что же ответит Каладжи-бей? Почему он молчит?.. Вот уже совсем затихла площадь. Все напряжённо ждут, что будет дальше.

Звенигора чувствует, как у него от напряжения дрожат руки. Под сердце подкатился неприятный холодок. Все пропало!

Вот Каладжи-бей поворачивается к Сафар-бею и что-то долго шепчет ему на ухо. На холодном, непроницаемом лице аги появляется удивление. Но ненадолго. Ага утвердительно кивает головой и оглядывается на Звенигору.

Теперь все! Сомнений нет: паша приказал схватить его. Остаётся одно — убить Сафар-бея.

Но тут до слуха Звенигоры долетают слова аги:

— Реджеп, казнь Момчила Крайчева откладывается… учитывая его старость… Передай это палачу и скажи: пусть начинает.

Младший ага Реджеп, придерживая рукой саблю, побежал выполнять приказание. У Звенигоры отлегло от сердца. К щекам начала приливать кровь. Кажется, его необычная просьба, мотивированная желанием вызволить отца, не вызвала подозрений у турков.

Началась казнь. Чтобы заглушить крики жертв и горожан, Каладжи-бей приказал непрерывно бить в тулумбасы. Их тревожно-надсадная дробь заполнила весь город. Звенигора стиснул зубы. Ему приходилось видеть много смертей, но это бывало в бою, когда люди охвачены яростью и жаждой победы. Здесь же происходило убийство связанных и, вероятнее всего, ни в чем не повинных крестьян.

Когда последнюю жертву тащили к колоде, Каладжи-бей повернулся к Звенигоре, подмигнул выпученным глазом:

— Противно, но полезно! Не так ли?.. Пролитая сегодня кровь надолго остудит горячие головы балканцев!

— А может, ещё больше распалит?

— Не думаю. Впрочем, посмотрим. Во всяком случае, сегодняшняя казнь — хорошая наука для непокорных болгар! Так будет с каждым, кто осмелится поднять руку на могущество Порты!

Последний раз опустился топор палача. По площади пронёсся тихий вздох. Замолкли тулумбасы. Оборвали свою тревожную песнь зурны.

Каладжи-бей обернулся к свите. Все расступились. Паша взглянул на Звенигору:

— Я буду рад видеть тебя, Кучук-ага, у себя за обедом. До свидания!

— До свидания, эфенди, — поклонился Звенигора, радуясь, что одну, очень важную, битву он уже выиграл. Это вселяло надежду, что в конце концов он встретит Златку и вырвет её из рук Сафар-бея.

3.

Люди расходились молча. Под внешней, искусственной покорностью бушевала буря. Насупленные брови и сжатые кулаки, сухой блеск глаз и взгляды, полные лютой ненависти и гнева к угнетателям, свидетельствовали, что казнь четырех крестьян не запугала болгар, а ещё больше разожгла в их сердцах жажду мести к ненавистным врагам.

— Мы запомним этот день, будь он проклят! — долетели до слуха Звенигоры слова, брошенные молодым высоким горцем.

— Отплатим, око за око! — добавил его спутник.

— Свернём собаке Сафар-бею башку! — прошипел третий, оглянувшись назад, где стояли аскеры. Заметив незнакомца, подтолкнул товарищей, и они шмыгнули в какой-то глухой переулок.

Звенигора шёл не торопясь. Не хотелось толкаться и глотать пыль, взбитую сотнями ног, и поэтому выбирал безлюдные улицы, запоминая дорогу, по которой придётся, может, не раз ещё ходить, приглядывался к каменным и глиняным постройкам, что лепились к склонам.

Он мог быть доволен тем, чего достиг в самом начале своего пребывания в Сливене: завёл знакомство с городскими заправилами, вызволил от смерти Момчила. И хотя ничего, ещё не узнал о Златке и Якубе, ради которых, собственно, и оказался здесь, не терял надежды, что и в этом ему повезёт. На чем основывалась его уверенность, он и сам не смог бы объяснить. Подсказывало какое-то внутреннеё чувство.

Неожиданно на его плечо опустилась чья-то тяжёлая рука. Звенигора повернул голову.

— Сафар-бей! — Он не мог скрыть свою растерянность. — Вот не ждал!

— Ты удивлён, чужестранец? А я тебя искал. Хочу познакомиться поближе. Зайдём ко мне!

Сафар-бей взял Звенигору под руку. Сзади, шагах в десяти, следовало несколько аскеров. «Личная охрана Сафар-бея… Гм, сдаётся, что я преждевременно радовался, — подумал казак. — Похоже, что меня просто схватили. Что ж, надо идти… И надеяться на лучшее».

За углом Сафар-бей свернул в улочку, круто поднимавшуюся вверх. Вскоре они оказались перед воротами небольшой, но мощной крепостцы. Часовые отсалютовали Сафар-бею и пропустили их внутрь.

Двор разделяла на две половины каменная стена. Слева, перед приземистыми домиками с плоскими черепичными кровлями сновали аскеры. В другую половину вели ещё одни ворота, у которых тоже стоял страж. Сафар-бей направился к нему. Аскер быстро распахнул калитку и шагнул в сторону.

— Прошу в мой дом, — пригласил Сафар-бей, пропуская гостя вперёд. — Временный, конечно… Мы, воины, не успеваем обжиться, как уже трубят поход. Правда, у вас, купцов, то же самое: редко бываете дома, больше кочуете по свету…

Ответить Звенигора не успел. Он очутился в небольшом и запущенном саду, зажатом каменными стенами. Быстрым взглядом казак окинул все вокруг. В конце сада виднелся большой дом с высоким крыльцом. К нему вела широкая дорожка с каменными скамьями по сторонам. В давно не расчищаемых зарослях цвели одичавшие розы, в ветвях магнолии птицы выводили трели. В тени, на одной из скамей, кто-то сидел.

— О, да здесь настоящий рай! — воскликнул Звенигора, любуясь тихим уголком. — Для полного счастья недостаёт только красавицы жены… Ба-ба-ба! Беру свои слова назад! Для полного счастья, кажется, все есть! — И Звенигора кивнул на далёкую скамью, где сидели двое: седой мужчина в чёрной одежде и хрупкая девушка, которая, заметив незнакомца, опустила на лицо чёрную шаль.

Сафар-бей удовлетворённо улыбнулся. Ему пришлись по сердцу слова гостя.

— Ты приятный собеседник, Кучук-ага, — похвалил он купца.

Услыхав голоса и шум шагов, мужчина повернул голову. Звенигора тут же узнал Якуба. В глазах старого меддаха мелькнули удивление и страх. Девушка тоже напряглась, словно готова была сорваться с места и бежать. Даже сквозь вуаль Звенигора угадывал дорогие черты, увидел, как расширились глаза Златки, а руки задрожали и начали перебирать складки одежды.

Словно что-то почувствовав, Сафар-бей насторожился. Его лицо моментально окаменело, а глаза сузились. На какое-то мгновение воцарилась напряжённая тишина. Звенигора понимал, что она могла вот-вот окончиться полной катастрофой. Опережая Якуба, чтобы тот не успел сказать чего-нибудь невпопад, произнёс:

— Дорогой Сафар-бей, я вижу, что на этот раз ошибся… Бьюсь об заклад, это твои родные — отец и сестрёнка!

— Ты снова ошибаешься, ага Кучук, — угрюмо ответил Сафар-бей. — У меня нет родных. То есть я их не знаю… Эти люди — мои хорошие друзья…

— Я буду рад познакомиться с ними.

— Перед вами тоже купец, — указал Сафар-бей на Якуба.

— Правда? Очень приятно, что все больше турок начинает интересоваться торговлей. Раньше они пренебрегали этим занятием, как и другими ремёслами. Считали, что на свете есть только одно дело, ради которого стоит жить, — война…

— Турки — прирождённые воины, — не без тщеславия произнёс Сафар-бей, бросив выразительный взгляд на девушку. — Однако теперь многие начинают смотреть на жизнь иначе. Раньше победоносные походы наших отрядов наполняли нашу казну и карманы воинов золотом и драгоценностями. Но это, к сожалению, прошло. Войны стали давать меньше, чем требуется для того, чтобы прожить. Вот и приходится нашим людям браться за торговлю и ремесла…

Они вошли в дом. Златка сразу же исчезла в другой комнате. Сафар-бей предложил гостю и Якубу садиться и, извинившись, вышел.

Звенигора быстро пожал руку Якубу.

— Здесь лишних ушей и глаз нет? — спросил тихо.

— Нет, — шёпотом ответил Якуб. — Я рад тебя видеть, Арсен! Но что это все значит?

— Я был у воеводы Младена, видел его жену Анку… Златка так похожа на мать! Мы обязаны вырвать её из рук Сафар-бея!

— Это не так просто. Он держит нас под стражей, как узников, хотя старается скрасить наше пребывание здесь замечательной кухней и богатыми нарядами для Златки. Он влюбился в неё.

— О! А она?..

— Не волнуйся, — улыбнулся Якуб. — Она к нему равнодушна. Он это видит, однако знает и другое: у нас девушку никогда не спрашивают; лишь бы родители согласились — продадут, как кошку в мешке! Но Сафар-беи не вызывает в ней и отвращения. Молодой, красивый… Дарит красивые вещи. Видел, как она одета? Это все от него.

Где-то хлопнули двери. Якуб заговорил о другом.

В комнату, пропустив перед собой аскера, который нёс на круглом блюде круглые миски с едой, вошёл Сафар-бей.

— Прежде чем говорить о делах, надо подкрепиться, — сказал он весело, изображая радушного хозяина. — Ага Якуб, попроси Адике, чтобы прислуживала нам при обеде, — добавил Сафар-бей.

Когда Якуб и аскер вышли, ага сел напротив Звенигоры на мягкий миндер и сказал:

— Дорогой мой гость, наверное, догадался, что я пригласил его к себе не только для того, чтобы угостить жареной бараниной с восточными пряностями…

Звенигора вопросительно взглянул на хозяина и внутренне напрягся.

— Сегодня ты просил нашего пашу Каладжи-бея подарить жизнь старому Момчилу Крайчеву. Позволь узнать…

Сафар-бей замолк и проницательно посмотрел на Звенигору. Тот выдержал взгляд, хотя понимал, что сейчас его могут спросить, откуда он, чужеземец, знает гайдутина и почему заступился за него. Неужели Каладжи-бей не передал аге его пояснения? Придётся повторить то, что говорил паше на площади. А если Сафар-бей не поверит?.. Что ж, тогда останется только одно: прикончить его здесь же, не ожидая другого удобного случая.

Однако Сафар-бея интересовало, по всей видимости, что-то другое, так как он продолжил:

— Позволь узнать, сколько ты пообещал паше за помилование того разбойника?

— Почему тебя это интересует? — облегчённо вздохнул казак.

— Пленные — мои, и я не хочу, чтобы кто-то другой зарабатывал на них.

«Выходит, и ты, братец, думаешь не о защите ислама, а о собственной мошне», — подумал Звенигора, а вслух сказал:

— Я пообещал паше тысячу курушей. Я могу отдать тебе, почтённый Сафар-бей, половину, так как понимаю, что это зависит от тебя. Но что я скажу паше?

— Скажи, что деньги отдал мне.

— А это тебе не повредит?

— Не забывай, что здесь не Ляхистан, а Турция… Я подчиняюсь только беглер-бею.

— Хорошо. Мне все равно, кому заплатить, — согласился Звенигора. — Когда передадут мне болгарина?

— Как только я получу деньги. Кстати, каким образом Кучук-ага обменяет его на своего отца?

— Я найду пути… Мне поможет Абди-ага, хозяин хана, где я остановился.

— Абди-ага! Это такой проныра, что за деньги все сделает. Но берегись — обдурит. Если же с ним ничего не получится, приходи ко мне. Может, я смогу и здесь помочь больше, чем Абди-ага. За деньги, понятно… Ха-ха-ха!

— Гм, из тебя высокочтимый Сафар-бей, был бы неплохой купец. Ты можешь добиваться своего. Однако ты — воин, одинокий и…

— К сожалению, без денег и воин бессилен. В наше время все покупается и продаётся: должности, чины, земля, даже трон падишаха… Я долго жил в столице и имел возможность убедиться, что сейчас сильнее не тот, у кого меч, а тот, у кого толстый кошелёк!

— Ты мудро рассуждаешь. Это ещё больше убеждает меня, что я имею дело с умным и порядочным человеком. Я рад видеть защитников ислама именно такими.

— Ты не ошибся… Свой меч я поднимаю во имя и славу аллаха! Но кто же не помнит и о себе? Правда, в этой нищенской Болгарии не очень-то разбогатеешь… Всюду беднота!

— Вы сами виноваты. Опустошили войнами такой благодатный край.

— Не мы начинали войны. Болгары сами виноваты. Восстают, не признают власти падишаха…

— Восстают, наверно, не от хорошей жизни. Если уж вам так хочется воевать, то идите на Украину, на Русь… Там земли богатые и многолюдные. Можно добыть много рабов, скота и денег. Да и вольнолюбцев укротите. Оттуда расползается свободолюбивый дух. Речь Посполита была бы вам союзником, ибо те схизматы[89] — казаки ей тоже много хлопот причинили. — Звенигора замолк. Удочка заброшена. Клюнет ли?

Сафар-бей с интересом взглянул на гостя.

— Многие наши думают так же. Половина Украины выпала из рук Ляхистана. Падишах не допустит, чтобы она полностью объединилась с Московией. Это стало бы для нас смертельной угрозой. Не зря же Ибрагим-паша, великий визирь, готовит войско к походу за Дунай. Ещё в этом году…

В комнату вошли Якуб со Златкой, и Сафар-бей на полуслове прервал речь. Как ни хотелось Звенигоре видеть Златку, однако он пожалел, что так не вовремя они с Якубом пожаловали. Ещё б минута — и Сафар-бей, очевидно, ещё больше приоткрыл бы тайные намерения Порты по отношению к Украине. Но и из того, что он успел сказать, ясно: летом турки начнут большую войну…

4.

После обеда, на котором Звенигора больше слушал, чем говорил, Сафар-бей пригласил его в соседнюю комнату. Плотно закрыв за собою дверь и убедившись, что под окном никого нет, сказал:

— Дорогой ага Кучук, я воин, человек откровенный, у меня на языке всегда то же, что и на уме. Поэтому, думаю, не обидишься, если я выскажу ещё одну просьбу.

— Прошу, — поклонился Звенигора, не понимая, куда клонит ага.

— Я хочу жениться.

— Ну что ж, поздравляю! Кажется, я догадываюсь, кто она…

— Догадаться не трудно. Но не это я хотел сказать… Мне нужны деньги… Хочу одолжить у тебя, Кучук-ага. Верну их, как только раздобуду.

«Наглец! Он собирается выжать все, что у меня есть… Знает, что я перед ним беззащитен», — подумал Звенигора, а вслух произнёс:

— Разве есть надежда, что скоро раздобудешь?

— Не сегодня-завтра я иду в поход.

— Но это ведь небезопасно! — вырвалось у Звени-горы.

— Не думаешь ли, что меня убьют?

— На войне всякое бывает.

— Я верю в свою счастливую звезду и в милость аллаха.

— Если так, то я буду молить аллаха, чтобы сберёг тебе, Сафар-бей, жизнь!

— Ради меня или ради денег, которые мне одолжишь? — усмехнулся Сафар-бей. — Итак, я могу надеяться?

— Безусловно. Сколько нужно?

— Кроме тех пяти сотен за Момчила Крайчева, ещё пятьсот… Таким образом, всего тысячу курушей. Когда же я вернусь из похода на гайдутинов и привезу твоего отца, считай, что мы квиты.

— Хорошо, я согласен. Но зачем так много денег? Неужели чтоб внести такой выкуп за Адике?

— А почему бы и нет? Адике — красивая девушка. И хочет ага Якуб или не хочет, но он станет моим тестем! Я не выпущу из своих рук эту пташку!

— Она и вправду красивая девушка, — согласился Звенигора, мысленно поклявшись, что сделает все возможное и невозможное, чтобы Златка не попала в руки этого самовлюблённого, жестокого янычара.

— Дивная! — воскликнул Сафар-бей. — И я не хотел бы держать их под охраной, пока возвращусь из похода… Но придётся.

— Они могут убежать? Разве Адике тебя не любит?.. — Звенигора еле скрыл радость.

— Это меня и беспокоит. Хотя достаточно того, что я люблю её! Поэтому и хочу заплатить выкуп за девушку теперь, чтобы связать Якуба словом.

— Ничего с ними не случится, если посидят с недельку под надёжным присмотром. Здесь так чудесно!

— Ты прав. Спасибо, — сказал Сафар-бей, пряча деньги, — Куда доставить старика?

— Я остановился в хане Абди-аги. Буду признателен, если он будет с аскером через полчаса… Я пойду, надо переодеться к обеду у паши.

— Значит, мы скоро встретимся. До свидания!

Сафар-бей вызвал аскера и приказал проводить гостя из крепости. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Звенигора не расспрашивал дороги и долго петлял кривыми уличками, пока наконец выбрался к городской площади, а оттуда к хану. Ещё издали заметил возле ворот сияющего от радости Драгана. Юнак кинулся навстречу:

— Спасибо, Арсен! Не знаю, как тебе удалось это сделать, но дедусь Момчил прибыл живой и здоровый! Пошли скорее, сам увидишь! Аскер не отходит от него. Говорит: «Велено передать купцу Кучуку из рук в руки».

Во дворе стоял унылый пожилой аскер, держа конец верёвки, которой был связан старик.

— Я купец Кучук, — сказал Звенигора и кинул воину монету. — Развяжи верёвку и ступай!

Тот схватил монету, разрезал ятаганом верёвку и удалился со двора.

Звенигора обнял Момчила:

— Я рад тебя видеть живым, отец! И на воле!.. Однако вам с Драганом задерживаться здесь нельзя. Быстрее бегите отсюда. Драган, проведи дедусю в безопасное место, а сам возвращайся с друзьями. Жди меня, как договорились, в лесу, у ручья. Ну, айда!..

Драган с Момчилом поспешно отправились из хана, а Звенигора зашёл в свою комнату.

За два часа до захода солнца он не спеша проследовал через городскую площадь. После дневной жары с гор начала опускаться на город прохлада. Дышалось легко и радостно. Пока что все шло хорошо. Драган приведёт людей, и они, как только Сафар-бей выступит в поход, нападут на его крепость и освободят Златку и Якуба.

На противоположной стороне площади расположился табором небольшой конный отряд. Спахии разводили костры, пристраивали над ними треноги с казанами. Ржали на привязи голодные, уставшие кони. Воины носили им в торбах овёс, ароматное горное сено.

Звенигора не придал этому значения. Мало ли разных военных отрядов кочует по Османской империи? Казак зашёл в дом паши, и источающий любезность слуга повёл его вверх, в зал, откуда уже доносился нестройный шум оживлённой беседы.

Чей-то громкий надтреснутый голос показался ему очень знакомым. Но не успел он вспомнить, кому он принадлежит, как навстречу подкатился оживлённый паша, взял под руку и повёл к узкому окну с цветными стёклами, где стояла небольшая группа людей.

— Высокочтимые гости, позвольте познакомить вас с посетившим наш город купцом из Ляхистана агою Кучуком. Он хорошо знает те страны, где доблестным воинам падишаха придётся, возможно, очень скоро прославить имя аллаха. Я думаю, он с радостью поделится с вами своими наблюдениями за обычаями неверных.

— Я весь к вашим услугам, — поклонился Звенигора и тут же вздрогнул: прямо перед ним стоял Гамид и вытаращенными от удивления глазами впился в своего бывшего невольника.

— Аллах экбер! — воскликнул Гамид. — Урус Арсен! Как ты здесь оказался?.. Сам всевышний посылает тебя в мои руки!

Он схватился за эфес сабли. Но вытащить её не успел. Как молния сверкнул кинжал Звенигоры. Но острие лишь скользнуло по гладкой стали панциря, скрытого под верхней одеждой. Неудача!.. Понимая, что ударить ещё раз не удастся, Звенигора рванулся назад, чтобы, воспользовавшись общим замешательством, выскочить на площадь. А там — только бы на коня…

Расталкивая оторопевших гостей, казак выбежал на середину зала. Чей-то отчаянный крик подстегнул его как кнутом. Перепуганный слуга, заглянувший было в дверь, увидев в руках беглеца обнажённый кинжал, шарахнулся в сторону. Путь был свободен.

Но в последний миг ловкий Сафар-бей подставил ногу, и Звенигора с разгона полетел на пол. Сафар-бей, как дикая кошка, прыгнул на него, заломил руки за спину:

— Держите гяура! Вяжите!..

Несколько человек, в том числе и Гамид, ринулись вперед, навалились на распростёртого казака. Звенигора напряг все силы, стал вырываться, заметался, но врагов наседало все больше. Он уже не мог шевельнуть ни одним мускулом. Лежал, распластанный как лист, под тяжестью множества тел. Кто-то связывал руки, заламывая их чуть ли не до лопаток.

— Крепче! Сильнее!..

— Вырвите кинжал!..

— Поднимите гяура!..

Звенигоре стало легче дышать. Толпа расступилась. Сафар-бей с силой ударил его ногою в бок:

— Вставай, собака!

5.

Его привели в крепость Сафар-бея и бросили в подземелье. Свет проникал сюда лишь через маленькую отдушину в потолке. Чёрными призраками обступали каменные стены. От затхлого воздуха захватывало дыхание.

— Лежи, гяур! — крикнул Сафар-бей с порога, заметив, что узник пытается приподняться. — Скоро мы вернёмся!..

Грохнули двери. Стало тихо.

Звенигора поднялся, встал под отдушиной. На него смотрело пятнышко голубого предвечернего неба. Что ж, и это неплохо!.. В последние минуты жизни иметь над головой ясное, хотя и чужое небо.

Вдруг вверху что-то блеснуло. Звенигора подошёл ближе, присмотрелся. Железный крюк! Да не один, а целый ряд! Вот это находка!

Надо быстрее освободить руки!.. Он нашёл острый выступ камня, повернулся спиной и начал тереть об него веревки. Время тянулось мучительно долго. Но вот путы ослабли, а затем и вовсе упали вниз. Размяв онемевшие руки, подошёл к крюкам. Эх, если бы выломать, неплохое оружие получилось бы! Представил, как, зажатый в руке, этот кусок железа славно послужил бы ему в минуту, когда придётся бороться за жизнь. Но увы! Крюки были так глубоко вмурованы в потолок, что ни один из них не поддавался его сильным рукам. Нет, без лома не вырвать, пустая затея! А Сафар-бей в любую минуту может войти… Разве что попробовать не вырывать, а ломать? Он обеими руками ухватывается за крайний крюк, упирается ногами в стену и начинает гнуть. Железо чуть-чуть подаётся. Звенигора налегает сильнее, так, что кровь стучит в висках, дрожат от напряжения ноги…

Ну, разом — гу-ух!

Крюк подаётся ещё немного. Теперь с другой стороны! Ну, сильнее!.. Жми! Так!.. Иде-ет!.. Почти неощутимо, но сгибается…

Навалившись на крюк, Арсен весь дрожит от нечеловеческого напряжения, срывается и падает на земляной пол. Некоторое время лежит, переводя дух, а потом снова встаёт, хватается руками за крюк, подтягивается, упирается ногами в стену…

И снова срывается.

Становится жарко. Пот заливает глаза. Звенигора сбрасывает одежду, остаётся в одной сорочке. И снова принимается за работу. Проходит час, второй… Крепкий кованый крюк подаётся нехотя. Гнётся с трудом… но гнётся. Вперёд — назад… Вперёд — назад! С каждым усилием он подаётся все больше и, кажется, легче. Но сил уже не хватает, чтобы доломать до конца…

Стало совсем темно.

Изнеможённый казак сползает на пол. Ещё бы немного — и крюк сломался бы. Но силы исчерпаны. В глазах кровавый туман. Арсен прислонил раскалывающуюся от боли голову к стене и не заметил, как полузабытьё перешло в сон.

Крепкий казацкий сон! Забылось все: и опасность, и Сафар-бей, и Гамид, и то, зачем прибыл сюда. Ничто до самого утра не нарушало тот сон.

Только грохот кованных железом дверей разбудил Арсена. Он вскочил на ноги. Невольно зажмурился от яркого света, ворвавшегося со двора, прикрыл глаза рукою. На пороге стояло двое.

«Эх, проспал! Опоздал!» — резануло ножом по сердцу. Мельком взглянув на погнутый вчера крюк, Звенигора отступил в тёмный угол подземелья.

Впереди спускался Сафар-бей, позади тяжело переваливался Гамид. За ними два аскера несли верёвки, плети, ведро с водой.

— Ну, как себя чувствует пан купец? — злорадно усмехнулся Сафар-бей. — Будешь сам говорить или заставишь нас потрудиться, помогая тебе?

Звенигора молчал.

— А-а, ты уже и руки успел освободить! Связать его! Да покрепче!

Аскеры кинулись к Арсену. Но он одним ударом отбросил их назад. Гамид выхватил саблю. Сафар-бей придержал его руку:

— Нет, нет, возьмём живьём!..

Аскеры вновь бросились на Арсена, им помогали Сафар-бей и Гамид. Свалили, связали.

— Подтяните к крюку! — выдохнул, переводя дух, Сафар-бей. — Подвесьте!

Аскеры набросили верёвку на крюк, потянули книзу. Острая боль пронзила вывернутые плечи, вырвала глухой стон у Арсена…

— Ну, теперь ты у нас запоёшь, гяур! — прошипел Гамид и с силой стал бить тяжёлой плетью, приговаривая: — Это тебе, раб, за побег! Это за моё разорённое гнездо! Это за то, что я тебя так ненавижу!..

Плеть падала на плечи, на спину, на голову. После каждого удара на коже вздувались кровавые рубцы. Звенигора сцепил зубы, чтобы не закричать, закрыл глаза.

— А это, раб, за моих домочадцев, уничтоженных тобою!.. Гяур! Паршивая свинья!.. — неистовствовал Гамид, все больше зверея и тяжело дыша.

Сафар-бей стоял рядом. У него широко раздувались ноздри. Подрагивал в руке кнут. Запах крови опьянял его.

— Подожди, Гамид-бей, ты забьёшь его до смерти! Оставь и мне немного жизни этой собаки! — воскликнул он, заметив, как после сильного удара всем телом содрогнулся пытаемый.

Гамид остановился, вытер рукавом пот со лба.

Арсен открыл глаза, взглянул сквозь кровавый туман на палачей. Сафар-бей медленно закатывал рукав…

Вмиг куда-то отошла безумная боль истерзанного тела. В голове взметнулась, вытеснила все невероятная мысль. Неужели?! На правой руке Сафар-бея от локтя до кисти по загоревшей коже протянулись тремя светлыми полосами зарубцевавшиеся, узкие шрамы…

— Ну, самозванный купец, рассказывай: для чего прибыл в Сливен?.. Поторапливайся!.. У нас на тебя нет времени. Сегодня идём громить гайдутинов Младена… Обещаю тебе лёгкую смерть, если скажешь все. Ну, говори: откуда знаешь Момчила Крайчева? Кто надоумил спасать его? Кто подослал тебя сюда? Ну?..

Сафар-бей схватил Звенигору за чуб и откинул голову назад, словно желая пронзить казака горящим взглядом.

— Ненко! — прохрипел Арсен. — Ненко, неужели это ты?

Сафар-бей отшатнулся, словно кто его ударил.

— Как ты сказал? Ненко? — спросил он странным, будто деревянным голосом. — Откуда ты знаешь это имя? О аллах экбер! Говори же! Говори!..

Перемена, произошедшая с ним, была столь разительной, что Арсен понял: перед ним действительно Ненко, сын Младена. Значит, он помнит своё прежнее детское имя!.. Но осталось ли что-нибудь в его памяти, кроме имени? Какие ещё сохранил воспоминания детских лет?..

— Развяжи меня, Сафар-бей… Я все объясню, если здесь не будет…

Он хотел сказать: «не будет Гамида». Но не успел. Прогремел выстрел — ему огнём обожгло висок. В глазах казака поплыли разноцветные круги, и он стал проваливаться в чёрный сумрак.

В подземелье медленно расходился едкий пороховой дым.

Арсен обмяк, повис на верёвках. Из упавшей на грудь головы закапала на пол кровь.

— Зачем ты стрелял, Гамид-ага? — вскрикнул смертельно побледневший Сафар-бей. — Зачем ты убил его?

Он сжал кулаки, весь напрягся.

— А-а, чего возиться с собакой! — Обрюзгшее лицо Гамида передёрнулось, то ли от замешательства, то ли от злобы. — Туда ему и дорога! Паскудный раб!..

— Что ты наделал, Гамид-ага? Этот гяур знал какую-то тайну, которая преследует меня с тех пор, как я помню себя!

— Чепуха! Не обращай внимания на нелепые детские сны! Прикажи вынести и закопать эту падаль!

Сафар-бей пристально взглянул в жёлтые, вытаращенные глаза спахии. От него не укрылось затаившееся в них волнение. Но прежде чем он успел что-либо сказать, вверху на лестнице послышался топот ног. Вбежал запыхавшийся аскер. Вытянулся:

— Письмо от беглер-бея, ага, — и протянул свиток с печатью.

— Хорошо. Иди!

Сафар-бей разорвал шнурок, развернул свиток, подошёл к свету. Сердце его постепенно отходило, успокаивалось. Он молча пробежал письмо, потом повернулся к спахии.

— Гамид-ага! Слушай, что пишет беглер-бей. Приближаются выдающиеся события. — Медленно прочитал вслух: — «Сафар-бею, начальнику специального военного отряда. Хранить в тайне. Вскоре непобедимые войска нашего наияснейшего падишаха будут проходить через Балканы на север, и вы отвечаете за полную безопасность на перевале Вратник. Приказываю по получении этого письма немедленно выступить в поход и уничтожить гайдутинов разбойника Младена. На подкрепление высылаю вспомогательный отряд Исмаила-аги. Вам подчиняется также отряд Гамида-аги, о чем вы сообщите ему лично». Что ты на это скажешь, Гамид-ага?

— Что у нас будет большая война с казаками и московским царём. Но это давно уже не тайна. Ещё в Аксу, когда я получил приказание выступить в Стамбул, я понял, что речь шла о большой войне… Давно пора нам стать твёрдой ногой на северном берегу Чёрного моря. Украина даст нам хлеб, скот и рабов. Ради этого мы и поднимаем меч против севера… Итак, мы должны сегодня же выступить на Чернаводу!

— Безусловно! Не будем терять времени — пошли! Они вышли во двор.

— Ходжа, сзывай всех в поход! — приказал Сафар-бей аскеру с зурной на боку. — А ты, Джаббар, слушай: останешься в крепости, присмотришь за моими гостями. Вместе с Али. Он будет за старшего, я дал ему все указания… А сейчас спустись в подвал. Там на крюку висит мёртвый гяур. Закопай его за стеной, в овраге. Ну, айда!

Тревожно заныла зурна. Из помещений с криком и гамом выскакивали аскеры, на ходу прилаживая одежду и оружие.

Гамид поспешно выехал из крепости к своему отряду. Сафар-бей вернулся к себе: ему хотелось повидать Адике. С каждым днём он все больше влюблялся в девушку и не пропускал возможности лишний раз показаться ей на глаза. Несмотря на жестокий и холодный характер, перед Адике он чувствовал какую-то непонятную радость, и неодолимая сила все время влекла его к ней.

Возле калитки его нагнал запыхавшийся Джаббар. Его длинное морщинистое лицо покрывали капельки пота, в глазах светилось недоумение.

— Что случилось, Джаббар? — нахмурился Сафар-бей.

— Ага, там… внизу… совсем не мёртвый… тот гяур… Глазами моргает. Как быть — добить его или живьём закопать?

— Что ты мелешь? Не мог он ожить! Тебе показалось спросонья!

— Аллах свидетель, я не спал. И не показалось мне, тот гяур живой!

Сафар-бей круто повернулся и почти бегом бросился назад в подземелье. Аскер еле поспевал за ним.

Звенигора и вправду был жив. По его телу время от времени пробегала дрожь. Сафар-бей выхватил ятаган и рассёк верёвку. Отяжелевшее тело казака упало ему на руки. Ага положил его на пол и велел Джаббару принести охапку соломы и кусок полотна.

После перевязки Арсен задышал ровнее и медленно открыл глаза. Сафар-бей опустился возле него на колено.

— Ты слышишь меня, гяур? — спросил он, наклоняясь. — Очнись! Рана твоя неглубокая, пуля скользнула по черепу. Ты родился под счастливой звездой… Тебя только оглушило. Опомнись!

Но Звенигора, видно, очень обессилел. Мокрые веки снова закрылись.

Сафар-бей поднялся:

— Джаббар, оставляю этого узника на тебя. Ты отвечаешь за его жизнь головой. Слышишь? Он мне нужен только живой! Дашь ему есть, пить… Береги пуще глаз своих, пока не приеду. Понял?

— Понял, ага. Понял!

Сафар-бей ещё немного постоял над Звенигорой, сморщив в задумчивости лоб.

Какую тайну прячет в глубине своей памяти этот гяур? Почему и как скрестились их судьбы? Почему имя Ненко всю жизнь преследует его, стучит в сердце? Не с этим ли связано его раннее детство, о котором кое-когда всплывают отдельные неясные воспоминания? Как бы хотелось проникнуть в то далёкое прошлое! Может, и у него где-то есть родители, братья и сестры? Он знал, что некоторые янычары находили своих родных. А ему хотя бы узнать, кто он и откуда… В мрачном раздумье поднялся Сафар-бей из подземелья.

НЕНКО.

1.

К вечеру Арсену стало лучше. Открыл глаза и затуманенным взором обвёл мрачные стены подвала. Тихо. Темно. Куда же девались Сафар-бей и Гамид? Неужели им надоело истязать его? А-а… Они, кажется, говорили что-то о походе на гайдутинов… о походе на Младена!..

Сознание мгновенно прояснилось. Звенигора приподнялся и сел. Резкая боль в виске. Потрогал рукой — тугая повязка из полотна. Это удивило его. Он не помнит, чтобы перевязывал себя. Тогда кто же это сделал? Неужели Сафар-бей? А это что? Смотри-ка! Даже воду и еду поставили!

Не найдя ответа на все эти вопросы, Арсен решил действовать.

Хотя и поел, чувствовал себя прескверно. Нестерпимо болела спина, голова кружилась. Превозмогая слабость и боль, придерживаясь за стену, встал на ноги и прислушался. Вокруг царила глухая тишина.

Медленно поднялся по ступеням к двери, приник глазом к щели. Во дворе смеркалось. Интересно, охраняют ли его? Легонько нажал на дверь плечом — она скрипнула.

В тот же миг кто-то кашлянул. Загремел засов, и в подвал заглянул аскер.

— А-а, гяур! Тебе лучше? Пришёл в себя?

— Да… лучше бы и некуда, — ответил, еле шевеля разбитыми губами, Звенигора.

— Ну так и лежи спокойно, пока ага не вернётся.

— А когда он вернётся?

— Как только поймает разбойника Младена.

Итак, Сафар-бей… нет, не Сафар-бей, а Ненко, сын воеводы Младена, выступил с войском против своего отца! Какая жестокая игра судьбы… Какой адский замысел вынашивал Гамид с тех пор, как выкрал детей воеводы! И как все сплелось теперь в один неразрывный узел: Младен, Анка, Сафар-бей, Адике… Только Якуб, он и Гамид знают тайну этих людей. Но Гамид никогда добровольно её не раскроет, а Якуб и он — в заточении!

А в это время Сафар-бей со своими людьми пробирается горными тропами к Чернаводе… У него достаточно войск, чтобы уничтожить всех сторонников воеводы, а самого Младена, живого или мёртвого, притащить к беглер-бею.

Необходимо во что бы то ни стало предупредить Младена об опасности, а главное, о том, что Сафар-бей — это Ненко! Нельзя допустить, чтобы сын убил мать и отца! Или, наоборот, сам Сафар-бей погиб от руки Младена или его воинов…

Но как предупредить? Как вырваться отсюда?

Раздумывал Звенигора недолго. Выход один — через двери. Другого нет. А двери закрыты и ключи у аскера. Следовательно… без крюка никак не обойтись. Слаб он, Арсен, ещё очень, но и крюк теперь не такой прочный. Арсен вновь ухватился за него, начал сгибать и разгибать вперёд — назад… Вперёд — назад… Вот уже крюк стал более податливым и наконец сломался у основания. Загнав острие в щель между камнями, Звенигора выпрямил его и, оторвав от шаровар карман, обернул им отломанный конец, чтобы удобней было держать в руках. Сердце радостно забилось… Слава богу! Теперь есть оружие — настоящее, такое же опасное, как кинжал или копьё! Теперь его судьба в собственных руках.

Немного отдохнув и снова подкрепив силы едой, Звенигора громко заохал, застонал. Послышался голос аскера:

— Чего тебе, гяур?

— Ой, что-то мне плохо!.. Сюда! Скорее!..

Громыхнули двери. На пороге с фонарём в руке появился аскер. В тот же миг Звенигора выступил из темноты и изо всех сил ударил его крюком в грудь. Тот только охнул и тяжело опустился на землю…

Звенигора быстро сорвал с аскера одежду, переоделся, взял ятаган и кинулся вверх.

Прячась в тени, осторожно пробрался к калитке, что вела к домику Сафар-бея. Часового не было. В саду пахло розами, шелестели верхушки деревьев, вкрадчиво шуршали под ногами мелкие камешки.

В одном окне тускло мигал свет. Арсен заглянул в щель, надеясь, что увидит Златку или Якуба. Но там, склонив голову на стол, дремал аскер.

— Срочный приказ Сафар-бея! — стукнул в окно Звенигора.

Не помышляя об опасности, аскер появился на крыльце, почёсывая пятернёй обнажённую грудь. Не успел он промолвить и слова, как его свалил удар по темени. Связав руки и ноги, Арсен втянул его в комнату и затолкал под кровать. Выживет — его счастье.

Из соседней комнаты послышались приглушённые голоса. Звенигора бросился к дверям, рванул их на себя. Они были заперты.

— Златка, Якуб! Вы здесь?

— Кто там? Неужели это ты, Арсен? — взволнованно спросил Якуб.

— Я! Откройте скорее!

— Легко сказать! Мы под замком.

Звенигора поднял свечу. Отодвинул тяжёлый кованый засов. Двери распахнулись. На пороге стояли встревоженные Якуб и Златка.

— Друг, как ты сюда попал? Один! Ночью! — удивился Якуб. — Где же Сафар-бей?

— Лучше спроси, кто такой Сафар-бей!

— Как тебя понимать?

— Сафар-бей — это Ненко! Понимаешь — Ненко, сын воеводы Младена, брат Златки!..

Якуб и Златка оторопели. В глазах — ужас. Они как к земле приросли. Новость сразила обоих.

— Не может быть! — выдавил наконец из себя Якуб. — Где же он сейчас?

— Кто может знать, где он сейчас! Утром выступил в поход на Чернаводу, чтобы захватить в плен или убить Младена.

— О аллах!.. — простонал Якуб. — Может, ты ошибся, Арсен? Может, Сафар-бей вовсе не сын воеводы?

— Я видел у него на руке три длинных шрама… Помнишь?

— Как не помнить!

— Я видел его встревоженные глаза, когда он услышал от меня имя «Ненко». Он что-то помнит… Хотел расспросить меня, но Гамид выстрелил из пистолета мне в голову. Я потерял сознание. Когда опомнился, ни Гамида, ни Сафар-бея уже не было.

— Так и Гамид здесь?

— В том-то и дело.

— Аллах экбер!.. — простонал Якуб. — Ты снова сводишь меня с этим мерзавцем! Круг замыкается на той же земле, где начал возникать. Это хорошая примета. Теперь, Гамид, ты не ускользнёшь из моих рук!.. Но что же нам делать с Ненко и Младеном? Может произойти непоправимая беда!

— Мы должны предупредить их встречу! Лучше всего рассказать Сафар-бею все откровенно, чтобы знал, кто он такой и кто для него воевода Младен.

— Как же это сделать? Разве мы можем выйти отсюда?

— Вы свободны.

— А наш часовой?

Звенигора показал на ноги, что торчали из-под кровати.

— Он нам не помеха. Пошли!

2.

После того как Гамид напал на замок со стороны сливенской дороги, Сафар-бей зашёл с тыла и, подождав, пока гайдутины ввяжутся в бой, дал приказ идти на приступ.

Сверху, один за другим, стали спускаться янычары. У каждого за плечами свёрнутая крепкая верёвочная лестница с большим железным крюком — лапой.

— На штурм! На штурм! — закричал Сафар-бей.

Со свистом метнулись вверх крюки. Одни упали назад, но многие зацепились за стену. По ним стали карабкаться вверх первые смельчаки; захлопали на ветру широкие шаровары.

За первой волной нападающих полез и Сафар-бей.

Воеводы Младена в замке не было. Как только донёсся шум боя со сливенской дороги, он оставил в крепости полтора десятка гайдутинов, а с остальными помчался на помощь своим. За старшего в замке оставил великана Ганчо, отважного, но не очень умного и рассудительного гайдутина. В другой обстановке воевода не доверил бы ему замка, но теперь, когда со стороны Хладной горы нападения не ожидалось, а на сливенской дороге разгорался жаркий бой, на Ганчо, думал Младен, вполне можно положиться.

Но Ганчо всех подвёл. После отъезда воеводы большинство гайдутинов взобралось на западную стену, откуда была видна сливенская дорога. Сюда же пришла и Анка. Ганчо с пятью гайдутинами стояли на юго-западной стене, как раз напротив Хладной горы. Но когда со сливенской дороги донеслись громкие крики и выстрелы, Ганчо не выдержал и перешёл на западную стену. И его товарищи, не очень-то подчиняясь Ганчо, как старшему, один за другим тоже перешли туда.

Появление янычар в тылу всех ошеломило. Послышались тревожные крики: «Нас обошли! Мы пропали!..».

Ганчо тогда понял, какую допустил ошибку. Но исправить её можно было разве что ценою собственной жизни. Во всяком случае, сдать замок и предстать живым перед воеводой он и не мыслил. Надо спасать то, что ещё возможно!

— Драгомир, — обратился он к старому пушкарю, — дай сигнал воеводе, что мы в опасности. А вы, Светозар и Павелчо, спасайте пани Анку. Выведите её из замка… Остальные — все за мной! Выбьем янычар или умрём, другари!

Он первым бросился навстречу врагам, которые уже спускались во двор за домом воеводы. Одновременно рявкнула пушка: это Драгомир известил воеводу о нависшей над замком угрозе.

Видя, что отбросить янычар не удастся, Ганчо решил остановить их между домами, разделявшими двор пополам.

— Переворачивайте возы! Тащите сюда всё — перегородим проход! — кричал он, нанося саблей удар янычару, опередившему других. — Продержимся, пока подойдёт воевода!

Моментально проход был загорожен. Кроме большого воза, на котором гайдутины возили дрова, сюда полетели скамьи, бочки, бревна… Ганчо взобрался наверх и, воодушевляя товарищей, ловко орудовал длиннющим боздуганом.

Разгорелся бой. Гайдутины отчаянно отбивали натиск. Упали первые янычары. Нападающие замешкались… Никто не хотел лезть вперёд, где свистел, наводя ужас, боздуган Ганчо. Сафар-бей выстрелил из пистолета, но Ганчо, как заколдованный, остался невредимым. Только улыбнулся зловеще и стукнул боздуганом по дышлу. Дышло переломилось, и обломок его со свистом пролетел над головами ужаснувшихся янычар.

— Бейте поганых! — гремел Ганчо. — За Болгарию! За Болгарию!..

Сзади к нему приблизился Павелчо, дёрнул за штанину:

— Ганчо, пани Анка отказалась уходить из крепости. Что делать?

Ганчо оглянулся и замер. Через двор к бойцам направлялась жена воеводы — в чёрном платье, стройная и суровая, с саблей в руке. За нею, в чем-то убеждая, торопился Светозар, молодой русый гайдутин. Видно, уговаривал, умолял её возвратиться, но она словно не слышала его слов.

Ганчо спрыгнул с воза.

— Пани Анка! Мать наша! Остановись! — Он раскинул перед ней руки. — Дальше не пущу! Там смерть! Что скажет воевода…

— Мы не должны сдать замок, Ганчо! Я останусь здесь. Янычары прорвутся в тыл Младену только через мой труп!

Каким бы ни был недалёким Ганчо, он сообразил, что никакие уговоры теперь не помогут. Анка не отступится от своего. Что ж, пусть остаётся. Он шепнул Светозару, чтобы тот ни на шаг не отходил от неё. А вслух произнёс, как клятву:

— Пани матка, мы не отступим ни на шаг. Верь нам! Только очень прошу, заклинаю: не подходи к нам! Укройся в доме или в воротах. Ну же!..

— Ты добр, Ганчо. Но лишних слов не нужно… Смотри, янычары рвутся вперёд! Твоё место там!

Ганчо обернулся, бой закипел с новой силой. Кое-где янычары уже взобрались на завал. Блестели окровавленные сабли. Падали с криками раненые и убитые. Гайдутины еле сдерживали свирепый натиск врага.

Послышался голос Сафар-бея:

— Вперёд, правоверные! Рубите гяуров! Не жалейте никого! Возьмите живой только ту тигрицу!..

Ганчо, как разъярённый барс, метнулся в самую гущу боя. Боздуганом, как молотом, раскроил голову какому-то толстому янычару, столкнул с воза другого и увидел богато одетого агу. Сафар-бей! Вот до кого ему добраться бы!

Но между ним и Сафар-беем два ряда янычар! Разве прорвёшься! Остаётся одно — распрощаться с боздуганом, который верой и правдой служил ему много лет… Ганчо сорвал с запястья ремённую петлю, раскрутил боздуган над головой и бросил… Тут бы и расстался Сафар-бей с жизнью, не пробеги между ним и Ганчо янычар. Несчастный сам налетел на тяжёлую железную булаву с острыми шипами и рухнул с разбитой головой…

Перепуганный Сафар-бей с отвращением вытер лицо, забрызганное кровью своего спасителя. У его ног корчился умирающий. Рядом лежал гайдутинский боздуган.

— Великий аллах! — прошептал помертвевшими губами ага, представив себя на месте янычара.

К аге подбежал аскер Кагамлык. Быстро вытащил из колчана стрелу:

— Сейчас я этого мерзкого гяура, собаку!..

Ганчо вздрогнул всем телом, покачнулся назад. Слишком близко оказался от него Кагамлык — лучший стрелок с верным глазом и сильной рукой. Посланная им стрела пронзила грудь гайдутина под самым сердцем, словно иголка льняную рубашку. Ганчо обеими руками схватился за тоненькую стрелу, с удивлением взглянул на нежное чёрное оперение, будто спрашивая: «Неужели это ты — смерть моя?» — а вытащить её из раны уже не имел силы. Глаза остекленели, сильные ноги, что носили гайдутина чуть ли не по всей необъятной горной Планине, подкосились, и Ганчо упал с воза вниз… Успел только крикнуть:

— Держитесь, други!

Янычары завыли от радости. Сафар-бей ударил саблей по руке какого-то гайдутина и вскочил на воз, загроможденный телами убитых и раненых.

Гайдутины падали один за другим, но не отступали. Вот их осталось только пятеро. На каждого наседали по двое и по трое врагов. Остальные янычары растаскивали завал, чтобы зайти гайдутинам в тыл. С грохотом упали бревна, наваленные между возом и стеною дома.

Янычары завизжали, кинулись к Анке.

Жена воеводы подняла саблю и пошла им навстречу.

— Да живея Болгария! — крикнула громко.

Несмотря на свои сорок пять лет и тяготы гайдутства[90], она была стройная, подтянутая, красивая. «Наша мать» — так звали её гайдутины, вкладывая в эти слова всю свою суровую и нежную любовь.

Янычары переглянулись. Как знать, помнят ли они приказание Сафар-бея взять ту женщину живой? Анка же смело шла им навстречу, гордо подняв голову.

Её заслонил Светозар.

— Другари, ко мне! — закричал он в отчаянии, понимая, что один он недолго сможет продержаться. — На помощь!..

Снова выстрелила пушка. На этот раз Драгомир развернул её жерло во двор, и каменное ядро со свистом врезалось в гущу янычар. Бросив бесполезное теперь орудие, старый пушкарь спрыгнул со стены и, потрясая над головой боздуганом, бросился на помощь другу:

— Держись, Светозар! Иду!

Он подоспел вовремя: над молодым гайдутином засверкали янычарские сабли. Драгомир сбил одного с ног. Другой стал отступать. Подбодрённый помощью, Светозар насел на него и прикончил точным ударом сабли.

Но силы были слишком неравны. Пали последние защитники замка, которые отстаивали сооружённый наскоро завал. Один лишь Павелчо, залитый кровью, с отсечённой рукой, кое-как ещё отбивался.

— Арканьте их! Берите живьём! — приказал Сафар-бей.

Павелчо сбили с ног, схватили. Над Анкой, Светозаром и Драгомиром прошуршали тонкие длинные арканы с натёртыми салом, чтоб быстро затягивались, петлями. Анка успела перерубить один, но другой обвил её тело, и жёнщина упала.

Светозар с Драгомиром не давали себя заарканить. Встали спина к спине и саблями рубили верёвки. Видя, что Анке помочь невозможно, стали постепенно отходить к воротам. Гурьба янычар преследовала их.

Вдруг за стенами замка послышались крики, топот ног… Подмога! Гайдутины удвоили усилия. Светозар, который стоял лицом к воротам, сделав быстрый выпад вперёд, прорвал кольцо врагов, метнулся под арку и эфесом сабли выбил засов. Под натиском многих тел ворота широко распахнулись. В замок влетели десятка два гайдутинов во главе с воеводой.

То, что они увидели во дворе, поразило их словно громом. Вокруг одни янычары. Несётся многоголосое «алла». Первую минуту даже воевода растерялся, побледнел. Отстоять замок почти невозможно. Где же Анка? Что с нею?..

И как бы отвечая на его мысли, Светозар крикнул:

— Она там! Жива! Её схватили!

В этот же миг Светозар качнулся: стрела впилась ему в плечо. Юнак вырвал её и отбросил в сторону.

— Ничего, это пройдёт… — прошептал. — Спасайте Анку!

Эти слова вывели воеводу из оцепенения. Он быстро окинул взором поле боя: враг, удивлённый появлением свежих сил, перестраивал ряды. Воевода правой рукой выхватил саблю, а левой — пистолет и ринулся вперёд. За ним помчались гайдутины…

Бой закипел с новой силой. Хотя гайдутинов намного меньше, в тесном дворе не развернуться, и они бились почти один на один с врагом. Только на место упавшего янычара тут же вставал другой, а вместо убитого или смертельно раненного гайдутина — легко раненные продолжали сражаться — никто уже не вставал. Повстанцы удваивали, утраивали усилия, чтоб заменить тех, кто пал.

Сражаясь с каким-то янычаром, воевода вдруг увидел жену. У входа в их дом двое аскеров заламывали ей руки за спину, а третий связывал верёвкой. Одежда порвана, чёрные, пышные, с проблесками седины волосы рассыпались по плечам.

— Анко-о!..

Женщина встрепенулась. Отчаянный крик вырвался из её груди:

— Младен!

Ей зажали рот, потащили за угол дома.

Воевода разрядил пистолет в грудь ближайшего янычара, хотя берег пулю на крайний случай, и, перепрыгнув через труп, ринулся следом. Это было безрассудно, так как за ним успел проскочить только один Светозар. Остальные гайдутины остались за строем янычар, сразу сомкнувших разорванный ряд.

Сафар-бей, услышав крик Анки, понял, что здесь сам воевода. Зловещая улыбка скривила его красивые губы.

— А-а, попался, горный беркут! — с ненавистью прошептал про себя. — Теперь не вырвешься! — Он спрыгнул с бревна, на котором стоял, управляя боем, резким окриком подозвал к себе десяток янычар. — Видите того гайдутина? В чёрном жупане. Это сам воевода Младен!.. Заходите ему в тыл!

Сафар-бей загородил дорогу воеводе и скрестил с ним саблю. Звякнул металл о металл. У воеводы крепко сжаты губы, бледное лицо покрыто потом. Сафар-бей зловеще скалил ровные зубы. Он видел, как янычары с тыла обходили воеводу и его раненого гайдутина, потому и не очень торопился нападать, а постепенно отступал, заманивая воеводу в глубину двора.

Воевода понял, что перед ним не простой янычар и сказал:

— Молись, ага! Сейчас ты встретишься со своим аллахом…

— Сафар-бей, если тебе так хочется знать моё имя, гайдутинская собака! — криво усмехаясь и уклоняясь от выпада воеводы, злобно бросил Сафар-бей.

— А-а, Сафар-бей! Палач болгарских женщин и детей! Ну что ж, тем больше у меня желания отправить тебя на тот свет!

Воевода сразу словно окреп. Его удары приобрели могучую силу и ловкость. Сафар-бей перестал улыбаться, еле сдерживая стремительный натиск противника. Балканский шайтан! Нелегко будет взять его живым. А жаль! Как бы возросла слава Сафар-бея, если заковать этого гяура в кандалы и на цепи провести через всю Болгарию до самой столицы…

Но и прикончить воеводу оказалось не так просто. После точных и быстрых его ударов у Сафар-бея разодрана одежда, а из левой руки капает кровь. С тыла воеводу защищал Светозар.

Тем временем шум боя стал стихать. Погибли один за другим все гайдутины, что прибыли с воеводой. Янычары вытирали окровавленное оружие, перевязывали раны и… с интересом наблюдали за поединком своего главаря с гайдутинским воеводой.

Сафар-бей закусил губу. Уж этого он никак не ожидал. Вместо того чтобы сразу схватить вожака гяуров, эти трусливые шакалы, мерзкие псы решили потешиться необычным зрелищем! Он отступал все дальше к окровавленному и заваленному трупами заслону. Потом внезапно сделал глубокий выпад. Воевода вынужден был податься назад и упёрся в спину Светозара. Против молодого гайдутина сражался тоже лишь один янычар.

— Светозар, слушай меня внимательно, — повернув набок голову, тихо проговорил Младен. — Сейчас мы отступим к воротам… Ты у нас лучший бегун. Попробуй добраться до наших… Передай мой приказ: всем выйти из боя и разойтись по горам и лесам. Надо спасать людей!

— Хорошо, — шепнул Светозар и потеснил противника назад.

С боем, сопровождаемые толпой янычар, дошли они до арки, и Светозар, выбив саблю у соперника, шмыгнул в ворота. Янычары не сразу догадались, что гайдутин убегает, потому никто не погнался за ним. Когда же опомнились, было уже поздно. Несколько лучников выпустили стрелы, но Светозар прыгнул с обрыва в кусты и исчез.

Подбодрённый успехом молодого воина, воевода решительнее пошёл в наступление. Знал, что обречён на смерть, и жаждал лишь убить Сафар-бея!

Сафар-бей тоже дрался, как приговорённый. Гордость не позволяла ему просить помощи у своих подчинённых. Незначительная на вид рана сильно кровоточила и причиняла большие страдания. Смертельная бледность свидетельствовала о неимоверном напряжении всех сил.

Ага понимал, что стоит ему споткнуться — и он погибнет. У него не хватит сил увернуться от сабли проклятого гяура.

Это состояние своего командира заметил хитрый и вёздесущий Кагамлык. С криком «Он убьёт его!» янычар раскрутил над головой аркан, накинул на шею воеводы и резко потянул на себя.

Воевода упал. Кагамлык прыгнул вперёд и наступил на саблю воеводы, чтобы он не успел перерубить аркан.

Сафар-бей, ослеплённый ненавистью и пережитым страхом, ринулся вперёд с поднятым клинком, чтобы поразить поверженного врага.

Но сквозь шум, стоны раненых и выкрики янычар до него внезапно донеслось от ворот короткое:

— Ненко!

3.

Сафар-бей замер, изумлённо повёл глазами. Янычары, решив, что поединок закончен, накинулись на воеводу и начали вязать ему руки. Кагамлык подошёл к Сафар-бею и с простодушным видом, плохо скрывавшим его хитрость, сказал:

— Извини меня, ага, что я вмешался в поединок. Мне показалось, ты вот-вот прикончишь воеводу. А я помнил твой приказ — взять его живым…

— Хорошо, Кагамлык. Благодарю, — ответил Сафар-бей и отвернулся, занятый совсем другой мыслью.

Кто остановил его? Кто выкрикнул это странное, загадочное слово «Ненко», которое преследует его всю жизнь? Он оглянулся.

От ворот спешил янычар. Что-то уж очень знакомое показалось Сафар-бею в его лице и походке. Ба! Да это же польский купец!.. То есть казак… Нет, невольник… Тьфу!.. Впрочем, один аллах знает, кто он такой на самом деле! Может, шайтан в образе человека?

— Ты? — кинулся ему навстречу Сафар-бей, ещё не веря своим глазам. — Здесь?

— Я. Слава богу, успел! — произнёс Звенигора, вытирая рукой пот с лица.

— Что все это значит? Как ты здесь очутился?

— Об этом потом. Я видел, ты взял в плен воеводу Младена. Ради всего святого, ради самого себя сохрани ему жизнь, не разрешай издеваться над ним, пока я не поговорю с тобою… — И добавил тише: — Наедине…

Сафар-бей как-то странно посмотрел на казака и распорядился отвести воеводу и его жену в дом, держать под строгой стражей.

То ли от потери крови, то ли от неожиданной встречи с недавним невольником, который знает тайну его прошлого, он ещё больше побледнел и казался очень взволнованным. Чёрные глаза его поблекли, стали мутными, будто налились жёлчью.

Но никто из янычар не заметил, как изменилось лицо аги.

Отдав приказание идти на помощь отряду Гамида и убрать трупы со двора замка, Сафар-бей подозвал Кагамлыка. Тихо сказал:

— Видишь этого янычара? — кивнул на Звенигору.

— Да, ага.

— Не спускай с него глаз!

— Слушаюсь, ага.

Сафар-бей подошёл к Звенигоре, и они вместе направились к дому. Кагамлык двигался за ними, следя за каждым движением незнакомца.

Хмурым взглядом обвёл Сафар-бей зал. Пусто и неприветливо. Над головой серый каменный свод. Пол, выложенный неровными каменными плитами, узкие окна-бойницы. Вдоль стен — тяжёлые деревянные скамьи. Посреди зала такой же грубый, потемневший от времени еловый стол. Напротив и справа — двери в боковые комнаты.

Смутные воспоминания всплывали в памяти аги. Радость — наконец-то захватили гайдутинское гнездо, много лет не дававшее покоя туркам, — уступила место глухой тревоге. Когда он был в этом доме? Почему ему кажется, что видел уже эти серые плиты под ногами и эти широкие скамьи вдоль стен?.. Бред это или сон? Нет, не сон! Он все же бывал здесь! Только не припомнит когда.

Сафар-бей в смятении провёл рукой по лбу… Звенигора внимательно наблюдал за ним. Неужели далёкие воспоминания детства все же возникли в его памяти?

А Сафар-бей и вправду напрягал память. Ему словно вспоминается, что за теми дверями, что перед ним, должна быть комната с одним высоким стрельчатым окном. Стены её завешаны шкурами диких зверей и оружием. А из неё есть ещё дверь в другую, меньшую комнату…

— О аллах, неужели я в чем-то виноват перед тобой, что ты хочешь помрачить мой разум? — прошептал Сафар-бей, открывая тёмные дубовые двери.

Действительно, в комнате было высокое стрельчатое окно. На стенах висят шкуры медведей, диких баранов и пятнистого барса. Справа — двери в соседнюю комнату… Сафар-бей заглянул и туда. Сразу за дверью — широкая деревянная кровать, покрытая цветастым шерстяным одеялом, над ней рога горного оленя…

Сафар-бей растерянно взглянул на Звенигору, неотступно следовавшего за ним, и, заметив Кагамлыка в дверях, насупился:

— Прочь отсюда! Нечего тебе здесь делать!..

Удивлённый и обиженный Кагамлык пожал плечами и закрыл за собой дверь.

— Почему ты назвал меня Ненко? — без всякого предисловия, словно продолжая прерванный в подземелье разговор, спросил Сафар-бей.

— Об этом узнаешь, Сафар-бей, через несколько минут, если позволишь… в присутствии воеводы и его жены…

— Тогда пошли к ним, — согласился ага.

Они вернулись в зал. Кагамлык, насупившись, стоял у стола, поблёскивая широко посаженными, круглыми глазами. Часовые возле дверей вытянулись. Сафар-бей молча прошёл мимо них, но, будто предчувствуя, что сейчас может произойти что-то такое, когда лишние свидетели нежелательны, приказал янычарам выйти во двор.

Только после этого порывисто открыл двери.

Это была довольно большая комната — наверно, спальня. Воевода и Анка — связанные — сидели на кровати. Анка, закрыв глаза, склонила голову на плечо мужа. Увидев Сафар-бея и янычара, они выпрямились, но позы не изменили. Глаза их, полные ненависти и презрения, говорили о том, что ни пытки, ни смерть не испугают их.

Звенигора плотно прикрыл дверь и стал рядом с мрачным и безмолвным, словно язык проглотившим, Сафар-беем.

Младен скользнул уничтожающим взглядом по их лицам и вскочил на ноги. В его глазах промелькнули удивление, затем тревога и ярость.

— Звенигора?! Ты?.. С Сафар-беем? Предатель!.. — прохрипел воевода. — Теперь ясно, кто помог собаке Сафар-бею проникнуть в замок и захватить его! О боже, зачем ты лишил меня разума? Почему не помог разгадать в этом человеке гадюку? Я оторвал бы ядовитое жало вместе с головой подлого изменника!..

— Вы не правы, воевода, — промолвил Звенигора, вынимая ятаган и разрезая верёвки на руках пленников. — Я не изменник и не помогал янычарам захватывать ваш замок… Только я немного запоздал выполнить ваш наказ. Но все же я выполнил его… Ага, покажи им правую руку! — обратился он к Сафар-бею. — Прошу, закатай рукав! Тогда вы все узнаете.

Сафар-бей побледнел ещё больше. Неимоверная догадка как ножом ударила в сердце. Он молча закатал рукав, протянул вперёд руку, на которой явственно выделялись три длинных узких шрама.

И Младен, и Анка, едва успев взглянуть на его руку, в один голос вскрикнули:

— Ненко!.. Ненко!..

Теперь сомнений не было. Родители сами признали в Сафар-бее своего давно потерянного сына. Звенигора отступил в глубину комнаты. Он сделал все, что мог.

— Сын! — Анка вскочила, хотела крикнуть, но из её груди вырвался лишь хриплый стон: —Сынок!.. Ненко! Как же это?.. Боже… Ты… и… Сафар-бей?..

Она покачнулась, стала терять сознание. Сафар-бей подхватил её и подвёл к кровати. Младен бросился ему на помощь. Руки отца и сына соприкоснулись… Звенигора сжал зубы.

Тяжело было видеть этих двух людей, которые полчаса назад рубились насмерть, а теперь склонились над той, которая одному дала жизнь, а второму всю жизнь была верным другом.

Звенигора не помнил, когда плакал. А теперь чувствовал, как к горлу подкатился клубок, а глаза подёрнулись прозрачным туманом. Он отвернулся и отошёл в угол.

Но Анка была женой воеводы и не зря делила с ним тяготы суровой жизни. Она вскоре пришла в себя и встала. Отец и сын взглянули друг на друга, одновременно опустили глаза и отступили от кровати.

— Младен, он ранен! — воскликнула Анка, заметив, что из левой руки Сафар-бея капает кровь. — Дай что-нибудь перевязать!

Младен достал из сундука небольшой свёрток выбеленного тонкого полотна, передал Анке. Звенигора протянул ей ятаган. Женщина ловко отрезала кусок полотна, закатала рукав и перевязала рану.

Все трое молчали. Они были так потрясены, что не находили слов. Нужно было некоторое время, чтобы опомниться, понять, что же, собственно, произошло, привести хотя бы в какой-нибудь порядок взбудораженные мысли и чувства.

Звенигора решил открыть все карты сразу. Ведь они ещё ничего не знают о Златке. Младен и Анка, потрясённые невероятной встречей, забыли даже спросить о дочке. А Сафар-бей вообще не знает, что у него есть сестра.

— Вы должны знать ещё и то, — выступил вперёд Звенигора, — что нашлась и Златка…

Младен и Анка встрепенулись.

— О небо, что сегодня за день! — воскликнул Младен. — Где она?..

— Драган повёз её и Якуба в хижину кмета Петкова… Там они будут в безопасности.

— Спасибо тебе, друг! Прости, что я плохо подумал о тебе… Так переплелось все сегодня — и горе и радость… Обезуметь можно! — растроганно произнёс Младен.

— И надо ещё сказать Сафар-бею… — Звенигора обратился к аге, медленно приходившему в себя. — Златка, твоя сестра… это — Адике.

Сафар-бей подскочил как ужаленный:

— Что-о?..

— Это правда! Адике — твоя сестра… Об этом хорошо известно Гамиду.

— Гамиду? А он тут при чем?

— Это он разлучил вас с родителями. Выкрал маленькими и вывез в Турцию. Тебя поместил на воспитание в янычарский корпус, а Златку завёз к себе в Аксу… Разве ты не припоминаешь этих комнат, где провёл детство? Оглянись вокруг — здесь ты родился и рос вместе со Златкой…

— Значит… и Адике ты выкрал? А кто же такой Якуб?

— Я освободил Златку… А Якуб… Это долгая история. Сейчас не время, да и не мне её рассказывать.

Сафар-бей тяжело опустился на скамью, обхватил голову руками и бессмысленно уставился взглядом в угол.

— Рассказывайте! — простонал он, не глядя ни на кого и не меняя позы. — Хочу все знать: кто я, почему все так случилось со мной…

Воевода переглянулся с женой, как бы договариваясь, кто будет говорить, нерешительно пожал плечами. Было заметно, что встреча с сыном больше взволновала его и потрясла, чем обрадовала. Не такой представлял её себе старый воевода, ох не такой!.. И до сих пор не мог полностью осознать страшную истину, что Сафар-бей, злейший враг гайдутинов, — его сын… Не укладывалось в голове! Но сомнений не могло быть. Эти знакомые шрамы на руке… А глаза! Это же глаза его Анки… А крутой высокий лоб и нос с горбинкой — это от него, от отца!.. Безусловно — сын… Все их, родное… Одно чужое — сердце…

Воевода тяжело перевёл дыхание и начал рассказывать. Издалека. С того дня, когда Ненко появился на свет…

Сафар-бей не перебивал, не переспрашивал. Сидел молча, опустив голову. И трудно было понять, какие мысли бороздят его душу. Когда же услышал о коварной двойной измене Гамида, о краже детей воеводы, ещё ниже опустил плечи, а руками впился в края скамьи.

— Теперь мне все понятно… — сказал глухо, с болью. — Но хватит воспоминаний. Я слышу, сюда идут. Это, очевидно, посланец Гамида… Что же мне с вами делать?..

За дверью послышался шум голосов: «Где ага? Где Сафар-бей?».

Звенигора распахнул двери. В зале толпились янычары. Увидев агу, они поклонились, радостно загалдели:

— Слава аллаху, победа! Нас прислал ага Гамид!

— Взяли в плен несколько десятков гайдутинов!

— Много убитых!..

Сафар-бей поднял руку. Шум стих.

— А где же сам ага Гамид?

— Он не может прибыть. Ранен. Его повезли в Сливен…

— Так… — Сафар-бей задумался. — Хорошо. Идите!.. Хотя нет, подождите! Возьмите этого гайдутина в янычарской одежде! — Он указал на Звенигору. — Но осторожно, он вооружён!

Янычары мгновенно окружили казака, схватили за руки.

— Сафар-бей, это же подло! — выкрикнул никак этого не ожидавший Звенигора.

Ага ему не ответил.

— Отведите его к пленным. Усильте охрану. Я скоро приду.

Арсена увели. Сафар-бей остался наедине с родителями. Те удручённо молчали.

— Ну вот, — произнёс тихо ага, — мы одни и можем говорить откровенно… Очевидно, я должен верить, что я ваш сын! Но должен вас разочаровать: особой радости от этого я не испытываю… Всю жизнь я разыскивал родных, хотел встретиться с ними. Но, должно быть, я очень прогневил аллаха, что он так посмеялся надо мной! Разве это не злая насмешка — мне оказаться сыном гайдутинского воеводы?

— Ненко! — воскликнул Младен. — Опомнись! Гайдутины — такие же воины, как и ты, только они борются за свободу своего народа, а ты угнетаешь его! Это не твоя вина, конечно! Тебя насильно отуречили, сделали янычаром…

— Я благодарю за это аллаха, — надменно произнёс Сафар-бей. — И горжусь тем, что я янычарский ага! Такая честь выпадает не каждому!

Воевода умолк и горестно покачал головой. Бледная как полотно Анка протянула к сыну руки.

— Ненко! Сынок! Неужели мы ещё раз потеряем тебя?

— Лучше бы вы меня не находили!..

Эти слова хлестнули мать, как кнутом. Руки опустились, и она сразу сжалась, поникла. В глазах заблестели слезы.

— Изверг!.. — Тихое слово упало, как глыба.

Сафар-бей встрепенулся:

— Нет, я не изверг! И докажу это тем, что спасу вам жизнь. Хотя мне это, наверно, дорого обойдётся… Есть отсюда выход?

Отец и мать молчали.

— Должен быть. В таких замках всегда строят потайной ход на случай осады.

— Мы выйдем отсюда только вместе с казаком Звенигорой, — сказал воевода.

— Он не выйдет вместе с вами! — решительно ответил Сафар-бей. — Он мне нужен. Но я обещаю сохранить жизнь и ему! Где ход?

Воевода отодвинул кровать, поднял за кольцо каменную плиту. Внизу зиял чёрный лаз.

Сафар-бей криво улыбнулся:

— Уходите скорее!

Анка спустилась первой. За ней уходил Младен. Уже стоя на ступенях, так, что над полом виднелась только его голова, он взглянул на Сафар-бея затуманенным от слез взглядом, приподнялся, схватил агу за колени и прижался к ним щекой:

— Прости меня, сынок, что не уберёг тебя! Я сам виноват, что потерял тебя. Сам, потому что не разгадал до конца коварного замысла собаки Гамида… Прощай!

Он исчез в темноте.

Сафар-бей долго стоял над лазом. Потом молча нагнулся, установил плиту и подвинул на место кровать. С болезненным стоном, похожим на рыдание, опустился на неё и склонил голову на спинку.

— О аллах… — простонал он глухо. — За что ты покарал меня сегодня? Зачем разбил моё сердце и поселил в нем змею сомнений, боль и терзания?.. Чем провинился я пред тобою, о всемогущий, что ты лишил меня вовсе радостей и душевного покоя?.. Я чувствую, как адский огонь пожирает мою душу и жжёт все внутри!.. Аллах экбер, я пытаюсь быть твёрдым и холодным, как камень, потому и оттолкнул от себя людей, которые хотели принять меня в свои сердца… Прости меня, о аллах, все это я делаю во имя твоего могущества и славы!.. Я — твой раб, я — твой сын. Научи, как стать мудрым, и защити от коварных посягательств шайтана на мою душу!..

Он бился головой о твёрдую спинку тисовой кровати, поднимал к небу руки и горячо шептал слова молитв и проклятий. А в его пробуждённой, обескураженной и встревоженной душе бурлили неведомые до сих пор чувства и мысли…

Он вспоминал, как глухими, тёмными ночами думал о том, что и у него, одинокого, безродного янычара, где-то, наверно, есть мать, отец, родина, что, может, когда-нибудь встретит их…

И вот он встретил их… Но радости от этой встречи не было. Только боль и муки!.. Ну разве мог он вот так, сразу, склониться сердцем к тем, кого долгие годы считал своими злейшими врагами?

А Гамид?..

Он содрогнулся, вспомнив жирного агу, которого всю жизнь, сколько помнил себя, считал старшим другом и наставником, почти родным…

— О Гамид! — вскрикнул он зло. — Ты не человек — гадина! Шайтан! С тобой у меня ещё будет разговор!.. У-у…

Мысль об Адике острым ятаганом пронзила его сердце. Он понимал, что, потеряв её как любимую, нашёл как сестру, но не знал, радоваться ли этому. Все перемешалось в его воспалённом воображении. «Адике… Златка… Сестра… О аллах! Спасибо тебе хотя бы за то, что не допустил взять в жены свою сестру!..».

Вспомнил, что служба в эни чери — янычарском корпусе — не принесла ему ни счастья, ни богатства, а только мрачную славу жестокого убийцы…

«Но я же все делал для прославления и укрепления власти солнцеликого хандкара, — оправдывался перед собой Сафар-бей. — Во имя пророка! Во имя могущества Османской империи… А может, и здесь меня обманули, о аллах?».

Подумал и о Звенигоре…

Какая прихоть судьбы свела его с этим невольником? Если бы не он, все, может, сложилось бы по-иному…

По-иному?

Но как? Убил бы воеводу? Жену его, свою мать, отдал беглер-бею на истязания? А на Златке женился бы?..

Его передёрнуло. Нет, хорошо, что аллах не допустил всего этого!.. И тут же подумал: правильно ли поступил, задержав казака? Это был минутный порыв — свести Гамида и Звенигору. Посмотреть, как будет выкручиваться, оправдываться Гамид. И что скажет, когда увидит своего прежнего раба в роли свидетеля на справедливом суде над собой? А может, лучше было бы отпустить казака?.. Да, надо отпустить!

Разные мысли теснились в голове Сафар-бея, обгоняя друг друга. Но ни одна не приносила облегчения, а только боль, душевные муки… Одно знал твёрдо: никогда не сможет признать родными Младена и Анку! Нет, нет!.. Это было бы ужасно!.. Пропало бы все, во что он верил и за что боролся… Разумом принимал, как безусловную истину, — доказательства все налицо, — а сердцем не мог воспринять. Не мог примириться с тем, что он, Сафар-бей, — сын гяура Младена, вожака мерзких гайдутинов!

Сафар-бей в исступлении поднял руку и сильно ударил ею по кровати. С раны сползла повязка, хлынула кровь. В глазах поплыли жёлтые круги, покачнулись стены, и он, теряя сознание, бессильно грохнулся на пол.

4.

Когда Сафар-бей открыл глаза, то первое, что он увидел, было гладкое, тёмное лицо Гамида.

— Слава аллаху, ты пришёл в себя, мой мальчик! — воскликнул спахия, слегка прихрамывая на раненую ногу. Приблизившись к Сафар-бею, он грузно опустился на его кровать. — Тебе лучше? Ничего, грек Захариади быстро поставит тебя на ноги!

От неожиданной встречи у Сафар-бея снова поплыли перед глазами круги, и он опять потерял сознание. Очнулся оттого, что Гамид брызнул на лицо холодной водой.

— Ох, как ты истёк кровью… — словно из тумана пробивался голос Гамида. — Мне рассказали, что эту рану нанёс тебе старый пёс Младен… Жаль, что он бежал со своей тигрицей! Ты мог бы как следует расквитаться за такой удар!..

— А может, Гамид, этот удар следует нанести тебе? — тихо спросил Сафар-бей, чувствуя, как вместе со злостью, в мгновение заполнившей сердце, к нему возвращаются и силы.

Гамид недоуменно глянул на молодого агу:

— Как тебя понимать, мальчик?

— Не смей называть меня так, Гамид! — крикнул Сафар-бей. — Я все знаю!

— Что ты знаешь?

— Как ты выкрал меня и мою сестру из Чернаводского замка… Что Младен — мой отец… Анка — мать… А ты… — Сафар-бей замолк и вызывающе посмотрел на спахию.

Лицо Гамида посерело. Он беззвучно открывал и закрывал рот. Казалось, что у него вот-вот совсем перехватит дыхание. Такого поворота в беседе он не ожидал, — весь сжался и молча собирался с мыслями. Наконец, запинаясь, стал говорить:

— Опомнись, Сафар-бей! О чем ты говоришь?.. Это грязный наговор моих врагов! — Он поднялся с кровати и заковылял по комнате.

Сафар-бей горько улыбнулся, облизнул сухие, горячие губы.

— Не прикидывайся невинным барашком, Гамид! Ты совсем не похож на него… Не изворачивайся, как червяк, — теперь не выкрутишься!.. Я презираю тебя, коварный шакал, жирный ишак!.. На твоей совести гибель целого полка! Ты предал товарищей, как потом предал гайдутинов! Ты выкрал меня, мою сестру…

— Сафар-бей! — перебил Гамид. — Аллах отнял у тебя разум! Ты пожалеешь, что осмелился сказать мне такие слова… Да простит аллах тебя, несчастный!.. Подумай хорошенько, я относился к тебе, как к сыну! Ты учился в лучшем медресе, а потом в янычарском корпусе! Ты стал знатным агой!.. Разве мог тебе дать все это твой отец-разбойник?.. Нет, все это дал тебе я! А твоя сестра Адике… Если бы я был таким негодяем, как ты меня считаешь, то сделал бы её своей женой или наложницей… Но я этого не сделал. Она воспитывалась вместе с моей дочерью, и я считал её за родную… А тебе открыт путь к наивысшим должностям в государстве! Ты можешь стать пашой! Мало того, — даже беглер-беем!.. Кто для тебя Младен и Анка? Неужели ты хотел бы возвратиться к ним и разделить их судьбу — судьбу людей, объявленных вне закона?.. Лучше совсем не знать таких родителей! Подумай: тысячи янычар, твоих побратимов по оружию, не знают своих родных и прекрасно обходятся без них. Образумься, Сафар-бей! Я спас тебя и дал тебе будущее!..

Гамид умолк, подошёл к окну и сделал вид, что вытирает слезы.

Сафар-бей изменился в лице. Аллах экбер! Гамид словно читает его мысли… Разве не сам он отказался признать Младена и Анку своими родителями, оттолкнул их от себя? Он занимает столь высокий для его лет пост в янычарских войсках и надеется на ещё более высокий. Он мусульманин, наконец. Так чего же он хочет от Гамида? Чего придирается к нему? Нет, он ничего не хочет… Просто ему стали противны толстая рожа и его лживые глаза. Он не может, не хочет находиться с ним под одной крышей! Нет, нет, прочь отсюда! Прочь с его глаз!

— Спасибо, Гамид, — с иронией произнёс Сафар-бей. — Но после того как я узнал о твоём мерзком злодеянии в ущелье Белых скал и в Чернаводском замке, мне противно видеть тебя, говорить с тобой… Окажи мне услугу — позови лекаря Захариади. Я хочу немедленно перебраться в свой дом. Пожалуйста, протяни руку — позвони!

— Сафар-бей…

— Нет, нет, оставь пустые слова! Я сейчас же перейду к себе… А ты, если имеешь хоть каплю совести, немедленно со своим отрядом выступишь из Сливена… Чтобы глаза не мозолил мне! О давнем твоём грехе, о преступлении против наших войск и аги Якуба, я буду молчать. А ты будешь молчать о нашем сегодняшнем разговоре… Звони!

Гамид подумал минуту, потом молча подошёл к дверям и дёрнул за красный шёлковый шнурок. За стеною послышался хриплый, протяжный трезвон.

СНОВА В НЕВОЛЕ.

1.

Две недели вереница невольников, состоящая из множества закованных в железо пленников из окрестных местечек и сел, шагала по извилистой пыльной, а чаще каменистой дороге на Стамбул.

Звенигора старался держаться в голове колонны. Впереди идти легче: задние пристраивают шаг к тебе, первым напьёшься из невзбаламученного ручья свежей воды, не глотаешь взбитую тысячами ног дорожную пыль.

Он с болью приглядывался к своим спутникам. Почерневшие, худые, изнурённые голодом и пытками, брели они понурив головы, с трудом переставляя сбитые до крови ноги. Здесь были болгары, сербы, поляки, волохи, украинцы, венгры, хорваты, немцы, албанцы… Одних захватили на войне, других купили на невольничьих рынках или забрали из тюрем. С разных концов необъятного света жестокая судьба собрала их вместе и бросила под ноги страшному молоху — Османской Порте, которая, как паук, высасывала из них все силы, а потом уничтожала.

Ослабевшие и раненые не выдерживали дороги: падали, обессиленные, к ногам конвоиров и те добивали их боздуганами. Трупы оттаскивали в лес на поживу хищникам или кидали со скал в пропасти.

На седьмой день встретили первые отряды султанского войска, что шло им навстречу.

Пленников согнали с дороги. Мимо них двигались пешие и конные воины, блистая оружием, в трепещущих разноцветных одеяниях.

Разнаряженные аги горячили белоснежных коней. Ревели запряжённые в тяжёлые арбы круторогие буйволы, важно раскачивались невиданные на севере двугорбые верблюды, нагруженные огромными тюками.

«Началось! — подумал Звенигора. — Сколько же их идёт на нашу землю? Сколько смертей, слез и несчастья несут с собою!.. И знают ли там, на Украине, о беде, которая вскоре чёрным смерчем пронесётся по бескрайним степям?..».

Он сидел у края дороги и внимательно присматривался к воинам, определяя их возраст, рассматривал оружие, снаряжение, считал отряды и количество людей в каждом из них. Невольно сравнивал с оружием и снаряжением запорожцев, левобережных казаков гетмана Самойловича и московских стрельцов. Получалось, что у турок больше холодного оружия — сабель, ятаганов, копий, боздуганов. Кроме того, у каждого всадника был приторочен к седлу аркан, чтобы ловить ясырь. Зато огнестрельного оружия было меньше, и оно было разномастное: янычарки, венецианские аркебузы и русские пищали, польские фитильные мушкеты с подставками, запорожские гакивницы[91], разнокалиберные пистолеты. Отряд арабов-кочевников, что ехали на поджарых быстрых конях, имели только сабли и луки.

Когда войско проходило, конвоиры сгоняли невольников с обочины нагайками, нещадно стегали тех, кто отставал. Снова раздавались стоны, гремели кандалы…

Наконец показался Стамбул. Огромный город вздыбился на крутых холмах тонкими шпилями минаретов, куполами каких-то неведомых каменных построек. Справа голубело спокойное Мраморное море, слева блестел под солнцем Золотой Рог.

В город невольников не пустили — голову колонны направили в обход, к пристани. Там их завели в огороженный высоким каменным забором огромный тюремный лагерь, выстроили и передали какому-то сонному аге. Когда строй замер, ага медленно обошёл его, пересчитал всех, потом сказал хриплым голосом:

— Отныне вы рабы нашего наияснейшего падишаха. За непослушание — плети! За побег — смерть!.. Кто лучше работает, будет получать еду дважды в день. А кто хуже — только раз!.. Казакам, если такие есть, выйти на пять шагов вперёд!

Человек двадцать вышли из строя. Немного поколебавшись, вышел и Звенигора. Вопросительно взглянул на агу. Для чего это ему казаки понадобились?

— Вы пойдёте со мной, — сказал ага. — Остальные останутся здесь…

Строй распался. Люди разбрелись по лагерю, усеянному землянками, как кротовыми норами.

Казаки побрели за агой и вскоре оказались у входа в тёмное, заплесневевшее подземелье, откуда на них пахнуло застоявшимся вонючим воздухом. Звенигора невольно отшатнулся, но сильный тумак между лопаток заставил его ускорить шаг.

В подземелье было полно людей. Одни лежали на грязном земляном полу, другие сидели вдоль стен, третьи толпились у решётчатых дверей, где воздух был чуть посвежее. Оборванные, обросшие, как дикие звери, они скорее походили на привидения, чем на живых людей. На всех — железные кандалы. У некоторых на лбу или щеке стояло клеймо.

Загремели двери, звякнул засов.

Новичков окружили узники-старожилы. Каждому хотелось узнать, что там на воле, дома, на Украине. Звенигору обнял какой-то заросший бородатый человек, прижал к груди:

— Арсен, это ты?

Звенигора с удивлением взглянул на незнакомца. Откуда его здесь знают? Неужели кто из запорожцев?

Вдруг на лицо бородача, на копну пшеничных волос упал свет. В улыбке блеснули белые зубы и большие голубые глаза.

— Роман Воинов! — обрадовался Звенигора. — Вот так встреча!

Они обнялись, поцеловались. Даже забыли про кандалы, сжимавшие руки и ноги.

Вопросам не было конца. Как ни коротка была встреча в Кафе, она навеки сблизила двух казаков — запорожца и дончака. Доброе слово и доброе дело никогда не забываются!

— Ну, а с тобой что произошло? — спросил Звенигора, коротко рассказав о своих мытарствах.

— У меня все вышло проще. Но не легче, — с грустью ответил Роман. — Привезли в Стамбул, продали на галеру. Плавал по Чёрному морю, по Белому[92]…

Они переночевали, согнувшись в углу. Было очень душно от множества грязных, давно немытых тел, жутко от громких выкриков и стонов больных…

Утром под сильной охраной казаков повели в Семибашенный замок. Худую славу имел этот старинный замок, превращённый в тюрьму. Его сумрачные каменные стены скрывали множество тайн. Здесь, в каменных мешках, мучились болгарские и сербские повстанцы, вожаки крестьянских бунтов, участники заговоров против султанов и сами султаны, сброшенные с престола более удачливыми соперниками.

Казаков загнали на широкий двор, где уже стояло много невольников, выстроили вдоль стен, оставив свободной только одну, с мрачной, обитой железом дверью. У ворот встала стража.

Встревоженный гомон многих сотен людей пронёсся над рядами:

— Тише, тише! Выходят!

Двери раскрылись. На широком каменном крыльце появилась группа людей. Впереди стоял невысокий казацкий старшина в красном жупане, с саблей на боку. Он смотрел прямо на строй невольников, не поворачивая головы. Маленькие жёлтые глазки неподвижно сидели в набухших, покрасневших от воспаления веках. Позади него стояло несколько казаков и янычар. Из-за их плеч выглядывал старый понурый православный поп.

Невольники заволновались. Казаки в Стамбуле? Может, кош прислал депутацию, чтобы их выкупить? Такое иногда бывало…

Звенигора с силой сжал руку Роману, почувствовал, как и тот весь напрягся. Неужели сейчас придёт конец их рабству?

Старшина выступил вперёд.

— Братья казаки! — Голос его звучал приглушённо. — Братья невольники! Люди православные! Мне тяжело смотреть на вас, на ваши кандалы, на ваши страдания, ибо и сам я недавно был невольником. Но все в руке божьей — и вот я сегодня свободен и при оружии! И для вас, братья, есть путь к свободе, путь на родину. Только будьте благоразумны!

Звенигора не верил глазам своим и ушам: Многогрешный! Откуда он здесь взялся? Как попал в Стамбул?.. Да, это он! Немного раздобрел, побрился, отпустил длинные седоватые усы. Во взгляде и движениях появилась самоуверенность, напыщенная важность.

— Гм, куда это он гнёт? — произнёс высокий пожилой невольник впереди Звенигоры.

— Тише, Грива! Дай послушать! — загудели вокруг.

Многогрешный умолк на минуту, словно давая слушателям время на размышление, а потом повысил голос:

— Братья, настал великий час! Султан турецкий Магомет Четвёртый выступил походом на Украину, чтобы освободить её. Султан объявляет казакам-невольникам великую милость: кто вступит в войска падишаха, тот сразу же получает волю, а на Украине будет награждён землёй и деньгами!

— Гей, сукин сын, выродок! — снова крикнул, лязгнув кандалами, Грива. — На что ты нас подбиваешь, окаянная душа?

По рядам прокатился глухой ропот. Оратор сделал вид, что ничего не слышал, помолчал немного, а потом поднял руку вверх:

— Вы избавитесь от кандалов, от каторги! Вы станете свободными людьми и будете иметь саблю в руке, как я! Нечего долго раздумывать, такого счастливого случая больше не представится… Я тоже был невольником, а теперь, как видите, вольный казак! Вы немедленно получите одежду, оружие, а через месяц-другой будете на родине… Ну, кто желает — выходите вперёд! С вас тут же собьют кандалы! Давайте смелее, братья!..

Многогрешный умолк, выжидательно поглядывая желтоватыми глазками на строй. Невольники тоже молчали. Внезапно с левого крыла вышел вперёд худой, измученный человечек. Звеня тяжёлыми путами, подошёл к крыльцу, стал лицом к строю, поклонился, сказал глухо, как бы давясь словами:

— Простите меня, браты, и не кляните! — и опустил чубатую седую голову.

— Гречаный, что ты делаешь? — крикнул кто-то.

— Сил нет больше терпеть, браты, — ответил Гречаный, не поднимая головы. Потом повернулся к крыльцу, поклонился Многогрешному: — Согласен служить тебе, пан!

Тот взмахнул рукой. Из-за крыльца вышли кузнецы с переносной наковальней, молотом и зубилом. Здесь же сбили с ног и рук Гречаного кандалы.

Весело улыбаясь, Многогрешный выкрикнул:

— Начало положено! Кто ещё? Смелее, друзья!

Вышел ещё один — низенький, бледный парень, почти подросток. Молча поклонился, протянул кузнецу закованные руки. С них на землю упали густые капли крови. Парень шатался от измождения. Сквозь грязные, дырявые лохмотья просвечивало худое серое тело, выпирали острые ключицы.

Звенигору трясло как в лихорадке. Да что же это творится? Этак один за другим выйдут все? Кому они верят? Многогрешному? Турецким пашам? Султану? Своим злейшим врагам!

Он оттолкнул Романа и Гриву, стоявших впереди, вышёл из ряда. Удивлённый и возмущённый Воинов схватил его за рукав:

— Ты, случаем, не спятил, Арсен?

Но Звенигора вырвался и быстро пошёл к крыльцу. Многогрешный, не узнав казака, обрадовался. Его морщинистое лицо расплылось в улыбке, даже порозовело.

— Вот видите! — крикнул он. — Есть среди вас немало разумных людей!

— Есть, потурнак проклятый! — громко сказал, подходя, Звенигора. — Не все здесь изменники, как ты со своими прихвостнями! — Он указал пальцем на тех, что стояли на крыльце, а потом повернулся к невольникам: — Братья! Казаки! Я знаю этого иуду Многогрешного! Был вместе с ним в неволе на берегах Кызыл-Ирмака. Кому вы верите? Предателю, погубившему не один десяток наших людей? Отступнику, который забыл веру и народ свой?.. Спросите его, как он здесь очутился? Продал нас, собака, чтобы спасти свою шкуру!.. Родина проклянёт того, кто вместе с ним и янычарами поднимет на неё руку!

— Арсен, берегись! — разнёсся чей-то зычный знакомый голос.

Звенигора мигом обернулся. Жёлтые глаза Многогрешного источали бешенство. Нижняя челюсть тряслась как в лихорадке. Видно, от убийственно беспощадных слов Звенигоры предатель опешил и замер, как громом поражённый. Наконец к нему вернулся дар речи.

— Проп-пад-ди, соб-бака! — прохрипел он, выхватывая саблю.

Звенигора скорее инстинктивно, чем намеренно, поднял над головой, защищаясь от удара, скованными руками.

Сабля со скрежетом скользнула по цепи и переломилась надвое. Многогрешный с удивлением и злобой взглянул на оставшийся в руке обломок. Какой-то казачок сзади выхватил и подал ему свою саблю. Но в это время ряды невольников вздрогнули. Многие сотни людей с криком ринулись вперёд, к крыльцу. Зловещие выкрики, топот ног, звон кандалов — все слилось в один грозный рёв…

Чьи-то сильные руки схватили Арсена, потащили внутрь толпы. А над самым ухом прогудело:

— Арсен! Брат! Встретил-таки тебя, холера ясна! Скорее прячься среди людей!

Удивлённый Звенигора почувствовал на своей щеке жёсткие усы пана Спыхальского, который изо всех сил тянул его в самую гущу толпы.

А разъярённые невольники рвались к предателям, потрясая заржавленными кандалами. Со всех сторон тянулись страшные, скрюченные руки, стремясь вцепиться в горло потурнакам.

— Стража!.. — заверещал Многогрешный, прячась за спину здорового горбоносого турка.

Янычары загородили собою дверь, выставили протазаны.

— Дур! Дур![93] Назад, поганые свиньи!

Стража оттеснила невольников. Янычары били людей копьями, протазанами, плоской стороной сабель, сгоняя на середину двора.

Звенигора и Спыхальский, держась за руки, чтоб не потерять друг друга в этом ожесточённом круговороте, мёдленно продвигались туда, где над головами высилась пшеничная шевелюра Романа Воинова.

— На каторги, всех! — закричал позади какой-то ага. — Приковать к вёслам!

Ворота распахнулись. Поднимая пыль сотнями ног, вереница невольников поползла назад к морю.

2.

Наконец Спыхальский, страстный любитель разных историй и новостей, удовлетворил своё любопытство, выслушав подробный рассказ Звенигоры обо всем, что с ним случилось после того, когда они расстались в камышах у Бургаса. Тогда запорожец, в свою очередь, спросил:

— Ну, а ты, пан Мартын, как ты-то оказался здесь?

— Среди казаков? Я надеялся, что встречу кого-нибудь из знакомых, проше пана… И я не ошибся, как можете видеть.

— Да нет, как в руки янычар попал?

Спыхальский захлопал глазами и смутился:

— О, то длуга история…

— А если коротко?

— Проше пана… Меня схватила прибрежная турецкая стража, сто чертей ей в печёнку! Сразу же после вашего ухода. Только я постелил в лодке хорошенькую постель из сухого камыша и травы, прилёг и…

— И задремал? — улыбнулся Звенигора, зная о слабости товарища. — Ох, пан Мартын, пан Мартын!

Спыхальский смутился ещё больше:

— Да, проше пана, задремал… Да так, что проснулся вдруг от неучтивого пинка в бок. Смотрю, стоят надо мной два турка, хлопают чёрными глазами да ещё и гогочут, треклятые! Ну, я вскочил и недолго думая двинул одному в морду, а другому в брюхо! Сразу прекратили смех, проше пана! Как онемели разом! «Что тут делать? — подумал в тот миг. — Беги, пан Мартын, до лясу!» Выскочил из лодки на берег — да в камыши! Но там наскочило на меня ещё двое, повалили на землю и начали стегать нагайками, как какую-то скотину, пся крев! А потом накинулись все чётверо, связали — и, проше пана, в холодную. Ну, а оттуда сюда. Вот так.

— Печальная история произошла с нами… — задумчиво произнёс Звенигора. — Очень печальная. Как рвались на волю, сколько опасностей избежали, какие бедствия вынесли — и на тебе: снова в неволе! Да в какой ещё — на каторгах… Одно утешение, други, мы снова вместе.

* * *

Рано утром, с первыми лучами солнца, тяжёлая, но быстроходная галера «Чёрный дракон», имевшая по три ряда весел на каждом борту, мягко отошла от каменного причала стамбульского военного порта.

Глухо, с расстановкой загудели на нижней палубе удары барабана — бум-бум, бум-бум! В такт этим ударам одновременно поднимались и опускались по обе стороны судна крепкие, длинные весла. Плескалась за бортом голубая вода, искрилась мириадами серебристых брызг. Утренняя прохлада вместе с благоуханием зелёных садов и запахами огромного города врывалась в тесные, затхлые помещения невольников-гребцов.

Корабль быстро мчится мимо крутых берегов Босфора, чужих и неприветливых, все дальше и дальше на север, на широкие просторы Чёрного моря. Попутный южный ветер и сила многих десятков мускулистых рук невольников упорно толкают его все вперёд и вперёд.

Но ещё быстрее, обгоняя корабль, несётся свободная, без оков мысль. Она как ветер! На неё не набросишь ярма, её не закуёшь в кандалы!..

Перед глазами Звенигоры всплывает печальное, до боли милое личико Златки. Вспоминается, как она кинулась к нему на грудь, когда они расставались возле Вратницкого перевала. Он спешил в Чернаводу, чтобы предупредить воеводу Младена об опасности, а Златка с Якубом и Драганом должны были пробираться в безопасное место в непроходимых местах Планины. Девушка тогда ничего не сказала. Только молча кинулась к нему, прижалась щекой к его щеке, и Арсен почувствовал на губах солоноватый привкус девичьих слез. Это она плакала от счастья и от горя одновременно.

— Златка, где-то ты теперь? Встретимся ли мы ещё? Или наши пути навеки разошлись? — шептал он в полузабытьи.

Потом мысль перенеслась на Украину, в тихий зелёный уголок над серебристой Сулой. Из туманной дали, как во сне, появлялись поблекшие скорбные глаза матери. Одни глаза! Ему хотелось увидеть все лицо, но полностью представить его никак не мог. Только глаза, выплаканные, горестные, ожили перед ним в голубой мгле, через степи и моря, горы и долины смотрели на него, заглядывали ему в душу, словно спрашивали: «Где же ты, сыночек? Как тебе там, в чужих, далёких странах? На каких дорогах тебя ожидать, каких пташек расспрашивать о тебе, сынок?».

Ему как тисками сдавило сердце. Открыл глаза, тряхнул головой. Видение исчезло, как ласточка. Снова стал слышать скрип давно не смазанных уключин, бряцанье ржавых цепей на ногах и руках. Донёсся пронзительный свист арапника, и кто-то громко вскрикнул.

Потом снова настала тишина. И мысли понеслись дальше…

Послышался гомон Сечи. Всплыли в памяти крепкие фигуры Метелицы, Секача и Товкача. Промелькнуло среди толпы сморщенное коричневое лицо деда Шевчика… И вдруг явился и сам кошевой Иван Серко. Он был суров и молчалив. Проницательный взгляд его серо-стальных глаз тревожил душу казака, волновал молчаливым вопросом: «Где же ты, казаче? Что с тобой случилось? Почему не подаёшь вести?».

«Как же не подаю? — стукнуло сердце. — Разве не добрались на родину выкупленные у спахии деды? С ними передавал же — ждите нашествия с юга!.. Разве не добрался до сечи посланец Младена с известием о походе визиря Ибрагима-паши? Как же, батько? И передавал и предупреждал! Готовьтесь! Набивайте гакивницы и мушкеты, седлайте вороных коней! Пусть внимательней сторожат дозоры на границах в степи и своевременно подожгут бочку со смолой — всему казачеству ведомый знак, что в поле появился враг. Вот только сам я не смогу вовремя прибыть в Запорожье и передать тебе, батько кошевой, все, что видел и слышал здесь… Да и прибуду ли вообще?».

Шумит впереди морской прибой, рассеивая тяжёлые невольничьи думы, что наплывают, как тучи. Свежеет ветёр — даже гудит в снастях корабля и мчится, не встречая преграды, вдаль, вздымая на волнах белые гребешки бурунов.

Неужели проплыли Босфор?

Да. Уже море. И «Чёрный дракон», выйдя на широкие синие просторы, меняет направление и вот уже плывёт прямо на север.