Росич.

Книга 1. Концерн.

Часть первая. Июнь 1998 года.

Глава 1. Командир 247-го.

Антон с явной неохотой отложил в сторону книгу и прислушался к дыханию корабля. Что-то было не так. Что-то заставило его отложить в сторону увлекательное чтиво. Что именно, он пока не мог понять, так как был далеко от настоящего. Мысленно он все еще был в 1904 году. Переживал успехи и неудачи русских армии и флота, прикидывая, что бы он сделал не так, будучи на месте того или иного командира. Как бы мог повлиять на исход войны адмирал Макаров, не подорвись на мине броненосец «Петропавловск» или хотя бы останься жив сам адмирал.

Но настоящее постепенно все же завладело им, и Песчанин наконец осознал, что именно отвлекло его. Начала усиливаться качка.

Когда молодой капитан-лейтенант появился на мостике, его встретил помощник. Кисло улыбнувшись, Старцев обреченно развел руками:

– Вот, командир, полюбуйся на наших синоптиков. Еще утром предсказывали не погоду, а манну небесную. Теперь весь эфир оборвали штормовым предупреждением.

– Сколько грозятся?

– До двенадцати баллов.

– Сколько?!!

– Ты не ослышался, командир.

– Да они что там, охренели?!!

Старцев молча взирал на ту бурю, что уже разразилась перед его глазами. Он прекрасно понимал Антона – еще несколько минут назад он и сам выдал такую трель, что любо-дорого. Затем вызвал штурмана, и они прикинули, сколько до ближайшей безопасной стоянки, после чего на пару выдали ничуть не менее заслуживающую выполнения тираду, и, собственно, в результате этих телодвижений он не успел вызвать командира, а когда уже собрался – тот сам предстал пред очами своих офицеров.

– Ладно, это полемика, – успокоившись, через минуту резюмировал Песчанин. – Сколько до ближайшей стоянки?

– Два часа полным ходом, – вступил в беседу штурман лейтенант Котов.

– А когда нас накроет?

– Ты перестал разбираться в погоде? – Вопрос Старцева звучал с неприкрытой иронией и как-то нервно – было с чего нервничать.

– Нет, не перестал. – Взглянув на штурманскую карту, Песчанин повернулся к рулевому и скомандовал: – Право тридцать.

– Что ты задумал, Антон? – В голосе Старцева отчетливо промелькнули тревожные нотки.

– Трудно догадаться? – невесело ухмыльнулся Антон. – Мы у Кунашира, и там есть одна неприметная бухточка.

– Ты с ума сошел? Ночью, в такую погоду?

– Здесь нам один хрен кранты. Выхода нет. Андрей, играй побудку.

– Есть, командир, – безнадежно вздохнул Старцев. Конечно, лезть в ту неприметную бухточку – весьма сомнительное удовольствие, но если синоптики правы, то в море им точно верная смерть.

Молодые парни, которым выпала честь служить на сторожевом катере № 247 Тихоокеанской пограничной бригады сторожевых катеров, с матами посыпались с матросских шконок. Но как ни недовольны были матросы неурочной побудкой, отлынивать никто не пытался. Быстро одевшись, экипаж поспешил занять свои места согласно боевому расписанию, прилаживая на ходу спасательные жилеты. Морская жизнь быстро заставляет взрослеть и сплачиваться в команду. Иначе нельзя. В море каждый вручает свою жизнь в руки другого – и сам держит в своих чью-то.

Погода менялась стремительно, и при сильном волнении маленький сторожевик в полном мраке, перекатываясь с одной волны на другую, нащупывая берег радаром, двигался, полагаясь только на счисления штурмана. Вскоре определились три ориентира. Песчанин с удовольствием заметил, что катер вышел точно к намеченной цели.

Теперь начиналось самое трудное. Впереди был узкий, извилистый фарватер в защищенную со всех сторон маленькую бухту.

Оттеснив в сторону рулевого, Песчанин занял его место и, обернувшись к бледному как полотно штурману, озорно ему подмигнул:

– Валера, потом бояться будем. Командуй и не боись – я все исполню как надо!.. Машина, малый вперед! Понеслась душа в рай!

– Типун тебе на язык, – не сдержался Старцев, однако это было все, что он сказал. Дальше он только молча наблюдал за действиями штурмана и командира, боясь чем-либо отвлечь их. Катер немилосердно раскачивало на крутой волне. В такой ситуации удерживать судно на заданном курсе в условиях узкого прохода практически невозможно. Мысленно Старцев проклинал Песчанина на чем свет стоит, но продолжал хранить молчание.

Вдруг катер проскрежетал днищем о подводную скалу – все внутри Старцева словно обдало холодом. Корпус мелко задрожал и завибрировал, снизу донесся гулкий звук удара, и все уже были готовы услышать скрежет немилосердно разрываемого металла, но в этот момент катер вырвался из теснины прохода на спокойную воду бухты.

Заякорившись, Песчанин отдал команду осмотреть корабль и через пару минут удовлетворенно выслушал доклады с боевых постов. Экипаж цел и невредим, не считая пары шишек и синяков. Повреждения – небольшая вмятина по левому борту ниже ватерлинии.

– Фу-у! Прошли по касательной, – облегченно, с задорной улыбкой произнес Антон.

– Антон, это обязательно было делать? – вновь взвился Старцев.

– А у нас был другой выход? – вопросом на вопрос ответил тот ему.

В этот момент из машинного отделения на палубу поднялся мичман героических пропорций, осмотрев очертания берега, он недовольно покачал головой и направился на мостик.

– Ну вот, мало мне было тебя – так теперь и Гризли понял, где собака порылась, – опять вздохнул Песчанин.

Механика не зря прозвали Гризли. Косая сажень в плечах, под два метра ростом, приплюсовать сюда еще свирепый своенравный характер – и получится полное соответствие. Этот детина не мог ужиться ни с одним командиром, и его за малым не списали вчистую, однако за него вступился Песчанин и уговорил приписать мичмана к его катеру. К тому же Семен был по-настоящему знающим механиком, в дизелях разбирался превосходно, вся матчасть у него всегда была в полном порядке. А характер? Так Песчанин и сам был не подарок. Как так вышло, никто сказать не мог, да и для самого Антона это было настоящей загадкой, но мичман Гаврилов вдруг проникся к нему уважением и беспредельной преданностью – впрочем, в этом плане он не был одинок: вся команда любила и была предана своему командиру. Есть такая категория людей, которая располагает к себе с первой встречи, и ничего с этим не поделаешь.

Любой член команды знал непременно одно: командир их не бросит и не предаст ни при каких обстоятельствах, а главное – всегда остается хозяином своего слова. Если Песчанин обещал поощрить, то поощрение было достойным, хотя подчас, чтобы добиться своего, ему приходилось становиться в пику с командованием. Если обещал наказать, то провинившийся буквально стонал под тяжелой дланью командира, причем в этом случае гауптвахта была самым безобидным из возможных вариантов.

Поднявшись на мостик, Гаврилов, словно медведь, в честь которого ему дали прозвище, навис над командиром и пророкотал своим неподражаемым басом:

– Когда прошла команда на малый вперед, я заподозрил, что это может быть именно это место. Но я не поверил самому себе, даже когда почувствовал знакомые повороты.

– Синоптики напутали, – слегка пожав плечами, прокомментировал свои действия Песчанин.

– Много?

– Баллов на пять.

– Да они там что, совсем охренели? Эх, нету на них советской власти: при Советах живо бы по этапу пошли. Это же не одни мы в эту лабуду попали.

– Эт точно. Чай будешь?

– С коньяком? – с хитрым прищуром поинтересовался Гризли.

– С лимоном.

– За вредность положено…

– С лимоном, – упрямо гнул свое Песчанин.

Взглянув на командира, Гаврилов обернулся к штурману и старпому, но те проигнорировали его призыв о помощи, – выбора не было, и он безнадежно махнул рукой:

– Приказать принести в кают-компанию?

– Прикажи организовать чай матросам – натерпелись, поди, – а мы в мою каюту.

– Добро.

В маленькой каюте командира катера было тесновато для четверых – это если сказать очень скромно, но, как говорится, в тесноте да не в обиде. На небольшом столике были разложены пока еще не убранные книги.

Взяв одну из них, Гаврилов прочел титул, ухмыльнулся и положил обратно. Старцев и Котов также уловили название, но эмоций выказывать не стали.

– Поражаюсь я тебе, командир, – сокрушенно резюмировал Гаврилов. – Боевой командир. Лихой моряк. Гроза всех женщин и бильярда. И на кой черт тебе сдалась эта история? И ладно бы что разнообразное, а то одно и то же и про то же – только и знаешь, что русско-японскую войну гонять вдоль и поперек. Да ты небось уже больше любого профессора про этот период знаешь.

Принесли чай, и Гаврилов был вынужден прекратить свою тираду. Когда же матрос ушел, Песчанин, не дав Гаврилову раскрыть рта, заговорил:

– Слушай, Гризли, ты любишь ловить рыбу?

– В смысле – на удочку?

– Именно.

– А что может быть лучше рыбалки? Разве только рюмочка отличного коньяку с лимоном и кофе или женщины.

– А я терпеть не могу сидеть часами и пялиться на дурацкий поплавок, даже если имеет место самый бешеный клев. Но зато с удовольствием знакомлюсь с новыми фактами прошедших событий. И смею тебя заверить, что интересуюсь не только указанным тобою периодом. Просто русско-японскую войну я сильно близко принимаю к сердцу.

– Истории не изменить, Антон, – решил вступить в беседу Старцев.

– Знаю. Но нравится мне история, и ничего в этом плохого я не вижу. А потом, народ, забывающий свою историю, обречен на одни и те же ошибки. Ведь история развивается по спирали, и те или иные события имеют свое отражение в будущем, только на другом этапе. Ну взять хотя бы войну на Кавказе. Ведь в девятнадцатом веке уже была война, и русские солдаты обильно полили кавказскую землю своей кровью. И что мы имеем сегодня? Опять идет война, и опять русские солдаты стоят на тех же рубежах, что и их предки.

– Согласен. Но почему именно русско-японская? Семен прав: ты можешь и докторскую защитить на эту тему, – поддержал механика Старцев.

– А ты представь, что адмирал Макаров не погиб, – что тогда, по-твоему, произошло бы?

– Ну ты загнул. Макарову в то время не было равных. Я думаю, что русский флот все же овладел бы преимуществом на море, десантной операции под Бицзиво не было бы, а значит, и осады Порт-Артура как таковой, так как он в конце концов добился бы передачи под свое командование всех войск Квантунского полуострова, а соответственно остановил бы японцев еще под Цзиньчжоу, так как там японцы выиграли только благодаря беспредельной тупости и трусости генерала Фока. В общем, Россия победила бы.

– Я думаю так же. Но что было бы с Россией?

– Ну, историк у нас ты, так что тебе и карты в руки, – ушел в отказ старпом.

– Я предполагаю, что Россия выиграла бы войну, но сказалось бы это весьма негативно. Революции пятого-шестого годов избежать не удалось бы. В армии и флоте не были бы проведены реорганизационные мероприятия в той мере, в какой это имело место. И хотя флот не понес бы значительных потерь, к моменту вступления в войну России легче бы от этого не стало. В этом случае России пришлось бы воевать на три фронта. На западе, на Кавказе и на Дальнем Востоке, и теперь уже Япония не стала бы нападать на германский порт Циндао, а совместно с немцами обрушились бы на Порт-Артур и Владивосток. В общем, все то же самое – затянувшаяся война, революция и все остальное дерьмо. – Последнее Антон произнес с таким видом, что, казалось, окажись сейчас перед ним кто-либо из тех революционных вождей, порвал бы как тузик грелку, причем голыми руками.

– Хрен редьки не слаще, – резюмировал Гаврилов. И зачем себе забивать голову, если даже в теории ничего нельзя изменить?

– В теории-то можно. Я в этом уверен, – успокоившись, произнес Песчанин.

– Интересно послушать, – оживился Старцев.

– Еще Ленин назвал гибель адмирала Макарова необходимой жертвой на алтарь революции, так как тоже предполагал, что, останься жив Макаров – и Россия победила бы в войне, и в этом случае революционные выступления не имели бы того размаха, который имел место быть, – начал говорить Антон. – Однако предположим, что адмирал все же погиб. В этом случае ярко раскрывается вся несостоятельность военно-морского командования, как оно и было на самом деле. А вот дальше не помешали бы кое-какие изменения. Предположим, что Стесель поручил командование на Цзиньчжоуском перешейке не генералу Фоку, а Кондратенко. В этом случае японцы не смогли бы разбить русские части, и даже более того – были бы сами разбиты наголову. Ведь даже в бою со всего лишь одним полком армия генерала Оку к концу дня была крайне истощена, а боеприпасов не оставалось практически никаких. Достаточно было нанести всего один контрудар – и японцы покатились бы назад. Я уже не говорю о том, что, командуй там Кондратенко, высадка японской армии под Бицзиво не прошла бы столь гладко. Десант в другом месте на Квантунском полуострове? Маловероятно. Хотя адмирал Макаров и погиб, в Порт-Артуре все еще находилась вполне боеспособная эскадра, и предположить, что нерешительность русских адмиралов дойдет до таких пределов, японцы просто не могли. Одно дело не препятствовать высадке десанта вдали, у Бицзиво, и совсем другое – у себя под носом, в непосредственной близости от крепости: это уже попахивает военным трибуналом. Таким образом, японцы могли подойти к крепости не к концу июля, а только к осени. Защитники крепости получали фору во времени и могли значительно лучше подготовить оборонительные сооружения. В любом случае оборона крепости затянулась бы до подхода эскадры адмирала Рожественского.

Новиков-Прибой в своей книге «Цусима» расписал Рожественского как бездарного флотоводца. Но как следует из архивных документов, это соответствовало коммунистической пропаганде, но не соответствовало истине. Рожественский не был гением, но командующим был неплохим. Ему недостало времени, и элементарно снарядов, должным образом подготовить свою эскадру. Ведь большинство личного состава было резервистами. Его эскадра уступала японской как в вооружении, так и технически, и в подготовке личного состава. К тому же за прошедшее время японские моряки успели получить боевой опыт, которого не было у русских моряков. Поэтому, идя на прорыв через Цусимский пролив, Рожественский рассчитывал на то обстоятельство, что в ходе последних боев при помощи артиллерийского огня не было потоплено ни одно судно, кроме «Рюрика», что можно было считать исключением, но отнюдь не правилом.

Если же к моменту подхода эскадры Порт-Артур продолжал бы держаться, русский флот получал неоспоримое преимущество. В этом случае на месте адмирала Того я не рискнул бы выходить на бой с русскими. Для Рожественского не составило бы труда скоординировать действия двух эскадр, и у Того не было бы возможности разбить обе эскадры поодиночке.

В общем, огромный полет фантазии. Сказать наверняка что-либо трудно. Но сдается мне, что история России все же намного отличалась бы от той, которая нам известна. – Песчанин залпом допил остатки чая и, потянувшись, закончил: – Ладно, парни. Вахта по расписанию, ждем окончания шторма – и в район патрулирования.

Глава 2. В отпуск.

– Ну что, морской волк, ты еще не угомонился? Просто чудо, что ты не разбил катер вдребезги и не погубил людей!

– Но, товарищ капитан первого ранга, в той ситуации я не видел другого выхода.

– Как это понимать?! Ты хочешь сказать, что тебя испугал шторм в шесть баллов, или наши катера не способны выдержать подобного волнения?!

– Но у меня не было такой информации. Была получена радиограмма о шторме в двенадцать баллов, а это верная гибель для такого малого…

– Я и без тебя знаю, что это значит! Щенок! Почему ты не связался с базой?! Почему не затребовал подтверждения?!

– Неполадки со связью…

– А какого хрена у тебя неполадки с радиостанцией?! Или за это тоже должны отвечать синоптики? Ты бы лучше за порядком на своем катере следил, а не принимал авантюрных решений, рискуя личным составом и казенным имуществом!

– Но все ведь прошло удачно, катер практически не пострадал.

Не скрывавший своего бешенства командир бригады с побагровевшим лицом молча взирал на вконец обнаглевшего каплея. Песчанин всем своим существом ощущал, что командир готов его испепелить или разорвать на кусочки. Что и говорить, на этот раз своей выходкой он превзошел самого себя.

Комбриг Первых в душе завидовал этому парню. Возможно, потому что сам никогда не обладал тем чутьем и мастерством вождения корабля, каким отличался командир 247-го, никогда не имел столь решительного и целеустремленного характера.

Еще когда молодой лейтенант Песчанин появился в городке, смущая красавиц своим неотразимым видом, а сослуживцев небывалым рвением в службе и сильной хваткой, комбриг сразу же обратил на него внимание. Песчанин обладал своенравным характером. Часто становился в пику начальству, за что многие не любили его. Но он был не просто способным парнем, а действительно обещал стать знающим офицером и достойным моряком. Даже недолюбливавшие его старшие офицеры всегда сходились к одному: если необходимо было сделать что-либо хорошо, то это нужно было поручить именно Песчанину, а затем без какого-либо контроля просто дождаться доклада о выполнении поставленной задачи. Именно поэтому Первых и не позволял съесть молодого офицера. Несмотря на казалось бы враждебные отношения с комбригом, Песчанин стал самым молодым командиром катера и досрочно получил два месяца назад очередное звание.

– Значит, победителей не судят. Так тебя понимать, Песчанин? – сквозь зубы процедил Первых.

– Никак нет. Готов понести наказание, товарищ капитан первого ранга.

– Пошел вон. И чтобы через пять минут на моем столе лежал твой рапорт на отпуск.

– По графику в отпуск уходит мичман Гаврилов.

– Вместе уйдете.

– Но…

– Уйди, Песчанин, или я за себя не ручаюсь, – тяжко вздохнув, подвел итог беседе комбриг.

Песчанину вовсе не улыбалось уходить как побитой собаке – это было не в его правилах. Но что-то подсказывало ему, что на этот раз он и вправду превзошел самого себя и сейчас лучше лишний раз не нарываться.

В приемной его встретила взволнованная секретарша, которая, как всем было прекрасно известно, сохла по подающему надежды каплею, однако Песчанин всячески старался избегать ее. Хотя Катя и не была разборчива в выборе методов, добиваясь руки и сердца своего избранника, Песчанину все еще удавалось избегать опасных мелей, и он удачно лавировал меж расставленных сетей.

– Ну что, Антон? – широко раскрыв свои большие голубые глаза, поинтересовалась Катя, не преминув окинуть его плотоядным взглядом.

– Все нормально, Катюша, – успокаивающе произнес он, отводя глаза в сторону. Ох уж эта Катя. Хорошо хоть у нее был пунктик насчет близких отношений до свадьбы, иначе вполне возможно, что Песчанин уже получил бы торпеду ниже ватерлинии, со всеми вытекающими.

Присев к ее столу, он быстро написал рапорт на отпуск и попросил Катю занести рапорт на подпись командиру. Как ни решителен был Песчанин, но даже он не пожелал лишний раз попадаться на глаза комбригу. Через минуту Катя вышла из кабинета и протянула ему подписанный рапорт. Небывалое событие. Минуя все промежуточные звенья, Первых подписал рапорт на отпуск уже с завтрашнего дня – формально Антону даже не требовалось сдавать дела своему старпому, так как Катерина уже начала верстать приказ об отпуске Песчанина и назначении временно исполняющим обязанности командира катера Старцева.

Несколько успокоившись, комбриг вызвал к себе Старцева и приказал к вечеру принять все дела у Песчанина. Все возможные неурядицы Первых обещал разрешить самолично, от Старцева требовалось только в кратчайшие сроки принять катер. Комбрига многие недолюбливали, но знали, что он хозяин своего слова, поэтому Старцев в пять минут принял все дела, которые, впрочем, и так были в полном порядке.

После Старцева в кабинет был вызван начальник финансовой службы.

– Петр Сергеевич, выплати все, что положено, Песчанину, чтобы уже завтра духу его не было на острове. Пускай пару месяцев покувыркается на материке, иначе я за себя не ручаюсь.

– Но вместе с ним уходит Гаврилов?

– Рассчитай и его.

– Но я не могу так сразу. Нужно заказать деньги на данную статью, а когда их пришлют, неизвестно. Вы же знаете, какие сейчас времена.

– Я знаю, что из-за отсутствия денег офицеры у нас в лучшем случае получают отпускные к концу отпуска, а сам отпуск в родном городке – так давно уже за здравствуй, но если я увижу этого мальчишку в ближайшее время, то, клянусь, застрелю его. Возьми с любой статьи, потом восполнишь.

– Я все сделаю, Олег Николаевич.

Глава 3. Встреча, изменившая все.

Владивосток встретил двух моряков-пограничников ясным солнечным днем. Хотя город и не был похож на тот, родной, который знал Антон еще с детства, с нынешним запустением и грязными улицами, озлобленными недостатком средств и невозможностью купить самое необходимое прохожими, все же он разительно отличался от хиреющего все больше с каждым годом и убогого военного городка.

Теплое солнышко согрело владивостокских красавиц и нарядило их в соблазнительные наряды – что поделать, женщины есть женщины, и как бы плохо ни приходилось, они считают своим долгом выглядеть хорошо. От этого зрелища Гаврилова попросту взяла оторопь, и по душе разлилась приятная истома, подогреваемая к тому же деньгами, оттягивавшими ему карманы.

– Да-а-а, командир, уходить с тобой в отпуск одно удовольствие. Все задолженности до последнего медяка выплатили, да еще и в рекордные сроки.

– Кому как. Чувствую, что на этот раз серьезно достал старика. Что-то будет, когда вернусь из отпуска?

– Брось, Антон. Ты не хуже любого знаешь, что старик в тебе души не чает, потому и отправил с глаз подальше, чтобы под горячую руку не четвертовать. Пока вернемся, перебесится, – убежденно резюмировал Семен.

– Все, больше никогда не буду спорить с командиром и устраивать выкрутасов.

– Ага. Зарекалась коза не ходить в огород. Ладно, какие планы, командир?

– Думал сразу домой, к родителям. Но коли уж мы вместе оказались на материке, да еще и при деньгах… Как насчет ресторана?

– Идет. Только вот вещи давай-ка в камеру хранения, не то с сумками в ресторан…

Сказано – сделано. Уже через полчаса молодые люди удобно устроились за столиком уютного ресторанчика, каких во Владивостоке в последнее время появилось довольно много. Они с жадностью набросились на фирменные блюда, обильно заливая их «Абсолютом». Водка пришлась им по вкусу – не чета той дряни, что приходилось пить им на острове. В общем, пито было немало.

Уже ближе к полуночи в зал ресторанчика ввалилась толпа молодых парней крепкого телосложения в спортивных костюмах и коротких стрижках. Быки были уже навеселе, но маленькие глазки еще не стали осоловевшими, а даже, наоборот, светились недобрым блеском. Для завершения столь удачно начатого вечера парням не хватало только двух вещей, а именно – набить кому-нибудь морду и упасть в постель со смазливенькой девочкой. Это было написано на их лбах аршинными буквами.

Парни всем своим видом выказывали пренебрежение к окружающим, вели себя не просто по-хамски, а вызывающе. Однако все их потуги пропадали впустую. Никто не желал призывать их к порядку, и вообще все в ресторане делали вид, что ничего особенного не происходит.

Проходя мимо моряков, один из «пацанов» нагло присел за их столик и, взяв рюмку Песчанина, залпом опрокинул ее себе в рот, после чего, нагло ухмыляясь, уставился на Антона.

– Хороша? – поинтересовался Антон у быка.

– Ага, – нагло ответил тот.

– На здоровье. А теперь я попросил бы тебя оставить нас.

– Ты че хочешь сказать, мариман?

– То, что у нас с другом серьезный разговор, и он не для твоих ушей.

Сказано это было столь спокойным и ничего не выражающим тоном, что бык почему-то сразу уверился в том, что с этими моряками не стоит связываться не то что ему, но и всей их кодле. А быстрый взгляд на покрасневшего от натуги едва сдерживавшегося Гаврилова только лишний раз подтвердил правильность этого вывода. Мозгов в этой бритой голове было не так много, но инстинкт самосохранения из быка пока еще выветрился не полностью.

– Значит, базар между братанами, – решил все же сохранить лицо бык.

– Точно, – подыграл ему Песчанин.

– Это свято. Это уважать надо. Отдыхайте.

С этими словами бык поднялся и, замявшись на секунду, все же задвинул стул на место. После чего кивнул – мол, бывайте – и направился к своим дружкам, которые в это время уже привязались к маленькой компании в углу зала. Похоже, что у парней дела шли на лад, да и мужики там были поплюгавей.

– Спасибо, командир. Я бы так не смог, – пророкотал Гаврилов. – Терпеть не могу эту шваль. Каждый раз, как бываю на материке, попадаю в милицию – а потом пол-отпуска на губе.

– Из-за этого тебя поперли из пловцов?

– В общем, и из-за этого тоже. Боевой пловец должен отличаться выдержкой, а я псих. Ну и командование… При Советах в такие подразделения абы кого по блату не засовывали. Ты либо пловец, либо делать тебе здесь нечего. А теперь… – Гаврилов только безнадежно махнул рукой.

В это время из угла зала послышались звуки словесной перепалки, быстро переросшей в потасовку. Песчанин чисто машинально взглянул в ту сторону, так как вмешиваться не собирался, потому что был уверен, что это не какой-либо посетитель решил урезонить хамов, а как раз наоборот – они нашли-таки повод дать кому-то в морду. Целый ресторан посетителей, добрая половина из которых мужики, – и шестеро расхристанных молодчиков диктуют им свои условия. Идиотизм. Если бы нашлись хотя бы те, кто хоть словесно попытался урезонить быков, он непременно его поддержал бы, но таковых не обнаружилось.

В поле его зрения попало мелькнувшее на мгновение в воздухе барахтающее руками и ногами тело мужчины в костюме. Но как ни краток был этот миг, Песчанин все же сумел рассмотреть в этом совершающем экзотический кульбит мужчине своего однокашника Звонарева Сергея.

– Не знаю, как ты, Гризли, но я, пожалуй, вмешаюсь, – поводя плечами, проговорил каплей.

– Оно тебе надо? Ведь хорошо сидим.

– Надо, Гризли, – поднимаясь из-за стола, резюмировал Антон.

Так уж случилось, что его однокашник и друг Сергей Звонарев, будучи не робкого десятка, абсолютно не умел драться, считая, что кулаки – это последний и далеко не самый умный довод. Но когда доходило до дела, а в особенности правого, никогда не отсиживался за спиной у товарищей, правда, всегда получал практически первым и всегда первым выпадал в осадок. Сложилось так, что в их дружной паре Сергей выступал с умственной стороны, а Антон с физической. Нет, Песчанин не был неуспевающим, а в том, что касалось специальных дисциплин, так и вовсе отдавался весь без остатка, но все же… Вот и сейчас Сергей оказался первым и единственным, кто не пожелал мириться с хамством: в том, что он сам попер на быков, Антон не сомневался.

Гаврилов, тяжко вздохнув, с сожалением осмотрел заставленный всяческой снедью стол и нехотя двинулся за командиром. При этом в его глазах была такая злоба, что, взгляни в них быки, они поспешили бы ретироваться из ресторана. А чего вы хотите, когда такой вечер псу под хвост?

Быков было шестеро. Хороший счет, если учесть, что их жертвы уже находились в отключке. То, что произошло дальше, буквально заворожило всех присутствующих в ресторане. Мелькали конечности, отлетали, словно мячи от стенки, быки, раздавались звуки хлестких ударов, стоны, вопли боли и надсадная брань, звон бьющейся посуды и треск ломающейся мебели. Все это продолжалось сравнительно недолго – не больше минуты, а затем вдруг настала звенящая тишина. В углу зала на ногах оставались стоять только двое моряков, возвышаясь посреди хаоса из бесчувственных тел, лежащих вперемешку с битой посудой, опрокинутой и раздавленной едой, разбитой в хлам мебелью.

– Ну что, командир, пошли?

– Только расплатимся. Официант, счет. – Сунув Гаврилову пачку денег, чтобы он уплатил и его долю, Антон подошел к приходящему в себя Звонареву. Тот сидел на пятой точке и, тряся головой, пытался реставрировать произошедшие события. Наконец он сумел сфокусировать взгляд на подошедшем к нему парне в военно-морской форме.

– Антон?

– Здравствуй, Сережа.

– Ты как…

– Потом, все потом. Давай быстрее, не то сейчас менты понаедут – и погорел мой отпуск.

Звонарев ни за что не захотел отпускать своих спасителей и уговорил их завернуть к нему домой. Благо и повод был весомый: с Антоном они не виделись с самого выпуска. Потом, благодаря их вмешательству обидчики были повержены, а он, Сергей, отмщен. В общем, все было за то, чтобы продолжить банкет, вот только место сменить.

Квартира была однокомнатной и обставленной по-спартански – ничего лишнего, только то, что могло пригодиться для жизни одинокого холостяка. Впрочем, в углу примостился довольно неплохой компьютер. Это обстоятельство несколько удивило Антона. Нет, Сергей и в училище отличался тем, что преуспевал в области информатики и был несколько помешан на электронике, но выкинуть деньги на столь дорогую игрушку…

После второй рюмки потянуло на разговор. Гаврилов дипломатично налегал на еду, давая возможность старым друзьям наговориться вволю.

– Значит, так у тебя сложились дела, Антон. Ну, у меня все гораздо проще. Лаконичное название части, куда я попал по распределению, означало всего лишь навсего оборонный завод, при котором имеется секретное конструкторское бюро.

– Ты не много выпил, Сережа? – вдруг всполошился Антон. Трения с особым отделом ему были ни к чему – тут не только загубленным отпуском попахивает.

– Нет. Не переживай, никаких тайн я выдавать не собираюсь. Пока я, так сказать, на ознакомительном этапе. Знакомлюсь с тем, что уже известно, к новейшим разработкам допуска не имею. Да и контролирую себя.

– А как ты вообще оказался в конструкторском бюро?

– Ну, на заводе я работал по командной части. Просто я в этом году заочно закончил радиоэлектронный. Тут, вертясь вокруг всех этих секретов, хочешь – не хочешь, а что-нибудь да услышишь. Вот и услышал я как-то, что у яйцеголовых что-то там не клеится. Извини, в подробности вдаваться не буду. – Антон понимающе кивнул. – Сидел как-то ночью и так, ради интереса, решил покумекать, увлекся – и через несколько дней накумекал. Когда однажды ко мне в канцелярию с какой-то жалобой ввалился яйцеголовый кап-два, я сидел над своими чертежами, и что-то его в них заинтересовало. Он посмотрел, задал пару вопросов и вышел. Я так и не понял, зачем он приходил, а через десять минут ко мне ввалились несколько особистов и без лишних церемоний скрутили меня, выпотрошили мои сейф и стол. Такой же погром устроили и дома. Оказывается, я сдуру умудрился набросать принципиальную схему новейшего вооружения, находящегося на стадии разработки. Ну никак особисты не хотели поверить в то, что я никакой не иностранный резидент и что сам дошел до этого.

– И как же ты выкрутился?

– Повезло. У яйцеголовых один узел никак не мог склеиться, а в моих чертежах именно с ним-то все было в полном порядке. Понимаешь. Даже если я все остальное и сдул с секретных чертежей, то этот узел никак не мог свистнуть, так как его-то у них и не было. В общем, система сейчас находится в стадии завершения, а меня – под подписочку и от греха подальше в подчинение тому самому кап-два.

– Действительно повезло.

– Чудны дела твои, Господи, – вынес свое заключение Гаврилов. – Ну, за благоприятный исход текущего мероприятия.

Выпили. Добавили. Повторили.

– Ты говоришь, чудны дела, – пьяно обратился к Гаврилову Сергей. – Это разве чудеса, вот у нас за городом действительно чудеса происходят.

– Какие такие чудеса? – не проигнорировал слов Звонарева мичман.

– Аномальная зона.

– Чего-о?

– Аномальная зона, говорю. Я сейчас увлекаюсь в свободное время всякими паранормальными явлениями. А что, – начал он заводиться на невысказанное вслух сомнение собеседников, – со всякой электронной лабудой теперь на работе не продохнуть, это теперь не хобби, а просто работа – интересная, но работа, – вот и увлекся, так сказать, в качестве хобби.

– Ерунда все это, – вынес свое заключение Антон.

– Возможно. Но только тогда ты мне ответь: Бермудский треугольник – тоже ерунда? А пропадающие то там, то здесь самолеты и попросту люди? Вы скажете, пришельцы. Ладно. Но во всех этих случаях прослеживается определенная закономерность. Понимаете, по всей Земле проходят различные энергетические линии, природа которых пока не изучена. Иногда это просто ручейки – их называют линиями, – иногда это настолько мощные потоки, что их иначе, как магистралями, не назовешь. Так вот эти линии и магистрали неизбежно пересекаются, образуя целые узлы. В местах же, где пересекается несколько линий, образуются очень сильные узлы, а если пересекаются магистрали, то там энергия буквально бурлит. Вот в таких местах зачастую и пропадают люди и другие объекты, например самолеты или корабли. И вот именно такое место я и обнаружил неподалеку. По моим прикидкам, здесь сходится не менее четырех магистралей.

– Неувязочка, – пьяно улыбнулся Антон. – Если здесь неподалеку такая аномальная зона, то почему я ничего не слышал о том, что в этом районе часто пропадают люди? А ведь я вырос во Владивостоке.

– Не знаю, но я могу только предполагать. К примеру, чудовищный выброс энергии происходит только в том случае, когда три и более магистрали фокусируются в одной точке, и в этом случае тот, кто оказался в фокусе, просто исчезает.

– Куда?

– Понятия не имею.

– А я предлагаю выяснить это прямо сейчас, – вновь вклинился в беседу Семен. – Ты же говорил, что эта самая ано-ма-льна-я зона где-то рядом, – пьяно, с запинкой выговорил он непривычное слово.

– Ну?

– Ну, так пойдем и поглядим. А как ее мо… можно увидеть?

– У меня есть прибор, который фиксирует колебания магнитных полей. Сам сконструировал, – гордо заключил Сергей.

– Бери.

Как говорится, пьяному море по колено. Спать не хотелось, а заняться в столь поздний час было нечем. Через полчаса друзья уже подходили к какому-то пустырю, расположенному неподалеку от дома Звонарева, на окраине Владивостока.

Аномальная зона оказалась на редкость загаженным местечком, а попросту – стихийной свалкой, до которой властям не было ровным счетом никакого дела. А до чего было им дело вообще, если уже центральные улицы буквально утопали в грязи?

Сергей достал небольшой приборчик и стал что-то сбивчиво и пьяно объяснять, тыкая пальцем в шкалу, по которой прыгала стрелка, никак не желая замирать на одном месте. Антон с Семеном на пару гоготали во всю мощь своих легких, и наконец Сергей присоединился к ним. Никто, разумеется, не стал вглядываться в шкалу и стрелку, которая начала бесновато прыгать то влево, то вправо. Вдруг она метнулась в крайнее правое положение и, дрожа, замерла, словно порываясь проследовать дальше, но ей мешал ограничитель, – а затем трех молодых парней накрыла темнота.

Часть вторая. Лето – осень 1898 года.

Глава 1. Прошлое?

Голова болела так нестерпимо, что в начинающем наконец оживать мозге билась только одна мысль: вчера явно было немало выпито лишнего – иначе никак, потому что такого мучительного похмелья у Антона не было даже от той сивухи, что приходилось пить на острове.

Антон попытался подняться, и это ему с трудом удалось: перед глазами поплыли круги, но вскоре полегчало, и он наконец смог сфокусировать зрение. В паре шагов от него на земле сидел Гаврилов и словно медведь тряс головой – вероятно, и у него похмелье протекало ничуть не лучше, что в общем-то было весьма странно. Мичман никогда не мучился похмельем даже после сильного перепоя.

Сзади обнаружился Сергей, который также начал приходить в себя и зашевелился. Наконец с большим трудом ему удалось приподняться и ничуть не менее интенсивно, чем Гаврилов, тряхнуть головой, отчего пожелтевшая хвоя слетела с его волос… Хвоя?!

Антон быстро огляделся и, не веря самому себе, увидел вокруг стену хвойного леса. Бред. Этого не может быть. Они просто не могли забраться так далеко за город. Он точно помнил, что они вышли на пустырь, где, как утверждал Сергей, находится какая-то аномальная зона.

– Командир, а где это мы? – мучаясь головной болью, прохрипел Гаврилов.

– Хороший вопрос.

Когда все наконец пришли в себя, сообща приняли решение подняться на вершину сопки и там уже сориентироваться по дальнейшему маршруту, так как ни тропок, ни дорог поблизости не наблюдалось.

По счастью, вершина сопки оказалась голой, и ничто не закрывало обзора. Занимающееся утро на удивление было ясным, прохладный воздух – абсолютно прозрачным. На соседней сопке раздался недовольный рык медведя, повсюду слышался неумолчный щебет птиц.

Внизу, на берегу бухты, раскинулся город средних размеров. В самой бухте расположилось несколько десятков судов различного водоизмещения – как военных, так и гражданских, – которые лениво коптили небо. Между этими судами то и дело сновали юркие маломерные суденышки, многие были под небольшими парусами, иные просто весельные – меньше было паровых, с низко стелющимся за ними темным дымком.

Трое молодых людей молча созерцали открывшуюся перед ними панораму, не обращая никакого внимания ни на доносящиеся различные звуки, ни на прохладный ветерок, заставивший их покрыться гусиной кожей.

– Та-а-ак. Началось в колхозе утро, – наконец взволнованно прохрипел Гаврилов.

– Гризли, не рычи. – Песчанин пытался трясти головой, но наваждение и не думало исчезать. – Сергей, поясни.

– Кажется, получилось.

– Что получилось? – взволнованно спросил Антон.

– Ну, аномалия каким-то образом сработала.

– И что теперь?

– Не знаю, – растерянно пожав плечами, ответил Звонарев, если это вообще можно было воспринимать как ответ.

– Погоди-погоди. Что значит «не знаю»? Что это все значит? – бросив на Звонарева озабоченный взгляд, поинтересовался Антон, не в состоянии что-либо понять.

– Мы – здесь, и это факт. В массовый психоз, а тем паче в массовые галлюцинации я не верю, а значит, нас куда-то выбросило. Куда?

– Та-а-ак…

– Погоди, Гризли. Значит, твоя аномальная зона каким-то образом сработала, и нас выбросило из нашего времени в прошлое.

– Не совсем так. На пустыре действительно что-то произошло, и нас вырвало из нашей реальности и выбросило сюда, но прошлое это или параллельный нашему мир – вопрос. Черт, да это же прорыв в мировой науке! Если это прошлое, то нам можно оставить сообщение для самих себя и в будущем можно будет, основательно подготовившись к этому событию, нагнать ученых, оборудования и изучить это явление глубоко и всесторонне…

– Очнись, Сережа. Какой к едрене матери прорыв. Мы черт его знает где, и что нас ждет в будущем, одному богу известно.

– Слушай, академик, давай-ка откручивай все назад. Мне здесь не нравится. Якорная цепь!..

Голос Гаврилова прозвучал довольно категорично, и его тон не предвещал ничего хорошего. Казалось, что одетый в тельняшку человек-гора вот-вот набросится на худощавого Звонарева и растопчет его. Быстро оценив ситуацию, Песчанин поспешил занять позицию между ними:

– Ша, Гризли. Мы сейчас не в том положении, чтобы выяснять отношения.

– А ты меня не тормози! Ты что же – думаешь, что находишься на корабле и вот так запросто меня урезонишь?

Песчанин видел, что Гаврилов сейчас не в себе и достаточно одной искры, чтобы он взорвался, а чем это чревато, ему было прекрасно известно. Необходимо что-то срочно предпринимать, пока все не зашло слишком далеко и пока Гаврилов мог хоть как-то контролировать себя.

– Лады. Твоя взяла. Но учти, что просто избить Сергея я не дам. Конечно, моя рукопашка против тебя слабовата будет, но без драки не обойдется. Только скажи мне, Семен: а чем это нам поможет? – Гаврилов продолжал сверлить Антона свирепым взглядом, но действий пока никаких не предпринимал. Песчанин решил воспользоваться ситуацией по максимуму, пока такая возможность еще существует: – Ну, полегчает тебе ненадолго. А дальше-то что? Нам сейчас, чтобы выжить, вместе держаться надо. Говоришь, субординация не работает? Добро. Только учти, что мы с Сергеем автоматически виснем на твоей шее: командуй.

Антон все рассчитал точно. Гаврилов мог рискнуть собой в самой безнадежной ситуации и практически мгновенно ориентировался в любой боевой обстановке, но панически боялся ответственности за других. Иными словами, всеми правдами и неправдами старался избегать командования людьми.

– Я – это… Ну, в общем…

– Я слушаю тебя. Какое решение ты принял? Мы выполним его.

– Брось, командир. Все. Я в норме. Только вот хочется кого-нибудь порвать.

– Начнешь прямо сейчас или обождешь немного?

– Я же сказал. Я в норме.

– Добро. Как считаешь, где мы? – решил Антон перевести разговор в конструктивное русло.

– К гадалке не ходить – во Владивостоке, – зло пнув заросшую травой землю, буркнул гигант и добавил одними губами еще пару ласковых.

– Вот и я так думаю. Я родился во Владивостоке и ни с каким другим местом его не спутаю. Ну а на подножии этой сопки, по всей видимости, впоследствии будет построен дом Сергея.

Звонарев осмотрелся по сторонам и, мысленно прикинув, кивнул Песчанину, соглашаясь с его правотой.

– Судя по очертаниям, там в бухте находятся крейсеры «Рюрик» и «Россия», – между тем продолжал Антон. – Последний построен в одна тысяча восемьсот девяносто шестом году. Так как «Рюрик» все еще в гавани, а не на дне, то мы имеем период с девяносто седьмого по одна тысяча девятьсот четвертый год. Вот пока и все, что я могу сказать. Теперь самое главное. Нам необходимо определиться – какой сейчас год, параллельный это мир или прошлое нашей Земли. Насколько история этого мира отличается от нашей. Но самое первоочередное – это средства к существованию. Я думаю, золото – это самая твердая валюта всех времен и народов. Прикинем наши возможности.

Антон сам себе поражался. Конечно, хотелось рвать и метать, да только этим делу не поможешь. Возможно, сказалось и то, что он не раз и не два мысленно прорабатывал варианты своего попадания в прошлое и то, что он сделал бы, окажись все это реальностью. Опять же множество прочитанных книг на тему попадания в иные миры наших современников все-таки несколько сгладило неправдоподобность ситуации и позволило мыслить, так сказать, позитивно.

В наличии оказались золотая печатка Песчанина, крестик на тонкой цепочке и два зуба Звонарева, а также довольно массивная цепочка на шее Гаврилова, чему немало удивился Антон:

– Откуда дровишки? Вроде не новый русский…

– Так я же с Магадана, на приисках подрабатывал. Вот справил на черный день. Сам говоришь: валюта интернациональная.

– Антон, а при чем здесь мои зубы?

– Ну, если что, то тоже какой-никакой, а актив. Гризли, отставить, – взглянув на потирающего здоровенный кулак Семена, одернул того Песчанин. – Нам только морды сейчас друг другу чистить.

– Так я же как лучше, командир, – вздохнул мичман. – Сереге к зубодеру не идти – страсть как их боюсь, – а я бы раз – испугаться не успел бы, ювелирную работу гарантирую, нам актив в копилку, ну и я бы душу отвел.

– Вон по сосне отработай – глядишь, и полегчает.

– Ага. По ней отработаешь. Ну что, пошли, что ли?

– Пошли уж.

Глава 2. Первая кровь.

Трое молодых людей на улицах Владивостока, одетые в несколько странную одежду, не вызывали ровным счетом никакого удивления – вернее, если оно и было, то его старались не выказывать. Очень напрягало отсутствие головных уборов. Оказывается, здесь все поголовно носили либо различные шляпы, либо картузы, и, будучи с непокрытой головой в подобном окружении, трое путешественников во времени чувствовали себя неуютно, так как явно выбивались из общего фона.

Антон обратил внимание, что язык несколько отличается от того, что принят в матушке-России конца двадцатого века, ну да это и неудивительно. Иногда он ловил себя на мысли, что теряет нить разговора из-за непривычных оборотов речи, построения фраз или при применении слов, которые в их современности попросту выпали из оборота или были заменены другими. Подобные же трудности при общении с ними испытывали и их собеседники.

Когда они заговаривали, их говор отличался от местного настолько, что на них невольно обращали внимание, но не так чтобы пристально, – ну да какого только народу нет во Владивостоке, а Россия-матушка куда как велика.

Золото продали без проблем – ювелир предложил вполне приемлемую цену. Возможно, что он их обобрал, и скорее всего так и было, но друзьям выбирать не приходилось, так как цен они все едино не знали.

Через каких-то два часа после появления в городе у них в кармане уже лежали пятьдесят рублей. Сумма весьма неплохая, если учесть, что корову в то время можно было приобрести за десять. По настоянию Гаврилова решили перекусить в одном из трактиров, правда, просьбу Семена о дегустации водки царских времен отмели начисто.

Потом посетили лавку, где прикупили по картузу: что ни говори, а привлекать к себе излишнее внимание непокрытой головой не хотелось – и без того они сильно не вписывались в окружение. Купили и один пиджак с накладными карманами, для Звонарева, чему тот сильно удивился, так как после этих покупок и трактира денег оставалось не так чтобы много. Но на Звонарева у Антона были кое-какие планы, так что карманы ему скоро понадобятся.

После всех этих манипуляций Песчанин ненадолго посетил еще какую-то лавку, из которой вышел, улыбаясь во все тридцать два зуба, сохраняя загадочный вид.

– Сережа, ты не помнишь, как мы однажды оплатили посиделку в ресторане на твой день рождения? – лукаво поинтересовался он.

– Это было не один раз, но в первый, – чувствуя подвох, подозрительно поправил друга Звонарев.

Антон, заговорщицки подмигнув, раскрыл ладонь и показал три наперстка и бусинку.

– Придется повторить.

– Антон, прекрати. Тогда мы были совсем салаги, – тут же поняв, куда клонит Песчанин, возмутился Сергей.

– Брось. Мы не так уж и сильно повзрослели. А потом, тогда нам хотелось пошиковать, а сейчас нам необходимо выжить. Так что выхода у тебя нет.

– Может, ты блеснешь своей игрой на бильярде? – предложил Звонарев, все еще надеясь, что ему не придется катать в наперстки.

– Не выйдет. Во-первых, у нас не тот прикид, чтобы мы могли пройти в приличное заведение, а во-вторых, денег не так уж и много. Так что идем на рынок – или взваливай на себя руководство группой.

Гаврилов, услышав это, прыснул в кулак, но деликатно отвернулся, чтобы не нервировать Сергея, испытывая перед ним чувство неловкости из-за своей попытки покуситься на его зубы.

– Что ты постоянно шпыняешь – «станешь главным, станешь главным» – то Семену, теперь мне. А вот возьму и соглашусь, – недовольно пробурчал Сергей, но затем, вздохнув, взял наперстки. – Учти, я этим уже давно не занимался, так что и в трубу вылететь можем, ну и если застукают – одна надежда, что отобьете, я боец никакой.

– Да знаю я, знаю. Но кто сказал, что мы вот так сразу ринемся отыгрывать заработанное тяжким трудом? Потренируешься.

Отыскать тихий переулок не составило особого труда. Так что, забившись в какой-то угол между то ли сараями, то ли непримечательными домиками – они особо не вдавались в подробности, – трое горемык начали увлеченно играть в наперстки. Вернее, играли двое, Звонарев же, потея от натуги, пытался всячески их обыграть, шельмуя с маленькой бусинкой то так, то эдак. К слову сказать, получаться начало далеко не сразу – что ни говори, но навыки Сергей подрастерял. Примерно через два часа Звонарев вдруг почувствовал, что напряжение его отпустило, руки сами собой вспомнили то, чем некогда занимались, а Песчанин и Гаврилов неожиданно осознали, что уже не в состоянии уследить за неуловимой бусинкой, которая всякий раз оказывалась не там, где должна была быть.

Рынок встретил их шумом и гамом, столь характерным, что он мало изменился за прошедшие сто лет, – вернее, он очень походил на тот, что они застали, еще будучи курсантами, в эпоху дикого капитализма. Впрочем, пожалуй, даже тот был потише, потому что там если слышались голоса зазывал, то не так часто и густо, как на этом. Отовсюду раздавались крики, нахваливающие тот или иной товар, этакая реклама, не нуждающаяся ни в каком громкоговорителе, визгливые бабьи голоса то и дело перекрывали мужские, потом все повторялось с точностью до наоборот. В общем, то, что надо: народу полно, все с какой-никакой монетой – кто же на рынок пойдет без денег? – гуляй не хочу.

Предприятие оказалось довольно выгодным, хотя его-то никто не рекламировал: незачем. Достаточно было Звонареву усесться, устроив на коленях кусок доски, а Антону сыграть для затравки пару партий, как люди сами потянулись к наперсткам. В лохах недостатка не было – что поделать, такова натура человеческая: вот хочется поймать золотую рыбку – и все тут. Звонарев честно расплачивался с теми, кто выиграл, угадывая, под каким наперстком находится бусинка, но не забывал забирать деньги у проигравшихся. Выигрывавших он со вздохом называл глазастыми и как бы терял к ним всякий интерес, стараясь завлечь в игру других, но победителей это не устраивало: кто же откажется от возможности заработать, когда везет?

Однажды к обступившей Звонарева толпе попытался приблизиться городовой, но Песчанин успел его перехватить. Не говоря ни слова, он сунул в руку стража порядка десять рублей, и тот, погрозив пальцем, но так, чтобы никто не видел, ретировался охранять порядок в стороне от играющих.

Антон поражался сам себе. Ведь когда они катали в курсантские годы, то всякий раз воровато оглядывались, а о том, чтобы сунуть мзду милиционеру, не было и речи. Едва стражи закона приближались к ним, как они тут же сворачивали свое предприятие и стремились побыстрее смешаться с толпой. Правда, когда на них попытались наехать из рыночной братвы, Антон не растерялся и тут же вступил с ними в диалог – в весьма нелицеприятный, надо заметить, диалог. Позже состоялась обстоятельная беседа с группой поддержки. Однако бригадир братвы, узнав, что ребята не занимаются этим на профессиональном уровне, а только решили подкалымить, чтобы сводить девчат в ресторан, милостиво махнул на них рукой – мол, дело молодое, чего уж там.

Здесь дело обстояло иначе. Антон даже на секунду не задумался, идя на пересечку городовому, прикрывая друга. Возможно, причина была в том, что он не воспринимал себя представителем этого мира, взирая на него как-то со стороны. Это-то чувство помогало ему и впоследствии. Отчего-то у него сложилось ощущение, что он может позволить себе наплевать на существующие законы – не в открытую, но все же.

За ужином в трактире выяснилось, что вместе с их первоначальным капиталом в наличии имеется сто пять рублей – ассигнаций было совсем немного, в основном мелочь. Вполне приемлемая сумма, если не сказать больше. Да-а, велика сила игры. Еще в прошлом, когда Песчанин со Звонаревым катали на рынке, он обратил внимание на то, что люди готовы были и играли буквально до последнего медяка, причем чем меньше денег было у игрока, тем азартнее он оказывался, спуская последние крохи; чуть не половина играющих были женщины, уже за сорок, которых, казалось бы, жизнь давно должна была научить быть сдержаннее, – как бы не так. Как видно, предки не больно-то отличались от своих потомков как в смысле жадности, так и в плане дурости.

Прибыток был весьма солидным, а если судить по покупательной способности, так и вовсе зашкаливал все мыслимые пределы: столько выигрывать за один день друзьям еще не доводилось. Но все же было решено, что назавтра Звонарев повторит свой подвиг, так как денег все же показалось маловато. Что ни говори, а аппетит приходит во время еды.

Ночевать решили в ночлежке неподалеку, расположенной в глухом переулке. Однако когда они вступили на темную пыльную улицу, дорогу им заступили трое мужчин характерной блатной наружности – почему-то они весьма похожи друг на друга что в этом времени, что в будущем. Сзади появились еще трое, ничуть не приветливее первых.

– Здорова, кореша, – заговорил самый рослый. – Нехорошо получается. Пасетесь на нашей земле и о нас не вспоминаете…

– Откуда же нам было знать, что это ваша земля? – спокойно ответил Песчанин, припоминая, что двоих из них он приметил еще на рынке возле играющих, и еще тогда они ему не понравились.

– Надо было поинтересоваться. А то ведь вот как теперь получается, – горько вздохнул лидер местной братвы.

– И сколько мы должны вам положить?

– Штраф, вступительный взнос, ежедневная доля.

– И сколько набежало?

– Сто рубликов, – делано разведя руками, подвел итог здоровяк. – Да не журись. Это ж из-за неуважения столько набежало. А так каждый день будете отдавать по двадцатке.

– У меня есть предложение. Вы сейчас линяете – и мы забываем, что видели вас.

– Ну-у, зачем же так грубо. Вы двое, конечно, ребята здоровые, да только ваши не пляшут… – Главарь, нагло ухмыльнувшись, кивнул на своих сопровождающих.

– Сергей, отойди в сторону, – прошипел сквозь зубы Антон.

Звонарев молча и быстро повиновался, как это часто бывало еще в их бытность гардемаринами. Что и говорить, драка – это не его конек, вот точные науки – это да. Тем не менее весь его вид говорил о том, что он готов в случае необходимости прийти на помощь товарищам: как ни верти, но трусом Звонарев не был никогда.

– Гризли, гаси, – тихо бросил Песчанин и тут же бросился к стоящей перед ними тройке. Семен словно перетек из одного положения в другое – и тут же набросился на задних.

Все кончилось за минуту. Перед Антоном лежали двое бесчувственных, один, тихо постанывая, зажимал живот. Песчанин обернулся к Гризли. Там тоже было все кончено, но находившийся целый день на пределе нервного напряжения богатырь не смог сдержать инстинктов боевого пловца. По неестественному положению тел было ясно, что живых там нет. Сам Семен стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Прости, командир. Я, кажется, того… Перестарался, – разведя руки, произнес здоровяк.

– Семен, убийство – и здесь убийство.

– Да я-то что… Они ножи достали.

Взвалив одного из лежавших без чувств на плечо, Песчанин направился по узкому проулку, бросив на ходу:

– Сергей, за мной. Гризли, обруби концы.

– Есть, командир. – Двумя резкими движениями мичман скрутил шеи бандитам, как курятам, и припустил за своими спутниками.

На отдых остановились только за городом – все это время Антон и Семен попеременно несли своего пленника. Здесь выяснилось, что, как ни спешил Гаврилов, карманы убитых осмотреть успел: набежало шестьдесят рублей с мелочью.

Наконец пленник стал приходить в себя. Устроившись поудобнее, Песчанин потер руки и, игриво улыбнувшись, обратился к уже связанному джентльмену удачи:

– Ну что же, хлопчик, давай поговорим… – Пленник затравленно поглядывал на громил, уработавших его товарищей. – Да ты не бойся. Сразу не убили, как твоих дружков, – может, и жив останешься. Понял?

– Чего ж тут не понять-то, – угрюмо бросил тот, сразу поверив, что его подельники мертвы, и, особо не надеясь на благоприятный исход, все же решил воспользоваться шансом. Кто знает, может, и подфартит – он вообще считался везунчиком. Вот и сейчас: вроде и положение не из лучших, но с другой стороны, его подельники мертвы, а он – вон жив… Пока.

– Вот и ладненько. Сколько человек нас пасло?

– Двое.

– А сколько знало о том, что вы хотите нас пощипать?

– Только мы шестеро. Шершень сказал, что незачем много народу подтягивать, шестерых за глаза. Он бы и меньше с собой взял, но больно ему не понравился тот большой…

Антон понимающе кивнул: Семен внушал уважение с первого взгляда. Конечно, слегка разочаровало то, что его самого в особый расчет не брали, ну да это их проблемы.

– А сколько человек в ватаге?

– Двенадцать. Было.

– И кто теперь станет за главного?

– Жив останусь – я.

– Вот и ладно. Только уговор: ты нас не видел. Что произошло с друзьями, не знаешь. Я надеюсь, это тебе под силу? Прекрасно. Как мы сможем тебя найти?

– А это еще зачем? – В голосе пленника слышались и надежда и сомнение одновременно. Вроде как складывалось так, что его все же отпустят, но с другой стороны – вот ведь хотят его найти.

– Скажем так, мы – люди новые в городе и лишнее знакомство нам не повредит.

– На рынке спросите любого босяка про Варлама – покажет.

– Значит, Варлам. А скажи-ка, Варлам, где у вас катают на бильярде?

– В Холщовом переулке, в трактире «Боцман», это возле порта. Туда и иностранцы заглядывают.

– Большие ставки?

– Как сойдетесь. Бывает и по сотке, если есть монета.

– Спасибо, Варлам. А теперь иди. И помни, что я тебе сказал. Впрочем, можешь попробовать меня обмануть…

Непринужденный тон, каким это было сказано, вовсе не ввел в заблуждение бывалого вора.

– Ну и почему мы его туда же не отправили? – поинтересовался Гаврилов, когда Варлам скрылся из виду.

– Семен, не придуривайся. А кто нам поможет паспорта справить, чтобы никто не подкопался? Или у тебя есть знакомые умельцы?

– Ага, только свистну. Ладно, ты главный. Рули уж.

На следующий день Варламу сообщили о том, что пятеро из их ватаги обнаружены мертвыми, с перебитыми костями. Списали на китайцев. Больно хунхузы вольготно стали чувствовать себя во Владивостоке, опять же Шершень был не босота из переулочка – абы кто поостерегся бы переходить ему дорогу. Заняв место вожака, или, как говорится, став Иваном, Варлам должен был покарать убийц, и он поклялся не знать покоя, пока его кара не настигнет повинных в смерти их товарищей. Однако, будучи по натуре далеко не глупым, а скорее даже наоборот, предпочел не упоминать о своем участии в ночном инциденте. О том, что воплощать в жизнь свое обещание не намерен, Варлам тоже решил дипломатично промолчать.

Глава 3. На бильярде.

Скучные вечера на Кунашире каждый проводил по-своему. Кто пил горькую, кто завлекал молодух, ожидавших мужей из моря или командировки, кто сочетал и то и другое, благо жены офицеров в подавляющем своем большинстве в борьбе с зеленым змием могли дать фору даже здоровым мужикам. На этом в принципе развлечения и исчерпывались.

Песчанину ни то, ни другое не нравилось. Он, конечно, имел обыкновение иногда хорошенько выпить, но превращать это в правило ему претило. Женщин любил, но крутить с женами офицеров не хотел, а свободных девиц было раз, два и обчелся, да к тому же они все как одна имели только одну цель – как можно половчее окольцевать видного молодого холостяка, а вот это в его планы не входило. Нет, он не относил себя к закоренелым холостякам, но полагал, что бросаться в омут, чтобы создать семью, торопиться не стоит. Наблюдая за «счастливыми» семейными парами в городке, которые буквально устраивали соревнования по пышности и ветвистости рогов друг у друга, поневоле станешь циником и будешь отбояриваться от такой перспективы всеми доступными способами. А может, дело было в том, что, несмотря на то что он был способен запасть на время на ту или иную представительницу слабого пола, ни одна так по-настоящему и не задела его души.

В этой ситуации у него оставалось только две отдушины – игра на бильярде и конечно же литература. Вторым он мог заниматься в полном одиночестве. Первое требовало наличия партнера, так как катать шары с самим собой было неинтересно. Однако тут на помощь молодому лейтенанту пришел первый метод времяпрепровождения в городке. Какой же мало-мальски умеющий держать в руках кий мужчина откажется от партии-другой на бильярде, тем более приняв на грудь? Так что практика у Антона была богатая, тем паче что среди гарнизонных игроков попадались вполне приличные «бильярдисты». Почему в кавычках? А разве нужно объяснять? Он еще с училища хорошо играл на бильярде, так что в городке не знал себе равных. Но это не останавливало остальных офицеров, так как иметь выигранную партию на бильярде у Антона – считалось уже признаком мастерства и предметом гордости, вот только таких счастливчиков можно было перечесть по пальцам.

Появление нового игрока в «Боцмане» восприняли с энтузиазмом. Едва только Антон выставил шары и предложил игру, как тут же нашелся желающий пощупать лоха. Но попытка оказалась неудачной. За первым появился второй, потом третий. Антон не спешил выказывать всех своих способностей, поэтому позволял себе мазать, но старался делать это так, чтобы у окружающих не сложилось впечатления, что он играет с ними как кот с мышью. Игра шла. В общую кассу капала монета. С кого по пятерке, с кого по червонцу, а с кого и по два. Он уже обыграл пятерых, и никто пока не пытался на него наехать, чтобы объявить нечестным на руку или каталой.

Однако радоваться Антон начал преждевременно, так как, оценив его манеру, а главное – мастерство игры, против него вышел лучший катала из ошивавшихся в «Боцмане». Антон уже успел заметить, что двое из игравших «по маленькой» были не простыми посетителями заведения, которых обычно здесь ощипывали, – они как раз и были этими самыми щипачами. Вот только рыбка оказалась им не по зубам. Однако нет худа без добра, так как их лидер имел возможность оценить игру новичка, появившегося ниоткуда.

Катала был одет куда приличнее своих прихлебал: на нем был темно-синий пиджак явно хорошего сукна, из кармашков красного жилета свисала солидная цепочка, явно не бижутерия, и часы, к которой они крепились, скорее всего, тоже были весьма недешевыми – не могло быть у него дешевых часов, – темно-синий галстук с редкими белыми горошинами был повязан аккуратно и весьма умелыми руками. Телосложение среднее, а вот лицо имело болезненную худобу, закрученные же усы и бородка клинышком делали его еще более отталкивающим.

Едва тот взял в руки кий, Песчанин тут же безошибочно определил весьма искушенного игрока. С этим играть, выказывая слабость, чтобы завлечь в игру, нечего было и думать, потому что в этих играх он ему был не конкурент. Здесь нужно было играть, выкладываясь по полной, иначе были все шансы остаться ни с чем за один вечер, а их средства и без того были ограниченными. По сути, сейчас Антон рисковал всеми их деньгами на сегодняшний день.

Вновь возвращаться на рынок с наперстками было рискованно: уж слишком они наследили. Причем опасность исходила как от блюстителей закона и порядка, так и от местной братвы. А оно им надо?

– Как играем? – выставляя шары, поинтересовался Антон.

– По сотенной, – лениво пыхнув папироской, произнес катала.

– Ого. А не круто?

– А чего мелочиться. Играем три партии – и разбегаемся. Выиграешь – получишь сразу и много. Проиграешь – значит, фортуна тебе сегодня не улыбается, – все так же лениво попыхивая папироской, произнес предположительный партнер по игре.

Заманчивое предложение, но опасное. Понятно, что этот катала его вычислил, и скорее всего, с выигрышем ему уйти не дадут. Но с этим худо-бедно разобраться было можно. Только теперь уже без жертв: хватит синяков, ссадин и вывихов – желательно обойтись даже без переломов. Не нужно перебарщивать. Лишнее это.

Но оставался еще и сам вопрос с игрой. Денег на игру у него хватало. А вот мог ли он себе это позволить – это вопрос. В случае проигрыша он терял не только то, что успел выиграть, но еще и свои пятьдесят рублей. Он сюда пришел не время проводить, а именно подзаработать. Антон, как говорится, спинным мозгом чувствовал классного игрока, который может оказаться ему не по зубам. Рисковать же приходилось общими деньгами, за часть которых, между прочим, было плачено кровью.

Антон задумался, потирая нос. Он украдкой метнул взгляд в угол заведения, где располагались столы, за которыми игроки могли промочить горло или перекусить. В дальнем углу, вовсе не на престижном месте, за кружечкой пива сидел Гаврилов, который увлеченно потрошил вяленую рыбу. Но как ни увлечен был этим процессом гигант, взгляд командира рассмотреть сумел. Оторвав голову у рыбины, Гризли лишь ухмыльнулся уголками губ, давая Антону добро. Два против одного. Большинством голосов принято.

– Хорошо. Играем три партии. Победитель получает сотню. Как говорится, деньги на бочку.

С этими словами, Антон отсчитал требуемую сумму ассигнациями и положил ее поверх полочки, на которой выкладывались выбитые шары. Катала ухмыльнулся и повторил это движение, вот только, в отличие от соперника, он выложил не разномастные купюры, а аккуратную стопочку из десяти червонцев, ненавязчиво давая окружающим заглянуть в бумажник, где были заметны еще денежные купюры, и судя по всему, там их было немало.

Антон оценил это движение и непроизвольно повел плечами, словно разминаясь перед доброй дракой, – была у него такая привычка. Теперь было ясно, что выйти отсюда без приключений они могли только в том случае, если Песчанин проиграет. Потому как он заметил злорадные улыбки сразу чуть не у десятка обступивших их зевак, которые явно были заодно. А вот проиграть он никак не мог.

Бросили монетку, кому начинать. Выпало катале. Надо ли говорить, что у начинающего есть все шансы задавать тон игре. Первая партия осталась за каталой, Антон едва успел только размочить счет парой шаров. Вторую также начал оппонент Песчанина, но Антону все же удалось перехватить инициативу, воспользовавшись его оплошностью, вызванной чрезмерной самоуверенностью, и завершить партию победой с минимальным перевесом в один шар.

Теперь тон игре должен был задавать Антон. Это только непосвященному кажется, что игра на бильярде – это беспрестанное и бестолковое шпыняние шаров по сукну в расчете на удачу, благодаря которой шары становятся в благоприятную позицию, чтобы их можно было загонять в лузу. Настоящая игра на бильярде – это искусство. Разумеется, здесь важны и твердая рука, и отменный глазомер, и крепкие нервы, и умение так или иначе закрутить финт. Но не это делает бильярд бильярдом. Чтобы стать настоящим мастером, нужно учитывать очень много факторов – таких, например, как качество исполнения стола и качество сукна, коим этот стол обтянут, состояние шаров и многое-многое другое, неизвестное непосвященным. Все эти факторы в сумме позволяли не полагаться на слепую удачу, а вести игру, выставляя шары именно так, как тебе нужно, чтобы череда загнанных в лузу шаров не прекращалась, принося тебе победу. И Антон умел это делать, и очень неплохо.

Ему посчастливилось брать уроки у одного старика. Тогда он еще был курсантом. Однажды их курс отправили навести порядок в доме офицерского состава перед Днем Военно-морского флота. Гардемарины там или нет, но мальчишки всегда мальчишки. Едва улучив момент, когда остались без присмотра, они набросились на бильярд, принявшись увлеченно гонять по сукну шары. Отсутствие навыков и мастерства они с лихвой компенсировали молодостью и задором. У них в расположении был небольшой стол бильярда, в который они частенько резались в основном в свободное время, предоставляемое вечером или в выходные, если не удалось выскользнуть в увольнение.

Антон так же увлеченно молотил по шарам. Вернее, тогда он предполагал, что все же играет, но как же он ошибался. Все это время за ними наблюдал старик – насколько они знали, он когда-то был офицером, а вот теперь, выйдя на пенсию, уже долгое время работал здесь завхозом.

– А что это вы, ребятки, со всем уже управились?

– Да.

– Ага.

– Так точно, дядька Кондрат, – вразнобой загомонили гардемарины.

– О как. А мне казалось, что паркет можно было бы и получше надраить, да и в углы позаглядывать, опять же гальюн облили водой да собрали ее с середины, чтобы сразу в глаза бросалось, а про гардины так и вовсе не вспомнили. Э-э, нет, парни, так не пойдет. Раз уж взялись что делать, так делайте это хорошо, а то и вовсе не беритесь. И чего вы шары мучаете – они, поди, уважения требуют, а вы молотите по ним как оглашенные. Ладно бы играть умели, а то и тут спустя рукава.

– Неправда, дядька Кондрат. Мы все сделали на совесть, – решил вступиться за свой личный состав замкомвзвода Понин.

– А вот врать нехорошо. Ну да ладно, стучать на вас я не стану. Зазорно оно мне, старику. Да как быть-то? Праздник-то немалый, а вы халтуру гоните. А скажи-ка мне, старшина, кто у вас лучше всех шары гоняет?

– Я, дядька Кондрат, – заинтригованно произнес замкомвзвода.

– А не врет, часом? – обратился старик уже ко всем, на что все дружно стали опровергать старика – мол, все так: и первый игрок, и швец, и жнец, и на дуде игрец. – Значит, доверите ему за взвод ответ держать? – Гардемарины дружно подтвердили эти слова. – А что значит долг на бильярде для офицера, знаете? – Опять дружное подтверждение: знаем, мол, как не знать, долг чести – никак не иначе. – Тогда так, ребятки. Я выставляю вашему старшине фору в семь шаров; если он меня обыграет – то вы оставляете все как есть, а если моя возьмет – то вы все делаете на совесть. – С этим тоже дружно согласились, правда, нашлись и те, кто возмутился такой несправедливостью, но старик резонно заметил, что условия выставил он сам и никто его за язык не тянул. Парням бы понять, что дело нечисто, да куда там.

Вот тогда-то Антон и увидел впервые мастерскую игру на бильярде, увидел и влюбился в него без оглядки, со всем юношеским задором. Он потом месяц обхаживал дядьку Кондрата, уговаривая научить его игре. В конце концов старик сдался. Он многому научил гардемарина, очень многому.

Антон сумел выиграть решающую партию. Теперь вставал вопрос, как уйти отсюда с выигрышем, потому как его тут же со всех сторон обступили товарищи каталы, или, если точнее, его прихлебатели, а возможно, и ученики. Они не опустились до банальных угроз, вместо этого они напропалую восхваляли игру Песчанина и просили повторить, дабы еще раз полюбоваться на настоящих игроков. Настоятельно так просили, едва не требуя. Катала ухмыльнулся в бородку: ребята действовали слаженно – так, как он их учил. Оно, конечно, у этого лоха, который, впрочем, знает, с какой стороны браться за кий, и так не было шансов уйти с ТАКИМ выигрышем, но бильярд – это игра аристократичная, а потому приличия нужно соблюдать. А потом, если за ним пойдет дурная слава, то кто же согласится с ним играть – глядишь, и в «Боцмана» захаживать перестанут. Поэтому-то он порой позволял уйти лохам с выигрышем, который они все одно потом приносили ему, проигрываясь в следующий раз сторицей, но все знали, что здесь честная игра. Но с такими деньгами выпустить этого залетного он не мог. К тому же к игре стали проявлять интерес остальные присутствующие. Нет, грубо здесь действовать нельзя, да и не его это стиль. Вот если не выйдет миром, то…

– Право, дали бы возможность мне отыграться.

– Уговор был по трем партиям. Игра за мной. Или что-то было нечестно?

– Ни в коей мере. – Катала даже выставил перед собой руки, открещиваясь от подобного замечания. – Все было по правилам, и вы показали великолепную игру.

– Тогда я не понимаю, что не так?

– Помилуйте, все так. Просто я хотел бы просить вас все же дать мне возможность отыграться.

– Только отыграться?

– Ну, это было бы неинтересно. Предлагаю одну партию, ставка – две сотни.

Антон заметил, что с каталы как шелуха слетели и его барская ленца, и блатной сленг, и вообще он стал каким-то любезным и воспитанным. Поначалу он удивился этому, но затем обратил внимание на то, что стол обступили практически все посетители заведения. Все верно. Одно дело вести разговор с человеком с глазу на глаз – ну не считать же свидетелями его прихлебателей, – и совсем иное в присутствии посторонних. Это Антон здесь посторонний, так сказать, залетный, этот же катала здесь работал, и ему нужно было поддержать репутацию престижного заведения. Ему ведь и дальше нужно как-то зарабатывать на хлеб насущный.

Вновь быстрый взгляд на Гаврилова. Семен оторвал хороший кусок рыбы, энергично повел челюстью, сделав пару жевательных движений, потом сделал добрый глоток пива и одобрительно кивнул, расплывшись в блаженной улыбке. Два против одного. Большинством голосов принято.

– Хорошо. Одна партия. Ставка двести рублей. Больше игры не будет.

– Как скажете, – легко согласился катала. Он извлек из своего бумажника требуемую сумму, и хотя постарался на этот раз сделать так, чтобы в него не смогли заглянуть, Антон все же заметил, что бумажник практически пуст: если там и оставались деньги, то совсем немного.

– И еще. Жребий кинет посторонний, он же выставит шары, – решил все же перестраховаться Песчанин. Бильярд дело такое: чуть не так – и совсем другая игра.

– Справедливо.

Антон быстро высмотрел молодого парнишку, который подошел одним из последних и смотрел на происходящее широко открытыми глазами. Этот точно не принадлежал к бригаде каталы.

– Молодой человек. Я прошу прощения, мне неизвестно ваше имя.

– Бекешев Алексей… Алексей Борисович, – зардевшись, представился паренек.

– Попов Петр Никодимович. – Называть свое настоящее имя Антон не хотел, так как планировал еще пожить под ним. Ни к чему светить свое имя где ни попадя. – Не окажете ли любезность бросить жребий и помочь нам выставить шары?

– Д-да, конечно. Извольте.

Ну что ты будешь делать, прямо красна девица.

Жребий выпал Антону. Шары молодой человек также выставил весьма удачно. Настолько удачно, что после первого же удара два угловых шара в основании пирамиды отправились прямиком в угловые лузы. Игру Антон, как говорится, сделал с одного кия, заставив зевак наблюдать за этой картиной с открытыми ртами. Что и говорить, посмотреть было на что.

– Однако партия, господа. – Почему-то Антону вспомнились слова поручика из «Новых приключений неуловимых».

– Вы великолепно играете. Снимаю шляпу. – Катала владел собой великолепно. – Позвольте пригласить вас за свой столик – обмыть, так сказать, ваш выигрыш. А потом не могу отказать себе в удовольствии опрокинуть рюмочку со столь превосходным игроком.

– Премного благодарен. – Антон решил поддержать игру.

– Мне известны все стоящие игроки во Владивостоке, – начал катала, когда они уже присели за его столик. – Но о вас, признаться, я ничего не слышал.

– Неудивительно. Я только третий день как в городе. – Антон намеренно давал понять, что за ним никого нет, чтобы инициировать события. Затягивать развязку не хотелось.

– И откуда вы прибыли?

– Давайте начистоту. Вы – завсегдатай «Боцмана» и живете игрой. Сейчас вас мучает вопрос, кто я и чего от меня ждать. Так вот, кто я – вас не касается. Чего от меня ждать? А ничего. Вы больше обо мне не услышите, во всяком случае, в этом заведении я больше появляться не собираюсь. Я здесь – чтобы по-быстрому заработать энную сумму. Вы ввязались в игру с незнакомым человеком – это ваш профессиональный риск. Вы рискнули и проиграли, я выиграл значительно больше, чем рассчитывал, но так уж сложилось. Если вы хотите вернуть выигрыш… Однажды вы меня уже недооценили. Не советую. Хлопотно это.

Катала внимательно изучил сидящего перед ним мужчину. Он, конечно, не дюймовочка, высок, широк в плечах, движется легко, никакой неловкости, присущей высоким людям, однако и у него парни не лыком шиты, есть и поздоровее. Но что-то говорило ему, что все не так просто. Однако просто или непросто, но позволить незнакомцу уйти с выигрышем, с его кровными тремя сотнями? Нет, этого позволить он не мог.

– Вы правы. Я ввязался в игру по-крупному с темной лошадкой – и просчитался. Бывает и хуже, хотя и реже. Никаких претензий. Все по-честному. За ваш фарт. – Катала приподнял рюмку, как бы салютуя собеседнику, и одним махом опрокинул ее себе в рот. Антон повторил движение и, попрощавшись, направился к выходу.

Он решил не испытывать судьбу: ведь подручные могли напасть и посреди улицы. Оно ему надо? Укладывать этих архаровцев на глазах у всех, а там, глядишь, у Гризли опять возобладают инстинкты, – а тогда еще и с властями проблемы… Нет. Лишнее это.

Пройдя по улице с полсотни шагов, он свернул в какой-то закоулок, образованный глухими заборами, которым практически и не пользовались, разве только редкий прохожий, чтобы сократить путь, потому как по нему вилась только узкая стежка.

Запримеченные четверо, что сопровождали его от «Боцмана», увидев, куда свернул клиент, припустили за ним. То ли они были слишком самоуверенны, то ли неопытны в этих делах, но только они не придали значения тому, что вслед за ними двинулся и здоровый дядька, что вышел из «Боцмана».

Отойдя от угла пару десятков шагов, Антон остановился и обернулся к входу в закоулок. Едва он это сделал, как в поле зрения буквально вбежали четверо. Увидев свою цель, они сбавили обороты и развернулись во всю ширь прохода, неумолимо приближаясь к Антону. Им бы задуматься по поводу той уверенности, с которой их встречают, но думать не хотелось. С другой стороны, нужно было дать себе накачку и придать собственным действиям хоть какой-то оттенок справедливости. Даже последние подонки хотят видеть в своих действиях хоть какой-то намек на справедливость – редко кто из них способен заявить прямо, что он подонок.

– Уважаемый, а сдается, что вы нечисты на руку.

– Серьезно? Ну, парни, вы и нахалы. Я ведь сказал вашему главному, чтобы он не мутил ничего. Ладно, валите, пока целы.

– Вот заберем денежки – и свалим.

– Вам решать.

В это время нападающие придвинулись достаточно близко, и тот, что вел беседу, рванул вперед, намереваясь нанести Антону сокрушительный удар в челюсть. Антон сразу отметил, что работать в группе они не умеют даже на зачаточном уровне, и мысленно ухмыльнулся: похоже, ему даже не потребуется помощи Гризли.

Слегка отклонившись и пропустив удар перед своим лицом, Антон перехватил руку нападающего и, приложив минимум усилий, перенаправил его движение в направлении забора. Не удержавшись, первый с размаху и с глухим стуком врезался головой в забор, после чего ему оставалось только стечь по нему на траву.

Атака второго захлебнулась, так и не начавшись, так как, особо не церемонясь, Антон нанес ему сильный удар между ног – ну, может, что и повредил, но это вряд ли, хотя мужик тут же сложился. Неспортивное поведение. Ну да здесь и не соревнования по рукопашке, а эти парни – не его спарринг-партнеры.

Отскочив на пару шагов и разорвав дистанцию, третьему он просто и без затей засветил ногой в лоб, отчего голова того качнулась назад, ноги подлетели в воздух, и бедолага грянул со всего маху на землю, оставшись без движения.

Последний, как видно, сообразил, что дело дрянь, а говорила ему об этом практически молниеносная расправа над его подельниками, потому он принял единственно верное решение. Быстро крутнувшись на сто восемьдесят градусов, он рванул обратно, но недостаточно быстро. Антон в несколько прыжков догнал убегающего и подсечкой сбил его на землю, после чего заломил ему руку и схватил за кадык, чтобы тот лишний раз не дергался.

Появившийся Гаврилов успел увидеть уже окончание потасовки. Удовлетворенно кивнув, он занял позицию на входе – так сказать, встал на стреме.

– Передашь своему главному, чтобы даже не думал меня разыскивать, иначе я припомню ему этот переулок, да так, что ему небо с овчинку покажется. Если еще хоть один из вашей кодлы попробует встать на моем пути, живым никто не уйдет. Все понял?

– Х-г-да-а, – невнятно прохрипел неудачливый налетчик.

– Вот и ладушки. А теперь пшел вон.

Подняв его, Песчанин дал ему пинка на улицу. Так незамысловато указав ему направление движения, Антон наклонился над тем, кому угодил ногой в лоб. Уж очень не понравилось ему, как тот свалился. Но судя по всему, беспокоился зря: чистый нокаут.

Глава 4. «Новаторы».

Справив себе через Варлама документы, мастерски сработанные умельцами преступного мира, друзья теперь могли легализоваться и перебраться в гостиницу. В дорогие им путь был заказан, так как что ни говори, но с деньгами у них было не очень. Хотя после оплаты услуг мастера по подделке документов у них все еще оставалась приличная сумма, деньги имели очень плохую привычку – они быстро заканчивались, хотя друзья и старались не шиковать.

Заодно Антон сменил и публику, так как в «Боцмане» появляться им было не с руки, а с заработком на жизнь у них пока не наладилось. В связи с этим пришлось сменить и гардероб: все же встречают по одежке. Многого они себе позволить не могли, но самым необходимым закупились.

Тут, надо признать, произошло знаменательное событие. Когда дело дошло до носков, то выяснилось, что здешние носки нужно было носить с подтяжками, крепившимися выше икр, иначе они просто спадали: что поделать, резиновых манжет пока еще не было. Это встретило протест со стороны Гаврилова, который наотрез отказался надевать на себя подобное, предпочтя носить сапоги с портянками. Моряк, с призрением бросавший сухопутным оскорбительное «сапог», предпочел обуться именно в сапоги. Чудны дела твои, Господи. Удивило и то, что Семен весьма виртуозно управлялся с портянками, чем немало удивил друзей.

– А чего вы хотели? Я же деревенский, опять же на охоту хаживал, а там без сапог никак. А сапоги – они портянки любят, в носках ногам хана.

Это-то и определило стиль в одежде Семена, который теперь походил на купца, но на средненького такого купчишку, так как одежда все же была не столь уж и дорогой.

Больше Антон в экстремальные игры не ввязывался, хотя предложения и поступали. Он решил, что это будет лишним. Появлялся он на бильярде не чаще трех раз в неделю, выигрывая за этот срок по сто рублей. Приходилось иногда уходить и с проигрышем, чтобы не возбуждать излишнего любопытства. Этого вполне хватало и на гостиницу, и на то, чтобы питаться в ресторанчике из недорогих, и чтобы поддерживать в порядке свой гардероб, и чтобы откладывать. Но постоянно жить на эти средства было глупо.

Одновременно Песчанин почитывал историческую литературу, из которой понял, что если это и параллельный мир, то его история весьма схожа с историей их мира, так что Антон был склонен думать, что их все же занесло в прошлое.

Шел одна тысяча восемьсот девяносто восьмой год, а значит, друзей отбросило назад ровно на сто лет. Именно в этот год Россия заняла Порт-Артур, и вот уже три года японская военщина готовилась к активным боевым действиям на Дальнем Востоке. Японская политика становилась все более агрессивной, но до того момента, когда эти низкорослые улыбчивые и любезные азиаты покажут свой волчий оскал, было еще сравнительно далеко. Пока же они усиленно наращивали свою военную мощь.

Общение в более респектабельных кругах имело положительное влияние на друзей, а вернее, на их финансовое положение. Однако ограничиваться только игрой было попросту глупо и недальновидно. Об этом-то однажды вечером и заявил Антон, когда они сидели в гостиной своего номера.

– Мы здесь уже месяц. Живем в принципе неплохо, но устраивать свою жизнь, имея за спиной только бильярд, глупо. Нужно определяться с дальнейшим бытием.

– Ага. А что мы умеем-то? – тяжко вздохнул Гаврилов. – Мне можно только в наемники куда, потому что только и могу, что воевать. Мог бы и мотористом, но что-то мне подсказывает, что паровая машина очень сильно отличается от дизеля, а дизелей здесь нет.

– Вот только не вешать носа. У нас есть мозги и знания, которых здесь нет. Ничего страшного, если мы у кого-нибудь украдем пальму первенства. Изобретут другое: непознанного в избытке даже в наше время, – убежденно заявил Антон.

– И что ты предлагаешь «изобрести»? – ухмыльнувшись, поинтересовался Сергей, но весь его вид говорил о том, что идея у него не вызывает отторжения.

– Что-нибудь такое, чего тут нет и что у нас с руками оторвут, – твердо заявил Антон.

– Мне на ум не приходит ничего оригинального, – вздохнул Звонарев. – Я ведь радиоэлектронщик, ну еще штурман.

– А я и вовсе артиллерист, ну еще командир корабля, но это ни при чем. – Дело в том, что первые полгода в училище Антон учился с Сергеем в одной роте и на одну специальность, но он всегда хотел командовать кораблем, а из штурманов в командиры кораблей выбивались куда реже, чем из артиллеристов. Поэтому когда через полгода появилась возможность сменить специальность, он перевелся в другую роту, но с Сергеем они сдружились с первых дней, так что, несмотря на разные специальности и подразделения, дружить они продолжали крепко, нередко помогая друг другу по смежным предметам.

– Ха. А может, вам штурманами на корабли? А что? Варлам вам какие угодно документы выправит за отдельную плату, – весело заметил Гаврилов. – А я к вам на подхвате, начну матросом – а там, глядишь, и в боцманы выйду.

– Очень смешно. Да чтобы в этом времени быть штурманом, нужно иметь большие навыки в кораблевождении, а я после училища вообще по специальности ни дня не служил – вон взводным на завод засунули, и радуйся. Антон – тот да. Да и то… Он больше артиллерист и командир, и если сумеет выполнить работу штурмана, то привык работать с навигационными приборами, которых сейчас и в помине нет, а с теми, что есть, он знаком, как и я, можно сказать, в теории.

– Сережа, да ты гений! – возбужденно заявил Антон, уставившись на Звонарева загоревшимся взглядом.

– В смысле?

– Девиация!

– Что девиация? Погоди-погоди. Ты предлагаешь…

– А что нам мешает? Мы оба изучали этот предмет, принципиальную схему знаем, всякие частности отработаем и доведем изделие до ума. Устроить лабораторию нам вполне по силам, денег хватит.

– А ведь может получиться.

– Эй, умники. А мне объяснить ничего не хотите? – возмутился ничего не понимающий Гаврилов.

– Семен, ты знаешь, что значит девиация?

– Не такой уж я и тупой, командир.

– А как с нею бороться?

– Шутишь? А гирокомпас на что!

– А вот нету сейчас гирокомпасов. Не изобрели еще.

– Это как это нету? А как же они по морям ходят?

– А вот так и ходят. Каждый раз выверяют компасы, учитывают огрехи, ошибаются, и иногда эти ошибки оборачиваются боком.

– Весело. Так они озолотят того, кто им этот самый гирокомпас изобретет.

– Вот об этом и речь.

Ни кульмана, ни каких-либо иных чертежных принадлежностей у друзей не было, были только записные книжки да перьевые ручки, но это их не остановило. Так что они тут же принялись за работу. Разумеется, ни о каких точных чертежах и расчетах сейчас речь идти не могла, но все же в общих чертах они могли набросать кое-что уже и сейчас.

Засиделись допоздна, только далеко за полночь решив все же идти на боковую. Гаврилов, несмотря на то что в этом вопросе не разбирался даже поверхностно, составил им компанию, наблюдая за увлеченно что-то обсуждающими, лихорадочно записывающими, рисующими, зачеркивающими, сминающими и выбрасывающими листки, где были ошибки, друзьями.

Не сказать что они легли спать неудовлетворенными. Вспомнить удалось многое. Теперь нужно было все детально проработать, а еще найти человека, который смог бы все это грамотно оформить, потому как чертежниками они были еще теми, опять же расчеты… Нужен был квалифицированный слесарь, какие-никакие станки… Нет, неверно: хорошие станки. А в первую очередь нужны были помещения для обустройства лаборатории и мастерской. Много чего нужно было, а главное – нужны были на все это средства. Потому как тех, что у них были, хватило бы худо-бедно, чтобы организовать небольшую и очень скромную лабораторию.

На следующий день Песчанин направился на поиски квартиры, а вернее, он хотел снять отдельный домик, чтобы там можно было и жить, и отвести место для рабочего кабинета, ну и лабораторию устроить. Куда он мог пойти? Все всегда вертелось вокруг рынка. Подумав об этом, Антон непроизвольно улыбнулся: если его увидит Варлам, то опять решит, что он разыскивает его. В прошлый раз, когда он обратился к нему с просьбой изготовить документы, воровской авторитет имел такой вид, что сразу и не поймешь, испугался он или решает, как бы организовать устранение опасного знакомого. Антону тогда показалось, что от последнего его удержало только отсутствие Семена, который мог потом устроить вендетту. Но общение с Антоном ему явно пришлось не по душе, так как он постарался все организовать в кратчайшие сроки.

Варлама на как всегда шумном рынке он не встретил, зато то, что он искал, нашлось практически сразу. Моложавая женщина согласилась сдать домик с подворьем за вполне умеренную плату. Правда, на окраине, но Антона это вполне устраивало. Сейчас было не до жиру, нужно было заиметь свой угол, где можно было бы развернуться.

Домик с виду был невелик, но внутри весьма просторен. Две спальни, общая зала, кухня, столовая. Во дворе имелся флигелек, в котором вполне можно было устроить лабораторию совместно с рабочим кабинетом.

Через неделю флигель удалось оснастить всем необходимым для работы, а еще появился их первый наемный работник – инженер Зимов Роман Викторович, появлению которого Антон был сильно удивлен. Как выяснилось, ничего особенного. Пока Песчанин занимался организационными вопросами, Звонарев не мудрствуя лукаво попросту дал объявление в газету о том, что на хорошо оплачиваемую работу требуется инженер, опыт работы не обязателен. Вот и заглянул по указанному адресу молодой инженер, который только приехал на Дальний Восток и пока был не у дел. Как говорится, молодой и энергичный. Впрочем, несмотря на молодость, он уже имел семью, жену и полугодовалую дочь. Как он решился на столь длительное путешествие с грудным ребенком, для Антона было непонятно, но факт остается фактом. Видать, потянулся за полагающимися льготами: правительство всячески старалось завлечь в такие глухие места различных специалистов.

Едва Зимов узнал, в какой области они будут работать, его глаза буквально загорелись. Эта проблема была общеизвестна, вот только решить ее никому не удавалось. Когда же он уяснил, что решение проблемы девиации в принципе уже есть и остается только доработать идею, весь загорелся азартом и был готов дневать и ночевать на рабочем месте, которое его ничуть не смутило. Еще и не такие открытия совершались в куда более прозаичных местах.

Нельзя сказать, что эта проблема вообще еще никем не решалась. Уже был гироскоп, уже были первые опыты по созданию гирокомпаса, но вот положительного результата пока никто не достиг. Вполне могло оказаться, что и эта идея провалится, окончившись вместо колокольного звона бесформенным треньканьем. Но Зимову верилось в лучшее, и тем более его убеждала в этом та уверенность, что была у Звонарева.

Его немного смутил тот факт, что Сергей Владимирович, найдя способ решения этой задачи – не мудрствуя лукаво друзья все свалили на Звонарева, – как инженер был, как бы помягче, слегка безграмотным и не мог толково составить простейших чертежей и расчетов, но с другой стороны, истории известны еще и не такие казусы. Главное, что Роману Викторовичу указывалось направление, в котором следовало рыть землю, и он рыл, рыл не щадя себя.

Пришлось выделить и еще одну статью расходов. Как выяснилось, содержать в порядке свою одежду для друзей было весьма проблематично. Пока они жили в гостинице, эта проблема легко решалась при помощи обслуги гостиницы, теперь же им предстояло самим заботиться о себе, что выглядело бы странным. Они, конечно, были способны и сами за собой поухаживать, но это было бы уже чересчур. Так в доме появилась домработница. Анна, как ее звали, была удивлена той простоте, с какой питались ее работодатели, и скудости их гардероба, но предпочитала держать язык за зубами. Платят господа исправно, а все остальное не ее забота. Девушкой она оказалась необщительной, то есть не трещала как сорока на всех углах о своих господах, так что их частная жизнь как-то сама собой оказалась за кадром.

Жалованье прислуге и инженеру влетало в копеечку: Зимову пришлось предложить зарплату повыше, чем ему могли платить на том же судоремонтном, плюс квартплата, оборудование лаборатории, одни затраты. Друзья питались без разносолов, всячески стараясь держать марку, чтобы их работники ничего не заподозрили. Антон уже был не в состоянии выигрывать достаточные суммы, чтобы не привлечь к себе излишнего внимания, а ведь это было только началом.

Когда с теорией все вроде стало ясно, они вдруг обнаружили, что все это время тянули пустышку. Не имеющие ни опыта, ни особых знаний, они даже не предполагали, что не смогут создать даже прототипа, так как нужны были специалисты, причем уровня часовых дел мастера, да еще и высокоточные станки, а ни того, ни другого на Дальнем Востоке днем с огнем не сыщешь. Все, затор.

Но Зимов и не думал унывать. Глядя на чертежи и расчеты, он весь просто лучился, так как был уверен, что у них вышло нечто стоящее. Это просто не могло не работать, а значит, это несомненный успех, он был в этом абсолютно уверен. Не могло быть иначе, и все тут.

Однако его удивило поведение его работодателей. Те отчего-то не спешили заявить о себе. Что поделать, таково было то время. Время гениев, талантов и энтузиастов, которые, едва добившись положительных результатов, спешили оповестить о своей удаче весь мир. Многие из них могли жить впроголодь, перебиваться с хлеба на воду только ради признания и славы. Нет, конечно же и материальная составляющая не забывалась, но первое – это признание и слава.

Здесь уже дело в свои руки взял Песчанин. Усадив инженера перед собой, он обстоятельно высказал ему свои доводы. У них имеются голая теория и расчеты, не подтвержденные опытами, потому что создать опытный образец они попросту не в состоянии. У них конечно же имеются деньги (хотел бы Антон знать, откуда он возьмет их даже для того, чтобы прожить следующий месяц: на него и так уже начали коситься, а некоторые и вовсе с улыбкой отказывались с ним играть), но только необходимое нужно будет заказывать, и судя по всему, в Швейцарии, на худой конец в Англии или в Германии. Роман Викторович должен понимать, что на это уйдет много времени. Так что как ни велик соблазн, но с этим придется обождать.

– Ну сами посудите. Без практических испытаний все это остается только идеей, которой смогут воспользоваться другие, а тогда мы останемся с носом. Вы этого хотите? Я – нет. Мало того, я хочу наладить производство гирокомпасов сам и не собираюсь терять прибыль.

– Тогда выходит, что я отправляюсь в бессрочный отпуск.

– Это еще почему? – удивился Антон.

Со слов Звонарева, Зимов был прекрасным инженером с развитой интуицией. В общем, именно тот человек, который и нужен был ему как «научному руководителю», так как он мог задать только общее направление, подсказать какое-либо решение, если возникал затык: все же два высших образования – это не баран чихнул, – а вот везти основной груз должны были другие. Зимов как никто другой подходил для этого.

– Но ведь мы все это время не занимались ничем другим, – пожал плечами инженер.

– Роман Викторович, я не понимаю вас. Вам задержали жалованье?

– Нет.

– Вам сказали, что в ваших услугах больше не нуждаются?

– Нет.

– Так отчего такой пессимизм? Да, эту тему мы временно замораживаем, но кто сказал, что у Сергея Владимировича нет других идей? Так что не берите в голову. На сегодня, пожалуй, все. Можете идти домой. А завтра прошу на работу.

– И чем ты собираешься поразить его завтра? – спросил Песчанина Звонарев, когда инженер ушел.

– А я знаю? Давай думать. Идея с гирокомпасом хороша, но преждевременна.

– Преждевременной будет любая идея. Денег-то у нас нет. Ты сам говоришь, что для получения прибыли нужно организовать производство, а нам даже для практических опытов недостает средств.

– А вот тут ты неправ. У нас имеется еще около четырехсот рублей. Напомнить, какая это сумма? Так что не вешать носа. На разработку чего-нибудь простенького денег хватит. Давай лучше думать, что мы можем предложить этому миру, чтобы быть первыми и первыми же снять сливки.

– Легко сказать. В голову ничего не идет.

– Ладно. Пошли в дом чайку попьем, а там, глядишь, что и надумаем.

Едва войдя в дом, друзья чуть не задохнулись от пьянящего запаха свежей выпечки. Антон, порывшись в памяти, даже не смог припомнить, когда в последний раз ел что-либо подобное. Сначала жизнь в военном городке, где он максимум мог только обонять приятные запахи, исходившие с кухонь его сослуживцев, да и то, надо заметить, бывало это далеко не часто, так что единственное, что ему оставалось, – это разные печенья, рулеты и другие кондитерские деликатесы, которые можно было есть, но восторга они никак не вызывали. Потом все понеслось вскачь, так что о том, чтобы побаловать себя чем-либо сдобным, никто просто не вспомнил.

– Ой, Антон Сергеевич, Сергей Владимирович, я вот тут решила немного у печи постоять.

– Ох, Анечка. Предупреждать же надо. Эдак и задохнуться недолго. Чем вы нас сегодня собираетесь баловать?

– Скажете тоже: баловать. Вот ватрушек с творогом испекла. Сумела выкроить, – выразительно взглянув на Антона, произнесла она.

Песчанин прекрасно рассмотрел этот взгляд, но предпочел проигнорировать, словно ничего и не произошло. Сумела Анна сэкономить – честь ей и хвала, и вообще переходящее знамя почета, но увеличивать ассигнования на котловое довольствие он не собирается.

Видя, что ее намек не достиг цели, Анна украдкой вздохнула. Хорошие господа, вежливые, порядочные и без каких-либо… Она-то девушка видная, знает, как на нее оглядываются мужчины, и всякие похабные цоканья в спину не раз слышала, а эти вон ни разу ничего непутевого не позволили, даже в шутку. А Сергей Владимирович – так тот и вовсе практически все время молчит, прямо Рыцарь печального образа, хорошо, если пару слов произнесет.

Анна была из семьи чиновника почтового отделения. Жили они скромно, так как семья была большой, мать и еще четыре сестренки помладше, а жалованье получал только отец, и его едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Гимназию Анна все же закончила, дальнейшее обучение было для нее попросту невозможно, так как для этого уже нужно было ехать в Хабаровск, так что перспектив никаких.

С замужеством пока ничего не получалось, хотя свою жизнь уже давно нужно было устраивать. Конечно, холостых офицеров на флоте хватало, – да где они, из Порт-Артура не вылезают. Вон «Рюрик» и «Россия» прибыли во Владивосток, так и недели на рейде не простояли, как вновь укатили в Маньчжурию. Да и не торопились господа моряки семьями обзаводиться: им бы чего попроще, а попроще – это уже не к ней. Женихи из местных все больше кружили вокруг барышень из семей побогаче, стремясь к приданому, а те, кто обращал внимание на нее, были неинтересны ей – все же просто выскочить замуж она не хотела, ведь с этим выбором придется всю жизнь прожить, и хотелось бы как родители – хотя и бедно, но душа в душу. Как говорится, замуж – не напасть, лишь бы замужем не пропасть. Вот и выходило, что в свои двадцать она оставалась в родительском доме, но быть обузой уже не могла, а потому и пошла в домработницы, что по большому счету сильно ограничивало выбор женихов или, скорее, кандидатов на ее руку. Но ничего не поделаешь: сестренки подрастают, родителям помощь требуется. Правда, отец был против, даже впервые в жизни сильно разозлился на нее, впрочем, на нее или на самого себя – здесь и не разберешь.

С другой стороны, остаться в старых девах ей не грозило: где угодно это могло быть проблемой, только не во Владивостоке, где испытывался сильный дефицит женского населения. Но хотелось чего-то большего, чем просто выскочить замуж.

– Накрывать обед или Семена Андреевича подождете?

– Пожалуй, подождем Семена.

– Чего меня ждать, – прогудел гигант, вваливаясь в дом, – я весь здесь. Ох, мать честная, чем это у нас так пахнет?

– Да вот Анна Васильевна решила нас ватрушками с творогом побаловать.

Ну, наконец-то заговорил, вот только опять Анной Васильевной величает, а мог бы как Антон Сергеевич – Анечкой. Едва подумав об этом, Анна зарделась и отвернулась, начав собирать на стол. Друзья заметили ее смущение, но отнесли на счет своих похвал по поводу проявляемой заботы и домовитости. Разве только и Сергей отчего-то зарделся, как красна девица. С чего бы это?

Обед, а в особенности последовавшее за ним чаепитие, прошли просто потрясающе, настроив друзей на благодушный лад. Перейдя из столовой в залу, они не мудрствуя лукаво вооружились папиросами и дружно задымили.

Никто из них никогда не курил папирос, даже в училищные годы, когда в девяносто втором году грянул табачный кризис и их однокурсники попробовали и «Беломорканал», и старой доброй махорки, но Антон и Сергей как-то сумели обойти такой опыт стороной. Приходилось делить одну сигарету на двоих, а порой и вовсе скручивать уши в трубочку, но курить они все же предпочитали сигареты. Такое простое решение, как бросить эту вредную привычку, им отчего-то в голову не пришло. Но здесь им пришлось курить именно папиросы, и предложи им сегодня те сигареты – они дружно отказались бы, так как после этих папирос казалось, что то курево начинялось навозом, не иначе.

– Ну и чего вы такие смурные, други?

– Для радости особых причин нет, – ответил Семену Антон. – Сегодня вдруг выяснилось, что все наши потуги оказались напрасными. Или почти напрасными. Гирокомпас в настоящий момент собрать нет никакой возможности. Нужны высококвалифицированные мастера и специальные станки. Во сколько все это обойдется, даже подумать страшно. Так что идея, конечно, хорошая, но преждевременная. А ты где шлялся?

– Мне доложить рапортом?

– Можешь рапортом, можешь просто рассказать, а можешь и послать. – Благодушное настроение Антона, навеянное великолепной стряпней Анны, таяло на глазах. Он сам назначил себя лидером, еще там, на лысой вершине сопки, и они его поддержали, пошли за ним. Он принял решение о том, чтобы начать разработку гирокомпаса, но решение оказалось неверным. Кой черт из него лидер, это не кораблем командовать, где все ясно и понятно.

– Антон, ты эту хандру гони куда подальше. Разберемся, – решил подбодрить друга Семен. – А я, представьте, сегодня ходил на вокзал. В депо заглянул. Захотелось мне посмотреть на паровозы и вагоны. Вот сколько здесь, а так ни разу и не видел.

– И как? – решил поддержать Гаврилова Сергей: ему также не нравилось настроение Антона, который пытался все взвалить на себя, а это неверно. К тому же он за всеми этими заботами тоже еще не видел местных поездов, да много чего еще не видел, так как практически нигде и не бывал.

– А никак. Ничего похожего на то, что я видел в фильмах про Гражданскую. Какие-то маленькие и неказистые, и вагоны под стать, словно игрушечные. В общем, впечатления не произвело, но посмотреть было интересно.

– А в депо-то ты зачем поперся? – продолжал поддерживать его Сергей.

– Так не было в поле зрения паровозов, а поезд должен был прибыть только через четыре часа, – вот и пошел. Нашел там один, его как раз чинили. Прикиньте, здоровый мужик, вот ей-ей больше меня, лазит по нему, словно по паровозику в парке на аттракционе, и кувалдой его буцкает. Картина – обхохочешься.

– И чего он его буцкал? Хотя откуда-то же идут корни, что русский человек при помощи кувалды, зубила и такой-то матери способен починить все что угодно.

– Ха. Один в один.

– Что один в один?

– Да то. Один, помельче, зубило на рукояти наставляет на заклепку, а второй, этот самый здоровяк, по нему кувалдой, и про мать не забыл.

– А что это они делали?

– По ходу, я так понял, заклепки сбивали. Видно, переклепать хотят. Я еще подумал – вот ребяткам не повезло: был бы у них автоген – враз с этими заклепками разобрались бы.

– Да-а, автогенов сейчас нет.

– А почему? – вдруг вскинувшись, вклинился в разговор Антон.

– Что – почему? – Друзья дружно уставились на Песчанина.

– Почему нет автогена?

– Ты смеешься?

– Сергей, это же идея, – не унимался Антон. – Здесь ведь база Военно-морского флота, тысячи тонн металла. Как считаешь, пригодится ли здесь автоген? Это уже не гирокомпас, это куда проще должно быть.

– Так я и представления не имею, как он выглядит. А потом, его еще называют ацетиленовой горелкой, а известен ли здесь ацетилен, я не знаю. Там, у нас его получают разложением карбида в воде, кажется, карбида кальция, если ничего не путаю из химии в школе. А как его получить?

– При чем тут ацетилен. Автоген может работать и от пропана, и от водорода, да от бензина и то может. Чего уставились? Это вы, городские, слышали звон, да не знаете, где он, а я и на приисках успел поработать, и не в белых перчатках в классах заседал, так что и на судоремонтном покрутиться успел. Топливо, кислород, и все это под давлением, через сопло горелки, подача регулируется вентилями.

– Не надо думать, что я вовсе не представляю общей конструкции. Я тоже на заводе долгое время обретался, – огрызнулся Звонарев.

– Сережа, вот и тема.

– Какая тема? Я ведь штурман и радиоэлектронщик, не забыл?

– Почему же, помню. Гризли проконсультирует, остальное с Зимовым доработаете. Можно еще электросварку «изобрести», тоже должно пойти. Хотя с электричеством здесь не очень, но на кораблях-то оно всяко-разно есть. Да и на предприятиях появится смысл его завести: это же насколько процесс крепления металла облегчается. А еще можно прикинуть отбойный молоток.

– А этот-то здесь зачем? – удивился Гаврилов.

– Как зачем? Установи насадку под заклепку – и пожалуйста, клепай, вместо того чтобы кувалдой махать: производительность в разы увеличится. Эх, дурни. Нет чтобы походить, по сторонам поглазеть, сразу за неподъемное схватились. Вон только одна заклепка, а уже три «изобретения» накопали, и ведь ничего подобного здесь и близко нет. Если походим по разным мастерским, то много чего вспомнить сможем, но пока и этого будет вполне достаточно. Нам сейчас главное зацепиться, а там, глядишь, дело и пойдет.

Надо ли говорить, что уже на следующий день в лаборатории вновь закипела бурная жизнь! За все подряд решили не хвататься, а начать с простейшего – отбойного молотка. Здесь, что ни говори, все вертелось вокруг сжатого воздуха. Конечно, нужны будут шланги высокого давления, но резина здесь уже давно известна, да и высокое давление уже используется, на тех же кораблях.

Попутно Сергей должен был исподволь вызнать у Зимова все об ацетилене – как заявил Семен, он наиболее подходил для работы, потому что, как ему объяснили знающие газосварщики, давал больше всего жара.

С разрешения хозяйки и за дополнительную плату – куда же без нее – в сарае была устроена слесарня. Ничего особенного, обычный слесарный инструмент с тисками и небольшой наковальней, с малым горном. Появился у них и еще один работник – слесарь Семен Митрофанович, которого удалось сманить из механических мастерских, пообещав солидный заработок.

Руки у зрелого мужчины оказались поистине золотыми, а смекалка завидной, что как нельзя кстати подошло для «изобретателей». Правда, по поводу оборудования мастерской он высказался весьма негативно, молча эдак высказался, с использованием пантомимы, но что поделать, даже старенький разболтанный токарный станок им был не по карману, да и не от чего его было приводить в действие: нужна была как минимум паровая машина. Так что за помощью токарей приходилось обращаться на сторону.

Семен Митрофанович… А что Семен Митрофанович – господа приличные, научной работой заняты, платят изрядно, так чего же не поработать. К тому же и работка как раз по нему: не нудную рутину выполнять, когда один день на другой похож, а что-то новое делать, и к нему со всем уважением, советуются, он же может и эдак с ленцой ткнуть их – мол, вот как надо. Правда, иногда одно и то же по несколько раз переделывать нужно, опять же спокойно сносить такое не получалось: сегодня так, завтра эдак, а послезавтра и вообще все это зря и не нужно, – кто ж такое просто стерпит. Он скрипел зубами, фыркал, но терпел. Интересная работа, вот бы всегда так, не то со скуки можно, подобно большинству населения, и спиться.

В общем, опять все упиралось в деньги. Чтоб им. Вопрос этот был уже настолько насущным, что Антона стали посещать нехорошие мысли. Получить работу им попросту не светило – не было у них нужных специальностей, – значит, нужно было организовывать что-то свое. Опять деньги.

Несмотря на то что в лаборатории работа кипела вовсю, Антон пребывал в депрессии. Решение, как разрешить финансовый вопрос, в голову не шло. Да и как его разрешишь, если Владивосток, несмотря на его значимость, сейчас просто заштатный городишко с населением в тридцать тысяч человек? Промелькнула было мысль, что идея с отбойными молотками может оказаться неперспективной: ну кто будет закупать их?.. Но потом все же успокоился. Не станет закупать родной флот – купят другие. Вон та же Япония впитывает все передовое, как губка. Надо будет только запатентовать. Правда, из этой глухомани сделать это будет проблематично, да и не знает он, как это делается, ну да не беда, что-то подскажет Зимов, что-то кто другой – глядишь, все и выгорит.

По большому счету для себя он все уже решил, и это производство нужно было только как ширма, потому что основные доходы должны были пойти совсем с другого направления, но до того нужно было хоть как-то дожить. О его намерениях друзья еще не знали, но пока их посвящать и не стоило – сначала наладить, а потом уже видно будет: пойдут с ним – хорошо, нет… Отступать он не собирался.

Но вопрос с деньгами на сегодня стоял очень серьезно, и с ним нужно было что-то решать. Похоже, другого выхода нет. Тяжко вздохнув, Антон поднялся со стула и направился на улицу.

Едва он вышел на крыльцо, как попал в вечернюю духоту. Казалось бы, солнце уже практически зашло и на землю должна была опуститься живительная прохлада, но не тут-то было: духота стояла, словно в парилке, и продержится она еще за полночь, только потом отпустит – даже близость моря отчего-то не способствовала свежей прохладе. Жаркое лето выдалось: хотя и август уже, а жара не отпускает.

Антон с остервенением попытался ослабить высокий накрахмаленный воротник, который доставлял массу неудобств, но не преуспел в этом: тут нужно только распускать галстук и расстегивать пуговицу, – нельзя. Несмотря на заштатность города, правила приличия есть правила приличия, хочешь выглядеть попроще – так не изображай из себя приличного человека, обряжайся как обычный горожанин. Не сказать, что он сделал бы это без удовольствия. Тесный кургузый пиджак, жилет, рубашка с накрахмаленным воротником и узкие брюки вкупе с нижним бельем, да еще и в жару, – боже, как же это неудобно и не продумано. Радовали только туфли. Кожа жесткая, но зато как удобно сидят на ноге, и пошиты не по непонятным колодкам, по которым шьют в будущем, – нигде не жмут, хорошие туфли.

Вот только мести ими приходится дорожную пыль – во Владивостоке с дорогами вопрос не решен никак, – еще бы не вляпаться в какую лепешку. Это ближе к центру все более или менее пристойно, мощеные улицы, и плохо ли, хорошо, но за порядком смотрят, а здесь, на окраине, и коров по улице гоняют, и куры целыми днями носятся, порой и свиньи изображают из себя пешеходов. Картина маслом. Но это сейчас все так неприглядно: потенциал у города большой, а как только заработает Транссибирская магистраль, так картина резко начнет меняться. Но когда это будет!..

Сегодня ему больше подошла бы одежда попроще, но из простого ничего не было. Разве только картузы да пиджак, купленные в первый день, и их брюки где-то валяются, но где – он не знал. Свалив эти вещи Анне, он попросил ее прибрать их, а куда она все это «богатство» подевала, он понятия не имел; она же уже давно ушла: негоже молодой девушке прогуливаться по вечерним улицам Владивостока одной. Брюки он велел припрятать не зря: придет время – по их образу и подобию устроит себе свой гардероб из достойной ткани, и плевать на местную моду.

– Антон, ты куда? – удивился вышедшему из дома Песчанину при полном параде Звонарев. Зимов ушел уже давно, а Сергей вот только сейчас вырвался из лаборатории, она же его рабочий кабинет, – он был сильно увлечен своим новым статусом «изобретателя» и «первопроходца», а потому часто задерживался после ухода Романа Викторовича, работая над тем, что ему удалось вспомнить: заготовки на будущее.

– Пойду на бильярде сыграю.

– Так вроде вторник.

– Сегодня что-то захотелось для души, да и если выиграю рублей десять – двадцать, все лишними не будут. Опять же Анечке можно будет выделить что-нибудь: прекрасная выпечка у нее получается.

– Понятно. Семен дома?

– Днем еще исчез. Не иначе как бабенку какую нашел. Он у нас по этой части кобель тот еще. Как говорил Геннадий Хазанов: «Без женщины какое-то время суток могу…» – Антон произнес это с кавказским акцентом, чем вызвал улыбку Сергея.

– Так, может, я с тобой? Чего мне одному здесь куковать, и без того никуда не хожу.

– Извини, Сережа, но сегодня никак.

– Ты ж сам сказал – просто развеяться.

– Сначала просто, а потом есть виды на одну веселую вдовушку. Не смотри на меня так. По ночному Владивостоку я тебя одного не пущу – мало ли…

– Ладно, – разочарованно вздохнул Звонарев. – Пойду Фенимора Купера почитаю, раз уж ничего другого не остается.

Путь Антона лежал в знакомую забегаловку, неподалеку от которой в свое время состоялось их знакомство с Варламом. Сомнительно, что воровской авторитет будет рад этой встрече, но другого выхода Антон не видел. Время неумолимо шло вперед, и его с каждым днем оставалось все меньше. Нужно было срочно форсировать события.

Войдя в душное помещение, пропахшее кислятиной и табачным дымом, он окинул его взглядом. Что и говорить, заведение респектабельностью не отличалось – было просто удивительно, что при должной оплате хозяин мог предоставить хотя и простые, но весьма вкусные кушанья. Зал был заполнен до отказа, посетители, многие из которых уже были изрядно навеселе, сидели чуть не на головах друг у друга, повсюду слышались пьяные разговоры, нередко уже на затертую тему типа «ты меня уважаешь?». Каждый борется со скукой, как может, – например, завсегдатаи этого заведения самозабвенно боролись с зеленым змием.

Антон бросил взгляд в дальний от двери угол, где в полумраке ютился одинокий столик, за которым в настоящий момент находилось несколько человек. Вблизи от него других столов не наблюдалось, что было вполне объяснимо. Находясь в сумрачном углу, посетитель первым замечал вошедшего благодаря хорошему обзору, а некоторая удаленность других столов позволяла общаться в относительной уединенности.

– Здравия честной компании.

– И тебе не хворать, – лениво ответил один из сидевших за столом, искоса поглядев в его сторону. Варлам также находился здесь, но весь его вид выражал явное неудовольствие от появления этого рослого мужчины в костюме, никак не соответствующем этому заведению, и с котелком в руке.

– Варлам, переговорить бы, – дипломатично заговорил Антон.

– Это срочно? – нарочито лениво бросил главарь ватаги. Антон не стал заострять на этом внимания, делая вид, что все идет именно так, как и должно идти. Незнакомец пришел к пахану, тот же ведет себя, как и подобает хозяину положения.

– Да, срочно, – извиняющимся тоном ответил Песчанин. Но если этот тон и обманул ватажников, то никак не мог обмануть самого Варлама. Поэтому тот поспешил закончить комедию:

– Браты, нам тут пообщаться надо малость, так что не обессудьте.

– Да нет проблем, Варлам. Айда, ребяты, – подхватил тот самый детина, что поздоровался с Антоном.

– Как поживаешь, Варлам? – устроившись напротив него, поинтересовался Песчанин, когда они наконец остались одни.

– Кажется, мы уже рассчитались, – с ленцой ответил тот, однако как ни пыжился вор, внимательному наблюдателю стало бы сразу понятно, что хозяин сейчас испытывает нешуточное внутреннее напряжение.

– Прекрати, Варлам. Я просто поздоровался. А с тобой – да, мы в расчете.

– Тогда, значится, прощевайте.

– И даже не выслушаешь, зачем я пришел? – не обращая внимания на угрюмый вид собеседника, продолжал Антон.

– А чего слушать-то, коли мы в расчете?

– Просто я хотел предложить тебе работу.

– От работы мухи дохнут.

– Это смотря от какой, и смотря сколько за нее получаешь.

Всем своим видом выражавший нетерпение, ожидая ухода незваного гостя, Варлам вдруг подобрался, и в его глазах мелькнул алчный огонек:

– И что за работа?

– Во-первых, мне нужна наводка. Но только не мелочовка какая, а солидный куш. Эдак тысяч на двадцать – тридцать, не меньше. Если будет с наработкой, то пойдет, если нет – не беда, сам справлюсь. В деле с нами никто не участвует, работать будем сами, ну и, как ты понимаешь, о нас никто не должен знать, ни одна живая душа.

– И сколько мне обломится?

– Четверть.

– Солидно. Ну что же, если так, то есть одно дельце, – задумчиво ответил пахан. – Вот только опасно это. Шершень еще подбивал клинья к нему, да только мы тогда еле ноги унесли. Только четверо нас и ушло из десятка. Короче, есть один ювелир, рыжья и каменьев немерено, живет в большом особняке на Светланской.

– Не подходит. На золотых украшениях погореть можно в два счета.

– Знаю я одного скупщика – товар примет в лучшем виде, и все будет шито-крыто, – возбужденно зашептал вор.

– Варлам, мне неоправданный риск ни к чему. В мои планы вовсе не входит бегать с тачкой по Сахалину. С палеными вещами я связываться не стану. Только наличные.

– Так там и наличности немало. Банков у нас, вишь, нету, вот он все денежки у себя дома и хранит. Как нас его кавказцы пощипали, так он и вовсе уверился в неприступности своего дома. Да и то сказать, после того случая никто и не хочет с ним связываться.

– Сколько их?

– Пятеро, но бойцы отменные – что нож, что пистолет, что винтовка, да и без оружия будь здоров. Губов только бровью поведет, и все: был человек – и нет человека.

– А что же полиция?

– Легавым-то что. Губов мзду подкинет – и те тихонько дело в архив: чай, не честной люд режут душегубы, а нашего брата, – так легавым и работы меньше. Губов этих басурман с Сахалина вытащил, а там, сказывают, им здорово досталось от «людей», так они и свой интерес имеют, когда с нашим братом разбор ведут. Даже дурные на голову хунхузы не связываются с Губовым.

– А с чего ты взял, что в доме и наличка имеется?

– Дак говорю же, ювелир один из первых, все иностранцы только с ним дела имеют. А как цацки без наличности прикупить?

Антон задумался. Крепко задумался. Пойти на такой шаг ему было нелегко, но он наступил себе на горло и решился. Вот только по всему выходило, что самому ему это дело никак не потянуть, а захочет ли Гаврилов в это влезать – это большой вопрос. При всем при том, что Песчанин был хорошим рукопашником, свои силы он рассчитывал трезво. Нет, без Семена, с его диверсионными навыками, этого дела никак не потянуть. Просить Варлама о другой наводке? Не так уж и велик Владивосток, но что-то найти побезопасней возможность все же существует: купцов, причем и иностранных, здесь хватало.

Да о чем это он? Неужели он и впрямь решил, что сможет сделать что-либо подобное? Нет, все же перешагнуть через себя у него, пожалуй, не выйдет – как он ни хорохорился, направляясь сюда, но, похоже, все впустую. Видно, пока придется отказаться от всех задумок. Деньги пока есть, выйти в свет еще несколько раз, срубить еще рублей двести. Этого с лихвой хватит на снаряжение, а там двигать на Колыму: два года – и они вернутся с солидной суммой, с которой можно будет начинать, правда, теряется минимум год, но, как говорится, за неимением гербовой пишут на простой.

Варлам правильно расценил молчание собеседника, во многом угадав, что творится у него на душе. Жизнь у него складывалась не под безоблачным небом, так что повидать ему пришлось немало, а потому разбираться в людях он умел. Вот не вязался у него образ Песчанина с бандитской средой – и все тут. Но если уж есть возможность заработать, то отчего же отказываться, тем более что это ему не будет стоить ничего, – он просто выдаст информацию и за это получит наличные. Да только тот, что готов таскать для него горячие угли из костра, вот-вот даст задний ход, а тогда никакого прибытку.

– Есть еще одно дельце, – задумчиво протянул Варлам.

– Спасибо, но сдается, у тебя все наколки такие, что впору самому ложиться в гроб, – усмехнулся Антон.

– Бросьте, – перешел вор на «вы», – я ить вижу, что не этих детей гор вы испугались. Шли сюда замараться по самую маковку, а как пришли, так и поняли, что не ваше. Скажете, я неправ?

– А ты неглуп, Варлам.

– Дураки много не живут. Так вот. Есть здесь один купец… Да вы погодите, выслушайте. Женился он недавно да с женой, молодой красавицей, и приехал сюда. Купец уважаемый и богатый, китаец. Днями его жену хунхузы выкрали. В полицию он не пошел, потому как сам разобраться хочет. Хунхузы ему предложили выкупить женушку. Просят ни много ни мало – сорок тыщ, если на наши.

– И что?

– А то, что купец сейчас денежки собирает.

– Его понять можно. Полиция нападет на след или нет, опять же сумеет освободить или нет – неизвестно, может, прибьют девку при задержании, – вот и готовит выкуп.

– Девку-то он любит, но только не выкуп он собирает. Он тут к «людям» обратился. Готов заплатить все сорок тыщ, но чтобы всех тех хунхузов на встречу с их Буддой отправили.

– А если жена погибнет?

– Если жену живой не вернуть, то он готов выплатить только половину, но и то деньжищи-то какие.

– Не понимаю.

– А чего тут непонятного? Он ведь купец. Так он всем покажет, что трогать его – себе дороже. О будущем купец думает.

– Так, а мне-то ты об этом зачем говоришь, если все гопники уже на след стали?

– Не все, но одна ватага сейчас носом землю роет, а толку-то? Поди найди тех хунхузов, тайга большая.

– А я, стало быть, враз всех найду.

– Если я подскажу, то найдете.

– Все, я запутался. Ты знаешь, где засели хунхузы, и можешь срубить двадцать или при удаче сорок тысяч, но предлагаешь мне эту работу, соглашаясь на куда меньшую сумму. Я верно тебя понял?

– Верно, да не верно. Глаз-то видит, да зуб неймет. Их там около десятка, да оружные, да в голове ветер так свищет, что ничего не боятся, – моя ватага ни при каком раскладе не потянет. А говорить кому, чтобы объединиться, то прибыток вовсе не такой выйдет. А так если четверть положите, то что же… Пользуйтесь. Ну а чтобы мне вовсе без дела не сидеть, то купца я на себя возьму. Поучаствую, как говорится.

Это уже было другое дело. Риск, конечно, но тут уж Гаврилов со всем уважением и своим профессионализмом, так что их двое получается. Из Антона вояка, правда, так себе вояка, но Семен, если правда хотя бы половина из того, что он рассказывал, способен на многое.

– Оружием помочь сможешь?

– Я вас умоляю – если только не пушку закажете, а так стволы сделаем.

– Четыре револьвера.

– Заметано. Денег не надо, будет мой вклад. Завтра поутру занесу. Да не смотрите вы так. Ну да, знаю я, где вы живете, город-то – в одном конце присядешь, в другом воняет.

Глава 5. Схватка с хунхузами.

– Командир, я, конечно, не из трусливого десятка, да только авантюра это чистой воды, – едва слышно, одними губами прошептал Семен. В ночном лесу звуки разносятся далеко, даже если это тайга, так что излишне шуметь незачем.

– Тебе не кажется, что сейчас уже несколько поздно? Как говорится, мы на точке, – так же тихо ответил Антон.

Они затаились на опушке весьма большой проплешины, от них до ограды заимки было метров тридцать, за ней тоже находилось свободное от леса пространство, где был разбит огород – во всяком случае, так сказал Варлам. Хозяин жил в основном охотой и добычей пушного зверя – вот и обосновался на поляне в глуши, подальше от посторонних и поближе к предмету промысла. Со слов Варлама выходило, что хунхузы то ли захватили всю семью, то ли порешили ее, обосновавшись в глухом уголке.

За то, что их обнаружат, Антон особо не переживал. Как только Гаврилову стало известно о предприятии, то первое, что он сделал, – это настоял на покупке нового гардероба для более удобного шастанья по тайге: извалял его в грязи, чтобы был менее заметен; лица они вообще смазали маслом, смешанным с сажей. Так что маскировка была достаточной, вот только улыбаться не рекомендовалось: контраст белых зубов с черным лицом был таким, что казалось – включали подсветку.

К тому же с подворья слышались приглушенные расстоянием голоса и другие звуки деятельности человека – видать, еще не укладывались. Что именно происходило за высоким забором, видно не было, зато была и высока вероятность того, что выставленный часовой среди этого шума не сумеет расслышать ничего другого.

– Это-то понятно. Но что нам известно? Заимка. Два больших сарая, конюшня, сеновал да дом в три комнаты. Где посты? Сколько их? Как меняются часовые? Нам ничего не известно. Мы даже не знаем точного количества банды. Около десятка – это понятие такое: может, и семь, а может, и двенадцать. Нужно хорошенько все разведать, проработать операцию от и до, да и то не факт, что все по плану пойдет. Обычно все летит к чертям, как только первый шаг делаешь.

– Нет у нас времени. Если конкуренты узнают, то попрут напролом, и чем бы это ни закончилось, для нас всюду будет одна большая задница, потому как если хунхузы отобьются, то сразу сменят место, не смогут – деньги тю-тю.

– А может, это подстава? С чего нам Варламу верить? Вот пойдем сейчас всех по-тихому резать, а там окажутся вполне себе нормальные люди. И что тогда? В общем, так, командир. Давай здесь буду командовать я. – А что тут возразишь? Варламу безоговорочно верить конечно же нельзя. Это он погорячился, когда узнал об относительно честной возможности заработать. Почему относительно? А убийство? Ведь заказчику трупы подавай. И потом, Гаврилов прав: это не море и под ногами не палуба корабля. К тому же голоса-то слышны, а вот на каком там говорят, непонятно – может, на русском, а может, и на китайском, да и заимка вполне могла принадлежать тем же китайцам: мало их переселилось из Поднебесной? Так что Антон только согласно кивнул. – Сначала разведка, а потом будем действовать. Риск есть, но будем надеяться, что конкуренты еще один день пробудут в неведении. Сейчас возвращайся к Варламу и вяжи его, а я пока тут полазаю вокруг, понюхаю. До рассвета не жди и не переживай. Собачек они вроде как и впрямь повывели, иначе уже давно брех подняли бы, – хоть с этим проблем не будет. Все, я пошел.

Семен белозубо улыбнулся и скользнул к ограде. Не сказать, что он проделал это абсолютно тихо: если у него и были навыки охотника, то он изрядно их подрастерял. Но если охрана не будет сильно вслушиваться, то вполне терпимо. Во всяком случае, Антону очень хотелось в это верить.

Обратный путь прошел без приключений, если не считать того, что в ночном лесу он немного заплутал. Темнота не была полной: половинчатая луна давала немного света, – так что худо-бедно Антон все же сумел сориентироваться и выйти на проселок, петляющий между деревьями. Проселок – это так… Слишком громко сказано. Слегка наезженная хозяином лесного хуторка колея, которая скорее определяла направление движения на заимку. Сама заимка была примерно в пятнадцати километрах от Владивостока. Как видно, хозяин не больно-то любил общение и хотел держаться подальше от небольшого, но шумного города. Но по всему выходило, это его стремление сыграло с ним злую шутку: жив ли он или нет, Варлам не знал.

Как бы то ни было, но для того чтобы сориентироваться, этой стежки было вполне достаточно, так что вскоре Песчанин увидел поваленный у дороги кедр и уверенно принял к северу, а еще через минуту, как ему казалось, тихо подкрался к Варламу, но ему это только казалось.

– Не шевелись – или пальну, – послышался угрожающий голос.

– Варлам, ты бы поаккуратней, не то дырку сделаешь, потом не запломбируешь.

– Это вы? – Вот так вот. До Антона Сергеевича вроде как не дорос, но и на «ты» не обращается, – получается что-то среднее, ну да не беда.

Честно признаться, направляясь сюда после слов Семена, Песчанин подумывал о том, что Варлама здесь не будет. И впрямь как-то уж слишком он ему доверился, ну и Гризли на автомате пошел за командиром. Осталось только выяснить – один он или к нему подельники присоединились.

Как выяснилось, один. Ну, один или нет, выхода-то особого не было, – конечно, как бы после драки получается, а с другой стороны – Семен тоже прав.

Приблизившись к вору, Антон сноровисто заломил ему руку за спину, и практически сразу его правая рука легла на горло Варлама, безжалостно сдавливая трахею, но не так чтобы фатально, а без фанатизма – чтобы предупредить крик. Сделано это было вовремя, и вместо крика и проклятий Варлам только сипло захрипел.

– Спокойно, Варлам. Наш договор остается в силе – если ты нас не обманул, то все будет тип-топ. Сейчас я отпущу твое горло, если хотя бы попытаешься крикнуть – я тебя убью. Все понял?

Тот в ответ изобразил кивок, так как кивнуть нормально у него не вышло бы при всем желании.

– Кхы-гм-м. Ох, и суматошные вы, – прохрипел вор. Надо отдать должное, даже при том, что кричать сейчас он все равно не смог бы, говорить он пытался тихо, отчего его слова были едва различимы. – С недоверия нужно начинать. Будь у меня умысел – так вас сейчас здесь встретили бы и в перья взяли, так что вы и пикнуть не успели бы. Ладно, что там у вас дальше? Вязать будете, что ли?

– Извини, но придется. – Слова Варлама были верными, а оттого еще больше обидными, так как глупость ситуации Антон прекрасно осознавал и без подсказок.

– Ладно, чего уж там. Вяжите. За пять косых можно ночку потерпеть.

– Что же ты сразу по малой? – все же выпустив Варлама, поинтересовался Антон.

– Да делаете все больно бестолково, – разминая горло, продолжил давить на мозоль Варлам. – Где уж вам девку выручить. Вязать-то будете?

– Обойдемся. Если так, то и хунхузов нам не порешить, а тогда и малая доля плакала.

– Э не-эт. Хунхузов вы порешите, в этом я уверен. Ладно, раз уж вязать не будете, тогда я спать лягу, – расстилая на телеге пиджак, заявил вор. – Все одно мне веры нет, так что вы спать не ляжете, а чего двоим-то бессонницей страдать.

Утро было сырым и промозглым, по спине раз за разом пробегал озноб. Ночь уже уступала свои права, видимость значительно улучшилась, но солнце еще не взошло, чтобы напоить землю живительным теплом. Песчанин с завистью посмотрел на телегу, которую предприимчивый Варлам у кого-то арендовал. Путь неблизкий – так чего ноги бить, если можно за пару верст свернуть с дороги в лес. Как видно, вора тоже достала прохлада, но он быстро разобрался с неудобством, зарывшись в сено, что было набросано на подводу, так что сейчас Варлам блаженствовал, вкушая самый сладкий, предрассветный сон.

Утро все больше вступало в свои права. Взошло солнце, и первые его лучи стали пробиваться сквозь листву, ласково поигрывая на лице, даря живительное тепло. Конечно, скоро станет жарко, но сейчас солнышко радовало, прогоняя зябкий озноб.

Справа сухо треснула ветка, Антон тут же вскинулся и направил в сторону звука оба револьвера, что у него были. Варлам раздобыл обещанное оружие: два револьвера сильно напоминали те, что Песчанин видел в фильмах о ковбоях, – может, кольты, а может, и смит-вессоны, в стрелковом оружии он не разбирался. Другие два напоминали те, что он видел в фильмах об англичанах в колониальной Индии: с плоскими с боков стволами, и заряжались они переломом ствола с барабаном. Эти-то и были сейчас у него в руках.

Между деревьями мелькнул силуэт здорового мужика – Гризли было сложно с кем-либо спутать. Тихо чертыхаясь, Гаврилов вскоре приблизился к Антону, дыша совсем не так, как должно тренированному человеку. Антон и сам заметил, что стал сильно сдавать: все же за последнюю пару лет он основательно забросил физподготовку.

– Фигня все это. Надо начинать спортом заниматься, не то прокурю последние легкие. А ты чего это, командир, обоими стволами разом? Никак решил стрельбу по-македонски показать? Или фильмов про ковбоев насмотрелся?

– Да вот как-то…

– Ты ерундой прекращай заниматься, стрельба из пистолета – это тебе не из орудия шмалять, а ты сразу с двух рук… Глупость это. Главное, что у тебя есть еще один снаряженный револьвер, вот и вся надобность во втором стволе.

– Как там? – смущенно отведя взгляд в сторону от наставительного тона Семена, поинтересовался Антон. А что тут скажешь, в этом он был дилетантом.

– Нормально. По ходу не соврал Варлам, – легко сменил тему Гаврилов.

Сено на телеге зашевелилось, и из-под него на свет божий появился предмет разговора, сладко потягиваясь и блаженно щурясь. Увидев мичмана, он озорно ему подмигнул и еще раз картинно потянулся.

– А, Семен вернулся, – зевнув, проговорил вор. Вот Семена он по имени величал, не стеснялся. – Ну как, все вызнал?

– Не понял, – растерянно глянул Гаврилов на Антона.

– Да ну его, – махнул рукой Антон.

– Ага. После драки, стало быть.

– Ну, что-то такое.

– И то верно. Наука на будущее будет. Ладно, хорошо все то, что хорошо кончается. Правда, у нас еще ничего не начиналось. Короче. Двенадцать хунхузов. А я о чем? – перехватив взгляд Антона, пожал плечами Гаврилов. – Хозяев они держат в сарае, на ночь связывают, но днем выпускают, дают управиться по хозяйству, но за забор не выпускают. В общем, не лютуют особо, да им-то до хозяина большого дела и нет: если все так, как рассказал Варлам, после такого куша они, скорее всего, подадутся отсюда. Может, в Китай вернутся, но не суть важно.

– А пленница?

– Ту тоже, видать, морить не собираются, а хотят произвести честный обмен. Выпускают по двору гулять, но за всеми постоянно присматривают. Держат там же, в сарае. Служба организована так себе. На подступах к заимке – никаких секретов. Один часовой у сарая, второй на крыше сидит. Когда к смене подходит, тот, что на крыше, идет в дом и будит смену, после того как смена приходит, второй уходит спать. Собак нет – как видно, все же повывели, псы-то, видать, ни в какую не хотели признавать новых постояльцев, но это нам на руку.

– Думаешь, потянем?

– Потянем. Вот только подготовимся – за два дня управимся, а послезавтра ночью и нагрянем. Как, Варлам, когда там обмен назначен?

– До срока, что купцу дали, еще почти неделя. Деньги-то у него основные не здесь, а в Маньчжурии.

– Значит, время есть.

– А если Сенька Кривой нагрянет?

– А ты не спи. Направь его куда в другую сторону. Придумай что-нибудь.

– А чего сегодня же не нагрянуть?

– Запрягай. Поехали уж.

Варлам быстро подтянул упряжь – лошадь так и не распрягали, немного дав послабление сбруе, – после чего они выехали на дорогу и отправились в обратный путь.

– Сегодня никак, – продолжил Семен, трясясь в телеге и удобно развалившись на сене: за ночь ему пришлось немало поползать, пребывая в постоянном напряжении. – Мы ведь тебе не рэмбы какие.

– Кто?

– Ты правь, правь. Так вот. Их там двенадцать, да все при берданках, да у половины револьверы есть, и обращаться они с ними вроде как умеют, во всяком случае, как палку не носят. А нас двое. Худо-бедно двоих, что на часах, при смене мы снимем. Остальных постараемся в ножи взять, да только не факт, что они все мирно почивать будут, когда мы их резать станем. И что тогда делать?

– Моих хотите в дело взять?

– От твоих толк, только если в глухом переулке горожан потрошить, – махнул рукой Семен, чем успокоил встрепенувшегося Варлама: как видно, делиться в его планы не входило. – Подготовиться надо. Я тут кое-что прикинул, так что если все сделаем, то и сами управимся.

– Я вот о чем думаю, – вмешался Антон. – А хозяева заимки потом в полицию не побегут? Ведь сколько человек покрошим. – Отчего-то в том, что у них все получится, Антон не сомневался: уж больно уверенно держался Семен.

– Не должен. Лютовать-то они не лютуют, но морды обоим начистили – будь здоров. Видать, еще в первый день, но те до сих пор опухшие. Опять же удовольствие малое несколько ночей связанным валяться. Варлам, ты вот что. Пороха побольше достать сможешь? А если пироксилин, так и вовсе песня.

– Так порох или пироксилин?

– А что можешь?

– Хоть то, хоть другое. Но цена разная будет.

– Дорого?

– Не дороже денег.

– Ну, тогда нужно четыре маленьких шашки и шесть запальных капсюлей.

– Сделаем. Буровые подойдут – они вот такие? – показал он размер шашек разведенными указательным и большим пальцами и, получив согласный кивок, продолжил: – Но тут уж денежки с вас. Я поистратился на пистолеты.

– Деньги будут, – уверенно заявил Антон, решив пустить в расход последнюю заначку, где оставалось около ста пятидесяти рублей: должно было хватить.

В город они прибыли уже к обеду, предварительно отмывшись у одного из ручьев. На самой окраине друзья соскочили с подводы и повернули к дому. Варлам направил лошадку в другую сторону, пообещав заглянуть за деньгами ближе к вечеру, как только договорится насчет товара.

Войдя в дом, они обнаружили Сергея и Анну мирно о чем-то беседующими в столовой, расположившись на стоящих рядом стульях, при этом у обоих вид был слегка смущенный. Словно пионеры на первом свидании, отчего-то подумалось Антону.

– Анечка, а вот и мы. – При звуках жизнерадостного голоса Антона оба встрепенулись и, засмущавшись еще больше, дружно залились румянцем. Кажется, они с Гавриловым немного не вовремя. – Хм. Мы это… Пообедать бы, Анечка.

– Конечно-конечно, – засуетилась девушка. – Вот и Сергей Владимирович без вас не садится. Давно уже ждем. Умывайтесь – и за стол.

– Ага. Это мы мигом, – так же смущенно прогудел Гризли. Значит, Антону не показалось и они и впрямь немного не вовремя.

– Хм. Пойду Романа Викторовича позову. Он в лаборатории остался вас дожидаться.

Зимов, чтобы не ходить через весь город, так как жил на другом конце, в последнее время оставался обедать с ними. Работы было много, так что они решили не терять времени бездарно на хождения туда-сюда.

Когда после обеда они оказались в лаборатории, Семен, вооружившись карандашом, быстро накарябал – ну уж чертежом его каракули никак не назовешь – то, что ему нужно.

– Корпус можно и из жести. Внутрь помещаем пироксилиновую шашку. Здесь сверху устанавливаем замедлитель, ну запальную трубку с капсюлем-детонатором, секунды на четыре, воспламеняется он от капсюля, подойдет любой, лишь бы воспламенил замедлитель, а над ним пружинка, чтобы боек не болтался, обратная сторона бойка торчит наружу – можно и гвоздь приспособить. Все это в медной трубке. Берешь в правую руку, левой бьешь по бойку – он накалывает капсюль, тот – воспламенитель – и бросаешь. Просто так и со вкусом.

– Это что же, бомба получается? – удивился Зимов.

– Она, родимая.

– Странно. Никогда такой конструкции не встречал, только с простыми фитилями. А где вы это видели?

– Да нигде я это не видел. Вот пришло на ум, а раз уж мы все что-то изобретаем, вот и подумал, что можно будет предложить нашему Генеральному штабу. Ну, если все выгорит.

– Конструкция простая донельзя. Я уверен, что сработает.

– Вы вот что, Роман Викторович. Вместе с Семеном Митрофановичем к завтрашнему обеду изготовьте четыре таких изделия, – вмешался Антон, полагая, что больше им вряд ли понадобится.

– Так, а откуда вы взрывчатку возьмете? А потом, зачем четыре? По-моему, и одной хватит.

– Одна – это не опыт, а так, баловство. Из одной статистики не выведешь, – лихорадочно соображая, пытался разрулить Антон. Вот Семен удружил так удружил. Хоть бы предупредил. Да и он хорош – мог бы и поинтересоваться, что тот задумал. – Взрывчатку мы где-нибудь раздобудем, на крайний случай для опыта и порох подойдет, а его-то достать не проблема.

– Хорошо. Сложностей особых я не вижу. Думаю, что к завтрашнему обеду все заготовки будут выполнены, останется только зарядить. Вот только пироксилин нужен еще до начала работ или хотя бы размеры шашки – они разные.

– Хорошо. К вечеру они будут у вас. Ну как, господин инженер, справитесь?

– Да, собственно, ничего сложного нет. Постараемся управиться. Только непонятно – отчего такая срочность? Работы у нас и без того много.

– Ну знаете, как говорится, куй железо, пока горячо: ваших дел за пару часов не решить, а вот с нашим куда быстрее можно управиться. А чтобы до вечера время не терять, вы пока запалами займитесь, я имею в виду механику, а как все остальное появится – так и дальше продолжите. Не будете укладываться – не стесняйтесь, привлекайте нас.

Вопросов у Зимова было еще много, и главный из них – это непонятная спешка. Вот так, ни с того ни с сего, бросай все и принимайся за осуществление затеи, вдруг возникшей в голове работодателей. Непонятно все это. Все сомнения Зимова легко читались на его лице, но было также понятно и то, что он примется за новое поручение с присущей ему скрупулезностью и напором, причем лишних вопросов не задавая. Это вполне устраивало Антона.

Раздав указания, они с Семеном направились в дом, отсыпаться. Все же бессонная ночь, полная нервного напряжения, их изрядно вымотала, отдых нужен был и нервной системе, и, что немаловажно, телу.

До обеда управиться все же не сумели, но к вечеру следующего дня Антон уже вертел в руках изделие умельца Семена Митрофановича и инженера Романа Викторовича. Граната «системы Гаврилова» выглядела совсем невпечатляюще. Небольшой цилиндр из гнутой жести, причем жесть пошла от консервных банок, не иначе, осколки будут один смех, но в закрытом помещении эффект должен был быть серьезным от самого взрыва. Сверху торчала медная трубка взрывателя, которая была просто плотно вставлена в отверстие верхней крышки цилиндра. Из конца трубки высовывалась шляпка обычного гвоздя с деревянным чурбачком в качестве набалдашника, чтобы не поранить ладонь при ударе, в гвозде и трубке было проделано общее отверстие, и в него была вдета проволочка. О предохранительной чеке не было сказано и слова, но Зимов сам догадался, что во избежание случайного накола капсюля боек лучше зафиксировать. А что, молодец.

Одобрение было написано и на лице Гаврилова. Лица же самих мастеров, представивших изделия, в отличие Антона и Семена, радости не излучали. Как видно, неказистость конструкции им резала глаз и не вызывала чувства удовлетворенности выполненной работой.

– И чего радуетесь, – недовольно пробурчал слесарь. – То ж не работа, а смех один. Вот если бы времени побольше, да подумать подольше, да сработать без спешки, куда более ладно можно было бы сделать. Тогда и радоваться можно было бы. А так…

– Ничего, Семен Митрофанович. Это же опытные образцы. Вот если сработает и в таком виде, тогда можно будет и доработать, – жизнерадостно заявил Антон.

– На лишних капсюлях я проверил работу запала – работает нормально, осечек не было, замедление получилось четыре-пять секунд, как вы и просили. Вот только не мало ли?

– А зачем больше? Пока замахнешься, пока она летит, секунды три пройдет, а там и супостат разбежаться не успеет. На этот счет не переживайте, все нормально, – уверенно заявил Гаврилов.

– Так-то так, но это же опытный образец, можно было бы и подольше, – с сомнением заявил Зимов.

– Не волнуйтесь. Все нормально, – поддержал Гаврилова Антон.

– Когда будем испытывать? – задал слесарь всех интересующий вопрос.

– Так завтра в первой половине дня и испытаем. Не идти же за город на ночь глядя. До завтра, Роман Викторович, Семен Митрофанович.

А что им было делать, коли с ними так категорично распрощались? Тоже попрощались и пошли каждый к себе домой, пребывая в растерянности. Для чего понадобились эти бомбы, отчего такая спешка? Каждый из них боролся с желанием посетить полицейское управление, однако, к счастью для провалившихся во времени, решили повременить до завтра и поглядеть, что будет дальше. Вот только назавтра был выходной, о чем они все благополучно позабыли.

Когда они наконец остались одни, Сергей все же задал столь интересующий его со вчерашнего дня вопрос. Раньше все как-то не выходило – то эти двое ухарей спали, то рядом крутились посторонние, то они уходили, так что возможность появилась только теперь.

– Ну и что это было?

– Ты о чем, Сережа?

– Антон, зачем вам понадобились гранаты?

– Эти поделки ты называешь гранатами? Ты меня поражаешь.

– Нет, блин, это шутихи.

– Во-во, прямо в точку, шутихи и есть. Ты что, решил, что мы собираемся организовать теракт и завалить какого-нибудь местного представителя власти? Ей-богу, я думал, у тебя с фантазией куда лучше.

– Антон.

– Господи, Сережа. Да что это может значить, как не то, о чем мы и говорили. Конечно, можно было бы представить уже готовую схему нормального запала, но на нас и так косятся из-за избытка идей, вот и подали сырую и неказистую схему. Постепенно мы ее доработаем – и вуаля, станем производить гранаты. Как говорится, все для фронта, все для победы.

– Какого фронта? Какой победы?

– А что, войн больше не предвидится? Глупостей не городи. Ты лучше скажи, что у тебя с Анечкой, – резко перевел разговор в другое русло Песчанин.

– А что у меня с Анной Васильевной? – сразу же растерялся Сергей.

– Сережа, ты же не еврей вопросом на вопрос отвечать. Учти, девушка она правильная, так что если ты не в состоянии удержать в штанах свои подробности, лучше сразу скажи, вопрос решим, а честную девушку обижать я не позволю.

При этих словах Звонарев покраснел как мак и, смутившись, тут же уставился на носки своих туфель, переминаясь с ноги на ногу. Сергей всегда тяжело сходился с девушками, так как при общении с ними он либо настолько смущался, что не мог сказать и «му», поддерживая разговор только односложными «да», «нет», «не знаю», либо его заносило на такие темы, которые ну никак не могли быть интересны девушке, настроенной на романтический или игривый лад, если только она не была повернута на точных науках. Помнится, в училище Антон пытался взять над ним шефство в плане организации досуга с целью сброса накопившихся гормонов, но Звонарев всегда умудрялся открещиваться от подобной опеки. Вот, похоже, теперь все возвращается на круги своя.

– С чего ты взял, что я хочу ее обидеть?

– Ну, не знаю. Мы с Семеном хотя и не регулярно, но этот вопрос решаем, а ты все время чем-то занят, только не своим здоровьем, а это ведь не в последнюю очередь еще и здоровье.

– Антон, как ты мог о ней такое подумать! – возмутился Звонарев, метнув в него злой взгляд.

– Если ты помнишь, как раз такого о ней я и не подумал, а сказал, что она честная девушка. Так что не закипай. Слушай, а может, женишься?

– Чего-о?

– А что? Нормальный вариант.

Вопрос Антона застал Звонарева врасплох и настолько задел, что он как-то не обратил особого внимания на то, что оба его товарища подались на выход и заодно уволокли все четыре опытных образца.

– Командир, а зачем ты ему про Аню ввернул? – поинтересовался Семен, когда они пылили по улице к окраине города, где их уже должен был поджидать Варлам.

– Чтобы от гранат отвлечь. Я Сережу хорошо знаю. Если бы он узнал, что ради заработка мы решили рисковать жизнью, то нипочем не остался бы дома и увязался бы за нами, а оно нам надо?

– Не-э, Владимирыч пусть лучше лоб морщит, а головы под пули лучше нам подставлять.

– Вот и я о том.

– Ну и правильно. Слушай, а ведь насчет Ани ты в точку попал.

– Заметил?

– А то. Хорошая получится пара, если только после женитьбы она в стерву не превратится.

– Вроде не должна. Вон Варлам. Заждался уже.

Без каких-либо приключений они добрались до того места, где два дня назад оставляли подводу и Варлама. По дороге Семен подробно инструктировал Антона, как именно они будут действовать и где должен находиться Песчанин. Как и предполагал Антон, основную роль Семен отвел себе, справедливо полагая, что у него это всяко лучше получится. В ситуации, когда противников будет в разы больше, каждое мгновение сомнений может им стоить жизни, так что своему командиру бывалый диверсант оставил роль прикрытия. Можно было бы попробовать и возразить, но смысла в этом Антон не видел. Он вполне трезво оценивал свои возможности. Здесь ведь речь не шла о том, чтобы вырубить противника: его нужно будет убивать, причем в предложенном варианте – резать спящих, а это далеко не то же, что резать бодрствующего и готового защищаться противника. Мерзкая работенка, на такое способны не все бывалые бойцы.

До заимки добрались без особых приключений. На опушке леса они замерли, переглянулись, и Семен, вероятно заметив напряжение Антона, предложил:

– Может, я сам?

– Я в порядке. Не переживай, если и начну блевать, то после. Пошли.

– Пошли, – согласно кивнул Семен.

Быстро и по возможности тихо они перебежали к забору, после чего двинулись вдоль него, при этом Семен самым внимательным образом ощупывал грубые доски, разыскивая обнаруженный вчера лаз. Как видно, его сделал сын охотника – чтобы иметь возможность убегать из-под родительской опеки, другого объяснения не было. Ну да и слава богу, им это пришлось как нельзя кстати. Пару раз Антон слышал, как под его ногами приглушенно хрустели маленькие веточки. Он помянул добрым словом Гризли, так как по его настоянию ноги они укутали в старое тряпье, которое теперь не только приглушало их шаги, но и гасило звуки ломаемых под подошвой веток.

Через лаз они проникли на подворье сразу за сараем – как видно, там был сеновал, так как никакая животина не была ими потревожена и не выказала своего недовольства. Обогнув сарай, они вышли к боковой стене дома. Семен показал Антону на угол дома, где стояла приставленная лестница. Потом показал, чтобы он оставался на месте, а сам скользнул под лестницу, где прикинулся ветошью.

В ожидании прошел примерно час. От неподвижного стояния на одном месте у Песчанина уже начали затекать конечности и слегка ломить спину, когда послышались тихие шаркающие шаги по кровле, а затем кто-то поставил ногу на перекладину. Антон поднял пистолет с уже взведенным курком, готовый в случае необходимости прикрыть Семена, в левой руке он сжимал гранату, вторая была в кармашке жилетки, а второй револьвер заткнут за пояс.

Едва ноги спустившегося охранника коснулись земли, как вывернувшийся из-под лестницы Семен вогнал ему нож точно в шею. Раздался мерзкий хрип, перемежаемый бульканьем. Антон, конечно, был настроен решительно и утверждал, что его не вывернет, но, похоже, он переоценил свои силы, так как желудок резко скакнул вверх. Хорошо хоть по совету Гаврилова он с обеда ничего не ел, уже часа четыре испытывая страстное желание что-нибудь проглотить, так что выплеснуть ему ничего не удалось. Чертыхнувшись про себя, он унял рвотный позыв и показал Семену, что все в порядке.

Со вторым Семен разделался быстро, хотя и не так бесшумно, как с первым. Нож, брошенный с расстояния шагов в десять, вошел точно между лопатками хунхуза и с такой силой, что его бросило на ворота, створки отдались глухим стуком, потом брякнула выроненная винтовка, в довершение раздался приглушенный стон.

Гаврилов, подобно огромному коту, молнией метнулся к часовому и тут же, навалившись на него, схватил за горло, чтобы предотвратить возможный стон или крик, если тот еще жив. Но эта предосторожность оказалась излишней: хунхуз умер практически сразу.

Одновременно с Семеном из укрытия выскользнул и Антон, но только он не стал подбегать к сраженному часовому, а взял под прицел дверь дома – все, как и инструктировал Гаврилов. Из-за бурлившего в крови адреналина рука с револьвером непроизвольно тряслась, так что, появись кто сейчас в дверном проеме, Песчанин не смог бы утверждать, что попал бы в него, хотя дверь была в каких-то пяти шагах. Но руку, в которой сжимал гранату, он все же не забыл держать слегка на отлете, так как чеки уже не было, и легко можно было случайно наколоть капсюль, а тут уж какая скрытность – поди их выкури из дома.

Подойдя к Антону, Семен показал два пальца – мол, минус два. Ну, это-то Песчанин и так понял. Следом за мичманом поднялся по крыльцу, благо ни одна доска не скрипнула, Антон следовал за ним в двух шагах, нервно облизывая губы. Пока прогноз Семена о летящих в тартарары любых планах не сбывался, все шло как надо. Черт! Накаркал.

В сенях Гризли остановился, и оттуда послышалась приглушенная возня. Антон метнулся вперед, едва не задев косяк двери. Но в его помощи необходимость не возникла. Вот и первая неожиданность. Был-таки и третий часовой – сидел в сенях. В дом если и можно проникнуть, то только через дверь: оконца совсем небольшие, хотя и не закрыты ставнями, потому и выставили хунхузы третий пост в сенях. Вот только часовой беззастенчиво дрых, за что и поплатился. Расслабься Гаврилов хоть немного – и мог проморгать устроившегося в уголке на табурете бандита, а так все прошло нормально.

Показав три пальца, бывший боевой пловец потянул дверь на себя. Хозяин все же в доме был справный: петли смазаны, дверь отворилась без ожидаемого скрипа. Прошли в комнату.

Света было совсем немного, несмотря на то что окна были открыты и было их здесь целых два, так что темнота стояла весьма плотная. Но здесь на помощь и на свою погибель пришли сами хунхузы, так как спать, тихо сопя в две дырочки, у них не получалось. Судя по храпу и сопению в комнате, которую можно было бы назвать как столовой так и залом, это уж как кому нравится, находилось трое. Двое справа и один слева. Напротив угадывался темный провал – как видно, дверь в спальню, и, судя по всему, она проходная, через нее можно попасть в последнюю комнату.

Семен сначала двинулся влево, и Антон расслышал едва различимый болезненный всхлип: Семен рассказывал, как нужно бить спящих, чтобы все прошло тихо, – нужно бить на выдохе, тогда шуму не будет. Так он и поступил. Общий порядок не нарушился – хунхузы продолжали мирно спать. Столь же быстро он разделался и с оставшимися двумя.

Когда он направился к дверному проему, а это был только проем, без двери, завешенный занавеской, темнота сыграла с ним злую шутку, так как он не рассмотрел стоящего на его пути табурета.

Падение табурета для Антона прозвучало как выстрел. На этот звук в соседней комнате кто-то зашевелился, потом что-то скрипнуло, и раздался недовольный голос. Китайского Антон не знал, но догадаться, что проснувшийся кого-то костерит, было несложно. Отвечать они не собирались. Такой вариант оговаривался Семеном заранее, так что согласно плану они просто замерли. Человек, только что проснувшийся, если не впадает в возбуждение, довольно быстро засыпает, вот они и собирались переждать пару минут, давая ему вновь уснуть. Но, как видно, тому не понравилось, что кто-то из их команды может позволить игнорировать его слова, даже не повинившись в содеянном. Вновь раздался голос проснувшегося, на этот раз громче и требовательнее, послышался скрип, и вроде с другой стороны. Все, теперь точно спать не ляжет.

Как ни странно, но, едва осознав это, а также и то, что скрытному этапу операции пришел амбец, Песчанин вдруг успокоился, и его перестало трясти.

– Граната!

Одновременно с этим криком он с силой ударил набалдашником запала по бедру, и помещение огласил резкий хлопок сработавшего капсюля, а граната тут же ушла по направлению к соседней комнате. В темноте было едва заметно, как колыхнулась занавеска, пропуская через себя смертоносный снаряд. Звуки опрокидываемой мебели, тревожный крик, поспешное шлепанье по полу босых ног, стук, как видно, приклада хватаемой винтовки. Антон зажмурился и отвернулся, отрыв рот и заткнув уши. Взрыв.

В закрытом помещении взрыв небольшой буровой шашки показался ничуть не слабее выстрела главного калибра крейсера, так что, не прибегни он к мерам предосторожности, вполне возможно получить контузию, а так… В ушах, конечно, шумело, и неслабо, но терпимо. Как сквозь вату он услышал крик Гаврилова:

– Граната!

Антон повторил прежние манипуляции, и когда отзвучал взрыв, ринулся в соседнюю комнату, но как ни быстр он был, Гризли его все же опередил. Он еще только проходил через дверной проем, а там уже послышался первый резкий хлопок револьверного выстрела. Несмотря на удушье от скопившихся газов и витающий дымок, в комнате теперь можно было кое-что рассмотреть, так как что-то загорелось – видно, какая-то ткань. В ее неровном свете он увидел перевернутый стол, табуреты, валяющиеся у стены два тела, третий слабо шевелился в углу, и тут же раздался новый выстрел – тот затих. Четвертый лежал слева – как видно, его-то и добил первым выстрелом Семен. Так, эти двое не проконтролированы, но это забота Семена.

Антон извлек третью гранату, держа под прицелом вход в последнюю комнату, который теперь не прикрывала и занавеска, сорванная и висящая только на одном гвозде. Отчего-то в голову не ко времени пришла мысль о том, что если в доме нет ни одной двери, то как хозяин с хозяйкой умудряются развлекаться, отгородившись только занавеской? Но пока эта мысль бродила в голове, он вырвал зубами чеку и, вновь ударив себя по бедру, метнул смертоносный заряд в комнату, откуда доносились непонятные звуки.

– Граната!

– Якорная цепь!

Гризли едва успел эмоционально высказаться по поводу действий Антона, как из соседней комнаты раздался хлопок, который они едва сумели расслышать: все же в ушах еще было полно «ваты». Граната не сработала. Два торопливых выстрела. Один – Семена, в одного из лежащих, второй – чужой. Кто-то попытался высунуться из комнаты, сверкнула вспышка, раздался выстрел, пуля, вжикнув у самого уха, с глухим стуком вошла в бревенчатую стену. Антон торопливо нажал на спуск, пытаясь попасть в стрелявшего, но пуля только оторвала щепку от косяка. Еще один выстрел: Семен проконтролировал последнего. Антон быстро взвел курок и вновь послал пулю в последнюю комнату, и опять безрезультатно.

– Граната!

Семен запустил последний смертоносный снаряд, и тот не подвел. Громыхнуло, на этот раз взрыв показался даже сильнее, чем раньше, – Антон даже затряс головой, приходя в себя. Семен уже ввалился в последнюю комнату, Антон поспешил за ним. Вбежав, он увидел, что кто-то пытается вылезти в окно, но Гаврилов пристрелил его. Тело хунхуза дернулось и замерло, перевесившись в окне, словно пришпиленная булавкой бабочка на планшете натуралиста. Ага, это им не воспользоваться окнами, а коротышки могли проделать данную процедуру без особых проблем.

Кто-то зашевелился справа от него, в неровном скачущем свете Антон сумел рассмотреть бандита, пытающегося унять кровотечение из оторванной по локоть руки. Он вскинул пистолет и нажал на спуск. На этот раз пуля ударила точно в середину груди, да и немудрено с двух шагов-то.

– Все, командир. Двенадцать. Бабушка приехала. Якорная цепь… – словно издалека донесся до него звук голоса мичмана.

В нос отчетливо ударила удушающая вонь сгоревшей взрывчатки и тошнотворный запах крови и развороченных внутренностей. Во рту появился противный привкус меди.

Песчанин быстро выбежал из дома, громыхая по ходу попадающейся под ноги мебелью и еще черт знает чем. Выскочив на крыльцо, он повис на перилах, выворачивая внутренности наизнанку. Несмотря на то что желудок был пуст, рвотные позывы и не думали униматься, словно задались целью исторгнуть сам желудок. Через минуту ему все же удалось прийти в себя.

– Ты как, командир?

– Н-нормально. Командир. Скажешь тоже, – вымученно попытался он иронизировать.

– Ты это брось. Нормальная реакция. Главное, что после боя, а не во время. Меня тоже мутило в первый раз. Да и сейчас не совсем. Отвык все же – сколько лет прошло.

– Что-то по тебе этого не заметно.

– Это только кажется. Ты вот что, командир. Давай к Варламу, заодно и продышишься. Пусть двигает за своим купцом, а я тут пока мужиков освобожу.

Купец появился только ближе к полудню. К тому моменту друзья при помощи хозяина и его сына перетащили трупы к опушке леса, подальше от заимки, где и начали копать могилу. Не бросать же их на растерзание зверям.

Хозяин оказался изрядно в годах, так что обращаться к нему просто по имени было неудобно, но от отчества он наотрез отказался, заявив, что если его хотят называть с вежеством, то пусть так и величают – дядька Антип. Сына его звали Петр. Поразила разница в годах: по всему выходило, что сын у дядьки Антипа появился, когда ему было уже за сорок. Но объяснение было проще некуда.

Была у старика когда-то другая семья, и жил он на Урале, но так уж сложилось, что прошлась по тем местам эпидемия, вот из всей семьи один он только и выжил. Потом долго скитался, и где только его не носило – от Волги и до Владивостока. К тому моменту когда он оказался в этих краях, боль подутихла, и горе стало отступать. Решил осесть.

Раньше он был охотником, так что те навыки пригодились и на новом месте. Женился на китаянке, которую, можно сказать, из неволи выкупил, куда она угодила за долги своего отца. Родился сын. Паренек оказался весь в отца: кровь того оказалась посильнее, – так что в лице Петра хотя и угадывалось что-то азиатское, по виду он был просто рязанским парнем, да и статью выдался – куда низкорослым китайцам. Но и тут беда не обошла старика. Несколько лет назад на жену, собиравшую неподалеку от заимки лесную малину, напал тигр. Полосатого хозяина тайги они с сыном нашли и извели, да вот только жены этим не вернешь.

Купец оказался довольно молодым, ему еще не было и тридцати, однако весь его вид говорил о том, что дела его идут весьма успешно. При виде него Антон даже улыбнулся: традиционные китайские одеяния, что ни говори, производили двойственное впечатление, а шапочка смотрелась просто уморительно, – однако он предпочел сдержаться.

Едва увидев свою жену, купец бросился к ней и заключил маленькую, хрупкую девушку в свои объятия. Он тоже не был великаном, как и большинство китайцев, но она даже на его фоне была миниатюрной. Если бы Антон не видел ее лица, то решил бы, что перед ним педофил, но лицо говорило, что она хотя и молода, но и не девочка, а вполне взрослая девушка. Сцена встречи супружеской пары была настолько умилительной, что Песчанин даже засмущался. Она расплакалась навзрыд, он уронил скупую слезу. Как видно, в этой семье все же царили любовь, мир и согласие. Оставалось только удивляться тому, что Ли Си Цинн – ну да, Антон подумал о том же, вспомнив бородатый анекдот, – был готов заплатить за то, чтобы извели банду, а не выкупить свою жену. Как видно, хунхузы знали о слабости купца и били наверняка. Не повезло. Китаец оказался загадочной душой, как и многое в Азии.

Но как купец ни был рад встрече с женой, ей он уделил не больше минуты, подтолкнув к возку, где ее приняла в свои заботливые руки служанка. Покончив с этим, он направился к ее спасителям, скромно стоящим в сторонке, со все так же перемазанными сажей лицами, отчего кожа уже изрядно зудела, да к тому же с полуприкрытыми, на манер ковбоев, физиономиями. Ли Си Цинн был всего лишь деловым партнером, причем партнером разовым, а потому близкое с ним знакомство в их планы не входило. Все же двенадцать загубленных жизней, убийство с, так сказать, отягчающими. Береженого и Бог бережет.

– Здравствуйте, уважаемые. – Китаец говорил чисто, только с легким характерным акцентом. – Я благодарен за то, что вы сделали.

– Помимо благодарности, хотелось бы получить еще кое-что.

– Разумеется. Но только вначале я хотел бы убедиться.

– Справедливо. Ну что же, пойдемте.

Вид истерзанных трупов китайца ничуть не смутил, а некоторые из них выглядели весьма неприглядно, – на его лице читалось только мрачное удовлетворение. Долго рассматривать их он не стал – только удостоверившись в наличии трупов, а значит, выполнении заказа, повернул обратно.

Разумеется, денег с собой он не взял – не таким уж он был и глупым: дураки такими деньгами не владеют, – но обещал передать их немедленно по возвращении во Владивосток, так как означенная сумма уже была собрана и даже переведена в русские ассигнации. Было решено, что за платой они придут к купцу, когда стемнеет, чтобы не привлекать лишнего внимания. Купец понял, что они хотят остаться неузнанными. Ну что же, это их дело, обманывать он никого не собирался.

Глава 6. Карты на стол.

– Как вы могли! Антон? Гризли? Какие вы все же сволочи.

– Сереж, ты чего завелся? – искренне удивился Гаврилов. Ну не вязался у него образ Звонарева с решительным человеком, способным ввязаться во что-либо серьезное.

– Значит, вы там жизнями рискуете, чтобы немного подзаработать, – он выразительно посмотрел на лежащие аккуратными стопочками деньги на столе, – а я в кустах отсиживаюсь. Вы за кого меня принимаете?

– За человека, который эту горку превратит в еще большую гору. Не смотри на меня так. Как было написано на воротах Бухенвальда: «Каждому свое». Нам с Гризли – рисковать своими шкурами, тебе – работать головой, – резко оборвал друга Антон. – Для того чтобы начать что-то свое, нам нужен был стартовый капитал, теперь он есть. А вот теперь в дело вступаете вы с Зимовым. Сначала наладите производство отбойных молотков. Дальше… будет дальше.

Их беседу бесцеремонно прервал стук в дверь. Антон мельком бросил взгляд на часы и удовлетворенно кивнул. Пунктуальность Варлама ему пришлась по душе. Вообще, как оказалось, вор был хозяином своим словам во всем и ни разу еще не подвел, так стоило ли ожидать, что он опоздает на встречу, которая должна была обогатить его на приличную сумму?

Когда Варлам остановился перед столом, Песчанин подвинул в его сторону несколько пачек перетянутых бечевкой ассигнаций. Тот, указав на них подбородком, поинтересовался:

– Сколько?

– Варлам, ты за кого нас принимаешь? Мы не обманываем компаньонов, – ухмыльнулся Антон.

– Стало быть, десять тысяч?

– Стало быть, десять.

Варлам сгреб деньги и, рассовав их по карманам, как-то нерешительно помялся, не торопясь уходить. Его поведение несколько удивило троих друзей, но они продолжали хранить молчание, глядя на него внимательным взглядом. Наконец решившись, Варлам отодвинул стул и решительно сел напротив Антона.

– А что во-вторых? – глядя Антону в глаза, спросил он.

– Ты о чем, Варлам? – делано удивился Песчанин.

– Тогда, в трактире, вы сказали, что, во-первых, вам нужна наводка. А что во-вторых?

– Рад, что не ошибся в тебе, Варлам, и ты оказался не так прост. У меня к тебе есть один вопрос. Ты и дальше хочешь вести тот образ жизни, который ведешь сейчас?

– Меня устраивает, – пожав плечами, ответил вор. – А что хотите предложить мне вы?

– Много физической работы, лишения, холод, голод, а на финише вполне респектабельное положение в обществе. Легальные доходы, обеспеченную жизнь в кругу семьи. В общем, все как у людей. Нормальных людей, а не воровской кодлы.

– А я, стало быть, ненормальный.

– Ты – бандит. Это знают люди, это знает полиция, это знаешь ты, и то, что ты еще не бегаешь с тачкой на Сахалине, это всего лишь недоработка полиции, которую рано или поздно они исправят. Сколько веревочке ни виться, конец один.

– Значит, нормальным человеком?

– Именно.

– С такими деньжищами я и сам могу устроить себе нормальную жизнь.

– Возможно, но сомнительно. Иметь деньги – это даже не полдела, главное – это иметь цель. Вот у тебя есть цель в жизни? Что останется после тебя? Вот то-то.

– Меня устраивает моя жизнь.

– Тогда прощай.

– И вам счастливо оставаться.

Больше не говоря ни слова, Варлам направился на выход, оставив друзей одних. Гаврилов и Звонарев тем временем, не скрывая своего удивления, смотрели на Песчанина, не понимая, о чем сейчас вещал их признанный лидер.

– Антон, ты это сейчас о чем говорил? – наконец не выдержал Звонарев. – Какие такие холод, голод? Какая цель? Ты что еще задумал? Мне казалось, что все предельно ясно, мы налаживаем мастерские и постепенно превращаемся в промышленников. Или я чего-то не знаю?

– Не надо на меня так смотреть, Сережа. Я знаю не больше твоего, – тут же поспешил откреститься Гаврилов и перевел взгляд на Антона: – Ну, колись, командир, что ты там еще задумал?

– Знаете, мой прапрадед был каперангом в Российском Императорском флоте. Его закололи штыками в Кронштадте, когда взбунтовалась обезумевшая матросня. В те дни был убит не только он, но и сотни офицеров. Убиты безжалостно, без суда, без следствия, как скот на бойне. Мой прадед был направлен во Владивосток в четырнадцатом, незадолго до войны, потом воевал с большевиками здесь, на Дальнем Востоке. Был убит в бою. В той мясорубке погибла практически вся моя родня, а может, и вся: прабабушка утратила с ними связь еще в девятнадцатом, и что с ними случилось, я не знаю. Она осталась вдовой с моим дедом на руках. Деда осудили за то, что он якобы оказался японским шпионом. Он служил на Тихоокеанском флоте, был командиром эсминца. Бабушка рассказывала, что донос на него написал его старпом, который и занял его место. Он сам потом рассказал это, злорадно глядя ей в глаза. Отец всю жизнь прослужил на Тихоокеанском флоте, но выше каплея подняться так и не смог, не удалось ему и попасть в плавсостав – так и отслужил до пенсии на берегу, хотя бредил морем: подпорченная анкета поставила жирный крест на всех его мечтаниях. Он не хотел, чтобы я поступал в училище, так как боялся моего разочарования, – у нас даже до скандала дошло. Это трагедия только моей семьи, а сколько таких было? Сколько людей было безжалостно брошено в пламя революции и сгорело дотла? Во что превратили Россию эти строители коммунизма?

– И чего ты хочешь? – угрюмо буркнул Сергей.

– Я не хочу, чтобы это повторилось.

– Весело. Ты хочешь переписать историю. Не хотелось бы тебя разочаровывать, но это просто бред. Кто ты такой, чтобы замахиваться на такое? Боюсь, что это не под силу никому. Мы всего лишь мелкие букашки в огромной стране. История уже написана.

– Нет ничего невозможного, если задаться целью. Я вот всегда хотел оказаться в этом времени, и все, в том числе и я, знали, что это НЕВОЗМОЖНО, но вот они мы, и на дворе одна тысяча восемьсот девяносто восьмой год, – значит, ВОЗМОЖНО.

– И что ты предлагаешь?

– Для начала выиграть русско-японскую войну.

– Смеешься? Да даже если каким-то чудом тебе доверят командовать флотом или армией, ты этой войны не выиграешь. И знаешь почему? Потому что войну проиграла не Россия, а строй. Загнивший, закостеневший общественный строй, именно то, что произошло впоследствии и с СССР. Ты думаешь, вот так, на ровном месте, кучка большевиков смогла поднять на бунт большинство страны? Да множество других партий усиленно раскачивали лодку, в которой сидели, и сделали ничуть не меньше для того, чтобы произошло то, что произошло.

– И тем не менее если Россия выиграет эту войну, то не будет Кровавого воскресенья, не будет расстрела рабочих на Красной Пресне, кровавых подавлений крестьянских бунтов, авторитет императора не будет подорван, а революционные выступления не будут иметь того накала и страстей, что были в пятом-шестом годах. В стране все едино будут проведены реформы, так как война выявит множество недостатков. Неизбежно пройдет реорганизация и армии, и флота, и правительства. Но только все это будет проходить не под влиянием пролившихся потоков крови.

– А будут ли эти реформы без рек крови? Может, правительство получит то, чего и хотело, ввязываясь в этот конфликт: маленькую победоносную войну.

– Сережа, я прекрасно помню, чему учили нас на уроках истории. Но неужели ты считаешь, что это действительно так? Неужели ты думаешь, что правительство действительно стремилось к этой войне? Так почему же тогда Россия всячески шла на уступки Японии? Отчего на южном побережье Сахалина каждый год высаживались до тридцати тысяч японских рыбаков и варварски уничтожали рыбные запасы России, та же история и на Камчатке, и никто им в этом не препятствовал? Японцы откровенно грабили Россию, а она молча сносила это. Уж не потому ли, что страна попросту не была готова к войне на Дальнем Востоке? Так что высказывания о маленькой победоносной войне – это откровенная глупость и советская пропаганда, не более.

– И как ты хочешь выиграть эту войну, если даже не являешься офицером флота?

– Есть идея. Но только это будет очень дорого стоить. Отсюда и лишения, и холод, и голод. И еще: одному мне не справиться.

– А если мы не захотим в этом участвовать?

– А вы уже участвуете. Сейчас мы заняты тем, что стараемся обеспечить себя хлебом насущным, но первый шаг уже сделан. В скором времени у нас появятся мастерские, и мы сможем наладить какое-никакое производство – например, начать производить те же гранаты. Или мы откажемся от получения прибыли? Поднявшись на ноги, мы сможем наладить производство тех же гирокомпасов, а это предотвратит повреждения или гибель судов, а от аварий в эту войну проблем было ничуть не меньше. В Первую мировую крейсер «Магдебург» не выскочит на мель, и в руки Российского флота не попадут шифровальные таблицы Германского флота, а ведь в свое время это позволило Антанте отслеживать переговоры немцев. Введение, казалось бы, таких простых агрегатов, как автоген, отбойный молоток и электросварка, значительно ускорит ремонт судов, а скорее всего, выведет их строительство на новый уровень, это опять-таки повлечет изменения.

– Только ты забываешь о том, что все эти новшества в первую очередь найдут свое применение за рубежом, Россия всегда отличалась своей инертностью. Так что мы вполне можем оказать России медвежью услугу.

– Согласен. Но что-то неизбежно изменится. Что-то в лучшую сторону, что-то в худшую. Вот наша задача и состоит в том, чтобы это пошло на пользу России.

– Говори за себя. Я лично ввязываться в эту авантюру не собираюсь.

– А от тебя ничего особенного и не требуется. Ты как занимался, так и будешь заниматься своим делом. Исследования, изобретения, сколачивание вокруг себя коллектива инженеров, физиков, химиков, иными словами – организуешь первый во Владивостоке научно-исследовательский институт, только первоочередные темы будут те, которые буду задавать тебе я. Эти исследования будут только курироваться тобой, финансирование я возьму на себя. Ну и, разумеется, секретность.

– Ты считаешь, что я не буду в состоянии заработать для проведения собственных исследований?

– Уверен, что сможешь, тем паче что мастерские будут оформлены на троих, а патенты будут зарегистрированы на твое имя. В результате ты станешь весьма богатым человеком, если сумеешь с умом воспользоваться всем тем багажом, который имеешь. Вот только скажи, тебя действительно устроит та жизнь, что стала так популярна в девяностых? Нажраться до отвала самой дорогой жратвы. Завалиться в самый дорогой ресторан, отель или курорт – и чтобы тебя обязательно облизали с ног до головы, не забыв о самых интимных местах, услужливые халдеи. Завалить в койку самую шикарную женщину и выставлять ее напоказ как свой трофей, хотя на самом деле попросту купленный. Тебя устраивает такая цель в жизни?

– Не передергивай.

– А я не передергиваю. Я пытаюсь понять тебя.

– Для меня главное – это чтобы мои дети не испытывали нужды. Не думали, где взять деньги, чтобы уплатить за коммунальные, и чтобы еще осталось и на то, чтобы что-то прикупить в холодильник. Чтобы моя жена не штопала колготки и не плакала над пустой кастрюлей, так как нет даже картошки, чтобы положить туда. Насмотрелся на это вволю, глядючи на других офицеров. Поэтому и сам так и не женился: моей зарплаты худо-бедно хватало на одного.

– Анечка?

– А чего такого? – вскинулся Звонарев.

– Ничего. Рад за тебя, – примирительно проговорил Антон. – Вот только я не предложил ничего такого, что бы противоречило твоим желаниям. Ладно. Проехали. В конце концов, это твоя жизнь и твое решение. Но я от своего не отступлюсь. Ну а ты как, Гризли?

Гаврилов все это время сидел молча и только с невероятной быстротой смолил одну папиросу за другой, устроившись на стуле в уголке и откинувшись на спинку. При этом вид у него был куда мрачнее, чем у грозовой тучи. Услышав вопрос, он с задумчивым видом потушил папиросу, а затем, уставившись на товарищей внимательным взглядом, опершись руками о колени, заговорил:

– Мой дед в семнадцать подался в Первую конную армию Буденного, был ранен три раза. Потом Великая Отечественная, был комиссаром батальона, первым поднимался в атаку и был ранен еще дважды. Отец был на Даманском во время конфликта и тоже едва пережил ранение. Потом был парторгом на обогатительном комбинате. Оба они были настоящими коммунистами, и я горжусь ими. Но то, во что превратили страну эти… Не за это они проливали свою кровь. У нас есть шанс что-то исправить – так почему нет?

– Ты хоть представляешь, чего это будет стоить? – вновь попытался отстоять свою точку зрения Звонарев.

– А мне все едино – что иметь подтаскивать, что иметых оттаскивать, – но оставлять все как есть я не хочу.

– Ты ведь можешь и погибнуть.

– А вот это мы уже проходили, во имя светлого будущего. Дождались света в окошке. Якорная цепь. Командуй, командир, я с тобой.

– Ну что же, двое – это не один.

– Трое, – угрюмо буркнул Сергей. – Они тут в историю собрались, а я в стороне?..

– Никто в историю не собирается, здесь еще ничего не знают о будущем. Помнишь? Здесь это – настоящее.

– Все одно в историю вляпаетесь. Но только я в Порт-Артур на передовую не рвусь.

– А нечего тебе там делать.

– Ну, тогда давай, излагай. Уверен, что со своим увлечением ты уже давно продумал все свои шаги наперед.

– Продумать-то продумал, здесь, Сережа, ты прав. Вот только в моих прикидках времени было немного побольше, а здесь придется работать в цейтноте.

– Излагай, чего уж там.

– Основной упор делаем на морском театре военных действий. Для этого строим эсминец.

– Не лучше ли катер? Ты сам катерник. Да и дешевле выйдет, за те же деньги мы сможем построить несколько единиц.

– Катера – это привязка к берегу и базе, а значит, мы сразу же попадаем в объятия командования эскадрой. Нужна свобода маневра. Так что эсминец. За прообраз возьмем «Новик» – не тот, что погиб на Сахалине, разумеется, а тот, строительство которого даже еще не планируется. Вооружаем тремя стодвадцатимиллиметровыми орудиями.

– Почему тремя и почему сто двадцать миллиметров? «Новик» был вооружен стодвухмиллиметровыми. Или ты собрался с крейсерами в поединок вступать?

– Нет сейчас таких калибров, так что стодвадцатимиллиметровые орудия Викерса. Вот только мы их немного доработаем. Увеличим скорость наводки, поставим клиновой затвор, пневматический досылатель, установим в полубашни. Все это дополнительный вес, плюс сами орудия потяжелее будут, отсюда и три орудия. Два четырехтрубных минных аппарата. Торпеды Уайтхеда, вот только ты их немного, но кардинально доработаешь. Заряд заменим на тротил.

– Его еще не открыли, кажется, – задумчиво перебил Звонарев.

– Ну, насколько мне известно, тринитротолуол – это уже практически готовая формула.

– Вроде так.

– Найдешь химика, пусть он попу морщит. Заодно подумает над дымовыми шашками: сложностей особых быть не должно, но эффект получится хороший. Дальше, на борт берет до сорока мин заграждения. Линзы закупим в Германии, а вот прицелы ты разработаешь сам, подробности позже, я все же артиллерист, так что помогу и с переделкой орудий, и с прицелами. Дальномеры, к сожалению, оптические, но закупим лучшие. Если вспомнишь, как изготовить приборы ночного видения, цены тебе не будет, ну и хорошо бы надежную связь, а не то убожество, что здесь имеет место быть.

– И как я изготовлю на коленке радиолампы?

– Сережа, ты меня удивляешь. Принцип работы тебе известен, остается воплотить. Пусть в лабораторных условиях, я ведь не прошу наладить промышленное производство, но хотя бы пару радиостанций – вполне реально.

– Ты такой простой, Антон, что дальше некуда. Вот так вот раз – и готовые радиостанции. И ПНВ[1] тоже из той же оперы. Буду думать. Крепко думать.

– Думай, Сережа.

– А где ты собираешься строить корабль? Заложим верфь? – Теперь в голосе Звонарева звучала неприкрытая ирония.

– Не угадал. Закажем в Америке. Присмотрим верфь, и ты их в первую очередь обеспечишь сварочными аппаратами и автогенами – пусть к тому моменту, когда мы станем заказывать свой эсминец, у них уже будет опыт работы со сваркой.

– Хочешь сварной корпус? Тогда разумно. Но только ты забываешь, что одно лишь привлечение специалистов и исследования влетят в такую копейку, что никакое наше производство не потянет таких расходов.

– Деньги будут. Что, Гризли, не забыл еще, как выглядят родные колымские места? Начнем разрабатывать золотишко на тридцать лет раньше, делов-то.

– Командир, а ты когда-нибудь бывал на Колыме?

– Нет.

– Оно и видно. От Магадана до колымских месторождений, почитай, четыреста километров будет, и все это по тайге, болотам, разным речушкам и перевалам. Красиво? Ты думаешь, почему золото там начали добывать только в тридцатых? Потому что нагнали тьму народу, дармовую рабсилу, а если по-другому, то хрен что получится. Во всяком случае, быстро это никак не обставить.

– Все так серьезно?

– Поверь мне.

– Я рассчитывал на колымское золото и пушнину.

– Вот и нечего браться за неподъемное.

– Конкретные предложения есть?

– Есть. Неподалеку от Гижиги, относительно, конечно, есть месторождение на реке Авеково. Это гораздо реальнее.

– Место знаешь или только слышал?

– Бывал. Не думаю, что местность изменилась настолько, что не найду. Вот только Гижигинская губа – то еще местечко, там, бывает, так льдами забьет, что полнавигации без ледокола нечего делать.

– Я думаю обосноваться все же на месте Магадана. Туда впоследствии на доработку и эсминец пригоним, там и команду формировать будем.

– А не проще Владивосток? Ведь там сначала нужно будет как минимум населенный пункт с инфраструктурой поднимать.

– Здесь нас легко под колпак могут взять, а там места глухие. Так что Магадан. Подведем итог. Ты, Сережа, работаешь здесь, во Владивостоке, а мы с Гризли займемся добычей денег.

– Ну, вроде так, – вынужденно согласился Звонарев, хотя пока даже не представлял, как он будет осуществлять все то, что напредлагал их лидер.

– Кстати, Сережа, ты о детях так, гипотетически, или есть планы?

– О чем ты? – сразу покраснев, попытался уйти в отказ Звонарев.

– Не о чем, а о ком. Об Анечке, разумеется. Как? Сватать будем?

– Антон, ты это… Ты…

– Ладно. Утро вечера мудренее. Ну что, отбой?

– Согласен. Это дело переспать нужно, – поддержал Песчанина Гаврилов.

Утро после выходного дня началось с того, что Зимов практически потребовал провести испытания гранаты нового образца, но его ждало разочарование и облегчение одновременно. Друзья заявили, что испытания они уже провели, не утерпев, имея в руках новую игрушку. Правда, испытания оказались не совсем удовлетворительными. Запал был слишком ненадежным и опасным. Антон поведал, что каждый раз руку приходится держать на отлете и вообще соблюдать множество предосторожностей после извлечения чеки, что никак не подойдет для солдата в реальном бою. К тому же с негативной стороны показал себя и пироксилин, оказавшись слишком гигроскопичным: осечка одной из четырех гранат – это слишком плохой показатель. В доказательство была представлена граната, давшая осечку, с покрошившимся пироксилином и слегка вздувшимся корпусом от сработавшего детонатора. В общем, идея-то неплохая, но исполнение, по прикидкам Гаврилова, никуда.

Учитывая то, что за прошедшие сутки он ничего не слышал ни о каких бомбистах, сам факт, что друзья все же использовали изделия, успокоил Зимова, так что посещение полицейского участка отпало само собой, к такому же выводу пришел и Семен Митрофанович. Друзья и не предполагали, что буквально разошлись краями с возможными неприятностями.

Однако заявление Песчанина сильно задело за живое Романа Викторовича, который высказался насчет этого весьма однозначно: если у них возникают идеи, то не нужно нахлестывать лошадей, а подойти к делу вдумчиво и основательно. Если у них не хватает образования – то есть он, Зимов, который, по крайней мере, может попытаться сделать все возможное, чтобы идея обрела плоть.

К слову заметить, уже к вечеру он представил чертежи и будущей гранаты и запала, чем вверг друзей в шок. А что они еще могли испытать, если он представил на их суд не что иное, как знаменитую Ф-1, или в простонародье «лимонку», с самым натуральным запалом УЗРГМ, только его исполнение он предлагал из сплава меди, а так – один к одному.

Идея была хороша, но преждевременна, как заявил Антон, так как в первую очередь нужно было думать не о прожектах, а о завершении начатой работы и строительстве мастерских. Как только у них оказались деньги, Антон решил больше не тянуть резину, а начинать действовать.

Еще этот день был знаменателен тем, что под давлением Песчанина и Гаврилова – разумеется, после того как они убедились, что он и впрямь неровно дышит по отношению к Анне, – Сергей отправился провожать девушку до дома и провел с нею полдня, гуляя по улицам Владивостока. После этой прогулки на Звонарева больно было смотреть – в хорошем смысле, – он так светился от счастья, что Антон и Семен заявили, что могут ослепнуть от источаемого им света. А потом был Зимов, принципиально отложивший все в сторону на пару со слесарем и представивший свой труд.

Глава 7. Варлам.

Песчанин стоял посреди комнаты перед десятью мужчинами. Осмотрев последнего, он подошел к столу и, присев на угол, закурил папиросу. Отсюда он продолжал молча смотреть на стоявших перед ним. Кто-то из философов сказал, что первые впечатления о человеке зачастую оказываются самыми верными. Именно это сейчас и происходило: Песчанин пытался осмыслить свои первые впечатления.

Чуть в стороне стоял человек, который привел их сюда. Это был Варлам.

После памятного разговора Варлам три дня беспробудно пил и кутил, не помня себя. Впрочем, нужно отдать ему должное, языком он не болтал, хотя вся воровская общественность пребывала в недоумении. Уже было известно о том, что купец получил обратно свою жену, известно было и то, что его обидчиков примерно наказали, закопав в землю всех до последнего члена банды. Но вот кто это сумел сделать, оставалось неизвестным.

Пытались подкатить к Варламу, интересуясь по поводу его фарта, благодаря которому он так широко гуляет, а гулял он и впрямь широко, угощая всех встречных-поперечных, притащив на свое гульбище чуть не всех владивостокских шлюх, щедро оплачивая их услуги. Однако о своем фарте он предпочел промолчать.

Выводы напрашивались сами собой, но как вор все это провернул, оставалось непонятным, выведать у него самого так ничего и не удалось. Вот только его ватажникам это не понравилось, так как если это и впрямь провернул их бугор, то они в этом не участвовали, а стало быть, не имели с того ни полушки. О том же, что сами отмахивались только от самой мысли, чтобы пощипать обнаглевших, но вооруженных до зубов хунхузов, теперь они предпочитали не вспоминать. А вот затаить обиду на Варлама – это легко. Так же легко у них получалось и гулять за его счет, не гнушаясь и шлюхами, щедро оплачиваемыми бугром.

Наконец, вынырнув из пьяного угара, он вдруг обнаружил, что от десяти тысяч его доли осталось только пять: где, когда, а главное – как? – он сумел пропить за три дня ПЯТЬ ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ, Варлам не представлял. Огромные деньги просто протекли, как вода сквозь пальцы, и попросту растворились.

После этого он по новой взвесил слова Антона и пришел к выводу, что вернуться к этой жизни он всегда успеет, а попытаться вырваться из этого не слишком-то и комфортного для него образа жизни никогда не помешает.

Казалось бы, вот он, шанс, огромные деньги по нынешним временам – чем не возможность начать новую жизнь, – но, как оказалось, этого было недостаточно. Оказывается, для того чтобы вырваться из того круга, в котором он пребывал, ему нужен был проводник, тот, кто указал бы путь, а главное – сумел бы удержать его, если бы он решил с него свернуть. Нелегко далось ему это решение, ох, нелегко, но отвращение к такой жизни, вдруг проснувшееся в нем, было так велико, что он все же перешагнул через себя. Эти трое, словно не от мира сего, пугали и вместе с тем дарили уверенность в том, что быть рядом с ними куда полезнее.

Придя к Песчанину, он заявил, что согласен попытаться изменить свою жизнь, если Антон Сергеевич еще не передумал насчет своего предложения.

– Варлам, а ты хорошо подумал? Я ведь ни слова не соврал про холод и голод. Все это непременно будет.

– Верю. Но также верю и тому, что сколько веревочке ни виться… Сахалин-то… Там тоже и холод и голод, вот только света в окошке нет. Вы не подумайте, оно, конечно, от меня сейчас как от пивной бочки несет, и голова раскалывается, да только я ведь все время думал о ваших словах. Пил, угощал, смотрел вокруг и понимал, что не мое это. Не нравится мне все это. А когда увидел, сколько сумел прокутить за три дня, то окончательно понял, что дураку и железный хрен ненадолго. В общем, если вы мне не соврали, то я ваш, с потрохами.

Вот тогда-то он и получил новое задание, а именно – подобрать десяток человек из своей среды, которые так же, как и он сам, захотели бы изменить свою судьбу, на тех же условиях, что и Варлам. Но только эти люди не должны были быть деловыми и не должны были иметь увечий.

– Что же, парни, вы мне подходите, – в очередной раз пыхнув папиросой, произнес Антон, вот только не было в его действиях и жестах ни тени пренебрежения к стоящим перед ним. – Вы отправитесь на одну заимку, где вот этот человек будет выбивать из вас всякую дурь. – Песчанин кивнул в сторону Гаврилова. – И помни, Семен, если к исходу у тебя не останется ни одного человека, то ничего страшного: просто мы подобрали не тех людей. А сейчас подождите за дверью.

Все, в том числе и Варлам, вышли в коридор, а Гаврилов тут же набросился на Антона:

– Командир, мы так не договаривались. На кой черт ты вешаешь на меня этих парней? И что я должен с ними делать?

– Опять ты за свое, Гризли. Да не переживай ты так, не вручаю я тебе в руки их жизни. Все очень просто. К тебе прибыли новобранцы, и тебе предстоит провести для них курс молодого бойца по усиленной программе. Это-то тебе знакомо как никому другому. Ты должен будешь убить в них весь гонор и сделать послушными твоей воле. На все у тебя времени до весны, но к весне у нас должен быть сформирован десяток стойких, умелых и, главное, преданных бойцов. Собственно, я это и затеваю только для того, чтобы заполучить десяток преданных парней, а если благодаря тебе они вдруг станут уважать самих себя, это уже многого стоит.

– Если им провести курс молодого бойца, через который прошел я, то у нас уже через неделю не останется никого.

– Это если проводить просто отбор. У тебя задача несколько иная – у тебя будет происходить естественный отбор. Уйти можно будет только ногами вперед.

– Они же уголовники. Порешат меня к едрене фене.

– Не порешат. Я с дядькой Антипом сговорился, он там с сыном будет. Они в зиму обычно охотятся, но я им такую плату пообещал, что не переживай: ночью не порешат, а как днем не подпустить к себе – ты и сам разберешься. Оружия там от хунхузов осталось в достатке, патронов подкупим, благо Варлам от щедрот душевных выложил мне оставшиеся пять тысяч – оно, конечно, только на хранение, но все легче: строительство и оборудование мастерских в хорошую копейку влетят. Ты даже не представляешь, сколько стоят станки. Такое впечатление, что их из чистого серебра изготавливают. Придется все по минимуму закупать, лишь бы хоть какое-то производство запустить.

– Так, может, ну его на хрен? Время еще есть. Закупим товар – и в Магаданскую область.

– Нет еще такой.

– Да какая разница, ты-то понял. Денег хватит и на товар и на фрахт шхуны. Ну, позимуем, потерпим лишения. Зато на следующий год – вот они мы, с сотней тысяч, а то и больше.

– Экий ты быстрый. У тебя уже и связи налажены, и инородцы в очередь выстроятся с пушниной. Да они с амерами предпочитают иметь дела да с теми, кто на Камчатке да в Гижиге сидит, а мы для них никто, и звать нас никак. К тому же тамошние купцы нас тут же сдадут и не поморщатся: конкуренты как-никак. Так что если туда соваться, то с бумагами, выправленными чин по чину, чтобы, как говорится, комар носа не подточил. А как там уже дела будем вершить – разберемся на месте. К тому же то, что мы сэкономим время, это только иллюзия, на самом деле мы его потеряем. В одиночку нам этого дела никак не потянуть. Нужна команда. Вот ее формированием ты и займешься. Общий котел, общие переживания, ненависть и злость, если они единодушны, – они сплачивают, не мне тебе рассказывать. К весне эти ребята должны друг за друга, и за нас желательно, горой стоять. А к этому времени, глядишь, и с бумагами будет порядок.

– А на хрена из них бойцов-то делать?

– А как ты думаешь, много мы сами сумеем намыть золотишка? Я хотя на приисках никогда не бывал, но подозреваю, что врукопашную на выходе окажется не так чтобы и много.

– И как быть?

– Как, как… Людей нанимать и тащить на прииск, а это никак не меньше полусотни человек. Спросишь, где мы сумеем столько найти? А на Сахалине. Там полно народу, который и рад бы выбраться после отсидки, да возможности нет – нечем заплатить за билет, а отсюда сейчас только морем, железная дорога лишь в третьем году заработает. Так что работников на прииск мы найдем, если они будут знать, что их проезд домой будет оплачен.

– А ты представляешь, что это будут за ухари?

– Разумеется. Вот поэтому нам и нужно иметь с десяток подготовленных бойцов. Теперь дошло?

– Дошло, – недовольно буркнул Гаврилов. – Варлам должен обязательно остаться?

– Было бы неплохо, но и ему спуску не давай.

Часть третья. Зима 1898/99 года.

Глава 1. Золотопромышленник.

На улице вьюжила метель. Хабаровск вообще в этом плане очень неудобный город. Если лето, то жаркое и душное, что самое поганое – при практически полном безветрии; если только июнь дождливым выдастся, а так – сплошное пекло. Если зима, то обязательно морозы, которые никогда не поднимаются выше двадцатиградусной отметки, и ветер. Ветер практически не утихает, забираясь под одежду и бросая в лицо снежную крупу, делая и без того холодную зиму еще холоднее. С весной и осенью и вовсе все просто: их практически и нет – так, небольшой переходный период от зимы к лету и наоборот. Именно такое впечатление в свое время о Хабаровске сложилось у Антона с тех времен, когда он вынужденно проживал здесь у тетки. Тот Хабаровск и этот отличались столь же сильно, как и Владивосток нынешний от Владивостока, который помнил он. Конечно, Хабаровск сейчас был гораздо больше, многие из зданий на Муравьева-Амурского он помнил и по прежним, или будущим, совсем запутался, временам, но тем не менее совсем не походил на то, что помнил Антон.

Услышав очередное завывание ветра за окном, Антон непроизвольно поежился и инстинктивно потянулся к стакану с горячим чаем. Глоток обжигающего напитка внес некую гармонию. Вон там, за окном, завывает ветер, а он сидит в тепле ресторанчика и попивает горячий живительный чай. Хорошо.

– Здравствуйте, Антон Сергеевич.

Песчанин поднял взгляд и увидел перед собой немолодого, худощавого телосложения мужчину, одетого во вполне приличный костюм, однако вся его манера держаться говорила о том, что за костюмом он следит весьма придирчиво. Такое просматривается у двух категорий людей. К первой относятся педанты – они всегда аккуратны во всем: и в делах, и в отношении одежды. Ко второй – те, кто должен выглядеть хорошо, но не имеет достаточных средств, чтобы позволить себе лишнюю пару брюк. Поэтому они вынуждены прилагать все силы к тому, чтобы вещи служили как можно дольше. Стоящий перед ним человек относился ко второй категории, это Антон выяснил доподлинно.

– Здравствуйте, Виктор Петрович. Присаживайтесь, пожалуйста. Обедать будете?

– Да я как-то…

– А вот я пообедал бы. Я специально ничего не заказывал. Это, – Антон показал на стакан чая, – так, под настроение. Метель, знаете ли, а я в тепле и с горячим чаем.

– Да вы романтик.

– Скажем так, иногда накатывает. Так как, составите мне компанию?

– Ну, если только за компанию… – развел руками Пронин – мол, я не напрашиваюсь, но раз уж так, то извольте.

Антон сделал знак официанту, который уже заранее был предупрежден, и тот, уловив сигнал, тут же развил бурную деятельность. Особыми яствами стол не блистал, но все было хорошо приготовленным и вкусным. О делах Песчанин не заговаривал, давая возможность Виктору Петровичу насытиться: ему было прекрасно известно, что этот чиновник редко позволяет себе подобные выходы, так как его жалованья едва хватает, чтобы содержать большую семью. Собственно, именно по этой причине он и остановил свой выбор на нем.

– Ну-с, Антон Сергеевич, чем обязан вашему приглашению? – когда с основными блюдами было покончено и голод утолен, решил приступить к делу Пронин.

– Виктор Петрович, дело в том, что я имею некие соображения по развитию Приамурского генерал-губернаторства и уверен, что мои соображения непременно заинтересуют генерал-губернатора, но я не уверен, что мне по силам попасть к нему в ближайшее время. Насколько мне стало известно, на прием к нему стремятся слишком многие, а я личность, мягко говоря, никому не известная. Эдакий чертик из коробочки. Так что могу провести в Хабаровске не меньше месяца, а то и двух, пока его превосходительство соизволит меня принять. Времена нынче неспокойные – то одно, то другое, – эдак может протянуться и до весны, а вот времени-то у меня и нет.

– Помилуйте, но я-то тут при чем? Я просто один из секретарей, и не более того. Поверьте, я хотел бы вам помочь, но боюсь, что устроить вам прием в кратчайшие сроки мне не по силам.

– «Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе…».

– Абсолютно верно подмечено. Очень жаль, но…

– Виктор Петрович, в этом конверте два ваших месячных жалованья. – Песчанин подвинул по столу в сторону чиновника упомянутый конверт. – Не надо делать такие глаза и смотреть на меня, как на страшного преступника. Да, мы мало с вами знакомы, но я знаю, что вы иногда принимаете, скажем так, подношения за оказание тех или иных услуг. Я не прошу вас нарушать закон. Я не прошу вас пытаться изменить списки очередности приема у генерал-губернатора, ни о чем подобном нет и не может быть речи. Давайте вы сначала выслушаете меня, а потом примете решение. Так вот. Я хочу начать освоение земель на побережье Охотского моря – там, где на сегодняшний день есть только один, с позволения сказать, город – Гижига с населением в две сотни человек, который приносит дохода в год аж целых тридцать рублей, ну, может, чуть больше. Уже через пару-тройку лет эти места смогут приносить гораздо более ощутимую прибыль – я думаю, сумма будет исчисляться десятками тысяч рублей, а возможно, перевалит и за сотню. Не стану говорить о больших суммах, так как с уверенностью сейчас утверждать не могу, но поверьте, это не пустые слова. При всем при этом от казны мне ничего не надо, я все сделаю на свои средства. В отличие от меня, вы имеете прямой доступ к Николаю Ивановичу – понимаю, вы не каждый день бываете у него, но все же. От вас требуется только одно: при очередном посещении кабинета генерал-губернатора обмолвиться, что, мол, есть один господин, который подал прошение об организации поселения в бухте Волока. – Именно так в те времена прозывалась Нагаевская бухта. – Насколько мне известно, Николай Иванович по праву занимает свой пост, а потому не заинтересовать его эта информация просто не сможет.

– А прошение уже подано? – задумчиво поинтересовался Пронин, что Антон воспринял как добрый знак.

– Разумеется, все как и положено, в установленном порядке. Оно со вчерашнего дня уже находится в канцелярии.

– Это все, чего вы хотите?

– Это все. Я не прошу от вас каких-либо гарантий. Только одно – донести до сведения Николая Ивановича о наличии моего прошения.

– Хорошо. В этом и впрямь нет ничего предосудительного. Право, я бы и без вознаграждения…

– А вот этого не надо. Скоро Рождество, давайте будем считать это моим рождественским подарком вашим домашним, а уж что им купить, вы решите сами, я – увы, не знаю их желаний и чаяний, вам это будет куда сподручнее.

Уведомление о том, что генерал-губернатор ожидает его на прием назавтра в первой половине дня, в гостиницу доставили накануне вечером уже через два дня. Признаться, Антон предполагал, что дело не затянется слишком долго, но никак не ожидал такой оперативности.

В резиденцию генерал-губернатора он прибыл буквально к началу рабочего дня. Время конкретно указано не было, к тому же в этот день Гродеков не принимал просителей, а значит, собирался переговорить с ним в какое-либо окно в своем плотном графике, а когда оно появится, судя по всему, не знал и он сам. Поэтому Антон вооружился терпением и, оккупировав один из стульев в приемной, стал ждать, когда его соизволят принять.

Нет ничего хуже ожидания. И без того взволнованный еще с утра, с каждой минутой он волновался все больше и больше. Через два часа он вдруг поймал себя на том, что нервно трясет ногой, а руки непроизвольно суетятся, словно живя своей собственной жизнью, то теребя обивку стула, то оправляя костюм, или машинально лезли в карман, извлекали носовой платок и, немного помяв его, вновь возвращали обратно. Все это происходило абсолютно без участия в этом процессе мыслей Антона, которые сейчас полностью были заняты предстоящим разговором. Он все время проигрывал в голове предстоящий диалог и даже пытался вести эту самую беседу, выдвигая свои аргументы и отвечая на возможные вопросы генерал-губернатора.

Песчанин не сразу понял, что обращаются именно к нему, когда адъютант предложил ему пройти в кабинет. Когда наконец до него дошел смысл слов адъютанта, он нервно выпрямился, проделав это настолько стремительно, что едва не опрокинул стул, прокашлялся и нервно одернул костюм, словно на нем был надет китель.

– Да вы не волнуйтесь так, Антон Сергеевич.

Эти слова молодого офицера словно что-то переключили в нем. Да что в самом-то деле такого, ему ведь не впервой общаться с генералами, ну адмиралами, – подумаешь, что те были еще советской закваски, – гонору и спеси в них было столько, что в этом они ничуть не уступили бы нынешним, а возможно, и переплюнули бы их. Он вдруг успокоился, в нем вновь проснулся молодой, дерзкий и самоуверенный лейтенант, и именно он переступил порог кабинета.

– Здравия желаю, ваше превосходительство.

– Полноте, Антон Сергеевич. Насколько мне известно, вы человек гражданский. Здравствуйте. Проходите, присаживайтесь.

Гродеков говорил мягко, с легкой иронией, глядя на Антона умными глазами сквозь небольшие очки на круглом лице с высоким лбом из-за начавшегося выпадения волос. Но несмотря на мягкость, с которой он его встретил, Антон прекрасно рассмотрел, что этот среднего роста плотный мужчина кавказской внешности имел стальной характер и сильную волю в сочетании с умом – это весьма весомо. А всего этого у него хватало с избытком: иной не сумел бы в кратчайшее время разделаться с бунтовщиками и фактически оккупировать Маньчжурию. Вернее, это он еще сделает через полтора года, пока же на это ничто не указывает – есть разрозненные выступления, беснуются хунхузы, но открытого противостояния нет.

– Честно признаться, меня сильно заинтересовало ваше прошение, а Виктор Петрович расписал вас как человека целеустремленного и делового. – О как. На такую поддержку Антон не рассчитывал – что же, плюсик Виктору Петровичу: похоже, стоит к нему присмотреться повнимательней. – Однако, – продолжил Гродеков, – в вашем прошении все как-то лаконично. Хотелось бы подробностей. Я вас слушаю. Не нужно смотреть на часы. Да, я не имею лишнего времени, но тут уж, как говорится, все зависит от вас.

– Ваше превосходительство, я не буду лицемерить и разглагольствовать о пользе для Отечества, также не стану утверждать, что интересы России для меня превыше всего. – Удивленный взгляд, и вместе с тем несколько построжевший. Притормозить бы. Да куда там. Как говорится, Остапа понесло. – Дело в том, что я, как и большинство подданных его императорского величества, в первую очередь думаю о своей выгоде, но если личная выгода идет на пользу России, то в этом случае я имею полное право говорить о том, что мои чаяния направлены на пользу моей Родине. Мы – богатейшая страна, но отчего-то этими богатствами в ряде мест пользуются те, кто нагло грабит нашу Родину. Сахалин, Камчатка, побережье Охотского моря, огромные рыбные запасы разграбляются японцами, которые ежегодно вылавливают сотни тонн лососевых – и ни копейки не поступает в казну России, но пополняется казна японская. Побережье Чукотки, десятки американских судов пристают к ее берегу, где невозбранно бьют морского зверя, ведут беспошлинную торговлю с инородцами и опять-таки разграбляют тем самым богатства России. Мало того, имеются сведения, что некоторые подданные Америки безбоязненно разрабатывают золотые залежи на Чукотке. Это известно всем, это известно вам. Да, на уровне слухов, а что-то и доподлинно, – где-то это политика, в которую мне вмешиваться не след, где-то бездоказательные сведения, но сути это не меняет. Уже не одну сотню лет стоит город Гижига, но прибыли от него нет никакой, кроме той, что он определяет принадлежность местности России. Я хотел бы получить ваше соизволение на закладку нового поселения на побережье Охотского моря в бухте Волок. Бухта очень удобна для возведения порта, к тому же неподалеку расположены реки, в которые идет на нерест лосось и кета, что позволит поставить рыбный завод. На Камчатке есть маленький туковый заводик, но это ведь капля в море. Тук – это просто побочный продукт, тогда как можно наладить выпуск консервированной рыбы и красной икры, которые возможно сбывать как в Японии, так и в Китае и в Америке. К сожалению, снабжать этой продукцией центральные районы России затруднительно ввиду отсутствия возможности транспортировать эту продукцию. В тех краях есть мех – не так много, как на Чукотке или Камчатке, но все же. Только это принесет прибыли для нашей страны, а главное, будет способствовать заселению пустующих земель, которые фактически только номинально входят в состав Российской империи. Но и это не главное. Главное – это то, что в тех краях есть богатые залежи золота, но его никто не добывает. А какие выгоды кроются за этим, не мне вам объяснять. Дополнительные средства на развитие края, выделение средств для кредитования новых переселенцев, я уж не говорю об остальном. Да, я прошу о предоставлении возможности мне заработать, но разве это не на пользу России?

– Впечатляющая речь, – задумчиво произнес Гродеков. – Насчет золота. Вы имеете достоверные сведения о залежах?

– Нет, ваше превосходительство. К сожалению, я обладаю только слухами, но, как говорится, нет дыма без огня. Я уверен в том, что там имеются богатые месторождения, – необходимо произвести разведку местности, но результат непременно будет.

– К сожалению, у генерал-губернаторства сейчас нет средств для отправки туда геолого-разведывательной экспедиции, – с сожалением разведя руками, произнес Гродеков.

– Но я и не прошу, ваше превосходительство, финансировать экспедицию. Ее организацию, как и все остальное, о чем я говорил, я осуществлю за свой счет. Я хотел бы приступить уже будущей весной, но для этого мне нужно ваше соизволение.

– У вас достаточно средств, чтобы осуществить все то, о чем вы говорили?

– Нет, разумеется. Но у меня достаточно средств, чтобы организовать разведывательную партию и организацию фактории. Так что даже в случае если в будущем году не удастся обнаружить золотоносной жилы, то у меня будут средства, чтобы продолжить поиски в следующем году. К сожалению, возникновение поселения будет возможно только в случае обнаружения золота, так как в противном случае мне попросту недостанет средств, чтобы начать развивать рыбную отрасль.

– Не так много найдется желающих поселиться в тех суровых местах. Та же Гижига еще только полвека назад имела население около пяти сотен человек, но люди ушли оттуда.

– Вы абсолютно правы. Поэтому я планирую предоставить людям возможность просто заработать. Будут приезжать туда на договорной основе, к примеру, на два года, после чего, подзаработав, смогут вернуться к себе домой. Уверен, что найдутся и те, кто захочет остаться, если людям создать нормальные условия. Это дело не одного года, но многолетняя перспектива, в положительном результате я не сомневаюсь. К тому же возможно будет ускорить этот процесс.

– И каким же образом?

– Каторга, ваше превосходительство.

– Сахалин – тоже каторга, но, несмотря на все их победные реляции, на сегодняшний день Сахалин не способен сам себя прокормить, я уж не говорю о том, что там тоже в достатке и рыбы, и строительного леса, и каменного угля, есть сведения о наличии нефти. Отчего вы уверены, что у вас все будет иначе?

– Потому что я в это собираюсь вложить свои деньги, все, что у меня есть, и потому что я собираюсь работать, работать не разгибая спины и не покладая рук, и того же буду требовать от остальных. Если я потерплю неудачу, то потерплю неудачу только я, России это не будет стоить ни копейки. Если я выиграю, то выиграет и Россия. Все просто.

– Убедительно. Но только в том случае, если вам действительно удастся найти месторождение золота, вот только я если и слышал, то о золоте на Колыме, а это весьма далеко от Охотского моря. Не боитесь потерять все?

– Боюсь. Но если получу ваше соизволение, то не отступлюсь.

– Вы действительно целеустремленный человек, Антон Сергеевич. Хорошо. Вы получите то, о чем просите. Я как генерал-губернатор обязан поощрять и поддерживать предприятия, идущие на пользу как региона, так и России в целом, а уж о расселении на необжитые территории и говорить не стану. Итак, вы получите разрешение на разведку и добычу золота с последующей регистрацией разведанного участка, кроме того, вы получите разрешение на обустройство на берегу бухты Волок поселения и организацию рыбного завода, добычу рыбы и реализацию рыбной продукции и на открытие меховой компании. Я все верно понял, Антон Сергеевич?

– Не совсем, ваше превосходительство.

– О каторге или вольных поселениях пока не может быть и речи. Вот если вы добьетесь хоть каких-то результатов, то обещаю вам вернуться к этому вопросу.

– Простите, но я о другом.

– Слушаю вас.

– Я прошу освободить будущий прииск от налогового бремени с момента его запуска на два года – это позволит иметь куда больше средств для развития нового поселения и рыбной отрасли. Уже через два года доходы начнут поступать не только от прииска, но и от добычи рыбы.

– Однако. Вам в рот палец не клади – оттяпаете руку по самый локоть. Но так не пойдет. Во-первых, этот вопрос мне надлежит решать с его величеством, а сейчас это преждевременно: месторождение-то не обнаружено. Во-вторых, я не смогу добиться полного освобождения от налогового бремени. Но… Сейчас золотопромышленники имеют только треть от добываемого золота. Так вот, я могу гарантировать вам, что постараюсь добиться послабления для вас. Скажем, в казну вы будете отчислять только треть, треть же будете обязаны вкладывать в развитие поселения. Полноценного поселения, и возможно, организацию каторги или вольного поселения. Как вам такое?

– Проси все и сразу – получишь столько, сколько нужно.

– Как, как вы сказали? «Проси все и сразу – получишь столько, сколько нужно». Ха-ха-ха. Ей-богу, отлично сказано, я запомню. Не расстраивайтесь преждевременно, – утирая выступившие слезы, успокоил Антона Гродеков. – Я хозяин своему слову и намерен его сдержать.

Глава 2. Курс молодого бойца.

Конечно, Варлам говорил о тяжелом физическом труде, но то, с чем они столкнулись, превзошло все их ожидания. Ежедневные физические нагрузки до седьмого пота и зверь-инструктор. Они даже представить себе не могли, что им предстоит бегать кроссы и ходить на лыжах по пересеченной заснеженной местности с вещмешками, набитыми песком, выполнять различные упражнения на спортивных снарядах и заниматься строевой муштрой.

В первый же день один из парней отказался повиноваться Гаврилову, за что был жестоко бит, а затем все же занял свое место в строю с вещмешком на плечах. В другой раз на него набросились сразу четверо, но и они были успокоены не менее жестко.

При всем при этом на заимке царил сухой закон, и новобранцы проклинали тот час, когда согласились на предложение Варлама. Впрочем, тому было ничуть не слаще, так как если он и был привилегированным, то об этом, по прикидкам парней, явно ничего не было известно Гаврилову.

Наконец к исходу второй недели они начали понемногу втягиваться в привычный уклад жизни. Ежедневные пробежки уже не казались таким уж непреодолимым занятием. Физические нагрузки становились постепенно привычными, уже ставшая обыденной острая боль во всем теле начала отступать.

Возможно, они и плюнули бы на все и подались бы восвояси – незнание местности едва ли остановило бы их, так как они понимали, что находятся неподалеку от Владивостока. Но что-то их удерживало. Там, откуда они пришли, у них была вполне разгульная жизнь, когда улыбался фарт, однако они находились под постоянной опасностью быть арестованными и прогуляться до Сахалина. Здесь же у них всегда был сытный обед, который прекрасно готовил хозяин заимки или его сын, добротная одежда, причем не в одном комплекте, добрая банька и чистые постели, а не провонявшие лежаки ночлежек и малин со скачущими блохами и вшами, въедливыми и ненасытными клопами.

Через месяц все уверились в том, что их, несмотря на высказывания Варлама, готовят к какому-то гоп-стопу, так как их начали обучать рукопашному бою. Учиться драться им понравилось, хотя и здесь поблажек не было никаких. Гаврилов при отработке приемов методично выбивал из них дух и требовал того же от них в работе парами.

Правда, отрабатывая те или иные приемы, Гаврилов старался не покалечить их и не нанести другого какого серьезного увечья, но этим его лояльность и ограничивалась. Если он видел, что, работая в паре, кто-то не в меру проявляет мягкость, то тут уж доставалось обоим.

– Запомните, я вас готовлю не для того, чтобы вы на Масленицу вышли на лед и от души намяли бока парням с соседней улицы. Ваша задача – выжить, а для этого нужно быстро и эффективно вывести противника из строя.

– Быстро и как?

Ага, это Панков. Хороший парень, выносливый, сообразительный, родом с Камчатки, когда-то ходил там с купеческими караванами. Потянулся на материк за сладкой жизнью, а в результате… И рад был бы вернуться обратно, да не представлялась возможность: если были деньги, то не было парохода, если был пароход – не было денег. Замкнутый круг. Любитель глупых и не очень вопросов. Ладно.

– Панков, в паре со мной.

– Есть. – Голос парня звучал безрадостно, и он понуро побрел к Гаврилову.

– Быстро и эффективно – это вот так.

Что именно произошло, никто не разобрал, но смысл слова «эффективно» дошел до всех. Никто не успел и глазом моргнуть, как противник Семена уже лежал на земле, издавая болезненные стоны, скрутившись в рогалик и суча ногами.

– Если вы не поняли, что именно произошло, то, значит, я был быстр. А то, что этот умник сейчас лежит и не может сказать «му», называется эффективностью. Еще вопросы есть? Вопросов нет. Вот и ладушки. Разбились на пары. Эй, Панков, потом будешь себя жалеть и выставлять напоказ свои болячки. Была команда разбиться на пары.

Все еще постанывая и роняя тягучую слюну, парень поднялся на ноги и в скрюченном состоянии направился к своему напарнику, которым был парень лет двадцати пяти, носивший фамилию Зубов.

– Сильно досталось? – заботливо поинтересовался он.

– А сам не видишь? – все еще будучи в корчах, вспылил Панков, но только как ни зол он был, из горла все же раздался скорее сип, чем слова.

– Ничего, кореш. Мы этого фраера сделаем. Сегодня же ночью и сделаем. Век воли не видать.

– А ты что, у хозяина бывал? – уже приходя в себя, поинтересовался Панков.

– Нет, – растерянно ответил Зубов.

– Ну так и неча.

– Эй, гаврики, что было непонятно?

– Все понятно, командир, – поспешно ответил Зубов.

– Ну так встали – и работайте.

– Есть.

– Есть, – вторил ему болезненный голос Панкова. Господи, да когда же закончится этот день и наступит ночь!

Казалось бы, уже привыкли к нагрузкам, и бег и спортивные снаряды уже давались куда легче, они начали втягиваться в ритм. И вот – новая напасть. Нет, заниматься рукопашным боем было интересно и увлекательно, но, как выяснилось, это было связано со значительно возросшими нагрузками и болью. Господи, как же это было больно – учиться побеждать противника без применения оружия!

Семен вышел из-под навеса, где принимал пищу с остальными, хотя и за отдельным столом. День прошел штатно, правда, он не раз и не два наблюдал злобные взгляды со стороны Панкова, не предвещавшие ничего хорошего, ну да к этому он уже привык. Нужно просто не подставляться – и все будет тип-топ. Что за…

Семен едва успел уйти в сторону и перехватить руку с обломанным суком, острый конец которого вполне мог пропороть его шкуру и намотать на себя внутренности. Парней предусмотрительно держали подальше от всего колющего и режущего, но, как видно, голь на выдумки хитра.

Гаврилов с силой вывернул руку, сжимающую острую ветку, и, заломив ее, мертвой хваткой вцепился в горло – так, чтобы не передавить трахею, но и чтобы жизнь медом не казалась, а так, с овчинку. Вторая тень метнулась в его сторону весьма стремительно, и нападающий вроде все сделал, как учили, вот только его острая большая щепа, оригинал, вспорола воздух, самого его немного пронесло вперед, а затем в его поясницу врезалась нога Семена. Как он сумел столь ловко среагировать, будучи занят другим противником, который только своим наличием должен был стеснять движения командира, никто так и не понял. Но Гаврилов извернулся и, превышая удерживаемого по массе, смог оторвать его от земли и крутануться, не только уйдя с линии атаки, но и, обернувшись вокруг своей оси, нанести с разворота удар правой ногой в район поясницы второго нападавшего. Чего это стоило первому, лучше и не думать, так как он немилосердно захрипел, уже закатывая глаза, а рука слегка хрустнула – или разрыв связок, или вывих. Гаврилов оттолкнул его в сторону уже лежащего.

Оба нападающих, скуля как побитые собаки, валялись на земле. Семен мгновенно перетек в сторону, готовый к новому нападению, но остальные стояли неподалеку, наблюдая за происходящим с открытыми ртами. Ага, нападений больше не предвидится. Так кто там? Панков и Зубов – эти двое познакомились уже здесь, но успели сдружиться.

– Зубов, пошевели ногами. Я говорю, пошевели ногами, или я их тебе сейчас оторву. Ага, позвоночник цел, остальное мелочи. Панков, как рука? Пошевелить можешь?

– А-а-хр-р!!!

– Давай глянем.

Семен присел и стал вдумчиво ощупывать плечо. Вроде вывих, может, и разрыв связок – лучше бы не надо, не то надолго выбудет из строя, а сейчас это нежелательно. Чертовы умники, если бы не догадались вооружиться палками, глядишь, и увечить не пришлось бы. Послышался противный хруст, и Панков, закатив глаза, потерял сознание. Семен еще раз ощупал плечо и после того, как принесли бинт, наложил тугую повязку.

– Запомните, парни: если есть оружие – используйте его, если нет – используйте все, что под рукой, если нет ничего и руки перебиты – у вас есть зубы. – Когда оба горе-нападавших пришли в себя, Семен решил провести разъяснительную работу: просто так оставлять это было нельзя. – Панкову и Зубову за сообразительность объявляю благодарность. За нападение на своего боевого товарища – пять нарядов на работы.

Благодарность – это хорошо, а вот с нарядами на работу… Дядька Антип уже и позабыл, когда он управлялся по хозяйству. Вся скотина была обихожена, так что просто лоснилась, сажки для свиней сияли чистотой, вгоняя в шок бедных пятачков. Две коровы недобро косились на парней, подрядившихся чуть не каждый вечер или утро очищать их от лепешек, в которые они всякий раз ложились, да и сами стойла были даже отскоблены – куда там полам в доме самой рачительной хозяйки! Да и кто их только не доил. Бедные животные сначала было хотели показать свой норов, да пришлось огрести по бокам и терпеть неумелые, грубые руки. Все это парни проделывали только после отбоя или до подъема, так как время тренировок на всякие глупости Семен тратить не хотел.

В общем, парням предстояло выполнять поручения дядьки Антипа по хозяйству в течение пяти дней, причем тратить на это свой сон. Старый охотник как-то заявил Семену, что такой чистоты у него не было, даже когда жива была его жена, так что он больше ничего не может придумать. На что Семен резонно ему заявил, что ему вполне прилично платят, так что пусть придумывает занятия его парням, чтобы дурь побыстрее выветривалась из их голов. Ничего не может придумать – пусть разбирают по бревнышку сарай или дом, а потом собирают заново. В общем, это проблемы только дядьки Антипа, а если ему что не нравится, то пусть задает вопросы тому, кто с ним договаривался, – а это не он, Семен, так что жалобы старика его не интересуют.

Ранним утром в середине января на заимке появился Песчанин, сияя как медяшки на корабле после приборки, или как новенький золотой, только вышедший с монетного двора, – как говорится, кому что нравится. Едва увидев друга, легко соскочившего с саней, Семен понял, что их дела идут просто замечательно и длительная поездка в Хабаровск увенчалась полным успехом.

– Здорово, Гризли.

– И тебе не хворать, командир. Вижу, все в норме.

– А ты как думал. Время есть?

– Есть. Сегодня дядька Антип парней в лес поведет, с меня только утренняя зарядка: на лыжах они и в лесу находятся. А кого это ты там приволок? Никак бабы?

– Они.

– Ну и на хрена они здесь сдались? Ты что, решил мне тут дисциплину хулиганить? Якорная цепь! – нахмурился Гаврилов.

– Ну, я думаю, не следует пренебрегать тем фактом, что у нас все же не сопливые мальчишки, а взрослые мужики. Разрядка нужна в любом случае, – лучезарно улыбнулся Антон.

– Возможно, вот девок я только двух наблюдаю.

– Ну так и поощрять нужно только особо отличившихся. Дополнительный стимул никогда не помешает.

– У тебя опыта работы с людьми побольше будет, так что, наверное, ты знаешь что говоришь. Вот только как бы грызня не началась.

– Семен, вот скажи, как ты наказываешь парней?

– По-разному бывает.

– А поощряешь? Думаешь, объявил благодарность – и бойцы рады до безумия? Должно быть что-то вещественное. То, что они могут пощупать руками. Да сейчас им хоть жалованье добавь вдвое – они отреагируют вяло, так как деньги эти им тратить негде, а в город мы их пока отпустить не можем.

– А кто сказал, что после ТАКОГО поощрения они не подорвутся и не сбегут в город, где все эти радости есть? – взъярился Семен.

– Не хотелось бы, чтобы сбежали, но уж лучше пусть это случится сейчас, чем позже, когда мы на них будем рассчитывать.

– Тоже верно, – вынужден был согласиться мичман.

– Ну так как, есть кандидаты на поощрение?

– Больше всего поощрений у Зубова и Панкова. Парни сообразительные, показатели хорошие. Опять же единственные, кто едва меня не продырявил.

– Ого. И этих ты поощряешь?

– Если эти не сбегут, то не сбегут и другие.

– А как Варлам?

– А что Варлам? Поначалу-то пытался поставить себя паханом, ну это ты помнишь, при тебе еще было. Теперь скрипит зубами, но терпит, хотя ему-то труднее всех – он ведь из блатных.

– Угу. Значит, и впрямь приперло мужика, решил все же изменить свою жизнь. А может, его премируем?

– С чего бы это? Здесь и сейчас они все равны, так что все по заслугам. Не ломай того, что уже работает как часы.

– Гризли, вот смотрю на тебя и поражаюсь: это какой же командир в тебе пропал.

– Антон, что ты еще задумал повесить на меня?

– Ничего, – простодушно улыбнувшись, ответил Песчанин.

– Антон, мы ведь не первый год знаем друг друга.

– Во всяком случае, это перспектива даже не на будущий год, так что не ломай себе голову.

– Ох, что-то мне говорит, что она у меня еще поболит, и крепко. Ну что, строю парней, что ли?

– Строй.

Десяток крепких мужиков быстро построился посреди двора, как всегда это происходило перед началом занятий, недоумевая, к чему это сейчас понадобилось: предстояли занятия с дядькой Антипом, а тот никогда не был сторонником солдатчины.

Старый охотник никогда не повышал голоса, парни ходили за ним гурьбой, но вот, как выражался Гаврилов, дисциплину хулиганить никто не пытался. Нет, были и шутки и подколки, вот только дядька Антип на них реагировал, как и положено реагировать взрослому, умудренному опытом мужику, а именно – снисходительно, как на безвинные детские шалости.

Несмотря на отсутствие в его манере обучения системы поощрений и наказаний, он умудрялся увлекать учеников настолько, что те и не думали отвлекаться на его занятиях, а материал усваивали как-то легко и непринужденно. Наверное, сказывался огромный опыт охотника и натуралиста: дядька Антип не только был кладезем охотничьей премудрости, но и очень много знал о повадках животных и мог все это преподнести настолько интересно, что парни были готовы слушать его часами. Опять же занятия происходили на свежем воздухе, в лесу, так сказать, на натуре. Из каждого выхода они возвращались с добычей – что ни говори, а котел нужно было разбавлять свежим мясом.

Тем более их удивило построение именно перед выходом в лес. Они, конечно, видели, что Антон Сергеевич – если к Семену все обращались не иначе как «командир», то к Песчанину только по имени-отчеству – привез девок, которые все еще оставались в санях. Однако они справедливо полагали, что девки предназначены для начальства, которое на весь день остается на заимке, а о профессиональной принадлежности все время хихикающих баб гадать не приходилось. Оно и понятно – если Антон Сергеевич только вернулся из города, то командир вместе с ними провел здесь уже четыре месяца и так же, как и они, не видал женской ласки. Да что там, они вообще не видели женщин все это время.

Стоит ли говорить о том, какими глазами парни смотрели на женщин, и особенно на командиров, которые вот так вот беззастенчиво показывают свое превосходство над ними. Антон, ловя злые взгляды, буквально слышал, как скрипят зубы. Но в каком бы настроении ни были великовозрастные курсанты, команду они выполнили.

– Зубов, Панков. Выйти из строя.

– Есть.

– Есть.

Парни, четко печатая шаг, вышли из строя и замерли перед начальством, буравя его угрюмыми взглядами. Антон прекрасно понимал, что творится сейчас у них на душе, и мысленно ликовал, так как, что бы они ни думали, мнение их было ошибочно. Курсанты были рослые, со здоровым румянцем. Антон припомнил, какими они прибыли сюда, и не без удовольствия отметил, что, несмотря на высокие нагрузки, они прибавили в весе и как-то раздались в плечах. Эта особенность была присуща не только им – подобные изменения он подметил у всех. Если бы он проводил с ними каждый день, как Семен, то, возможно, это и не бросилось бы ему в глаза, но месячное отсутствие позволило, как говорится, ощутить разницу.

– Вот Семен Андреевич говорит, что вы показываете самые лучшие результаты и имеете больше всех поощрений.

– Ага. И взысканий поболе, чем у других, – невольно буркнул Панков, припомнив все те наряды на работы, что им пришлось отходить.

– Ну взыскания вы уже отработали. А вот с благодарностями нужно что-то делать. С сегодняшнего дня на заимке вводится премиальный день. – Говорил он достаточно громко, чтобы его могли слышать все, слышать и делать выводы. – У вас выходной, до самого вечера. А вот эти красавицы помогут вам скрасить этот день и сделать его поистине праздничным. Баньку-то сами истопить сумеете?

– А это…

– А как…

– А мигом… Мы, значит…

– Ну вот и ладно. Идите отдыхайте.

Парни, не веря своему счастью, подхватили под ручки хихикающих и озорно стреляющих по сторонам глазками девок, повели их к баньке, которая у дядьки Антипа, нужно заметить, была большой и просторной. Одна из девок на сгибе локтя несла корзинку, в которой характерно тренькнуло, что также не укрылось от внимательно следящих за происходящим парней.

– Командир…

– Не бузи, Семен. Две бутылки сухача, ничего им не станет.

– Ну, чего рты раззявили! Будет и на вашей улице праздник! – рявкнул на оставшихся в строю Гаврилов. От его рыка все встрепенулись, сломавшийся было строй вновь выровнялся. – Варламов, – вот такая фамилия у Варлама, ничего удивительного, – выводи людей за забор. – Потом обернулся в поисках хозяина заимки и, подозвав его, тихо произнес: – Дядька Антип, ты это… Парням сейчас совсем хреново.

– Да понятно все, Семен Андреич. Не переживайте. И погоняю и увлеку. Но дело нужное вы придумали, не то одичают тут вовсе.

Как ни опасался Семен, но ничего негативного из затеи Антона не вышло. Правда, в ту ночь четверо ушли в самоволку. Как потом сообщил дядька Антип, прогулявшийся по их следам, парни повернули обратно на полпути до Владивостока. Как видно, самовольщики все же пересилили себя и решили вернуться. Это радовало. Выходило, что люди подобрались правильные, действительно желающие как-то изменить свою жизнь.

Разумеется, оставлять самоволку без какой бы то ни было реакции Антон не собирался, как, впрочем, не собирался и применять наказания. Все же ломка у парней была капитальная.

– Ну и как это понимать? – спросил Песчанин, глядя поочередно в глаза четверым самовольщикам, среди которых были и премированные Панков и Зубов.

– Дак бес попутал. Тоска взяла. Как подумаешь, что там вольная жизнь, а тут прямо солдатчина, так и вовсе от тоски выть хочется, – вздохнув, ответил за всех Панков.

– Отчего же вернулись? Ну и шли бы дальше вольной жизнью жить.

– А чего мы там не видели, в той вольной жизни. Клопов да сивухи? Оно, конечно, вольно, да только просвету-то нет.

– А здесь, стало быть, есть?

– Здесь все по-честному. Обещали, что тяжко будет, – вот оно и тяжко. Обещали холод да голод – знать, так и будет. Вот только еще обещали, что жизнь иная будет. Потом. И в то верим. Потому и вернулись, хоть и мочи больше нет.

– Знать, все же есть, раз вернулись. Ладно, парни. На первый раз наказывать не буду. Проявили слабость, но образумились, вернулись. Но в другой раз на такое не рассчитывайте.

Время шло. Еще через месяц вокруг заимки загрохотали выстрелы. Конечно, какая охота без стрельбы, так что отдельные выстрелы слышались и раньше, иногда одиночные, иногда и беглые, когда кто-то давал маху и товарищи торопились завалить дичь. Но все это в отдалении, а то и вовсе не слышались, если дядька Антип уводил парней подальше в тайгу. Но то, что творилось вокруг заимки сейчас, можно было назвать форменным безобразием.

Старый и рачительный охотник только диву давался, как можно изводить столько дорогих патронов. Но ни Антон, ни Семен и не думали сбавлять обороты. Стреляли стоя, с колена, лежа. Потом стреляли на бегу и делая короткие остановки, стреляли с перекатами, со сменой позиций. Лежали, укрывшись в складках местности, пока в них вели огонь остальные, вжимаясь в снег с еще большим остервенением, так как вжикавшая над ними свинцовая смерть только поощряла к этому.

Потом до остервенения чистили загвазданное оружие, поминая недобрым словом отцов-командиров. Вот только все эти бурчания становились все более беззлобными, а так, больше для порядку – положено начальство ругать, что тут поделаешь.

Глава 3. Первая ласточка.

В то время пока Песчанин раскатывал по командировкам, а Гаврилов пропадал на заимке, у Звонарева тоже хватало забот. Строительство и оборудование мастерских практически полностью исчерпали общую казну, того, что оставалось, должно было едва хватить на пару месяцев содержания людей на заимке и работников в мастерских. Радовало то, что все же удалось заполучить заказ для флота, – не обошлось без отката, ну да куда ж без него, родимого: российские чиновники, как всегда, отличались своей инертностью и непринятием всего нового. Одним словом, у мастерских появился заказ – деньги, конечно, не особо большие, их едва ли хватило бы на расширение производства, – что уж говорить о том, чтобы поддерживать предприятие Антона, затеявшего экспедицию на побережье Охотского моря, да еще и весьма большой компанией.

При мастерских организовали классы, в которых проводили курсы по использованию нового оборудования. Теоретическую часть взял на себя Зимов, практические занятия проводил Семен Митрофанович. Из них получился хороший тандем, результаты работы которого не заставили себя долго ждать.

Порт – он и есть порт, так что случается всякое. Как там случилось, о чем думали капитаны судов, да только случилось так, что два парохода сошлись как рыцари на ристалище. Иными словами, русский пароход «Тюлень» протаранил борт американского «Вэлруса», благо трюмы того были уже пусты. Однако скандал разразился знатный, который в скором времени разрешился, можно сказать, почти удачно для русского судовладельца – тому был назначен штраф, весьма умеренный, надо заметить, ну и ремонт судна за свой счет. Но американцы всегда отличались деловой хваткой – молодцы они, в этом не откажешь. Так вот, они сумели вытребовать для себя один интересный пункт, который предусматривал очень солидную неустойку, если ремонт «Вэлруса» не будет закончен в срок: у них-де контракт, нарушать который себе дороже. Узнав о сроках и о том, что в срок никак не поспеть, русский судовладелец Петр Ефимович буквально за голову схватился. Было отчего.

В отчаянии Петр Ефимович был готов ухватиться и за соломинку. Поэтому когда к нему вошел Звонарев и предложил осуществить ремонт американца в указанные сроки и обозначил цену, существенную такую цену, судовладелец ухватился за этот шанс, правда оговорив заранее, что если Звонарев не управится в указанный срок, то штрафные санкции тут же будут переведены на вновь созданные мастерские «Звонарев и компания». Ударили по рукам, подписали договор.

«Вэлрус» уже находился в доке, так что можно было приступать к работе. Разговор состоялся в первой половине дня, а уже во второй в док было перевезено все необходимое оборудование. Солнце еще не село, а на американце уже вовсю орудовал Семен Митрофанович, вгрызаясь в металл автогеном.

Как выяснилось, ацетилен не был чем-то из ряда вон выходящим и был известен довольно давно, вот только использовался он все больше для освещения, так как света давал в разы больше, чем другие источники. Был известен и карбид кальция, который оставалось только закупить. Так что работы по созданию ацетиленовой горелки начались сразу же, как только была доведена до ума конструкция отбойных молотков. Идея была подана, конструкция в общих чертах обрисована, так что Зимов, активно включившийся в работу, уже совсем скоро смог произвести необходимые расчеты. Правда, пришлось кое-что подправить и изменить, что в общем-то было сделать уже куда проще, так как мастерская худо-бедно уже была оборудована станками. Как бы то ни было, но к моменту столкновения пароходов первый образец автогена был уже готов и опробован, а вот работать с ним мог только слесарь их исследовательской лаборатории, – с другой стороны, и аппарат был только один.

Когда стало известно, что поврежденная обшивка, на разбор которой отводилось не меньше четырех дней, демонтирована буквально за день, все очень сильно удивились, и заинтересованные лица тут же ринулись в док. Да не тут-то было. Рабочие дока смогли рассказать только то, что была какая-то горелка с очень маленьким пламенем да срезанные и оплавленные заклепки слетали одна за другой. Действие неизвестного инструмента все могли наблюдать воочию на снятой обшивке, да и срезанных заклепок никто никуда не прятал, а вот сам аппарат узреть им так и не удалось – его уже увезли и представлять взорам общественности не торопились.

Но триумф новаторов оказался преждевременным, так как вскорости стали расползаться слухи о возможном применении газовой горелки. Оказывается, газорезка уже использовалась здесь, вот только их агрегат был куда мобильнее и компактней. Однако данное открытие ничуть не смутило Звонарева, и аппарат остался в тени. Нет у местных ничего подобного, ну и не надо. Пока.

Удивления на этом не закончились, так как получившие возможность попрактиковаться с отбойными молотками рабочие порта, проходившие обучение при мастерских, довольно сноровисто, что самое главное – быстро, довершили начатое. Как бы то ни было, но «Вэлрус» был готов и спущен на воду за три дня до назначенного срока.

Комендант порта, узнав об этом, довольно потирал руки. Получив откат, он уже продумал несколько вариантов, чтобы оправдать трату на новое оборудование, но теперь все приобретало совсем иные очертания. По всему выходило, что он принял верное решение, которое несло неоспоримые выгоды для флота. О своей прозорливости он тут же поспешил уведомить командование, не забыв в красках расписать ремонт американского судна. Что и говорить, он был на коне, а вместе с ним на подъеме оказались и мастерские «Звонарев и компания».

Полученная плата позволила подумать о расширении, а потому, не посоветовавшись с друзьями, Сергей поспешил закупить новые станки и набрать дополнительных рабочих, благо помещения изначально строились с запасом, хотя и влетели в копеечку. Как выяснилось, Звонарев оказался весьма прозорлив.

Рассказы капитана американского сухогруза, дошедшие до штатовских инженеров, возбудили их неподдельный интерес, так что уже через месяц после отбытия парохода во Владивосток прибыл инженер одной из судостроительных компаний в сопровождении четверых мастеровых, которые практически с трапа направились в мастерские.

Одним словом, с заказами проблем не возникало. Появились иные трудности. Несмотря на расширение производства, заказов оказалось неожиданно много, причем, к удивлению друзей, серьезный заказ поступил от Российского Императорского флота, и, к разочарованию коменданта порта, на этот раз об откатах Сергей больше ничего слышать не хотел.

Были вопросы и об автогене, в основном от американского инженера, но здесь его ждало разочарование. Звонарев заявил, что конструкция еще сырая и постоянно дает сбои. Да, в ремонте «Вэлруса» автоген зарекомендовал себя в высшей степени, но было немало и проблем, что не являлось вымыслом или отговоркой: проблемы действительно возникали и аппарат нуждался в доработке. К тому же, что немаловажно, они пока не могли себе позволить начать производство автогенов, а зарабатывать только на лицензиях было не так прибыльно. К тому же нужно было выяснить, что за такая газосварка уже имеет место быть здесь: не хватало еще и вляпаться во что-то. А так – поди докажи что-либо: публичной демонстрации не было, а как срезали заклепки и лишний металл, да какая, собственно говоря, разница – раскаленными ножницами. Какими ножницами? А вот это коммерческая тайна. В Звонареве вдруг проснулся делец, дальновидный и хваткий.

Но американец не был сильно разочарован, так как приобретение даже только отбойных молотков обещало немалые выгоды. Первая партия должна была быть поставлена к концу весны, что американца полностью устраивало, так как выбраться сейчас из Владивостока было несколько проблематично.

Не прекращались работы и в лаборатории, которые продолжали немилосердно съедать время Звонарева и Зимова. Сергей подолгу засиживался над своими расчетами, выжимая из своей памяти все, что только мог, – уж слишком многого от него требовал Антон. С другой стороны, он прекрасно понимал, что каждая новинка, которую он сможет внедрить в жизнь, – это кирпич в доме его будущего благосостояния, так что работал он, как говорится, не за страх, а за совесть.

Все эти работы требовали привлечения специалистов в самых различных областях, но нечего было рассчитывать найти их на Дальнем Востоке. Это позже, когда заработает Транссибирская магистраль, эта проблема не стояла бы так остро, а на сегодняшний день… Пригласить на работу в глухой край кого-либо, имея в запасе только повышенное жалованье и полагающиеся льготы, дело, можно сказать, безнадежное. Однако здесь на выручку пришел Зимов, который оказался весьма общительным человеком, а потому имел знакомых в самых различных областях. Им были направлены письма целому ряду знакомых. Роман Викторович не скупясь расписывал перспективность новой компании, только зарождавшейся на окраине империи. Он обещал достойное денежное вознаграждение, но самое главное – интересную работу с интересными людьми, полными всевозможных идей. Конец девятнадцатого века знаменовался бумом научной и инженерной мысли, тяга к новому, жажда открытий были столь велики, что возможность работы в исследовательской лаборатории должна была пересилить неудобства существования на окраине страны. Конечно, никто из тех, кто пригрелся на хорошем месте, на такое клюнуть не должен был, но Звонарев рассчитывал именно на молодежь с незашоренным взглядом, полную энтузиазма и стремящуюся к новым горизонтам.

За всеми этими заботами как-то буднично прошло венчание раба божьего Сергея и рабы божьей Анны. Гаврилов на этом знаменательном событии так и не появился, так как не мог оставить свих подопечных. Антон выступил в качестве свидетеля. Само торжество размахом не отличалось – скромно посидели в доме у родителей Анны, в обществе ближайших соседей и сослуживцев отца. Так же буднично и незаметно снимаемый друзьями домик превратился в первое тихое гнездышко новоявленной семьи Звонаревых, благо и Антон и Семен безвылазно пропадали на заимке.

Часть четвертая. 1899 год.

Глава 1. Черный оружейник.

– Андрей, а что это за человек?

Варлам недовольно поморщился в ответ на слова Антона, но заострять на этом свое внимание не стал. Он уже не раз настаивал на том, что к нему следует обращаться как к Варламу, – оно как-то привычнее и слух не режет. Так нет же. Как только он заводил эту пластинку, к нему тут же начинали обращаться как к Андрею Викторовичу, а это уж и вовсе ни в какие ворота. Понятно, что новая жизнь, понятно, что имя, данное при крещении, но вот не воспринимал он себя как Варламова Андрея Викторовича – его и Андреем-то уже много лет никто не называл, а сам он едва ли не с трудом припоминал, как его нарекли родители. Но никто из его нынешнего окружения не хотел возвращаться к кличкам и прозвищам, хоть тресни, – нравилось им, чтобы их поминали по именам, а про Песчанина и Гаврилова и говорить нечего, но вот отчего-то Антон Сергеевич Семена нет-нет, а называл Гризли, правда, не при посторонних – Варлам сам случайно слышал. Ну, так – значит, так, кто их разберет, – правда, в глубине души теплился согревающий огонек, что вот кто-то его по имени-отчеству поминает.

– Тот, кто нам нужен. Оружием приторговывает уже давно, с того и живет. Не переживайте, Антон Сергеевич, если я сказал, что все будет нормально, то так и будет. Варлам слов на ветер не бросает.

– Андрей Викторович, сколько раз повторять, что с воровской жизнью вы уже покончили. Не нравится – так ведь вас никто не держит.

– Вы это… Антон Сергеевич, не надо на «вы»-то. Неудобно как-то. Все, я понял.

Они сидели в уютном ресторанчике на Алеутской. Варламу в прошлом ни разу не довелось бывать в этом заведении, он все больше пробавлялся на Миллионке, а там и заведения и нравы попроще будут. Здесь он чувствовал себя не в своей тарелке, благо хоть Песчанин не стал настаивать на том, чтобы он оделся подобно ему, – на взгляд бывшего вора, одежда в крайней степени неудобная. Одет он был в достаточно привычные ему вещи, вот только качество сукна сразу же бросалось в глаза, а потому человека вполне обеспеченного было видно сразу.

Наконец в дверях появился тот, кого они ждали. Антон понял это по тому, как Андрей, глянув на мужчину, одетого в приличный костюм, с котелком в руке, кивнул ему, приглашая к столу. Ничего особенного. Мужчина чуть старше сорока лет, с аккуратными усиками и бородкой клинышком, по слегка выпирающему животику от одного кармашка жилета к другому протянулась золотая цепочка, часы наверняка тоже из золота. В руках легкая трость. Вот только глаза… Глаза были в постоянном движении – складывалось впечатление, что мужчина каждую секунду хочет держать в поле зрения все окружающее пространство, а еще в них угадывался хитрый и изворотливый ум.

Как показалось Антону, несмотря на то что Варламов с легкостью узнал мужчину, он был чем-то несколько удивлен. Сомнения разрешились, когда мужчина, поздоровавшись, присел за их столик.

– Эк ты, Корж, принарядился.

– Ну, так и ты не в видавшем виды пиджачке. И вообще мы в приличном месте, в приличном обществе. Анатолий Васильевич, честь имею. – Это он уже демонстративно к Антону. Представились, познакомились.

– Андрей Викторович уверил меня, что вы в состоянии решить возникший у меня вопрос.

– Андрей Викторович? – вскинув домиком брови, поинтересовался гость. Затем его взгляд остановился на Варламе, и на лице мелькнуло понимание: – Ах, вы о Варламе.

– Анатолий Васильевич, приличное место, приличное общество… – ввернул шпильку Антон.

– Ах, право, прошу прощения. Абсолютно верное замечание. Рад знакомству, Андрей Викторович.

– Ты это… Прекращай. Неймется – так Андреем величай.

– Напрасно вы так, – осуждающе покачал головой Анатолий Васильевич. – Поднялись на новую ступень – принимайте правила игры. Не правда ли, Антон Сергеевич?

– Абсолютно с вами согласен. Итак, вернемся к нашему вопросу.

– С удовольствием.

– Во-первых, мы имеем несколько единиц разномастного оружия. Оно нам ни к чему.

– Пристроим, и цену дам достойную. – При этих словах Варлам только еле слышно хмыкнул, ну да Антон и не рассчитывал на действительно честный торг – ведь этому оружейнику нужно и свою выгоду поиметь, а как известно, копейка рубль бережет.

– Во-вторых, я хочу приобрести дюжину драгунских винтовок нового образца и столько же револьверов системы Нагана. – Конечно, можно было бы подобрать и американские винчестеры, они и покомпактней, и поскорострельней, но было у Семена к ним предубеждение. Он утверждал, что «мосинка» – она попроще и понадежней будет, проверена двумя мировыми войнами. А то, что довольно громоздкая, так ничего страшного. Антон не стал спорить с Гавриловым. Хотя по виду черного оружейника понял, что товар не из дешевых.

– Дорогой товар. Вы поймите правильно, армия только-только перевооружилась, достать это оружие не так уж и просто, так что…

– Я надеюсь, цена все же не будет запредельной?

– Нет, что вы. Выставлять товар по запредельным ценам нет никакого смысла. Думаю, что по пятьдесят рубликов за карабин и сорок за револьвер будет в самый раз.

– Дороговато.

– Что поделать, товар нынче редкий. Подходите лет эдак через пять – будет куда дешевле, – елейно улыбаясь, заявил черный оружейник. На что Антону оставалось только крякнуть с досады.

– Патроны-то в комплекте идут?

– Обижаете. По полсотни штук к стволу.

– Мало. Нужно по три сотни к винтовкам и по две к револьверам.

– Остальное за отдельную плату: девять копеек.

– Боюсь, что походить по рынку и поторговаться у нас не получится, – вспомнив бородатый анекдот, резюмировал Песчанин, на что Анатолий Васильевич вновь ответил улыбкой:

– Что еще интересует?

– Пушки и пулеметы, – раздосадованный неудачной для него торговлей, буркнул Антон.

– Можно и их, да только времени займет много, а с пушками и вовсе трудно, только старого образца, но возможно, – пожав плечами, ответил собеседник.

– Вы что же, серьезно?

– Молодой человек, я вообще не приучен шутить, когда речь заходит о деньгах. Но судя по всему, ТАКИХ денег у вас нет, потому пустое это. Что-то конкретное интересует?

– Кавалерийские карабины Бердана?

– Этого хлама сколько угодно. Вот только переделанных под гражданский образец сейчас нет, уж простите. Но если согласитесь обождать, то смогу предоставить. Правда, обойдутся немного дороже. Дополнительная работа, знаете ли.

– Подойдут и армейские образцы.

– Пожалуйте, по девять рублей и опять же по полсотни патронов.

– А патроны в какую цену?

– Эти по пять копеек.

– Изрядные цены у вас, должен заметить.

– Ну, вы-то всяко-разно заработаете на них куда больше, – улыбаясь, отмахнулся оружейник.

Что тут скажешь, он четко просчитал сидящего перед ним человека и понимал, что тот намерен продавать оружие инородцам, а торгуя с ними, можно было выгадать и в десять и в двадцать раз больше.

– Хорошо. Нужна сотня карабинов и по две сотни патронов к ним.

– Итак, подведем итог. На круг получается три тысячи сто шестьдесят два рублика, как в аптеке.

– Хорошо получается.

– Это точно.

– Когда можно получить товар?

– А когда он вам нужен?

– Как можно раньше.

– Тогда через два дня. Андрей Викторович, вам не составит труда найти меня через два дня?

– Обижаете, Анатолий Васильевич, – все же принял правила игры Варлам.

– Вот и замечательно. Детали оговорим при следующей встрече. Честь имею, господа.

Глава 2. Сахалин.

И вот наконец под ногами шаткая палуба, а вокруг бескрайнее море. Конечно, палуба деревянная, шхуна довольно старая, пропахшая рыбой настолько, что, несмотря на то что суденышко простояло в порту почти полгода, запах стоял крепкий, въевшийся, казалось, в каждую деталь. Правда, к этому стойкому запаху примешивался и другой. Двадцать лошадей просто не способны не внести своей лепты в витающее в воздухе амбре.

Но от этого пьянящее чувство вновь обретенной стихии, которой он был лишен почти год, для Антона было ничуть не меньше. Он едва не прослезился от охватившей его радости. Все же море настолько въелось в него, что без него он попросту не представлял своего существования. По-своему влияло на настроение и то, что «Светлана» не имела паровой машины, так что шли под парусом. Песчанин едва переборол желание наплевать на все, заработать денег, построить парусную яхту и бороздить моря в свое удовольствие. Можно было даже устроить себе круглое лето, курсируя между разными широтами, а то и вовсе облюбовать какой-никакой островок в Тихом океане и просто жить в свое удовольствие. А что, такая возможность у него была. Вздохнув полной грудью, он решительно отмел эти поползновения. Раз уж решил, то нужно действовать.

Разумеется, денег, которые за это время успела заработать мастерская, не хватило бы на организацию экспедиции. Нужно было закупить инструмент, продовольствие, одежду, так как Антон предполагал, что их будущие работники будут в драных обносках. Нужны были лошади: по словам Семена, предстояло подняться вверх по течению километров на пятьдесят – не тащить же все на себе. Нужен был товар для меновой торговли с местными инородцами: нельзя пренебрегать торговлей с ними – она может оказаться весьма выгодной. Конечно, жители Чукотки привыкли иметь дело с американцами, но если выставить товары по цене хотя бы в два раза дешевле, чем они, то могли появиться шансы переманить потенциальных покупателей. Конечно, далековато, но раньше ведь чукчи ездили за сотни километров в центр тогдашней торговли, Гижигу, так почему не возродить былое. Даже при более низких ценах доходы могли быть просто колоссальными.

Опять же зафрахтовать судно. Далеко не каждый жаждал отправиться в те глухие места, да еще и с более чем шестью десятками бывших каторжан. Ох и дорого обошелся им фрахт старой шхуны на всего-то два рейса. Первым нужно было доставить на побережье Охотского моря людей и припасы. Вторым – опять же припасы да вывезти людей. И за все за это капитан запросил весьма немало.

Для всего этого нужны были деньги. Одно только оружие и боеприпасы обошлись в три тысячи двести рублей – на остающиеся сорок восемь рублей, чтобы округлить сумму, докупили патронов к берданкам, а крохобор Анатолий Васильевич не пожелал сделать скидок оптовым покупателям даже на те грешные два рубля. Пришлось обратиться за займом к известному во Владивостоке купцу – благо тот не отказал, когда понял, кто обратился за деньгами. Процент, конечно, положил нещадный – видать, имел виды и на мастерскую и на ее продукцию.

Вынужденный просить в долг, Антон волком смотрел на Сергея: ну что мешало ему столь удачно заработанные на ремонте судна деньги просто отложить – как раз и уложились бы, так нет, все вбухал в дорогущие станки. Звонарев только разводил руками и просил подождать до начала июня, когда будет готов заказ для американца. Опять же для эскадры заказ был уже готов, ждали только поступления денег. Антон понимал, что Сергей все сделал правильно – в результате уже в течение месяца они должны были получить прибыль, – но он не хотел терять времени. Каждый день был на счету. Неизвестно еще, сколько придется провозиться на Сахалине: ведь собирались нанять ни много ни мало пятьдесят человек – не шутка.

Александровск-Сахалинский встретил их угрюмо и неприветливо. Убогость его просто угнетала, а если учесть, что это еще и административный центр острова, то картина становилась еще более безрадостной, потому как если такое творится здесь, то что же в глубинке? Но тем не менее эти места были населены, хотя и не часто, но сюда захаживали различные суда, да и природа была куда более приветлива, нежели там, куда они направлялись.

Едва ступив на берег, сразу выясняешь, что ты прибыл на известную каторгу. Там и сям бродили каторжане, которым было дозволено по роду деятельности днем находиться за пределами острога. Мимо Андрея проследовала очередная партия каторжан, уныло бредущих под конвоем, большинство осматривалось затравленным взглядом, но были и такие, что, несмотря на незавидное положение, смотрели гоголем – мол, нам и черт не брат, Сахалин – ладно, переживем и это. Один старик, одетый в драное пальтишко – все же было прохладно, – беззубо пошамкав одними губами, с горестной улыбкой взирал на новый этап. Ничего-то вы, ребятки, пока не знаете и жизни не видели.

– Что-то мне уже не кажется моя идея по поводу найма рабочих на Сахалине такой уж гениальной, – не скрывая уныния, заявил Антон.

– Эт вы зря, Антон Сергеевич, – весело осклабился Варлам. – Вот попомните мои слова: завтра к вечеру, край срок – к послезаврему, мы наберем столько народу, сколько нам потребно.

– И с чего начнем?

– А с трактира, с чего же еще. Только вот вам бы туда не след. Думаю, тут будет похлеще, чем на Миллионке.

– Сам-то справишься? Вон сколько бандитских морд.

– Ничего. Вы тут на шхуне с парнями дожидайтесь, а я с четверыми прогуляюсь до трактира, тут недалеко. Закинем удочки.

– Андрей, а ты, часом, на Сахалине не бывал?

– Бог миловал, Антон Сергеевич. Да только были у меня знакомцы, которые побегали с тачкой по Сахалину, уголек добываючи. Много чего рассказывали. Верите, вот смотрю я вокруг – словно и впрямь здесь бывал.

– Ладно, двигай. Оружие возьмешь?

– Ну его к лешему. Так разберемся, случись чего.

Антон, несмотря на унылую обстановку, не сумел сдержать улыбки. Вот человек, которому и беда не беда. Казалось бы, вокруг уныние и нищета, а он вон весь загорелся, чувствует себя как рыба в воде – как только увидел привет из недавнего прошлого, даже речь, которая в последнее время стала более правильной, сама собой незатейливо свернула на давно проторенную дорожку.

Пока Варлам занимался вербовкой рабочих, Антон решил уладить дела с местными властями. С портовым начальством все вопросы решал капитан: без мзды здесь не обойтись, не то кинутся осматривать шхуну, а тамошний груз не совсем и законный, – нечего им на борту делать.

В управлении его встретили неласково. С одной стороны, вроде и разрешение от генерал-губернатора на изыскание и наем под это людей имеется, а с другой… Из Санкт-Петербурга и без того следят, как там дела на Сахалине, а тут появляется неизвестно кто и собирается вывезти пять десятков человек. Шутка! Понятно, что они свое с тачками уже отбегали, но с другой-то стороны, опять-таки статистика. Поскрипели зубами, не без того. Пообещали прислать чиновника в сопровождении городовых, чтобы, значит, побег не случился.

– И че, вот так вот раз – и оплатите пароход до Одессы-мамы? – Лет тридцати мужик цыкнул в прореху, образованную выбитым зубом, и, склонив голову набок, с недоверием уставился на Варлама.

– Ты дуру-то не включай. Сказано же – дадим возможность заработать, – осадил мужика, усиленно косящего под делового, Варлам.

– От работы мухи дохнут.

– Ну дак тебя никто силком и не тянет. Не хошь – не надо. Халявный полтинник опрокинул – ну и вали отсюда.

– Ты че базаришь-то…

– Хайло завали. Тоже мне деловой нашелся. Деловые на Сахалине якорь не бросают – имеют фарт на Большую землю выбраться, а ты – мужик, так мужиком и будь.

– А че ты на него наежаешь? – вступился один из окруживших Варлама, остальная толпа заволновалась – не иначе как в нем почувствовали делового, от которых немало огребали в остроге, когда еще срок мотали. А здесь не острог, здесь и посчитаться можно, к тому же дармовая выпивка уже ударила в голову: много ли надо, коли с утра во рту ни маковой росинки?

Видя такой поворот событий, Панков и Зубов бросили взгляд на еще двоих из своей компании и начали подниматься из-за своего стола, стоящего немного в стороне. Заметивший это движение Варлам успокаивающе слегка прищурил левый глаз. Парни присели обратно, нервно посматривая на начинающую бесноваться толпу человек в пятнадцать.

– Ну и чего расшумелись? Мало по Сахалину с тачкой побегали? И что? Сидите здесь, перебиваетесь от шабашки до шабашки, пьете горькую и не знаете, как на Большую землю выбраться. Все ждете, когда придет добрый дядя и вытащит вас отсюда. Ну-ну, сидите и дальше. Вот только никому до вас дела нет и не будет. А я билет с Сахалина предлагаю.

– А ну, други, ша. Послухаем, чего же он нам такого предлагает. – Деловой там или нет, но мужик среди этой кодлы авторитет имел.

– Повторяю для непонятливых. Мы нанимаем полсотни человек для экспедиции. По осени у каждого будет достаточно денег, чтобы оплатить проезд до Одессы, и еще останется.

– Дак ты говорил, что бесплатно?

– Бесплатно – это до Владивостока.

– Дак я согласный. Вези во Владивосток, а там как карта ляжет.

– Ты что меня за сарая держишь? Сказано же: сначала отработать нужно в экспедиции, а потом уж во Владивосток, с деньгой на кармане.

– А что делать-то нужно? – Это уже другой голос, заинтересованный такой.

– А что тут делал, то и там.

– Эт с тачкой бегать? Так, что ли?

– Угадал.

– Да чтобы я добровольно на каторгу…

– Это ты тут на каторге, а там зарабатывать будешь.

– А сколько положат? – Ага, еще один заинтересовался.

– Полсотни рубликов в месяц.

– Неслабо. Я слыхивал, что на флоте не все ахфицеры столько получають, а про тутошних и говорить неча. Ай, брешешь ведь. – Это уже другой. Этот уже готов, вот только сомнительно.

– Пес брешет, а я дело говорю. А и что вы теряете? Здесь все одно жизни нет. А с нами пойдете – сразу одежку смените, рванье свое скинете, кормежка от пуза.

– А че искать-то станете?

– Че скажут, то и будем. Наше дело сторона: скажут копать – будем копать, скажут не копать – не будем копать. Месяц прошел – полтинник в карман.

– И ты копать будешь? – Давешний щербатый мужик искоса взглянул на Варлама.

– Сказано же – как скажут, так и будет. Скажут копать и мне – возьму лопату, скажут катить тачку – покачу.

– А скажут за нами надзирать – будешь надзирать. Так выходит?

– А ты не на каторге, чтобы тебя под конвоем водить. Коли ты без конвоира не можешь, то и на хрен там не нужен. Вон тут оставайся – чем не воля. Скоро совсем тепло станет, можно нажраться горькой и прямо под забором завалиться – чай, не замерзнешь.

Препирались еще долго. Варлама засыпали вопросами, внимательно выслушивали ответы, высказывали сомнения и вновь сыпали вопросами. В общем и целом поход в трактир можно было считать неудачным, так как желающих завербоваться в странную экспедицию так и не нашлось. Но Варлам остался доволен разговором. Когда же его спутники поинтересовались, отчего он такой довольный, он осклабился и заявил, что ничегошеньки они в людях не понимают.

В правоте слов Варлама все убедились уже на следующий день. Вроде в трактире и было-то не больше полутора десятков, что обступили Варлама, но поутру, едва забрезжил рассвет, к «Светлане» потянулись люди. Много людей. Александровск – небольшой городишко, так что на одном конце чихнешь – на другом здоровья пожелают, поэтому откуда тот давешний деловой взялся, особым секретом не было. С другой стороны, связываться с деловыми – оно может и себе дороже стать, да только ведь шанс на Большую землю вырваться из этих богом забытых мест. Отсюда даже Владивосток казался землей обетованной.

Капитан шхуны, разбуженный вахтенным, увидев такое паломничество, не на шутку разволновался и поспешил разбудить Антона Сергеевича. Тот поднялся на палубу вместе с Варламом.

– Что я говорил, Антон Сергеевич. Погодите, еще денек – и из окрест народ подтянется.

– А по-моему, их и так достаточно, и даже больше, чем надо.

– И что, даже выбирать не будем?

– Удержать в узде сможете?

– Это ж мужики. Не проблема.

– Тогда греби всех подряд. Начнем выбирать благонадежных – и десятка не наберем, а время потеряем.

Отбор необходимого количества людей закончили уже к обеду. Варлам брал всех подряд, завернув только душегубов: ни к чему они в тех глухих краях, тем паче что к пристани собралось не меньше семидесяти человек. Среди отобранных нашлось и с десяток ссыльных поселенцев, которые уже отбыли свой срок. Люди решили воспользоваться своим шансом вырваться с этого острова. Конечно, их могли и обмануть – сомнения были, не без того, – вот только шанса упускать не хотелось.

Глава 3. Прииск.

Антон весь путь хмурился, опасаясь того, что Гижигинская губа окажется забитой льдами, которые могли продержаться там до самого июня, – такие неприветливые места, ничего с этим не поделаешь. Капитан «Светланы» разделял опасения Песчанина. Он даже предлагал переждать хотя бы неделю в Александровске, тем более что Антон и предполагал провести там ничуть не меньше времени: ну не рассчитывал он на то, что необходимое количество людей наберется меньше чем за сутки. Дольше оставаться не имело смысла, да и опасно. Все бы ничего, вот только не поощрялось правительством спаивание инородцев, а спиртного на шхуне было предостаточно, о винтовках, хотя и снятых с вооружения, но от этого не переставших быть боевым оружием, и говорить нечего. Нет, без необходимости задерживаться на Сахалине было не резон.

Местные власти задержали их только до утра, тщательно перепроверяя всех изъявивших желание отправиться в экспедицию. Вызывало интерес то, что в поисковую экспедицию набирают такое количество людей, что впору открывать прииск, но, как говорится, хочется человеку тратить свои деньги – так никто ему в этом мешать и не будет.

То, как их встретили, вселило в набранных рабочих оптимизм, что не обманут и рассчитаются честь по чести. Как объявил Антон Сергеевич, старший в экспедиции, выданная им одежда и котловое довольствие полностью за счет работодателя, свое жалованье они будут получать отдельно и будут вольны распоряжаться им как захотят. Правда, с оплатой было не все так безоблачно и просто, как расписывал Варлам. Бездельников никто поощрять не думает, но за честную работу и оплата честная. Повздыхали, поохали, но вынуждены были согласиться, – и то: кто же за просто так положит такое жалованье – чай, не в сказку попали.

От всей старой одежды избавились просто и незатейливо: выбросили за борт от греха подальше. Здесь же, на палубе, на небольшом клочке, огороженном парусиной, устроили помывку: нечего паразитов плодить. Пришлось померзнуть, зябко ежась под свежим весенним ветерком, но с другой стороны, быть в чистом и без уже приевшихся соседей было куда приятнее. А волосы? Волосы еще отрастут.

Приятно порадовала и кормежка – правда, мясо было вяленое, но с другой стороны, многие уже успели и вкус-то его позабыть, так что желудки с жадностью набрасывались на сытную еду, поддерживая порядком изголодавшиеся тела. Антон смотрел на работников с нескрываемым разочарованием. Доходяги, что с них возьмешь. Много ли они наработают? Но нанятый доктор заверил, что сильно истощенных среди них нет. То, что отощали, не беда: нормальная кормежка, даже в сочетании с тяжелым трудом, пойдет им только на пользу. Хотелось бы верить, а с другой стороны, почему бы и нет.

Опасения Антона оказались напрасными, ибо весна выдалась ранней и ветра все же выдули из губы весь лед. Так что хотя море и выглядело угрюмо и студено, все же было чистым. Будь иначе – пришлось бы пережидать. Перевезти все за один раз нечего и думать – лошадей для этого явно недостаточно, так что придется делать несколько ходок, – поэтому высадиться за пределами губы не имело никакого смысла. Но Господь не попустил: море было чистым и шхуна смело вошла в залив.

Когда суденышко подошло к месту высадки, все уже давно высыпали на палубу, активно мешая команде делать свое дело и взирая на унылый каменистый берег с языком чахлого леса, не шире полуверсты, по берегам небольшой речки, впадающей в море. Господи, да за что же. Этот берег настолько был неприветливее, чем сахалинский, что среди рабочих поднялся ропот:

– Это что это?

– Прибыли, что ли?

– Да здесь людей окрест, поди, и ни души на многие версты.

– Скорее, на сотни верст. – Ага, вот и ссыльные заговорили, они пообразованнее будут – догадываются, что за места.

– Антон Сергеевич, а что это за край? Судя по лесу, не Чукотка, но все остальное не больно-то и отличается. – Еще один из политических ссыльных.

– Правильно мыслите. Это побережье Охотского моря, Гижигинская губа, если это вам о чем-то говорит.

– Говорит. И что мы будем здесь искать? – недоверчиво поинтересовался ссыльный.

– Золото.

– Доводилось мне слышать о колымском золоте, но до Колымы отсюда далековато, я бы даже сказал, очень. Судя по вашим словам, мы сейчас где-то на границе с Камчаткой.

– Все верно, и до Чукотки рукой подать. Ну, чего приуныли, орлы! Места глухие, то верно, но, как говорится, поезд ушел! Конечная!

– А можа, ну его к лешему?! Вертай взад!

Около десятка человек одобрительно загудели, поддерживая эти слова.

– Вот сейчас все бросим – и только тебя слушать и будем, – осадил крикуна Варлам.

И чего он не отсеял этого щербатого? Вон еще не высадились, а он уже пытается мутить. Да чего там непонятного – захотелось ему осадить мужичка, вот и взял. А потом, за ним больше десятка людей тянулось – не хотелось затягивать время. Ну да не беда – был бы человек, а осадить всегда успеть можно.

Люди, которые хотели было поддержать ропот, благоразумно замолчали, те, кто уже поддержал, тоже поспешили замолчать и податься за спины других. А что было делать, если на палубе рядом с Антоном Сергеевичем появились люди с оружием в руках, да на боку у каждого по револьверу, – а ну как шмалять начнут?

– А говорили – без конвоиров? Выходит, каторга?

– Дурак ты, и уши у тебя холодные, – озорно улыбнувшись, парировал Варлам. – А если тебе тигр или мишка хозяйство захочет отгрызть, что – палкой отмахиваться станешь? – Послышались смешки, обстановка разряжалась. Загромыхал якорь. До берега рукой подать. – В общем, так, мужики.

– Мы те не мужики. Ты свои деловые ухватки-то брось. – Щербатый все не унимался, хотя и остался в одиночестве.

– Лады, – легко согласился Варлам. – В общем, так, мужики и бабы… – Толпа, сгрудившаяся на палубе, грохнула дружным хохотом, щербатый густо покраснел, несмотря на смуглое продубевшее лицо. – Ну все, хватит, – отсмеявшись и утирая слезы, продолжил Варлам. – Сейчас боцман и команда начнет объяснять, как и что выгружать в первую очередь. Все. Начинаем отрабатывать жалованье.

На стоянке шхуны оставили только десяток человек и двоих из десятка Семена. Да, эти люди теперь были заботой и ответственностью Гаврилова, все они пока входили в так называемую службу безопасности. В дальнейшем Антон планировал расширить эту службу – ну не нравились ему местные нравы выдавать все на-гора, без какой-либо секретности, что тут поделаешь. Кто же из этого десятка останется в подчинении у Гаврилова, а кто пойдет по другой линии, покажут время и способности каждого из них.

Пока основная масса будет двигаться вверх по реке, оставшиеся продолжат разгрузку. Так что к возвращению лошадей шхуны здесь, скорее всего, не будет – она вернется только в конце августа, чтобы забрать людей – тех, кто отправится на Большую землю.

Грунт в основном был каменистый, и хотя путь вдоль реки не отличался труднопроходимостью, идти было все же тяжело. Лошади и люди постоянно выискивали опору, чтобы поудобнее поставить ногу: получить травму никому не улыбалось. Разговоры постепенно стихли. Несмотря на наличие лошадей, каждый нес какой-нибудь груз. Правда, Семен проследил, чтобы каждый нес не больше полутора пудов – вроде бы немного, но это только первую версту, потом поклажа должна была казаться все более и более тяжелой. Но люди не роптали, в особенности тогда, когда увидели, что поблажек нет никому: даже Антон Сергеевич и худосочный, пропитого вида мужик в тужурке с эмблемами горного инженера – и тот тащил свой мешок с поклажей. Доктора чаша сия также не минула. Так что все по-честному, здесь иначе и нельзя.

Люди с оружием заняли позиции как в голове и хвосте колонны, так и по бокам, но недоверчивые взгляды вскоре сменились прибаутками и подначками, так как рабочие увидели, что вооруженная охрана все же не столько смотрит на них, сколько внимательно осматривается по сторонам, словно и впрямь ожидает нападения разъяренного мишки. Да и мудрено было уследить за людьми, двигающимися в таком порядке.

– Как, Семен, места не узнаешь? – уже ближе к вечеру поинтересовался Антон.

– Есть что-то знакомое. Но прииск я сразу узнаю, не переживай. Там горушка приметная есть.

К приметной горушке подошли только на исходе дня. Объявили привал. Затрещали ломаемые сучья, заполыхали костры, на треноги взгромоздились котлы. Люди готовили горячую пищу: на дневном привале обходились консервами. Опять же тепло нужно – по ночам дело до заморозков доходило, да и днем не больше шести градусов тепла, но когда двигаешься, это не так ощущается – даже, наоборот, радуешься, что солнышко не лютует, а вот как остановишься…

– Здесь это, командир. Точно тебе говорю.

– Лады. Глеб Георгиевич!..

– Слушаю вас, Антон Сергеевич.

Отдуваясь и утирая обильный пот, к ним подошел горный инженер, – а чего вы хотите от человека, злоупотребляющего горячительным?

– Вот Семен Андреевич говорит, что вроде то самое место и есть.

– Мне прямо сейчас приступать?

– Ну, до темноты время пока есть. Так почему бы не попробовать? Если нужны помощники…

– Да какие там помощники, – отмахнулся инженер. – Сам управлюсь.

Вечером к костерку, за которым коротали время, а заодно и ужинали Песчанин и Гаврилов, подсел сильно озябший Задорнов. Кряхтя, словно старик, он опустился на сложенный в несколько раз брезент – сидеть на голых камнях не рекомендовалось даже днем, что уж говорить, если солнце село и температура начала резко падать. Друзья молча смотрели на инженера, словно ожидая приговора, а тот протянул озябшие трясущиеся руки к огню, подержал так несколько секунд, потом его всего передернуло от озноба.

– Брр. И как только люди будут работать в таких условиях? Пожалуй, доктор ошибся – они тут не то что поправятся, а последнее здоровье оставят.

– Глеб Георгиевич, если я правильно вас понимаю, то людям все же придется работать именно здесь.

– Правильно понимаете, Антон Сергеевич. Не знаю, Семен Андреевич, откуда у вас информация о золоте на этой неприметной речушке, но оно здесь есть. И много, должен вам заметить.

С этими словами инженер извлек из кармана кисет и высыпал на ладонь несколько зеленоватых зерен, размеры которых разнились от спичечной головки до лесного ореха. При этом Задорнов победно улыбался, словно это он сам, а не по наводке посторонних обнаружил это богатство.

– Это золото? – поинтересовался Антон. В голосе его звучало ничем не прикрытое разочарование. Ничего особенного – невзрачные зерна, к тому же ничуть не желтого цвета. Попадись они ему – ни за что не подумал бы, что это золото.

– Оно самое, можете не сомневаться.

– Значит, так, Семен. Завтра начинаете подыскивать удобное место для постоянного лагеря.

– Без проблем. Все необходимое имеется, так что уже к вечеру палаточный городок будет стоять.

– Глеб Георгиевич, сколько людей вам потребуется?

– Завтра будет достаточно дюжины. Начнем бить шурфы. Три на этом берегу и три на том. Отработаем этот участок, а послезавтра двинемся вверх по течению. Нужно будет определить место с наибольшим содержанием золота, а уж потом можно будет заняться установкой промывочной колоды.

– Сделаем по-другому. Завтра вы получите сразу две дюжины человек и отработаете сразу два участка. Как, Семен?

– Ничего критичного. Людей в избытке, справлюсь.

– Но, Антон Сергеевич, так не делается.

– Как, Глеб Георгиевич?

– Вы вообще все делаете неправильно. Сначала нужно провести изыскания, обозначить границы участков, выявить наиболее перспективные места для добычи. Вы же сразу набрали целую прорву народу, даже не зная того, есть ли здесь золотые россыпи. Теперь собираетесь разворачивать постоянный лагерь, едва только нашли первые крупицы, а ведь может оказаться, что основная жила выше по реке, а эти самородки просто принесены течением.

Антон внимательно выслушал слова инженера, а затем вопросительно взглянул на Гаврилова. Тот еще раз огляделся, хотя что он хотел рассмотреть в непроглядной ночи, уже поглотившей окрестности, было непонятно. Более или менее что-то было еще видно в пределах лагеря благодаря кострам, дальше стояла непроглядная темень. Но, как видно, Семен хотел только показать, что все уже осмотрено самым внимательным образом. После этой демонстрации Гризли посмотрел на Песчанина и медленно закрыл глаза, словно подтверждая ранее сказанное.

– Глеб Георгиевич, обследуете этот участок и выше по течению. Все понимаю и все принимаю, но давайте вы сделаете так, как решил я.

– Хорошо. В конце концов, вы начальник партии.

– Вот и ладушки. А сейчас – ужинать и спать.

Утро огласилось непривычным для этих мест многоголосием, стуком топоров, ржанием лошадей и вообще много еще чем. Суровая природа сурового края с неодобрением взирала на грубое попрание веками устоявшегося порядка, но, как видно, эти наглые муравьи добрались и досюда. Что-то будет? Время покажет – оно и покажет, и расставит все по своим местам.

Под командованием Семена были не солдаты, привычные к дисциплине и обученные сноровисто устраивать становище. Тем не менее дело двигалось. Лагерь расположили немного выше по течению, в паре сотен шагов от реки, на берегу небольшого ручейка. Место было весьма удачным: с одной стороны прикрывала скала невысокой горы, с других его окружал лес, который Гаврилов приказал не трогать, только вырубить деревца непосредственно на месте стоянки: какое-никакое прикрытие от ветров, а они здесь дули практически постоянно. Дровами можно разживаться и подальше.

Уже до обеда были установлены большие армейские палатки, на двадцать человек каждая, но людей планировали разместить с удобствами, так что в каждой палатке размещали по десять. В них весьма сноровисто устанавливались разборные печки-буржуйки, отлитые из чугуна по чертежам, разработанным Зимовым. Конструкция была простой, но обещала быть весьма эффективной. К тому же, несмотря на вес, и без того маленькие печурки в разобранном виде занимали совсем мало места. Над шатрами палаток появились трубы из гнутой жести, оставалось только затопить, но с этим пока не спешили. Конструкция была уже многократно опробована, так что если все собрали верно, а ошибиться было трудно, то проблем возникнуть не должно. Гораздо важнее устлать землю полами – что ни говори, а землица здесь была студеной. На полы пошли мелкие деревца и ветки, из них же устраивались и топчаны. Разумеется, это не кровати, но кто говорил, что будет легко?

Лошадей в лагере уже не было, так как, едва определившись с расположением лагеря, их в сопровождении четверых человек, двое из которых были из десятка Семена, отправили на берег моря. Груза там оставалось еще изрядно, а он нужен был здесь.

Инженер с рассветом расставил дюжину мужчин попарно долбить шурфы, а сам с другой дюжиной отправился выше по течению. Семен благоразумно отправил с ними двоих вооруженных, которыми оказались Зубов и Панков. Оно и за людьми пригляд, и случись какому хищнику появиться, оборонят. Местных не опасались. В этих краях, редко населенных, воровство было большой редкостью, а уж чтобы напасть на людей, так и вовсе нонсенс – во всяком случае, Антон в этом был убежден.

– Антон Сергеевич.

Обернувшись на голос, Песчанин увидел двоих, приближающихся к нему.

Одним из них был Фролов из десятка, которого Семен отличал как одного из лучших в боевой подготовке и в лесных премудростях, преподаваемых дядькой Антипом. Вторым оказался весьма колоритной внешности инородец, но кем он был точно, Антон даже не пытался определить – для него они все были на одно лицо. Одет он был в одежду из мягкой оленьей кожи с сохранившимся мехом – Антону она показалась весьма неудобной, но кто он, чтобы судить. Даже в известное ему время одежда жителей Севера практически не претерпела изменений – разумеется, у тех, что жили в стойбищах, – а значит, свою функциональность это одеяние подтверждало на протяжении веков. Единственной данностью современности была рубаха-косоворотка, которая проглядывала из-под распахнутой у горла куртки. Или не куртки… А черт его знает. На плече инородца висел винчестер – видать, не из бедных: насколько помнил Антон, американцы за свои винтовки драли безбожно, чуть не по десятку шкур песца, хотя красная цена им – только одна. Ну да местные особенности рынка.

– Кого ведешь, Николай? – улыбаясь поинтересовался Антон.

– Дак местный инородец к нам припожаловал.

– Что местный, вижу. Как звать-то, уважаемый?

– Однака Васькой крещен.

– Очень рад. А я – Антон Сергеевич.

– Ты здеся насяльника?

– Я.

– А че так тут делаешь?

– А что, мы что-то нарушили? Запрет какой?

– Нет. Проста интиресна. Тут людь мало.

– Понятно. А ты что же один тут бродишь?

– Зачем один? Там, за гора, родичи ждут. Едим, однака, слышим топор, голоса, а людь здеся нет. Ходить смотреть. Интересна.

– Понятно. – Антона вдруг осенила мысль, что налаживать отношения с чего-то нужно, – так почему же не со взаимовыгодного предприятия? – Послушай, Васька… – Обращаться так к человеку, который выглядел старше него лет на двадцать, было как-то неудобно, но ему с таким же успехом могло быть и куда меньше, а с другой стороны, он и сам так назвался. Инородец отнесся к такой фамильярности благосклонно, и Антон продолжил: – У нас еще много грузов на берегу моря осталось, нужно все перевезти сюда, а лошадей мало. За один раз не управиться. Ты как, со своими родичами сможешь помочь перевезти все сюда?

– Однака лошадь здеся плохо. Однака здеся олень нужна.

– Кто же спорит, да только нет у нас оленей.

– Скока платить будешь, насяльника?

Васька – Васька, а торговался как заправский купец. Впрочем, плату он запросил весьма умеренную, но Антон справедливо решил, что лучше не уступать сразу, чтобы впоследствии местные не пытались надуть пришлых. Но худо-бедно сговорились. И чукча, а может и не чукча, направился к своим соплеменникам, чтобы сообщить о появившейся возможности подзаработать. Мошна Антона полегчала на несколько золотых червонцев. Справедливо рассудив, что ассигнации здесь могут быть и не в ходу, он решил взять сюда монеты. Можно было, конечно, расплатиться и товаром, вот только, не зная особенностей рынка, он боялся накосячить.

Почесав затылок, он тут же отправил Фролова сменить Панкова и послать его сюда. Петр раньше уже имел дела с местными жителями или их соплеменниками, так что лучше теперь он будет всегда рядом с ним. Торговлю нужно было налаживать так и так, – уж пусть этим делом занимается изначально тот, кто в этом хоть что-то понимает.

К вечеру, едва поужинав – полевая кухня прибыла с первой партией и уже была развернута, – люди разбрелись по палаткам. Конечно, пока усталость не та, но успели притомиться. Назначили истопников, и над трубами закурился дым.

Как ни торопился Антон и как ни стремился заняться добычей презренного металла, но Глеб Георгиевич остудил его пыл. Да, участок напротив лагеря весьма перспективен, тот, что повыше, по содержанию был победнее. Но следует сделать еще несколько пробных шурфов ниже по течению. Антон вынужден был согласиться: хотя Семен и утверждал, что прииск стоял именно на этом месте, но чем черт не шутит, пока Бог спит. К тому же еще не весь груз был переправлен с побережья. Как ни коротко здесь лето, но, похоже, еще несколько дней придется потратить на организационные моменты.

Все запасы, оставленные на побережье, сумели доставить в лагерь только к исходу недели пребывания на реке Авеково, и это даже с учетом привлеченных местных жителей с их оленями. Пришлось все же сделать две ходки. Но, как говорится, нет худа без добра. За это время Задорнов все же успел провести разведку местности, и, как и предполагалось, наиболее перспективным местом было все же то, на которое указал Семен. Успели поставить большой сруб, где на зиму планировали организовать факторию с просторными складами – как для хранения продовольствия с имуществом, так и товара. Пришлось помучиться, не без того: строительного леса было не так уж и много. Леса здесь стояли чахлые, стволы все больше кривые или деревца низкие. Но сладили.

Пока Антон решил не разбрасываться и оставить на зимовье людей именно здесь. Не та была ситуация, чтобы выделять отдельную факторию и звероферму, а уж про организацию рыбного промысла и вовсе пока говорить не приходилось. Рыба – она, конечно, здесь в изобилии, а уж как на нерест пойдет, так только держись, но, чтобы все верно организовать, нужны были средства, и немалые. Так что все это было перспективой только на следующий год. Но кое-что нужно было закладывать уже сейчас.

Панков как-то с ходу уловил затею Песчанина насчет зверофермы, тем более что нечто подобное видел на подворье у дядьки Антипа. Старый охотник, как уже говорилось, был не просто охотником, а настоящим натуралистом. На его заимке нашлось место и для нескольких клеток, в которых он выращивал соболей и лис. Так уж вышло, что Петр не остался равнодушным к этой затее и частенько изводил его вопросами по поводу разведения зверя. Обратив на это внимание, Антон только поощрял любознательность парня: рассчитывая на мягкое золото, он все же больше полагался именно на разведение, а не факторию. Не столь уж и много били зверя инородцы, да вдобавок были и конкуренты, у которых уже устоявшиеся традиции торговли с местными.

Когда последний груз был доставлен в лагерь, Антон и Петр отвели в сторонку инородца Ваську и завели с ним разговор о торговле, но торговле странной, непривычной для обалдевшего Васьки. Конечно, разговор прошелся и по обычной торговле, местным предоставили товар, так сказать, в качестве рекламы, чтобы весть разнеслась по тайге и тундре. Северян очень порадовали расценки, которые были пониже, чем у торговцев с больших лодок, но качеством не уступали. Но ввело их в ступор предложение платить, как за шкурку взрослого зверя, за щенков этих зверей.

– А зачема тебе дитеныши? – недоумевал Васька.

– Нужны.

– Так у них и шкурка нет. И рана еще зверя бить.

– Ты не понял меня. Мне не нужны шкурки детенышей. Нужно доставить живых щенков – мы станем платить только за живых, но как за шкурку взрослого зверя.

– Однака непанятна, насяльника.

– Вы сможете раздобыть щенков или нет?

– Эта, канечна, можна. А непанятна.

– Потом все объясню.

– Трудна, однака, найти нору зверя.

– Потому и платить буду много. Ты расскажи всем, кого встретишь. С тебя ведь не убудет?

– Эта канешна, однака.

Вот такой содержательный разговор произошел между Антоном и инородцем Васькой. Песчанин не сомневался, что, даже если их знакомцы не захотят возиться с поиском щенков, найдутся те, кто все же возьмется за это дело, а уж в том, что весть разлетится по стойбищам и кочевьям, сомневаться не приходилось. Не так уж много интересного и необычного происходит в этих глухих и суровых местах, поэтому местные при встрече всегда делились новостями.

За прошедшее время успели построить и промывочный лоток. Строили не скупясь, от души, так сказать, с размахом. В длину он получился метров пятьдесят и под незначительным углом протянулся вдоль реки. Запрудили один из ручьев и пустили его в лоток – так, чтобы обеспечить постоянный и равномерный поток. Как и сроки постройки, размеры лотка впечатляли: в полтора метра шириной и метр высотой, про длину уже говорилось. В общем, капитальное получилось сооружение. Дно лотка устлали резиновыми ковриками с ребристым покрытием, которые закупили заблаговременно. Одним словом, после выходного, устроенного по случаю окончания обустройства прииска, ранним утром восьмого дня на лоток упала первая тачка с породой, которую тут же начали споро растаскивать тяпками, давая возможность воде увлечь за собой песчинки. Попадающиеся камни откидывали вручную. Вода сразу же сделалась бурой и побежала по лотку, чтобы затем вынести эту муть в чистую речку Авеково, которой теперь предстояло нести к морю уже не чистые, а мутные воды.

Над берегом речки начали разноситься уже привычные для бывших каторжан по еще недавнему прошлому звуки удара кайла и лопаты, скрип колес тачек, мат, проклятия, вздохи и охи. Оно понятно, что не каторга, но больно уж все знакомо. Антон считал, что с началом работы у людей появится какой-то азарт, но не тут-то было. Над прииском словно распростерла свои крылья безнадега и отчаяние. Если люди пели, то песни эти были грустными и обездоленными. Понятно, что добывают золото, но им-то что с того – не себе, чай. Единственное, что еще вносило оживление, – это кухня. Кормили работников от души, не скупясь: уж кормежку с каторжанской баландой сравнивать было нельзя.

Едва работа началась, Антон в сопровождении одного из бойцов, Фролова, отправился в Гижигу. Весть до них, скорее всего, уже дошла. Городок маленький, иное село побольше будет, но с другой стороны, там имеется представитель власти – мелкий чиновник, но, как говорится, осененный законом на этих землях.

Предположение оказалось верным, и весть о том, что на Авеково появились какие-то люди, что копают и стаскивают землю в одно место, до Гижиги докатилась. Едва узнав, что там обнаружилось золотишко, жители городка тут же встрепенулись: презренного металла в глаза еще не видели, но золотая лихорадка их уже начала обуревать. Однако, к их разочарованию, во избежание проблем Песчанин предложил им не подходить к речке и близко, ибо имел документы за подписью генерал-губернатора, дающие ему право на разработку недр, а стало быть, иных туда он допускать не собирался. Разочаровались. Погоревали. И дружно возненавидели пришлых. Всю жизнь прожили, можно сказать, бок о бок с богатством, а знать не знали.

Через неделю появился первый охотник, доставивший десяток щенков песца. Расплатились честь по чести. Следующий принес шесть щенков бурых лисиц, тоже остался доволен. Потом охотники пошли чуть не косяком, количество щенков рознилось от трех до шести-семи, редко доходило до десятка. Уж как они отыскивали логова зверей в бескрайней тундре и лесах, для Антона оставалось загадкой, но факт остается фактом. Они едва успевали ладить клетки, благо сетку привезли с собой. Остро встал вопрос с пропитанием, так как понадобилось мясо, много мяса. Поди накорми, почитай, семь десятков взрослых мужиков и не менее прожорливое поголовье зверья, а оно, зараза, плотоядное. Но это были только цветочки. Маленькие детки – маленькие проблемки, большие дети – большие проблемы. Звери неизменно должны были пойти в рост, а стало быть, и потребление протеина значительно повысится.

Когда поголовье дошло до двух сотен, Антон благоразумно решил притормозить процесс, к тому же и зверье уже успело подрасти, так что вскоре эта торговля сошла на нет. Панков только за голову хватался и едва успевал поворачиваться. Хорошо хоть с кормом для животных сумели разобраться, договорившись о поставках мяса в дальнейшем местными охотниками и оленеводами. Пока же справлялись своими силами.

Понемногу налаживалась и работа фактории. Правда, меха пока сюда шло очень мало, так как местные все больше рассчитывались щенками, но связи налаживались. Всем приходящим крепко-накрепко объясняли, что торговать сюда можно будет приходить и зимой. Мнение о расценках местные делали и выгоду для себя прекрасно видели. Не такие уж они и тупые, как представляют себе в цивилизованных странах: не знают истинной стоимости – это да, но где выгоднее вести торговлю, они отличали прекрасно. Уже в конце июня на факторию потянулись охотники из весьма дальних чукотских стойбищ и кочевий.

Июнь. Люди на прииске буквально взвыли, когда наступила середина месяца. Откуда что и берется. Полчища, нет, тучи, самые настоящие тучи комаров – и непрерывный тягучий даже не писк, а гул. Дымные костры отпугивали некоторое количество насекомых, но далеко не всех. Люди, работая в дыму, едва не задыхались и все одно страшно страдали от наседающих кровососов. Антон стал сильно опасаться возможного бунта, так как эти мелкие злыдни доводили людей до исступления. Спасибо знакомцу Ваське, который довольно часто навещал пришлых. Предложенная им резко пахнущая мазь, выполняющая роль репеллента, сильно облегчила жизнь старателям, если не сказать, что практически решила эту проблему. Но за услугу он и цену взял не скромную: берданку с сотней патронов. Однако Антон об этом не жалел – отдал бы и больше, так как был на грани отчаяния.

Над прииском то и дело раздавались резкие, словно удар плети, звуки выстрелов. Местных знакомили с берданками. Понятно, что однозарядный карабин проигрывал многозарядному винчестеру, но с другой-то стороны – им ведь не воевать, да и поднять руку на человека для инородцев дело невероятное. А вот то, что цена весьма привлекательная, – это разговор совсем другой. В два раза дешевле винчестера, шутка? Тем более что скорострельность – это, пожалуй, было единственным, в чем русская винтовка уступала американской. К тому же простая конструкция была более неприхотлива в уходе, и ломаться там практически нечему. В общем, не сказать, что чукчи безоговорочно влюбились в новое оружие, но выводы делали, и карабины потихоньку раскупались.

В июле случилось еще одно событие, которое несказанно обрадовало Антона. А что, разве не станешь радоваться тому, что обнаруживаешь очень редкое явление? Дело в том, что добываемое ими золото имело весьма высокую пробу, порядка 870, а значит, и прибыли будут немалыми. Но когда обнаруживается россыпь с пробой в 920, а на золотые монеты идет 900-я, тут уж не на шутку обрадуешься.

Эта россыпь нашлась примерно в километре выше по течению реки, была не такой богатой, как та, где устроили прииск, но отказаться от ее разработки Антон не желал: кто же откажется от подарка судьбы. Так что выше по течению устроили вторую колоду, только поскромнее первой – раза этак в два – по длине. Работало там также немного народу – всего-то дюжина.

Задорнов выступал резко против того, чтобы разделять артель: мол, и там народу будет недостаточно, и здесь обнаружится нехватка людей. Тем более что, несмотря на то что с ними по-честному вели расчет, новоявленные старатели работали все же не с той отдачей, на которую рассчитывали друзья. Для них эта работа, хотя и оплачиваемая, была сродни каторге, и хоть ты тресни, выкладываться на полную никто не хотел. И ладно бы грешили этим только бывшие каторжане – так нет, и ссыльные от них ничуть не отставали. Загадочная русская душа, поди тебя разбери.

Антон прекрасно осознавал правоту Глеба Георгиевича, но все же сделал по-своему. Родилась у него одна задумка, которую хотелось воплотить в жизнь.

Глава 4. Заговор.

Не все были столь апатичны, как могло показаться на фоне тяжелой работы, серых однообразных дней и давящей своей убогостью и суровостью реалий местности. Были и те, у кого в глазах уже стали пробегать безумные огоньки, пока еще не обернувшиеся решимостью, пока робкие и все же обещающие переродиться в нечто весьма серьезное. Этим людям, начавшим проявлять все симптомы неизлечимой хвори под названием «золотая лихорадка», пока не хватало лидера – того, кто смог бы раздуть пламя из начавших тлеть угольков. Но и этот человек вскоре нашелся. Вернее, он был с самого начала, вот только долгих два месяца сам собирался с духом, а собравшись, начал прощупывать остальных.

Все же Варлам сильно ошибся, пренебрежительно относясь к мужикам: сработал стереотип мышления делового. С другой стороны, свою роль сыграла загруженность всех находящихся на прииске. Если они не махали кайлом и лопатой, то это вовсе не значило, что они бездельничали. Работы хватало всем. Вот и недоглядели.

– Достали уже кайло и лопата! – отбросив в сторону лопату и порывисто выскакивая из шурфа, зло бросил щербатый.

– Ты чего, Серый? – удивился один из его прихлебателей.

– А ничего! Я свое отмахал на Сахалине! Хватит! – Щербатый стоял на краю ямы, лихо заломив картуз, уперев руки в бока. Да, теперь, несмотря на каждодневный тяжелый труд, у него были бока, а не ввалившееся брюхо и выпирающие кости, как у голодного волка.

Несмотря на то что работать приходилось очень много, пайка была такой, что редко кто так питался до каторги. За здоровьем работников следили тщательно и при первых же признаках простуды людей определяли в теплую палатку лазарета, где они приходили в себя никак не меньше трех дней.

Антон поначалу было возмутился такому применению прав доктором, который при ежедневном утреннем осмотре мог уложить в лазарет любого, не спрашивая его согласия. В его обязанности входило обеспечение бесперебойной работы старателей. Но на возмущение Антона, когда врач уже через неделю упрятал в лазарет сразу пятерых, доктор авторитетно заявил, что раз уж ему положено высокое жалованье, то он намерен честно исполнять свой долг. Если работники не поработают три дня, то впоследствии не слягут на десять, а то и больше. С болезнью нужно бороться сразу, не откладывая в долгий ящик. Скрепя сердце Песчанин был вынужден согласиться, хотя за каждый день болезни он и продолжал выплачивать жалованье по тридцать копеек.

Находились и такие, что противились доктору и из-за какой-то простуды не желали терять заработок: эти копейки они могли заработать и на Сахалине, не стоило из-за них тащиться еще и сюда. Но доктор был непреклонен, поддержанный начальником партии. Большинство же воспринимали такое чуть не с ликованием. Были и те, кто решил попросту симулировать, но если они хотели обмануть имевшего большой практический опыт врача, то сильно просчитались, так как были выведены на чистую воду и переданы начальству. Парочка таких умников, оштрафованных на десять рублей каждый, быстро отбила охоту симуляций. Тогда нашелся другой чудик, додумавшийся заболеть специально. Этого вычислил Варлам. Возможно, он был уже и не первым, но точно последним, потому что сразу лишился месячного заработка. Больше заниматься подобным желающих не было.

Одежды у людей было в достатке, была и рабочая одежда, которая ежедневно просушивалась в организованной сушилке. Имелась и сменная, сухая, чистая и в двойном комплекте, чтобы каждое воскресенье была возможность постираться. За этим опять-таки надзирал доктор: не хватало еще завшиветь.

К тому же каждое воскресенье были выходные, людям необходимо было отвлечься от трудовых будней. Особого Антон придумать ничего не смог, а потому привез с собой не меньше сотни книг, чтением которых пробавлялся народ. Многие были неграмотными, но эту проблему решили за счет ссыльных, которые по очереди читали по воскресеньям. Опять же не бесплатно: такой чтец за воскресенье зарабатывал рубль, просто читая вслух собравшимся в столовой палатке рабочим. Песчанин просто диву давался тому, насколько жадно слушали старатели чтеца, которому не нужно было повышать голоса – настолько тихо было вокруг. Многие с нетерпением ждали воскресенья, чтобы после обеда засесть слушать очередную книжку. Конечно, не возбранялось почитать и вечером после работы, благо керосинки были в каждой палатке, да вот после трудного дня желающих читать не находилось. Так что безграмотным оставалось только ждать следующего выходного.

– Серый, ты это… Не стоял бы наверху. Не ровен час, кто заметит – ить оштрафують. Ты, если невмоготу, спрыгивай и в сторонке постой, я пока сам поработаю.

– Что, Пряха, за гроши свои переживаешь? – с издевкой поинтересовался щербатый, но взгляд по сторонам все же бросил: не видел ли кто. Потом он легко соскочил в яму и, откинувшись к неровному краю, с некой ленцой извлек кисет. Табачком их тоже обеспечивали. Неплохим табачком, нужно признать. У, гады. – Не боись, Пряха, все пучком будет. Ну, чего стал? Или тоже покурить хочешь? – сворачивая самокрутку, продолжал ухмыляться Серый.

– Не. Вдвоем нельзя. Увидят – вони будет!

– Ну а раз боисся, то давай копай. Во-во, вот так вот. Эх, Пряха, Пряха. Вот мы тут горбатимся, здоровья последнего лишаемся, а что получаем? Гроши получаем. А энти тыщи загребают. Это, по-твоему, правильно? Чем мы-то хуже?

– Дак, Серый… Они ить баре, а мы простой люд.

– Вот и я о том. Простому люду только объедки с барского стола. А это ить мы тут кайлом и лопатой машем.

– И что делать?

– Ха. Дурак ты, Пряха. Тут ить ни царя, ни полиции, ни закона.

– Ты это к чему? – Пряха хоть и заинтересовался разговором, но продолжал старательно отбрасывать породу, как говорится, за себя и за того парня.

– А к тому, что если энти отсюда не вернутся, то и искать их никто не станет. Или ты думаешь, пристав сюда, за тридевять земель, попрется? Не-а. Никто искать не станет, – убежденно и зло проговорил щербатый.

– Ты чего удумал-то, Серый? Уж не порешить ли их? – Мужик замер, вогнав лопату в грунт.

– А хоть и порешить. Ты знаешь, сколько золотишка мы уже намыли?

– Дак судя по разговорам, уже никак не меньше шести пудов.

– А ты представь, какие это деньжищи. И все это заберут они, кто и палец о палец не ударил.

– Так бумага у них на то есть, генерал-губернатором писанная. Мне о том Панков сказывал.

– Эт тот, что за зверушками ходит?

– Ага. Он самый.

– Ты ему больше верь. А хоть и правда, нам что с того? Мы ить каторжане, нам нигде жизни не будет. На нас до конца дней клеймо. Ну не обманут они нас, заплатят честь по чести, а ить Пискуну уже месячное жалованье рубанули, Пяльцу и Снурому штраф на десять рублев выдали, то ли еще будет. Так что приедем мы во Владивосток с какими-то деньгами, а пароход еще дождаться нужно, опять же на прокорм деньга пойдет да за постой. А сядем на пароход, так еще сколько нужно будет добираться? Приедем мы в Одессу-маму, и что? Денег нет. Каторжники неприкаянные. Куда подадимся? Опять воровать, опять по хазам да малинам шариться, в ночлежках клопов кормить, опять на Иванов да их деловых шестерить. Об этом ты думал?

– Не. Об этом я не думал, – сбив картуз на глаза, задумчиво почесал затылок Пряха.

– То-то и оно, что не думал. – Серый вальяжно сплюнул сквозь прореху в зубах.

– А что делать-то?

– Раз уж нам и так и сяк с законом нелады, то нужно взять только один раз, но по-крупному, – решительно рубанул щербатый. – Капитан той шхуны ничего не заподозрит, а заподозрит, так денег отвалим – враз думать правильно станет. Во Владивостоке сойдем с большими деньгами на кармане. Доберемся до Одессы, да вот только не горемыками неприкаянными, а с деньгами. Сами барями станем. Тогда нам сам черт не брат. Хошь – до конца дней не работай. Хошь – лавку открой али трактир. Хошь – землицу прикупи да в мироеды подавайся. С деньгами все, что хошь, можно.

– Эво-он ты как загнул, – уже мечтательно протянул мужик.

– Только так, Пряха. Только так, – твердо сказал, как припечатал, Серый.

– А как же ты ентих-то приголубишь, коли они все оружные да караулы выставляють и денно и нощно? – Это уже шепотом, воровато оглядываясь. Не услышал бы кто. А то ведь места и впрямь глухие. Вот не станут разбираться, кто да как, прибьют да оттащат в сторонку, зверью на потраву. Был человек – и нет его.

– А мы что же, дуриком попрем? Э-э, не-эт. Здеся неподалеку, верстах в двадцати, стойбище инородское есть. У них, почитай, в каждом чуме по стволу. Вот к ним пойдем и оружием разживемся. А потом уже сюда да поговорим с ними по душам.

– А можа, караульных ночью изведем, а потом оружие со склада возьмем, да и остальных, пока дрыхнуть? – уже набираясь решимости, предложил Пряха.

– Дурак ты. Все, кто оружный, оружие при себе имеют, и когда спят, рядом держат. Поднимется шум – и здрасте, гости понаехали. А тихо энтих аспидов не возьмешь. Вон третьего дня, гляжу, четверо драчку меж собой затеяли, не всамделишную, а так, шутейную. Шутейно-шутейно, а юшку друг дружке пустили по-настоящему, а дрались – что твои черти. Не, с голыми руками на них идтить не резон. А вот со стволами, на рассвете… Затаимся на горушке, да как они все повылазят – тут их и подстрижем.

– Я дурак. А ты умный? Ить у инородцев тоже мужики есть, да оружные. Я слыхивал, они белку в глаз бьють.

– Слыхал ты верно, да не все. Не могут они в людей стрелять, и по-иному убить не могут, хоть режь их. Сбежать могут, а убить нет. А нам что? Семь бед – один ответ.

– Эт точно? – с надеждой спросил мужик. Как ни странно, но сама мысль об убийстве его не покоробила, тем паче если инородцы ответить не могут.

– Да точно тебе говорю. Ты вот что, Пряха. Об этом разговоре ни гу-гу. Поговорим с мужиками, а как подберется с десяток – так и начнем.

– А можа, еще выждем? Золотишка поболе будет. – Глаза еще недавно затравленного мужика горели алчным огнем. – Опять же шхуна не завтра придет, а в Гижиге какая-никакая, а власть.

– И все это время кайлом махать? Да пошло оно все. А потом перебьем энтих, а остальных заставим золотишко добывать – сами в караул станем. А Гижига? Не бери в голову. Песчанин им так соли на хвоста насыпал, что ввек сюда не сунутся. Так что все шито-крыто будет.

– А инородцы?

– Дались тебе энти инородцы. Мужиков всех под нож пустим, а баб по кругу. Еще и тем, кто дальше пахать будет, подкидывать станем, так они на нас и вовсе молиться будуть. Некому будет весть нести. А как управимся со всем, то и остальных до кучи. Только с нашими и уйдем.

– А ить дело говоришь. Голова ты, Серый.

– А то. Ладно, ты давай не расслабляйся, копай. Рано еще. Вот собьем ватагу, а тогда только держись.

Глава 5. Бунт.

Утро было довольно прохладным. Середина лета, а поди ж ты. Ни с того ни с сего по утрам случаются заморозки. Неделю назад даже снег ночью прошел, днем превратившись сначала в кашу, а потом и вовсе грязь развел. Днем оно потеплее, да и то плюс десять – это не то что даже пятнадцать. Мерзко. Как только люди не болеют, вернее, как это доктору, несмотря ни на что, удается сдерживать болезни в ежовых рукавицах? Антон уже подумывал выписать ему дополнительную премию. Ведь сумел предотвратить болезни: каждый рубль, затраченный на лекарства и жалованье доктору, уже окупился сторицей.

Выйдя из палатки с голым торсом, Песчанин направился к умывальнику. Бритвой, как и большинство в лагере, он не пользовался, так что у него уже появилась бородка, которую он старался поддерживать в приличном состоянии с помощью ножниц, но к бритве не прикасался. Вот вернется на Большую землю – там и приведет себя в божеский вид. Но зубы в порядке содержать и иную гигиену поддерживать он не забывал. Дело это такое, только запусти…

А вот и Задорнов. Этот с бритвой у зеркальца каждое утро – растительность на лице предпочитает не разводить. Вот странное дело. Казалось бы, алкоголик, а за собой смотрит так, что любо-дорого. Что значит воспитание. Задорнов прибыл на Дальний Восток лет пятнадцать назад. Молодой, полный сил и энтузиазма, с намерениями горы свернуть. Но укатали сивку крутые горки. Сама обстановка подвигла его к борьбе с зеленым змием, а этого гада еще никто побороть не смог. Вот и у него не вышло.

Спивающегося, тихого алкоголика нашел Варлам. Надо заметить, что, когда появилась настоящая работа, Глеб Георгиевич взялся за ум, и теперь в нем проснулся настоящий трудоголик. От водки он отказался вообще, на что ему не раз пенял доктор, настаивая на том, чтобы инженер потреблял хотя бы по пятьдесят граммов за обедом: мол, в такой обстановке сам бог велел для профилактики здоровья. Однако, боясь сорваться в штопор, инженер только отмахивался, а когда становилось совсем невмоготу, то не стеснялся и за кайло с лопатой взяться или с лотком посидеть, промывая породу. Что сказать. Антон был этому только рад. Специалистом Задорнов был великолепным. И как его угораздило?

– Здравствуйте, Глеб Георгиевич.

– Здравствуйте, Антон Сергеевич.

– И как только вы прыщами не исходите, бреясь каждый день в этаких условиях?

– Так просто смотреть за собой – вот и весь секрет. Зарасти, как дикарь, я всегда успею, а вот остаться человеком цивилизованным даже в таких условиях – это, знаете ли…

– Ну спасибо. Стало быть, мы все дикари, один только вы д’Артаньян.

– Кхм. Антон Сергеевич, я вовсе…

– Да бросьте, Глеб Георгиевич. Это я так, к слову.

– Нет, позвольте. Вы даже если зарастете по самую маковку, вам ничего и никому доказывать не нужно. Я – дело иное. Уронил я себя.

– Глеб Георгиевич, зачем вы так? Неужели кто попрекнул? Вы только скажите, – виноватым тоном проговорил Антон, серьезно глядя на инженера.

– Да что вы, Антон Сергеевич. Бог с вами. Никто и словечка не сказал, и даже косо не взглянул, за что я безмерно благодарен.

– Тогда к чему подобные разговоры?

– Люди-то вокруг ко мне весьма благожелательно, даже где-то с уважением. Но я-то знаю.

– А вот это вы бросьте, – резко обрубил Антон. – Что было, то быльем поросло. Что есть, глаз радует. Что будет – от вас зависит.

– Абсолютно с вами согласен. Обратно не хочу, потому и строг к себе. Не вам я что-то хочу доказать, а себе. Чувствую, если дам слабину – опять покачусь по наклонной, вот только никто больше не поможет оттуда выбраться, – даже если захочет кто, просто не сможет.

– Здравствуйте, Глеб Георгиевич.

– Здравствуйте, Семен Андреевич.

– Что-то случилось, Семен? – Антон, увидев сосредоточенное и хмурое лицо друга, весь подобрался. Гризли по пустякам так хмуриться не станет.

– Заметно? – невесело ухмыльнувшись, спросил гигант.

– Спрашиваешь.

– Давай отойдем, командир.

Отошли. И тут Гаврилов вывалил все и сразу:

– Плохо дело. Двенадцати рабочих поутру недосчитались. В основном щербатый, ну помнишь, что мутил еще на шхуне, и его компания. Чего от них ждать – непонятно.

– Ушли с оружием? – Теперь уже хмуриться пришла его очередь.

– Нет. Если что и есть, то ножи, не больше.

– А куда охрана смотрела?

– Антон, не заводись. Охрана поставлена на склады да за нашими палатками присматривать, никто и не думал охранять этих. Не каторга ведь.

– Тоже верно. Но худо. Очень худо.

– А может, и ничего страшного. Надоело кайлом махать, вот и подались мужики пешочком до Большой земли – все ведь не морем плыть.

– Без оружия? Без припасов? С трудом верится. А если и так, то постараются разжиться у инородцев. Эти-то – что дети малые, даже сопротивляться такому вероломству не станут. Хорошо, если без убийства обойдется. Только сомнительно. Да и не пойдут они посуху на Большую землю. Смысла нет. Скорее всего, им золото в голову ударило. Разживутся оружием и вернутся.

– Больно сложно. Проще было бы снять охрану и порешить нас сонными.

– Не дурак щербатый. Твои архаровцы нет-нет устраивали спарринги, вот он, насмотревшись, видать, и решил, что по-тихому их не вырезать. А инородцы сопротивления не окажут, да и ружья практически в каждом чуме.

– Так-то так, да с чего ты взял, что чукчи вот так, как бараны, под нож пойдут?

– Ну так ведь сколько писано про это и фильмов снято.

– Ты больше советской пропаганде верь. Хотя нет ее еще, да и уже тоже нет. Не суть. Так вот. Этим парням палец в рот не клади – по плечо откусят, на локоть размениваться не будут.

– …?

– Да просто все. Еще лет сто назад здесь такие баталии шли, что мама не горюй. Кстати, чукчи по сей день ясак как таковой и не платят. Так что как бараны не дадутся.

– Это если будут ждать нападения, – не сдавался Антон. – А если они заявятся как гости?

– Об этом я не подумал.

– А потом, нам ведь от того, что чукчи злопамятны, только хуже. Мы тут не на один год, да еще и на зимовку четверых оставляем. Нам дружить с ними надо. Торговлей с ними мы особо не заработаем, это я уже понял, но если они станут чинить нам каверзы, то худо будет. Вот что. Собирай людей. Пятерых, и Варлама старшим, оставишь здесь на хозяйстве. Мы всемером пойдем по следу. Хоть чему-то путному дядька Антип нас научил. Выследим. Только бы они бед не учинили. Ведь нам тут надолго обосновываться, а этих мы сюда привели. Ввек потом не отмоемся.

– Понял, командир.

След беглецы и впрямь оставили заметный. Перли как трактор по пахоте. Так что все время скакали, не отвлекаясь на поиски, стараясь держать максимально возможный темп. Все знали, что едут по горячему делу. Понятно, что сами в прошлом не больно-то и отличались от тех, кого преследуют, разве только до Сахалина прогуляться не пришлось, но с другой стороны, они уже были иными. На прошлой своей жизни поставили крест. Будущее вырисовывалось непонятным, непредсказуемым, но о том, что возврата к былому не будет, знали твердо. До этого времени никому из них не приходилось убивать, а в том, что сейчас они идут за жизнями тех, кто оставил этот след, никто не сомневался.

Антон без утайки нарисовал им самую паршивую ситуацию, каковая может возникнуть, а если так, то выход только один: немедленная и жестокая расправа. Иначе инородцы отвернутся от новичков, а это никак не входило в их планы. Да и вообще за это время они попривыкли к общению с местными. Добродушный, наивный народец. Оно понятно, были среди них и хитрованы и скряги – люди ведь, – но вот подлости, воровства, обмана, иного зла от них пока не видели. Хороший в общем-то народ. Живут по-другому. Так что же с того?

Однако выяснилось, что за радушием скрывается весьма свирепый зверь, будить его не хотелось. Все понимали, что их обещанное будущее во многом зависит именно от того, насколько они смогут закрепиться на этом месте. И вот нашлись те, кто своими действиями может это самое будущее порушить. Сейчас они не так осерчали бы на беглецов, если бы те напали на них, – неприятно, но все же куда лучше, чем то, что могло произойти. Так что они шли с весьма серьезными намерениями: случись – и убьют не задумываясь.

– Часа три как прошли. – Это Фролов. Крепко в его голове засела наука дядьки Антипа. Значит, нагоняют. Но все одно отрыв слишком велик. До стойбища верст двадцать, они уже проделали примерно две трети пути – по всему выходило, что беглецы уже неподалеку от инородцев, а то и в стойбище.

– Поддай, ребята. – Антон дышит тяжело, несмотря на то что вроде и верхом, да только какой из него наездник, остальные не лучше. Из всей группы только двое из крестьян и с детства на конях обучены, остальные – не то слово, дилетанты, пятые точки да ноги огнем горят. Но поддали.

Как ни спешили, но все же опоздали. Да и могло ли быть по-другому – у беглецов была фора в восемь часов. Ночь выдалась лунная, так что двигаться они могли довольно споро. Был среди них и тот, кто знал дорогу. Так уж вышло.

Васька, простая душа, захотел кровушку обновить, вот и пригласил одного здоровяка, чтобы тот, значит, с его женой. Угрюмый, как звали его товарищи, согласился сразу, Антон возражать не стал – вот и съездил тот в стойбище, на случку, так сказать. Знать бы, где упадешь… Так что перли беглецы напрямик.

Спешились примерно за пару километров, так как местность была хотя и холмистая, но холмы пологие, невысокие, скорее даже бугорки, так что всадника можно было рассмотреть на довольно большом расстоянии. После бешеной скачки передвигаться пешком было тяжело – ноги болели так, словно все это расстояние они не проехали, а пробежали на своих двоих. Однако был и плюс: в пешем порядке им было ни за что не покрыть этого расстояния так быстро.

К стойбищу подбирались максимально скрытно, сохраняя осторожность. Если беглецы там и уже успели завладеть оружием, то даже один стрелок на взгорке мог понаделать дел, а терять своих людей как-то не хотелось. Антон подспудно надеялся, что все же ошибся и преследуемые вовсе не окажутся столь кровожадными, направившись в другое место. С другой стороны, если это все же случится, то желал, чтобы именно он и его товарищи разобрались с беспредельщиками: тогда был шанс все же наладить отношения с местными. Вот такие невеселые дела.

Подбираясь практически ползком к гребню невысокого холма, он понял, что всем его надеждам не суждено сбыться. Из-за уреза слышались крики, причем так могли кричать, только испытывая очень большое горе. В том, что это не бывшие каторжники, никто не сомневался, потому что кричали женщины.

Осторожно приподнявшись над холмом, Антон увидел примерно в ста метрах несколько чумов, между которыми вполне по-хозяйски прохаживались мужчины с винтовками и ружьями наперевес. Вооруженных было не так много – всего шестеро. У многих в руках бутылки, о содержании которых гадать не приходилось: они периодически прикладывались к ним, довольно кряхтели и передавали друг другу. Возле крайнего справа жилища валялись два трупа, судя по всему, мужчин. Примерно около двух десятков женщин и детей согнали в центр подковы, образованной шатрами, где и связали. Именно оттуда раздавался многоголосый горестный крик.

Неподалеку от стойбища паслось весьма большое стадо оленей. Все же из зажиточных Васька – вон какое поголовье развел, да и стойбище по местным меркам немаленькое.

Вот полог одного из чумов отлетел в сторону, и оттуда появился еще один мужчина, неся в правой руке винчестер, а левой, захватив за волосы, волочил по земле девчушку лет пятнадцати. Все о чем-то переговаривались, но слов было не разобрать, только истерический хохот доносился до затаившихся стрелков, уже изготовившихся к ведению огня, но команды пока не было, – они терпеливо ждали, лица наливались злобой, а глаза кровью.

Антон попытался подсчитать беглецов, но сколько ни считал, выходило одиннадцать. Может, кто-то еще забавляется в чуме? У одного из бандитов была перевязана рука. Как видно, кто-то все же достал его. Тогда, возможно, недостающий ранен посерьезнее или вовсе убит.

– Кто хочет энту? – громко прокричал вышедший из чума, толкая перед собой девчушку.

– Никак вскрыл, Серый?

– Ага. Царапается, зараза. Ну так кто? – довольно щерясь, проговорил щербатый.

– Давай я спробую, – под общий одобрительный хохот громко бросает Угрюмый.

– Ты только не задави ее. После я буду.

– А че – за хлебом в лавку выстроились, что ли? Пойду кого еще приласкаю. – Бросив это, мужик, которого в лагере называли Пряхой, направился к группе накрепко связанных и как минимум по разу изнасилованных женщин. По всему выходило, что они здесь хозяйничают не меньше часа.

– Слушай мою команду, – тихо, сквозь зубы процедил Антон, но его все прекрасно слышали. – Выбиваем в первую очередь вооруженных. Тех, кто сдается, не трогать. Пока. Огонь.

Выстрелы для чувствовавших себя хозяевами положения бандитов прозвучали совершенно неожиданно. Увидев падающих товарищей, они растерялись и затравленно начали осматриваться по сторонам, не в состоянии определить, откуда появилась смерть. Вот только что они были хозяевами положения, сами решали, кому жить, а кому умереть, и вдруг все поменялось. А выстрелы тем временем продолжали звучать, гремело не слитно, а вразнобой, но от этого не менее страшно, так как убитых и раненых, завалившихся на землю, истекая кровью, становилось все больше.

Пряха, едва заслышав первый выстрел, присел, сжавшись от страха в клубок, прикрыв крест-накрест руками голову. Так он и просидел, пока выстрелы не прекратились, а все вокруг оглашалось только жалобными стонами раненых. Женщины замолчали, ошарашенные столь быстрой расправой. Пряха, набравшись смелости, выглянул из-под локтя, осматриваясь по сторонам. Неподалеку стояли трое, задрав руки как можно выше. Наконец один из них, Серый, прокричал:

– Эй, начальник! Не стреляй! Сдаемся! – Винчестер, которым он разжился у инородцев, уже валялся на земле. Щербатый даже не пытался им воспользоваться. Как так вышло, что в него никто так и не выстрелил, было непонятно.

Из-за взгорка поднялись четверо, среди них Пряха сразу же узнал громилу, который в лагере командовал всеми вооруженными, и Песчанина. Держа оружие так, чтобы в случае необходимости сразу им воспользоваться, они начали приближаться.

– Всем сделать десять шагов вперед! – Никто и не думал ослушаться. – Лечь лицом вниз! – Опять нет и намека на непонимание: команду выполнили тут же.

Оставив одного присматривать за лежащими пленниками, Песчанин, Гаврилов и Фролов быстро обошли лежащих бандитов, затрещали частые револьверные выстрелы. Не разбирая, раненый там или уже мертвый, они быстро и без лишних сантиментов провели контроль. После чего подали команду, и к стойбищу подошли еще трое, которые все это время их прикрывали.

– Панков, старший, Потапов, Марков! Осмотритесь в стойбище и развяжите пленных.

– Слушаюсь.

– Есть.

– Есть.

Осматривать особо было нечего. Всего-то шесть жилищ. Семь трупов лежат на обозрении у всех, четверо – под караулом. Двенадцатого нашли за одним из чумов, с ножевой раной в груди. Проконтролировали. Так что не прошло и пяти минут, как Панков прибыл с докладом:

– Восемь трупов, четверо пленных, все в наличии. Зарезали одного старика, парнишку и двух старух. Остальные мужчины на охоту уехали. Женщин всех ссильничали. Как видно, парнишка успел прирезать одного, второго ранить.

– Как случилось?

– А просто, Антон Сергеевич. Вошли открыто, никто ничего не заподозрил, а потом напали.

– Встать!

Пленники с готовностью выполнили команду Антона. Да и не хотелось хоть на мгновение промедлить с этим – уж больно страшно звучал голос начальника партии. Антон взглянул в глаза каждому из пленников, которые тут же спешили потупить взор, так как ничего хорошего для себя они в его взгляде не увидели.

– Гризли. Этих в расход. Только за стойбище выведи.

Что означало «в расход», щербатый не знал, но сразу же понял, что ничего хорошего это не предвещает, а вернее, точно определил, что вот сейчас их будут убивать, и возможно, мучительно и долго.

– Эй, начальник, не по закону. Вы нас законным властям передать должны. Судить нас должны. Ить в России живем.

– Вспомнил, гнида, про закон. А ты, падла, когда инородцев резал, про закон помнил?! Ты когда женщин насиловал, про закон помнил?! А теперь суда требуешь?! Вот тебе суд!

Когда и как в его руке оказался охотничий нож, он так и не понял, как, впрочем, и остальные. Глаза застила сплошная красная пелена, тело словно жило своей жизнью, действуя самостоятельно. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что его крепко сжимает в своих объятиях Гаврилов.

– Все, Антон. Все. Кончилось уже, – ласково гудел ему в ухо гигант.

Песчанин взглянул перед собой – и от увиденной картины его едва не вывернуло наизнанку. Перед ним лежали четыре трупа. Но если трое из них были упокоены, так сказать, чисто, имея только по одной ране, то на четвертого без содрогания взглянуть было нельзя. В окровавленном, исколотом и изрезанном куске мяса едва можно было узнать того, кого еще недавно в лагере все называли Серым, а Варлам – щербатым. Антон перевел взгляд на себя и увидел, что весь буквально покрыт кровью, а одежда обильно ею пропиталась. В нос бил резкий запах, словно на бойне, а во рту ощущался солоновато-медный привкус. Как это? Неужели это он?

– Ты как, Антон? – все так же заботливо поинтересовался Семен.

– Н-нормально. А что это было?

– Суд. Правый и скорый, – лаконично ответил бывший пловец.

Все вокруг со страхом и каким-то неестественным восхищением взирали на этих двоих. Как только Антон набросился с ножом на щербатого и стал его кромсать, Гаврилов, не теряя и секунды, провел три точных и молниеносных удара, упокаивая остальных. Потом, прилагая большое усилие, с трудом оттащил Песчанина от истерзанного трупа. Картина была страшной, но никто и не думал осуждать начальника, а женщины взирали на произошедшее с мрачным удовлетворением.

Мужчины вернулись только под вечер. Узнав о произошедшем, Васька молча вышел за стойбище и направился туда, куда отволокли трупы. Он с удовольствием сам убил бы каждого из тех, кто посягнул на его род, но убить дважды невозможно. Ему оставалось только плюнуть на трупы принесших горе в его дом.

Никто не собирался хоронить убитых или еще как позаботиться об останках. Этим займется местное зверье, которое уже начало подтягиваться к месту пиршества. Когда появился человек с громыхающей палкой, несущей смерть, несколько песцов и волк отбежали в строну, прячась от охотника и не думая так легко отказываться от трапезы. Человек немного постоял над трупами, а потом отвернулся и направился к шатрам из шкур. Проводив его настороженными взглядами, звери выждали еще немного, а затем воровато приблизились к мертвым телам, источающим пьянящий запах крови, и вонзили свои острые зубы в плоть. Пиршество в бескрайней тундре продолжилось. Запах распространялся все дальше и дальше, разносимый вольно гуляющим ветром, и привлекая все новых и новых пирующих.

– Васька, ты уж прости меня, – понурившись, подошел к инородцу Антон.

– Зачем, однака, прости просишь, насяльника? – вынув из рта трубку и пыхнув густым дымом, сумрачно поинтересовался Васька.

– Так ведь я привез сюда этих людей.

– Привел стойбища?

– Нет, не в стойбище, а на эту землю.

– Они прийти убить мои родичи, меня дома нет, ты убить их. Сипасиба, насяльника. – Он опять зажал меж зубов мундштук трубки и пыхнул табаком.

Песчанину не понравился тон, которым говорил его собеседник. По всему выходило, что хотя тот и не обвиняет его, а даже наоборот, вроде как благодарит, но добрососедским отношениям пришел конец. Скорее всего, теперь инородцев не заманишь на факторию никакими калачами – получалось, что торговля накрылась, даже толком и не начавшись. Но об этом он подумал как-то отстраненно, искренне переживая то, что явился источником несчастий для этих людей. Не покидала и мысль о том, что чукчи возжелают устроить кровную месть.

Больше им здесь делать было нечего. Нет, их никто не гнал, ни словом, ни жестом не выказал своего неудовольствия, тихо переживая свое горе. Но все понимали, что они здесь лишние.

– Гризли, собирай людей. Уходим.

Антон стоял на валуне, возвышаясь над людьми, ощущая себя Лениным на броневике. Сейчас здесь собрались все обитатели лагеря старателей. Оно понятно, что рабочий день в разгаре и терять время – недопустимое расточительство, не так много его и осталось, а золота добыто пока недопустимо мало, несмотря на то что россыпь была очень богата.

Ну не хотели люди выкладываться без остатка, как ни проявляли о них заботу. Как заметил Задорнов, работники едва-едва выдавали больше, чем на каторге. Как их заинтересовать еще, Антон даже не представлял. Ему было точно известно, что нигде не проявляют такой заботы о работниках, как на их прииске. За все время беспрерывной работы в холодной воде, в весьма холодном климате, не было еще ни одного серьезного заболевания. Занимаясь тяжелым трудом, люди не то что не проявляли признаков истощения, а даже умудрились поднарастить мяса. Что им еще было нужно, непонятно.

– Все вы знаете, что сегодня ночью с прииска сбежали двенадцать человек, хотя никого здесь насильно не удерживают. Однако эти собирались не просто сбежать. Золото им застило глаза, и они решили разжиться грабежом. Чтобы завладеть оружием, они напали на стойбище инородцев. Местные и мысли не допускают о том, что на них кто-то может напасть, поэтому доверчиво пустили их к себе в дом, и эти скоты воспользовались этим. Они вошли в поселок и убили четверых, после чего завладели оружием, перепились и изнасиловали женщин. Нас здесь приняли как друзей. Нам помогали. С нами торговали. А мы ответили им этим. Да, мы! Потому что отделять себя от этих сволочей не стоит. Они жили среди нас. Они вели разговоры. Они замышляли. Но отчего-то никто ничего не видел и не слышал.

– Так их нужно задержать. У вас ведь оружие. Догоните их. – Ага, опять политические со своими лозунгами. Не мы, а вы. Вот молодец.

– Уже догнали, – злобно сверля говоруна взглядом, ответил Антон.

– Но вы вернулись одни. – Вот же неймется. Трудно догадаться? Ладно.

– А зачем нам тащить сюда трупы? Нам только падали здесь не хватает.

– Вы их всех убили!?

– Нет, мы на них должны были молиться. Вооруженные бандиты, убийцы, насильники. Оказали вооруженное сопротивление. Что мы должны были делать?

– Но ведь не могли все оказать сопротивление. Кто-то же должен был сдаться. Мы ведь в государстве живем, в коем имеет место закон. – Вот же умник.

– Запомните. Каждый, кто помыслит тяжкое преступление, всегда оказывает вооруженное сопротивление и отстреливается до последнего.

– Это какое-то…

– Я сказал: каждый!!! – взревел Антон, и от того, как это было сказано, даже у самого словоохотливого отпало желание задавать вопросы. – И запомните, теперь ходите очень осторожно, потому что местные – не агнцы, они вполне захотят выместить свою злость на нас. Это все. Всем разойтись по рабочим местам.

Когда люди разошлись, Песчанин вызвал к себе в палатку Гаврилова и Варлама. Предстоял недолгий, но серьезный разговор. Дальше так продолжаться не могло. Пора было организовывать службу безопасности, вернее, она должна была быть создана еще раньше, но все как-то руки не доходили. Было нечто подобное, что до сего времени вроде вполне устраивало, но, как видно, даже сейчас уже возникла необходимость в специализированной службе. Этот момент друзья как-то упустили. Что же, если не умеешь учиться на чужих ошибках, учись на своих. Вот только свои ошибки всегда обходились дорого. Очень дорого.

– Семен Андреевич, хочу заметить, что в боевой обстановке люди повели себя в высшей степени похвально. Боевая подготовка на высоте. Во всяком случае, пока она отвечает всем требованиям. Однако мы имеем весьма серьезные просчеты. Служба безопасности – это не только открытая схватка, но нечто более серьезное. Прошу вас учесть это на будущее.

Гигант сидел напротив своего командира понурившись, как нашкодивший ребенок. Понятно, что дело для него новое, понятно, что опыта у него никакого, понятно, что он боец. Но в круг его обязанностей входит именно обеспечение безопасности. Антон ведь тоже никогда не был золотопромышленником, никогда не сталкивался с теми вопросами, которыми вынужден был заниматься сейчас, но свой круг обязанностей в их трио выполнял хорошо. Звонарев тоже справлялся неплохо. А вот он опростоволосился, и цена его ошибки – шестнадцать жизней. Именно шестнадцать, так как, прими он своевременно меры, – подобного не произошло бы. Вот командир и бесится. Он, конечно, не кричит, но Семен уже давно позабыл, когда друг обращался к нему на «вы».

– Андрей Викторович. – Варлам приготовился получить свою порцию нареканий. Вид у Песчанина был такой, что хорошего ждать не приходилось, но он ошибся. – Вам никто не ставил конкретной задачи. Что же, пришло время исправить эту ошибку. С сегодняшнего дня вам вменяется в обязанность организация сбора информации. Вы должны знать все и обо всех, даже кто сколько раз чихнул и на кого попали его слюни. Все.

– Это что же, вы меня в легавые определяете?

– Понимай как знаешь, – устало сказал Антон. – Тебя здесь никто не держит. Можешь уйти в любой момент. Но то, что я сказал Семену Андреевичу, в не меньшей степени относится и к тебе. Разумеется, никто не обязывал тебя заниматься этой работой, но ведь это ты заявил, что с легкостью справишься с мужичьем. Так что эти смерти в какой-то степени и на тебе. Однако времени у нас нет. Твое решение?

– Значит, вон оно какое будущее, – задумчиво проговорил бывший деловой. – Ну дак, знать, судьба такая. Я все понял, Антон Сергеевич.

– Вот и ладно. Свою работу будешь согласовывать с Семеном Андреевичем. Все, можешь идти.

– Антон… – начал было Семен, когда за Варламом закрылся полог палатки.

– Стоп, Гризли. Прости, что сорвался на тебя. Просто все как-то навалилось. Убитые инородцы. Господи, они-то здесь при чем? Мой недосмотр.

– Это ты прости. Но и пойми – дело для меня новое. Может, сбагришь все на Варлама? У него пойдет.

– Этот вопрос решенный. Служба безопасности на тебе. Подбирай людей, обучай, сам учись. Получится не сразу, но должно получиться. Вопрос слишком серьезный, чтобы его оставлять на постороннего. Прииск – ведь это так, мелочи. Ты подумай, какие сейчас дела заворачивает Сергей. Там столько секретов… Да, сейчас до него и его лаборатории с мастерскими никому и никакого дела нет, но очень скоро разведки многих стран станут ошиваться вокруг него. Так что вопросами безопасности должен заниматься свой человек, и пока, кроме тебя, некому. Едва вернемся во Владивосток, я отправлюсь в Хабаровск, а потом, может, и вокруг шарика прогуляться придется. Не посетить Европу никак не выйдет: на Дальнем Востоке мы не так много сумеем. А пока мы здесь, надо бы организовать охрану – по-взрослому, с секретами и тому подобным. Ясно, что людей не хватает, но в свете последних событий это будет нелишним.

– Понятно, – тяжко вздохнул Гаврилов. А чего непонятного, если Антон кругом прав.

Глава 6. Ссора.

Сергей сидел в конторке при мастерских, угрюмо взирая на лежащие перед ним бумаги. Сказать, что дела идут из рук вон плохо, – это сильно поскромничать. Нет, поначалу все складывалось просто замечательно. Заказы посыпались как из рога изобилия, но так казалось только на первых порах.

С заказом для Императорского флота управились весьма споро, вот только он был ограниченным, так как инфраструктура портов что во Владивостоке, что в Порт-Артуре была в зачаточном состоянии, верфей как таковых нет, так что больших заказов не последовало. С американцами также разобрались довольно быстро, да и заказ-то был невелик. Заокеанские гости предпочли сначала испытать новинку на своем производстве. Если все пойдет как надо, то к осени можно будет ждать нового контракта – это янки оговорил в первом контракте, чтобы, случись обвал с работой, он имел приоритет.

Будучи на волне, Сергей тут же решил закрыть грабительский заем у купца, справедливо полагая, что если уж дела пошли в гору, то до возвращения Антона и Семена он продержится без проблем, тем паче что сумма оставалась все еще солидная. Да не тут-то было.

К сожалению, в порту никаких аварий больше не случалось, а иные работы успешно проводились и без привлечения их механической мастерской. Других заказов, поступающих в мастерские, едва хватало на то, чтобы содержать рабочий персонал. В таких условиях о прибылях и речи пока не шло. А ведь были еще и прибывшие специалисты, клюнувшие на посулы Зимова и решившие сменить обстановку, чтобы творить и не просто заниматься научной и изобретательской деятельностью, но еще и получать за это солидное вознаграждение.

Всего их было пятеро – молодых, энергичных, готовых грызть гранит новых познаний. Двое были физиками, один химик, инженер-механик и молодой, только после университета, инженер-судостроитель. Откуда последний узнал о заманчивом предложении на Дальнем Востоке, поначалу было непонятно. Но все разъяснилось, когда он оказался двоюродным братом одного из инженеров, получившего предложение Зимова, который весьма успешно устроился в Санкт-Петербурге и менять место жительства не собирался. Случайно узнав от него о наборе специалистов, молодой человек со всей горячностью, присущей молодости, вытребовал у брата рекомендательное письмо и ринулся в неизведанное – устраивать свое будущее. Что же, Звонарев не мог сказать, что молодой инженер прогадал, вот только если бы он прибыл этак через годик, то вообще бы не ошибся, а так…

Звонарев вновь бросил взгляд на бумаги и мысленно застонал. Денег не хватало. Перед ним лежали заявки от специалистов на необходимое оборудование для организации лабораторий, но из всего перечисленного, даже если забыть о том, что многое нужно заказывать за границей, а в частности в Америке, так как ближе них реально не было никого, он мог закупить пока только канцелярские принадлежности. Все. Даже по истечении месяца жалованье платить было нечем. Хоть опять подавайся на рынок, наперсточником.

Дверь с легким скрипом отворилась, и в конторку вошел Зимов. Сергей встретил его появление угрюмым взглядом, чему тот не удивился. Он конечно же не знал истинного положения дел, но по имеющейся загруженности в мастерских мог кое-что предполагать.

– Что, Сергей Владимирович, плохи дела?

– Не то слово, Роман Викторович. Не то слово.

– Выходит, я обманул моих товарищей, когда приглашал их сюда, – тяжело опустившись на стул напротив Сергея, произнес инженер.

– Ни в коем случае. Просто я сильно погорячился, когда возомнил себя дельцом. Не нужно было торопиться с возмещением долга – подождали бы возвращения Антона Сергеевича и Семена Андреевича, а тогда бы и долг закрыли. Сегодня же у нас налицо имеется небольшой финансовый дефицит.

– Неужели вся ставка была именно на еще не найденное золото? Но это же крайне неблагоразумно. Ведь золота может и не оказаться.

– А куда же оно делось? Про колымское золото известно уже давно, вот только, не обжив те края, добывать его еще та морока, потому и у государства до него не доходят руки. Так что верьте – они вернутся не с пустыми руками. Но вот что делать сейчас? У меня есть несколько набросков и прикидок, чтобы с головой загрузить всех наших специалистов, да так, что их нам окажется еще и мало, но вот организовать их работу я пока не в состоянии. Наверное, уже жалеете, что связались с нами?

– Ни в коей мере. Да, сейчас у вас не очень хорошие времена, но сдается мне, это нормально, когда что-либо начинаешь с нуля и при этом не имеешь достаточных средств. Впрочем, и при наличии оных трудностей хватило бы с избытком. Не то, так другое. Что же касается меня, так я рад тому, что на моем пути встретились именно вы. Не скажу, что все гладко, но зато насколько же интересно – аж дух захватывает. Кстати, я все мучаюсь вопросом: откуда столько познаний? Вы производите впечатление образованного человека, но столь разносторонние интересы…

– Господи, Роман Викторович, не нужно из меня делать гения или выходца из иных миров. Все на поверхности. Тот же гирокомпас, который нам пока не дается в руки, – ведь гироскоп известен довольно давно, но вот работать не хочет. Над этой проблемой бьются уже не первый год, просто стабильного результата еще не добились, и не факт, что мы преуспели, – ведь воплотить его в металле мы так и не смогли.

– Это пока не смогли. Но сможем, и в положительном результате я лично не сомневаюсь.

– Хорошо, оставим это. Отбойный молоток. Он уже изобретен в Америке. Да, конструктивно он отличается, и никакое патентное бюро к нам не подкопается. Да, наш более удобен и мобилен, но принцип-то тот же. Ацетиленовая горелка. Также уже применяется, но наш аппарат оказался более компактен и надежен. Я просто предложил, как можно совместить подачу газа и кислорода, подразумевая только резку металла. Вы, и именно вы, воплотили мою идею, мало того – пошли дальше, и теперь мы не только режем, но еще и производим сварку. И опять в этом нет моей заслуги.

– Не совсем согласен, так как если бы не ваши подсказки, то, возможно, и даже скорее всего, я до сих пор не получил бы положительного результата. Ответ оказался прост, лежал на поверхности, но только уже многие годы его никто не замечал. Ну а граната?

– Господи, и чего вам неймется? Здесь-то что не так? Гранаты были известны еще при царе Горохе. Семен Андреевич, как человек послуживший, просто подумал, как можно сделать это без фитиля. Вот и все. Капсюля известны давно, детонаторы тоже используются повсеместно, и опять-таки, если вспомнить его конструкцию и то, что предложили вы, – разница очевидна. Да найдись кто с достаточной сметкой – гренадеры при Петре Великом могли использовать нечто подобное. Хотите идею навскидку?

– Было бы интересно.

– Легко. Вкручиваем в обычную бомбу трубку с пороховой начинкой, а возгорание ее осуществляем с помощью терки и небольшого куска кремния. К терке крепим обычную бечевку. Дергаем за веревочку, терка высекает искру из кремния, воспламеняет порох. Все. Бросаем, и как только замедлитель прогорит, получаем ба-бах. Возможно это было при Петре?

– Возможно. Но вот до этого и я как-то не додумался, а вы – с ходу, – упрямо заявил Зимов.

– Так я и не отрицаю, что имею способность обращать внимание на очевидные, но не бросающиеся в глаза вещи. Только в этом нет ничего сверхъестественного.

– И много у вас подобных идей?

– Вы не поверите, но много. А вот с возможностями пока полный швах.

– Что, простите?

– Отсутствуют пока возможности, говорю.

– Это-то я понял, но вот это словечко…

– Господи, сколько можно. Походите по улицам, пообщайтесь с людьми, еще и не такое услышите. Наш народ-богоносец порой такие коленца выдает – мама не горюй. Ладно, это все полемика. Не хотелось, но, видно, придется опять одалживаться.

Однако, как видно, счастливая звезда Звонарева и не думала закатываться, так как когда он решил направиться на обед, его посетил заказчик, коему он был весьма рад. Несмотря на то что посетитель имел ярко выраженную азиатскую внешность, что даже плохо отличающий бурят от монголов, а китайцев от корейцев и так далее, он тут же определил японца.

Заказчик оказался жирным. Не в плане телосложения, а в плане заказа. Япония вообще отличалась тем, что с поразительной оперативностью перенимала все самое передовое, сделав за последние десятилетия просто рывок в развитии, догоняя и перегоняя другие державы. Так вот, японская верфь не стала проводить испытаний и дожидаться результатов. Заказ был весьма солидным и, кроме того, включал в себя обучение работе с агрегатом сразу до полусотни рабочих, которые уже прибыли и были готовы приступить к занятиям хоть немедленно.

Контракт был подписан в конце этого же дня. Правда, японец был категорически против пункта о том, что в случае поступления заказа от американцев выполнение по их контракту будет приостановлено. Однако Сергей уперся, так как в договоре с представителями САСШ – вот так вот незамысловато именовались сейчас США – были черным по белому прописаны штрафные санкции.

Не преминул японец закинуть удочку и насчет патента на производство новинки в Японии, но и тут наткнулся на стену непонимания. К чему, если им потребуются большие объемы, то новоявленная компания вполне способна будет удовлетворить их потребности, тем паче планируется расширение производства. Намек на некоторую стесненность в средствах, наблюдающуюся у них, Сергей благополучно проигнорировал, заявив, что если заказчику не нужна их продукция, так он, Звонарев, ни на чем не настаивает и ни о чем не просит. В конце концов японец сдался, но в том, что приемка будет самой придирчивой, Сергей не сомневался. Ну и пусть их.

Дома Звонарев появился в весьма приподнятом настроении – было отчего. Проблема, которая его поедом ела все последнее время, разрешилась сама собой. Теперь он не только мог начать организовывать работу новых специалистов, начиная их нагружать, но и обустроить им рабочие места – разумеется, все лишь самое необходимое, но это было куда больше, чем еще сегодня утром.

Небольшой домик, который они втроем некогда снимали на окраине города, встретил его освещенными окнами. Теперь в этом доме безраздельно властвовала его жена. Разумеется, это не значило, что друзьям мужа здесь были не рады, как раз наоборот, но только из холостяцкой берлоги этот дом превратился в уютное семейное гнездышко. Не имеет значения, что вся семья состоит из двух человек, главное – что имеются уют и тепло семейного очага, остальное приложится.

Аня встретила Сергея на пороге, подперев плечом косяк двери и глядя на переобувающегося в тапочки мужа столь выразительным взглядом, что ни у кого не осталось бы сомнения в том, насколько ей дорог этот человек.

– Здравствуй, дорогой.

– Мне казалось, мы уже виделись, – нежно улыбнувшись, решил поддеть жену Звонарев.

– О-о. Вспомнил. Когда это было.

– Утром.

– Вот то-то и оно, что утром. Сколько воды утекло.

– Понимаю, подзадержался. Но по-другому никак. Большой заказ. К тому же необходимо организовать занятия с новыми мастерами, а их ни много ни мало, а пятьдесят. Так что извини, но…

– А ты чего оправдываешься, словно был у любовницы?

– Я?.. У любовницы?..

– А-а-а… – Аня бросилась на шею мужу и начала осыпать его поцелуями, приговаривая в перерывах: – Испугался. Растерялся. Глупенький, да не ревную я, просто шучу.

– Ну, знаешь ли, Аня, вот из-за таких шуточек потом и разлады в семье начинаются, – едва успевая отвечать на непрерывный поток поцелуев, проговорил он.

– Ерунда, нам это не грозит. Ужинать будешь?

– Странный вопрос. А как ты думаешь?

– Давай, мой руки – и за стол. Я сейчас быстренько накрою.

– Аня, я что подумал… – пройдя в столовую, сказал громко, чтобы слышала жена, бряцающая посудой на кухне. – Раз уж у меня в мастерских дела пошли на лад, то, может, наймем прислугу?

Посуда на кухне тут же перестала громыхать, а в дверях появилась Аня, устремившая на мужа внимательный взгляд, склонив головку к плечу.

– А зачем нам прислуга? Ты находишь, что я плохо справляюсь с домашним хозяйством?

– Нет.

– Тебе не нравится моя стряпня?

– Нравится.

– Так что же тебя не устраивает?

– Да все устраивает, просто я хотел…

– Тогда не поднимай, пожалуйста, эту тему. Сразу говорю, что и дом меня устраивает, и переезжать мы пока никуда не будем.

– Ладно, – растерянно ответил Звонарев, провожая жену, вновь устремившуюся на кухню. Мужа нужно было кормить.

– От Антона с Семеном ничего? – уже из кухни вновь раздался голос жены.

– Откуда, – вновь повысив голос, чтобы она слышала, ответил он. – Они только через месяц должны вернуться, а до того получить от них хоть какую-то весть просто нереально.

Месяц пролетел буквально на одном дыхании. Времени остановиться не было. Сергей жалел, что в сутках только двадцать четыре часа, так как попросту зашивался. Помимо того что поступил большой заказ от японцев, необходимо было как-то наладить обучение японских рабочих, а сделать это, не зная языка, весьма проблематичное занятие. Понятно, что представитель верфи хорошо разговаривал на русском, вот только, как выяснилось, у него хватало и других забот. Так что присутствовать на занятиях он не мог.

Однако контракт есть контракт, и от него никак не открестишься. Ну не подумал Сергей о том, что возникнет языковой барьер, когда подписывал договор. Японец, памятуя пункт в договоре относительно янки, также уперся. Мол, есть пункт, что представители мастерской обучат рабочих пользоваться оборудованием, – так будьте любезны. Пришлось суетиться, разыскивать переводчика, который также не собирался работать забесплатно. Мало того, узнав, что Звонарева, как говорится, приперло, затребовал за свои услуги немало. Пришлось раскошеливаться. Впрочем, на фоне прибылей это было не такими уж и большими затратами. Гораздо сложнее было найти самого переводчика.

Хватало проблем и с привлеченными специалистами, которым он пока не был в состоянии обеспечить нормальную работу. Благо хоть вопрос с жалованьем разрешился, иначе были все шансы лишиться их доверия. Сейчас они работали в съемном помещении, каждому постарались предоставить отдельное рабочее место, но на сколь-нибудь приличные результаты рассчитывать не приходилось, и он на это и не рассчитывал. Сейчас главное было удержать их при себе, ну и присмотреться, что они собой представляют.

За всеми заботами Сергей просто потерял счет времени, а потому, когда с привычным скрипом отворилась дверь конторки и на пороге возник Антон, Звонарев на пару секунд даже опешил. Заросший густой окладистой бородой, с обветренным лицом, мелкими морщинками вокруг глаз, ярко выраженными на задубевшей коже, в свитере крупной вязки и унтах в этот момент он сильно походил на киногероя старых советских фильмов о Крайнем Севере.

– Антон! – Опрокидывая стул, Звонарев вскочил на ноги и бросился к другу. – Антон, чертяка! Ты когда приехал-то?

– Здравствуй, Сережа. Да вот только из порта.

– А где Гризли?

– Он с грузом, сразу на заимку укатил. Опасный у нас груз, Сережа.

– Значит, выгорело?!

– А ты сомневался? Выгорело, конечно. Правда, не так много, как думали. По нашим прикидкам, всего-то тысяч на двести пятьдесят. Да тысяч на десять пушнины.

– Это ты называешь «всего-то»?

– Да пойми ты, у нас было пятьдесят человек, богатая россыпь, очень богатая, а на выходе вдвое меньше от возможного.

– Все одно сумма очень большая.

– Согласен. Только не все получается так, как планировали. Время уходит, а с финансами ничего не выходит.

– Так, может, ну его? Нет, ты послушай. Даже если забросить затею с прииском, то этих денег нам теперь за глаза хватит, чтобы оснастить лабораторию и с уже имеющимися специалистами закрутить такие дела, что все ахнут.

– Ты это о чем, Сережа?

– Как это о чем?

– Мне казалось, что решение уже принято. Наше совместное решение. А теперь, едва только появились живые деньги, ты решил на попятную? Так тебя понимать?

– Антон, я от того, что говорил, не отказываюсь. Но с другой стороны, кто мы такие, чтобы замахиваться на подобные задачи? Выиграть войну! Да добывай ты на том прииске по миллиону каждый год – и то этих денег не хватит. Ты замахиваешься на то, что по силам только государству, и насколько нам известно, даже у государства ни черта не вышло. А тут мы, такие все красивые и несокрушимые.

– Сережа, я пока сюда шел, видел нескольких азиатов на территории мастерских. Уж не японцы ли часом? Ты это дело проверял? – решил сменить тему Антон, так как ни спорить, ни убеждать у него сил не было. Последние месяцы, переход на шхуне, где ему так практически и не удалось сомкнуть глаз: проклятый металл мог вскружить головы рабочим, получившим окончательный расчет. Негативный опыт уже имелся. Так что во избежание все были в полной готовности. Лучше бы он не менял темы:

– А чего их проверять. Это японцы.

– Что? Как?..

– Ну да. У нас контракт с японской верфью на поставку отбойных молотков и подготовку к работе с ними пятидесяти человек.

– Ты в своем уме, Звонарев?

– Я – вполне, – начал теперь уже заводиться Сергей. – Ты укатил в Гижигу, денег нет. Заказов в мастерских – кот наплакал. Платить персоналу нечем. У меня что, был выбор?

– Да куда же ты смог задевать деньги, ведь у тебя оставалось, и немало!

– Грабительский долг у купца закрыл, чтобы не переплачивать чуть не вдвое, – набычившись, буркнул Звонарев.

– А кто тебя об этом просил? Я ведь сказал, что долг закроем, как только вернемся, и с купцом был оговорен срок концом октября.

– Ну я хотел как лучше. Заказы-то вроде пошли. А потом как обрубило. Конкретно сел на мель. Потом появились японцы с солидным заказом. Да не смотри ты так на меня. Не такое уж и большое преимущество дают отбойные молотки, чтобы японские корабли стали расти как грибы после дождя.

– Ты понимаешь, что даешь в руки потенциальному противнику возможность ускорить строительство кораблей? Ты понимаешь, что даже без таких гешефтов они выполнили и перевыполнили свою программу строительства флота?

– Повторяю: никаких особых преимуществ они не получат. Ну, введут они к началу войны на один крейсер и несколько миноносцев больше, большой погоды это не сделает.

– А то, что они тут у тебя как дома ходят, все рассматривают и в каждую дырку свой нос суют?

– Да они и по-русски-то не разговаривают.

– Сережа, ты идиот или только прикидываешься?

– Знаешь что! Если кто из нас и идиот, так это ты. Аника-воин, решил в одиночку изменить историю и взвалить на себя судьбы миллионов людей.

– Не передергивай. Я тебе руку на отсечение даю, что не меньше половины этих рабочих имеют офицерский чин Японского Императорского флота, а русский знают немногим хуже нас с тобой.

– Ну и какие такие секреты они могли здесь выведать? Мы ведь и так предоставляем им оборудование, да еще и учим их на нем работать, знакомим с конструктивными особенностями. В общем, полный комплект.

– А газосварка?

– Агрегат в единственном экземпляре сейчас находится в мастерской у меня дома. Чертежи тоже только у меня. С оборудованием, по сути, знакомы только Зимов, я да Митрофанович, но его японцы еще не видели. Я его отпустил на месяц: с родителями худо, укатил в деревню.

– Все одно глупость несусветная допускать посторонних на территорию мастерских да еще позволять шляться бесконтрольно.

– Слушай, может, хватит? Там дурак, тут идиот. Достал. Короче, так. Разбирайся со своей затеей сам, я в этом участвовать не собираюсь. Даже если опустить то, что я не верю в осуществление этой авантюры, есть и другое… История уже сложилась, все, что ты хочешь предотвратить, уже случилось, тот, кто попытается изменить ее ход, рискует первым оказаться под ее катком. Понимаю, звучит как мистика, но как назвать наше появление здесь, если не мистикой? У меня есть жена, возможно, в скором времени появятся дети, и я не хочу рисковать ради эфемерной затеи по изменению мира. Не хочу участвовать в этом даже в той роли, которую ты мне определил, находясь за сотни километров от места боевых действий. Трындец – он ведь может не только в виде японского снаряда прилететь, но и от банального гоп-стопа на улице приключиться, потому как я все одно буду участвовать в изменении уже сложившегося порядка.

– Значит, идешь на попятную?

– Да. Долбайтесь сами. Один возомнил себя мессией, стремится спасти миллионы. Другому за державу, вишь ли, обидно. А я мечись между ними.

– Я рассчитывал на тебя. На твои знания. На то, что ты поможешь нам выковать оружие, с помощью которого мы сможем что-то сделать. Ну что же, если так, обойдемся без тебя. Поступай как знаешь. Свою треть ты получишь, как только мы обменяем золото.

Антон поднялся и направился к двери. Все точки расставлены. Жаль, но, как видно, придется рассчитывать только на себя и Гризли. А если взбрыкнет и он? Плевать. Антон не собирался отступать. Если придется, то он пойдет один. До конца.

Идя к двери, он подспудно ждал, что Звонарев его окликнет, начнет извиняться, да попросту передумает. Но ничего подобного не произошло. Дверь за Песчаниным закрылась с тихим стуком, а его так никто и не окликнул и не бросился догонять. Как видно, Сергей все же принял бесповоротное решение.

Звонарев вошел в прихожую, и как всегда, супруга вышла его встречать. Вот только обычного игривого тона, коим она неизменно поднимала настроение уставшему за день мужу, у нее не наблюдалось. Нет, поначалу она планировала сделать все по заведенной уже традиции, зная, как это благотворно влияет на мужа, но, увидев его, поняла, что это будет лишним. Что-то случилось. Что-то очень серьезное. Таким мрачным Сергея она еще не видела.

– Сережа, что случилось?

– С чего ты взяла? – вяло улыбнувшись, попытался он уйти в отказ.

– Я не слепая.

– Все нормально. Просто я сегодня расставил все точки, сделав окончательный выбор. Теперь все пойдет по-другому.

– Ты так и не ответил.

– Все нормально, малыш.

– Ладно. Захочешь – потом сам расскажешь. От Антона с Семеном ничего? – Вопрос традиционный, но она заметила, что в этот раз муж как-то вздрогнул, словно его ударили.

– Они сегодня вернулись, – вздохнув, ответил он.

– А почему же тогда не пришли к нам на ужин? Или ты думаешь, что я не смогла бы принять их при внезапном появлении?

– Нет, так я не думал. Понимаешь…

– Вы поссорились, – перебила она его. – И чего же могло такого случиться, что не успели они сойти на берег, как между вами произошла ссора, и, судя по всему, весьма серьезная?

– Мы по-разному смотрим на некоторые жизненные вопросы. Я хочу думать только о себе и своей семье, они… В общем, им ближе мысли о процветании России, они стремятся заселить необжитые земли и вбухать туда огромные средства.

– А чего в этом такого плохого, что ты столь категорично выступаешь против?

– Я не говорю, что я против. Просто я не считаю, что ради достижения целей, которые под силу только государству, мы должны рвать свои жилы.

– Понятно. Проходи, ужин сейчас будет.

Когда он уже закончил есть, сидевшая напротив Аня, утвердив подбородок на кистях рук и внимательно глядя на мужа, вновь вернулась к прерванному разговору:

– Знаешь, Сережа, тебе нужно помириться с Антоном и Семеном. Помолчи, пожалуйста. Я ведь все вижу, а еще я иногда кое-что слышу. Я не знаю доподлинно, что вы там замыслили, но мне понятно одно: отдельно, сами по себе, вы жить не сможете. Вы не родня, это видно сразу, но отчего-то складывается такое впечатление, что роднее друг друга у вас в этом мире никого нет. Понимаю, что ты хочешь указать на меня, но я – это другое. Если вы не сделаете шага к примирению, то потом всю оставшуюся жизнь будете корить себя. В Антоне слишком много самолюбия, Семен во всем и всегда его поддержит. Остаешься ты. Перешагни через себя, сделай шаг первым.

Аня поднялась и стала убирать со стола. Зная о том, какая она рачительная хозяйка и насколько не любит, когда у нее крутятся под ногами, когда она чем-либо занята, Сергей вооружился папиросами и направился в свой кабинет, под который они отвели одну из комнат. Нередко бывало, что муж засиживался за бумагами, так что ему необходимо было рабочее место.

Примерно через полчаса Аня, заглянув в кабинет, едва не закашлялась от облака табачного дыма, который не успевал выветриваться, несмотря на открытую форточку, – как видно, Сергей курил одну папиросу за другой. При этом она не увидела перед ним ничего, кроме уже полной пепельницы. Он просто сидел, уставившись в одну точку, и порывисто делал одну глубокую затяжку за другой, отчего папироса выгорела буквально за несколько затяжек, а он бездумно прикурил следующую. На глаза сами собой навернулись слезы, но не от табачного дыма, а от сжавшегося от жалости сердца. Она очень сильно переживала за мужа, но чувствовала, что помочь ему не в силах. Аня тихо притворила за собой дверь и отправилась спать.

Глава 7. Друзья.

Взгляд Антона только скользнул по нему, а затем уперся в дальний угол комнаты. Говорить ни о чем не хотелось. Да и сказано все уже. Еще вчера. Позиция Сергея ясна, он не хочет участвовать в том, за что Песчанин и Гаврилов готовы рисковать своей головой, а то, что это действительно так, Сергей понял по хмурому взгляду Гризли, который, в отличие от своего командира, не стал его отводить. От подобной встречи по спине Звонарева прошел озноб, им овладело жуткое желание плюнуть на все и, высказав все, что он думает об их затее и о них самих, развернуться и уйти.

Но это была секундная слабость. Вот эта секунда миновала – и шальная, злая мысль растаяла как утренняя дымка. Вот она была, а вот ее уже нет. Сергей глубоко вздохнул:

– Здравствуйте, ребята.

– И тебе не хворать. – Это Гаврилов, Песчанин продолжает хранить молчание, упрямо сжав побелевшие губы. Сильно, видать, он разочаровал друга. Плохо. Очень плохо. Друзей не выбирают, они сами находятся, и настоящих друзей не бывает много, один, два – вот и кончился счет, а потому ими нужно дорожить. Он это понял, а вот Антон, похоже, нет. Хотя вот…

– Здравствуй, Сережа. Извини, что-то я совсем с катушек съехал. Есть будешь?

Звонарев даже представить не мог, какой же тяжкий камень у него висел на сердце, насколько он давил, не давая дышать. Но вот Антон заговорил – и этот камень огромной глыбой свалился в небытие. Господи, Аня, насколько же ты оказалась права! Камень свалился, а твердый комок подкатил к горлу, не давая произнести ни слова.

– Гхм, гм, гм. Я тут коньяк принес, мы так и не обмыли ваше возвращение. Извини, Гризли, армянского нет, есть французский, – с трудом продавливая слова сквозь сковавшие горло тиски, проговорил Звонарев.

– Это ничего. Жаль, коньячных рюмок нет, ну да за неимением гербовой пишут на простой. – В этот момент Гаврилов очень походил на домохозяйку, проявляющую излишнюю суетливость при появлении нежданных, но желанных гостей. Вот ведь. Еще год с небольшим назад он и вовсе не знал Звонарева, более того, практически все время, что они здесь, общался с Антоном, но оба они стали ему как-то особенно дороги.

– За что первую? – зыркнув на обоих, прогудел гигант.

– За дружбу, – решительно произнес Сергей и внимательно посмотрел на Антона. Тот постоял пару секунд, устремив взгляд в одну только ему известную точку, а затем встряхнулся, и на его лице появилась улыбка – его обычная улыбка, с ямочками на щеках, однако с легким налетом печали.

– За дружбу. – Он поднял стакан с на четверть налитым коньяком.

– Ну, значит, за дружбу. – Чокнулись, выпили. – Сергей, раз уж коньяк притащил, мог бы и лимончик захватить, – укорил Гаврилов.

– Ой, парни, у меня же шоколад есть.

– От жук. Так его вместе с коньяком доставать нужно было. Ладно, давай его сюда. Хоть вдогонку закусим.

От этого короткого общения на душе стало легко, и дело вовсе не в мягко прокатившемся по пищеводу и согревающем напитке. Звонарев вдруг понял, что, несмотря на то что они по-разному смотрят на некоторые вещи, они все одно остаются друзьями, близкими людьми, ближе которых на этом свете у них никого нет и не будет.

– Сережа, я понимаю, что тебе сейчас хотелось бы развить бурную деятельность, но с деньгами придется немного подождать. Я думаю, в течение пары недель мы сможем обменять их на деньги, и тогда ты получишь полагающуюся тебе долю. Более того, все остается в силе: твоя треть – это твоя треть и в будущем.

– Антон, ты действительно решил, что я пришел за деньгами?

– Нет, конечно. Ты пришел узнать, есть ли у тебя еще друзья или нет. Они есть, Сережа, есть и будут. На этот счет не переживай.

– Ну и слава богу. Но на самом деле я пришел по другой причине.

– Ты передумал? – В голосе Антона звучала надежда. Как все же он сильно переживал ссору с другом.

– Если ты имеешь в виду мое отношение к вашей авантюре, то нет. Но и просто отойти в сторону я тоже не могу. Я не одобряю вашей затеи, как не одобрял ее всегда, но я с вами. Только на прежних условиях, – поспешил Звонарев немного приземлить расправивших плечи друзей.

– Да и хрен с ним. Гризли, наливай.

– Это верно. Коней на переправе не меняют. Якорная цепь. – Что имел в виду Гаврилов – то, что Звонарев принял верное решение, или то, что неприлично менять руку, разливающую живительную влагу, – было непонятно. Да и черт с ним.

– Парни, я тут всю ночь думал. В общем, все, что мы придумали до этого, дурь и блажь.

– Сережа…

– Погоди, Антон. Вот что мы решили? По сути, построить эсминец времен Первой мировой и выиграть войну. Ерунда.

– Позволь с тобой не согласиться. Подобный корабль понаделает столько шороху, что мама не горюй.

– И ты прав, Антон. Вот только толку от этого будет… Замах на рубль – удар на копейку. Понимаешь, будет шумно, резонансно, но на выходе пшик. Как в том бородатом анекдоте: «Я его ведром – бум-бум, а он меня гирькой – тюк-тюк».

– Ты предложить что-нибудь можешь или только критиковать горазд?

– Антон, при всей нашей любви к флоту войны всегда и во все времена выигрывал простой пехотный Ваня. А ты, уж извини, хочешь как былинный герой в одиночку поставить супостата на колени.

– Ну, положим, не в одиночку…

– Погоди, командир. Давай сначала послушаем, а потом поговорим.

– Ага. Спасибо, Гризли, – затараторил Звонарев, боясь, что его опять перебьют. – Итак, что касается флота. На фиг большой эсминец. Дорого, а на выходе только одна боевая единица. Проектируем большой торпедный катер водоизмещением тонн двести пятьдесят. Два семидесятипятимиллиметровых орудия, на юте и на баке, два пулемета, лучше спаренных, на шкафуте, по одному на борт. Четыре неподвижных торпедных аппарата по бортам, лучше их встроить в полубак, как на немецких торпедных катерах. Тогда можно будет загружаться якорными минами. Комбинированная силовая установка. Одна машина тройного расширения и две турбины. Чтобы не ломать голову над корабельной и над тем, как ее выкупить у лаймов, покупаем промышленные. Понятно, что использовать ее можно будет только на полном ходу и без реверса, да и черт с ним. Она нужна только для атаки и отрыва. Все. Максимальный ход на машине – узлов двенадцать, с турбиной – около тридцати пяти, а то и больше.

– И что нам это дает?

– А дает нам это, Антон, четыре вымпела против одного при затратах около трехсот тысяч на единицу. Экономию чувствуешь? К тому же не просто так отдать их, а продать. Не фиг царю-батюшке такие гешефты подносить. Тем паче что без гешефтов все одно не выйдет. Ладно, слушайте дальше. Заполучить «Новик» к себе на верфь – он вроде получит повреждения и будет нуждаться в ремонте, – а во время ремонта модернизировать его. Подумаем как, но думаю, что по две трехорудийные установки на носу и корме значительно улучшат его боевые качества: как ни крути, а шесть орудий в бортовом залпе. Понятно, что надо будет все это проектировать с нуля, но зато если все выгорит, мы получаем отряд истребителей и лидер. За те же деньги, и даже меньше, пять вымпелов новой формации. Вот это, на мой взгляд, уже куда круче будет. Добавим якорь-тележки для мин и рельсы на палубе на всем отряде. Да они такую территорию завалят минами в кратчайшие сроки… Опять же доработаем торпеды. Я все же постараюсь смастерить прибор ночного видения. Толку от него будет мало, но это если использовать его только как ПНВ, а вот если как тепловизор – уже совсем иная картина выходит. Опять же боевые пловцы, вот только использовать их настолько тихо, насколько это вообще возможно. Скажем, с яхты под английским флагом. Итак, по финансам мы выходим на ту цифру, что планировалась на один только эсминец, причем большинство этих средств нам вернется. Не сразу, но впоследствии.

– Ты, я гляжу, своего не упустишь. Ну, допустим, пират ты наш, – все же заговорил Антон. – А как же простой пехотный Ваня?

– А вот это совсем иная ипостась. Во-первых, разработать для полевых орудий новый лафет или проект переделки старых, под более высокий угол возвышения: сейчас они бьют практически прямой наводкой. Разработать таблицы и приборы для ведения огня с закрытых позиций. Во-вторых, разработать и наладить производство минометов. На чудо надеяться не будем, но, если удастся добиться стрельбы на четыреста – пятьсот метров, – это уже будет немало. В-третьих, запустить производство обычных противопехотных мин или тех же «лягух» – сложного ничего, если еще и вспомнить, что именно при обороне Порт-Артура их впервые и применили. В-четвертых, разработать и запустить в производство ручные пулеметы. Мы в этом ни уха ни рыла, но найти оружейника, подкинуть ему идею и создать – вполне реально. Наладить производство боеприпасов. Тут, правда, намечаются сложности: заказа на все это нам ни в жизнь не получить, от нас, скорее всего, попросту отмахнутся, – только во время войны мы сможем доказать целесообразность всего этого, и никак иначе.

– Намекаешь на то, что для этого понадобятся просто колоссальные средства? – задумчиво проговорил Антон.

– Гораздо больше, чем при первоначальном варианте. Но если не потянем, то предлагаю сосредоточиться именно на сухопутном направлении. Море придется оставить Макарову и очень хорошо подумать, как его спасти. – Звонарев посмотрел на крепко задумавшегося Песчанина и закончил: – Понимаю, Антон, тебе хотелось самому принять активное участие в боевых действиях, но если решим действовать именно так, то действовать мы сможем только исподволь.

– Все же мы? – сохраняя задумчивый вид, произнес Песчанин.

– А куда же я с подводной лодки.

– А как же исторический каток?

– Мне не остается ничего иного, как поддержать вас. Случись, что я прав, тогда чаша сия меня никак не минует, потому как мне останется либо раствориться в этом мире и, возможно, прожить очень скромную жизнь, в которую я попросту не смогу вписаться, либо творить всякие новшества, а это само по себе повлечет изменения. Так что куда ни кинь, всюду клин.

– С этим спорить тяжело. Значит, решим так. Над твоими предложениями будем думать, и крепко, враз такое не решается. Пока же тебе с твоей анархией нужно заканчивать. В самое ближайшее время Семен займется службой безопасности, так что будем вводить строжайшую секретность. Со всех специалистов подписку о неразглашении, жесткий контракт по ограничению передвижений и быта вообще. Нет – до свидания. Будет только хуже, если эти воодушевленные парни вдруг решат покупаться в лучах славы.

– Это само собой.

– Ну что, други мои, раз уж у нас пошел такой разговор, давайте подумаем и над другим, – наконец решил вмешаться Гаврилов. – То, что предлагает Сергей, тянет не на один и не на два миллиона. Где будем брать деньги? Затея с бывшими каторжанами провалилась с треском. Мало что они не хотят трудиться с отдачей, как с них пыль ни сдувай, так еще и бузу в любой момент устроить могут.

– А нанять китайцев, – предложил Звонарев. – Народ трудолюбивый, опять же и за куда меньшее жалованье будет трудиться с большей отдачей.

– То есть ты предлагаешь начать экспансию китайцев эдак лет на сто раньше? – Идея Антону явно не понравилась.

– А какая разница? Если выгорит, то это будет проблема, но не такая глобальная. К тому же сколько ты сможешь поселить здесь этих китайцев – две-три тысячи, не больше, остальные будут приезжать только на заработки. Не вижу ничего смертельного.

– Плохая идея, – опять подал голос Гаврилов. – Не смотри на меня так, Сергей. Я согласен, что она заслуживает внимания, да вот только китайцы – это тот еще народец, лиха мы с ними хлебнем немало. Опять же в Китае сейчас вроде как неспокойно, и к русским отношение так себе, плохое, в общем, отношение. Безопасность на мне, так что учитывайте и мое мнение.

– Мы в любом случае его будем учитывать. Ты просто против, или есть конкретные предложения? – поинтересовался Песчанин.

– Есть и конкретное, командир. Меняем китайцев на корейцев – и тогда все не так плохо. Народ куда более мирный.

– С китайцами было бы гораздо проще. Могли бы рассчитывать на помощь нашего знакомого купца.

– А с чего ты взял, что он китаец? – пожал плечами Сергей.

– А кто же? Варлам говорил, опять же хунхузы…

– Я гляжу, Варлам такой же дальневосточник, как и вы, тудыть вашу. А хунхузам вообще плевать, кого грабить. Он как раз кореец. Так что за определенную плату и в память об оказанной услуге он окажет всестороннюю помощь в найме рабочих рук. Да просто кинуть клич среди местных корейцев – еще и отбиваться будем.

– Если дело пойдет так, то встанет вопрос о снабжении. Нам пара рейсов обошлась в копеечку, а тут чуть не регулярное сообщение нужно будет налаживать.

– А вот тут, Антон, есть одно соображение. В кои-то веки наши морячки задержали контрабандистов. Американская шхуна «Ракушка» была конфискована и скоро будет выставлена на торги. Нужно объяснять, что пойдет она значительно ниже номинальной стоимости?

– Но не так мало, как хотелось бы.

– Антон, ты находишь эту идею плохой?

– Ничуть. Я бы даже сказал, что удача сама нам в руки идет, просто так уж вышло, что расчеты наши все прахом пошли, опять год потерян. Время. Время, чтоб ему…

– Не беда, командир, прорвемся. Сделаем правильные выводы и прорвемся.

– Прорвемся, – вздохнул Антон. – Вот только если осуществлять все то, что тут напредлагал Сергей, тянет не просто на очень большую сумму: я бы сказал – на запредельную. Нужно будет ставить верфь, несколько заводов. Нереально. По-моему, нужно выбирать – либо море, либо суша. Два направления никак не потянем.

– Давайте решать проблемы по мере их поступления, – вновь заговорил Сергей.

– Можно и так. Ладно. Пока дойдет до всего этого, есть и первоочередные задачи. Итак. Семен, после нашего возвращения из Хабаровска вплотную займешься службой безопасности. Дальше тянуть никак нельзя. Сережа, подготовь мне место на пароходе. В Центральную Россию и впрямь нужно. Пока меня нет, решаете вопросы по рабочим на прииск и снабжению, готовите команду на шхуну. Свое судно все же необходимо. Сережа, вплотную начинай заниматься радиостанциями и ПНВ, я так понимаю, вопрос очень серьезный и непростой.

Утвердительный кивок. А что тут скажешь, если все с нуля нужно начинать: здесь магазинов с радиотоварами, как в его детстве, когда он увлекался радиоделом, нет. Хорошо хоть в СССР всегда и во всем был дефицит, так что многое приходилось мастерить самому, чуть не из подручных материалов, в чем существенную помощь оказывали популярные журналы «Радио», «Радиолюбитель», «Радиохобби», ну и «Техника – молодежи». С другой стороны, радиолампы нужно разрабатывать с нуля. Правда, сейчас кое-какие опыты в этой области уже есть, кое-что помнится из тех самых журналов. Одним словом, нужно в этом направлении работать, и усердно, а это специалисты, время, материальная база, ну и финансы, куда без них-то.

– Какие специалисты нужны в первую очередь? – Опять взгляд в сторону Звонарева.

– Старайся подбирать молодых, у них взгляд еще не зашоренный. С амбициями, правда… Ну да молодость – она и есть молодость, будем уже здесь как-то осаживать. А специалисты? Нужны выпускники электротехнического института, торпедист, артиллерист, оружейник. Эти вопросы самые трудные, и решить их быстро никак не выйдет. Остальное – на потом. Когда наконец Авеково разродится золотым дождем.

Глава 8. Снова Хабаровск.

Поездка в Хабаровск прошла без сучка без задоринки, правда, Антон обналичил только пятьдесят тысяч, но уверил генерал-губернатора, что открытое месторождение должно оказаться богатым и при должной организации работ прибыль получится весьма впечатляющей. Насколько? Сейчас говорить трудно, так как места суровые, люди беспрерывно болеют, быт вообще никак не организован.

Упомянул Антон и о том, что привлечение для работ на прииске бывших каторжан себя не оправдывает, так как, несмотря на заинтересованность, отдача от них малая. Испросил соизволения на привлечение китайцев и корейцев, и после непродолжительного диалога ему все же удалось убедить Гродекова в необходимости этого шага.

Генерал-губернатора несколько настораживало, что те места, и без того практически номинально считающиеся территорией России, будут заселены иностранцами – мало того что не православными, да еще и не христианами.

– Ваше превосходительство, но ведь в России есть множество религий, и буддисты в том числе, но все в наших руках.

– Ну-ка, ну-ка…

– А просто все. Если хотят быть просто сезонными рабочими – милости просим. Отработали, получили жалованье, уплатили налоги – и вольны как ветер. Компания честно доставит их на материк и предоставит самим себе, захотят вернуться на следующий год – милости просим, нет – и не надо. Но вернутся: им таких денег у себя не заработать.

– С этим понятно, но это сезонные рабочие. А как же быть с постоянным населением? Или вы уже позабыли о вашем обещании? Так ведь налоговое послабление не даром вам обеспечено.

– Ни о чем я не забыл, ваше превосходительство. Просто я еще не закончил. Так вот, тем, кто захочет остаться на поселение с семьями, будет предоставлено бесплатное жилье. Положено полуторное жалованье. На каждого рожденного там ребенка будет выплачиваться по сто рублей единовременно, а мать будет получать по пять рублей ежемесячно, даже не работая в течение полутора лет. Мало того – на этот срок она и работать не будет, так как должна будет смотреть за ребенком. После этого срока, если не с кем оставить ребенка, будет оставлять его на время рабочего дня в специальном дневном приюте – назовем его детским садом. За это она будет, понятное дело, платить, а уже из этих денег будет оплачиваться жалованье няни, содержание и прокорм ребенка. Так что эти приюты окажутся на полной самоокупаемости. Понятно, что жалованье там будет не таким высоким, как на том же рыбном заводике, ну так и работа не в холоде и не в сырости. Далее: заболевшим компания будет оплачивать, скажем, пятую часть жалованья, пока не излечатся, – мало, но все не бесплатно. В лавках товары им будут продаваться с десятипроцентной скидкой, будет действовать система заказов.

– Это только для поселенцев?

– Разумеется. Сезонных рабочих это ни в коей мере не касается. Заболел, не можешь работать – будем лечить, бесплатно и добросовестно, но кто не работает, тот не получает и жалованья.

– Не разоритесь? – ухмыльнулся Гродеков.

– Ничуть. Наш народ-богоносец в тех условиях меньше чем за пятьдесят рублей горбатиться не станет, а эти и за тридцать согласятся, сезонные – понятное дело, за двадцать. Так что выйдет экономия, благодаря коей мы сможем окупить прокорм работников, их доставку и бесплатную медицинскую помощь.

– Хорошо. Но вы намекали на решение вопроса вероисповедания.

– Можно и это решить. Просто компания будет принимать на постоянную работу тех, кто примет православие. Никого заставлять не будем, просто будем проводить разъяснительную работу. Но только понадобится хороший священник. По-настоящему хороший. Им у себя на родине живется несладко, тех, несомненно для них больших, денег, что они заработают, им надолго не хватит, так как, уплатив налоги здесь, они уплатят их еще и там, а на родине их обдерут как липку. Человек ко всему привыкает, но всегда ищет где лучше, так что не думаю, что не найдется тех, кто пожелает переселиться. В первый год единицы, но потом все больше и больше, только успевай дома ставить.

– Однако и размах у вас. А что же русское население?

– А никому не возбраняется переселиться, если согласны с условиями. Вот только лодырей и бездельников держать там не собираемся. Смогут работать хорошо – милости просим, нет – и не надо. Думаю, найдутся желающие – не так много, как хотелось бы, но найдутся.

– А как быть с теми, кто поселится, а работать на предприятиях компании не возжелает?

– А вот тут уже вам решать, так как компания их на свой баланс никак не возьмет. Захотите им дать льготы – давайте, но только за казенный счет.

– Погодите. Так все, что вы тут наговорили, пойдет за счет компании?

– Не все. Дома, присутственные места, больница, детский сад, дороги – это все за счет той трети, что вы гарантировали оставить в регионе на его развитие.

– Антон Сергеевич, что бы вы там ни говорили о вашей личной заинтересованности, но вы настоящий патриот России. Действуйте. Найду я вам священника, и не абы какого, а самого достойного. Ну а как появятся первые поселенцы, то направлю к вам и представителей властей. Я так понимаю, что о городке на берегу бухты Волок можно забыть.

– Ни в коем случае.

– Но ведь вы обнаружили золото гораздо ближе.

– Гижигинская губа – то еще местечко, ее может забить льдами и до июня месяца, тут уж как Господь положит. И что тогда делать? Я общался с моряками, которые ходят в тех краях: лучшего места для порта на всем побережье нет.

– Ну что же, Антон Сергеевич, дерзайте. Буду с нетерпением ожидать от вас вестей.

Покидая резиденцию генерал-губернатора, Антон не забыл посетить и старого знакомого Пронина. Виктор Петрович был очень рад встрече, но, когда Антон предложил ему, не откладывая в долгий ящик, начинать готовить почву для перевода на службу в новое поселение, несколько замялся:

– Разумеется, я патриот своей Родины, но то, что вы мне предлагаете… Как бы помягче сказать…

– Не надо ничего говорить, Виктор Петрович. Действуйте. Льготные года к послужному списку, что скажется на пенсии, повышенное жалованье. Я бы сказал, весьма высокое. Пять лет – и ваше финансовое положение значительно выправится, может, еще и не захотите уезжать.

– Хорошо. Я подумаю, – внимательно посмотрев на Антона, произнес чиновник.

– Подумайте, Виктор Петрович. Крепко подумайте.

Глава 9. Фальшивомонетчик.

Паровоз медленно втянул состав на вокзал, в последний раз пыхнул перегретым паром, обдав дощатый перрон белым облаком, тут же устремившимся вверх, разрастаясь все шире, пока наконец не истаяло. Наконец двери вагонов открылись, и утомленные долгим путешествием пассажиры потекли наружу. Тут же появились носильщики со своими тележками, споро укладывая на них багаж и препровождая прибывших к выходу, где с рук на руки передавали их извозчикам. Еще немного времени – и те с задорным «пошла, ми-илая» увозили пассажиров к их домам или к гостиницам – кому куда.

Антон легко соскочил на перрон и полной грудью вдохнул холодный владивостокский воздух, хотя ароматы были не от Диора. Пахло машинным маслом, перегретым паром, пирожками, да чем только не пахло, но это был воздух его родного города.

Выдохнув, он заметил облачко пара. Да, холодновато, ну да конец октября, чего же вы хотели. Еще две-три недели – и выпадет снег. Наступление зимы уже чувствовалось.

Следом за ним вывалились пятеро сопровождающих под предводительством Варлама: без охраны с таким грузом Антон решил не выезжать. Заявили-то они золота на пятьдесят тысяч, да вот обменяли еще на сотню. Весьма серьезная сумма. Оставшееся Песчанин обменивать не спешил: уж больно идея была заманчивой. Именно из-за этой идеи в Хабаровск поехал Варлам, а в помощь Гаврилову остался только Фролов. Николай конечно же был неплохим помощником, но ни в какое сравнение не шел с Варламом, однако для последнего было куда более важное задание, чем подбор людей.

Знаменитый в узких кругах фальшивомонетчик, или, как еще называли, блинодел, за серьезное вознаграждение и жизнь в придачу согласился уступить свое оборудование. Выход на него нашел именно Варлам, для виду закупивший у него небольшую партию монет.

Потом уже один из парней, Кротов, обратился с этими монетами к специалисту, который уверил его в том, что хотя монеты выполнены с исключительным качеством, все же являются фальшивками, как ему ни жаль разочаровывать посетителя. Тот весьма правдоподобно изобразил отчаяние, так как убыток составил аж пятьдесят рублей, и был таков, оставив ничего не стоящие монеты у эксперта. Это дело такое – делай ноги, пока тебя не загребли для разбирательства, а там еще попробуй докажи, что не умышлял на монетный двор его императорского величества и казну в целом.

Перед отбытием Песчанина из славного города Хабаровска неизвестные с закрытыми лицами нанесли визит блиноделу и выпотрошили все его оборудование, а чтобы у того не осталось осадка, оставили энную сумму в качестве возмещения. Чай, не беспредельщики, просто надобность возникла. А в багаже Антона и его спутников появились три тяжелых ящика, которые сейчас дружно перегружались из багажного вагона сначала на тележку, а потом и на подводу.

Иметь золото, по всем показателям пригодное для чеканки монет, и не воспользоваться этим? Антон не смог устоять пред соблазном. Опять же в обход казны, чистая прибыль, так сказать. Пока все это должно было разместиться даже не на заимке, а еще дальше в тайге, подальше от людских глаз. Впоследствии оборудование перекочует в Магадан, существующий только в планах, но уже на будущий год Антон планировал заняться этим вопросом вплотную.

До мастерских – а где еще искать Звонарева? – извозчик домчал его мигом, – относительно, конечно: конная тяга – она и есть конная тяга, но зато с залихватским покриком и посвистом – чай, двойная оплата на земле не валяется.

Мастерские размещались неподалеку от берега, но на задворках Владивостока: место подбирали с прицелом на будущее, чтобы имелась возможность для расширения. На этот раз картина сильно отличалась от виденного ранее, так как перед его взором предстала большая территория, огороженная высоким, крепким забором, с широкими воротами и… проходной с вахтером. Справа от ворот стояло одноэтажное, вытянутое бревенчатое здание, над входом в которое висела вывеска «ШКОЛА». Возле этого здания крутилась толпа азиатов – как видно, японские рабочие, некоторые из них время от времени бросали взгляды на проходную.

Извозчик остановил у проходной, получил причитающееся и укатил восвояси. Антон направился прямиком к двери, за которой обнаружились узкий коридорчик и вертушка. Антон хотел было по-хозяйски толкнуть ее, да не тут-то было: конструкция осталась неподвижной, лишь слегка завибрировала.

– Куды, мил человек? – Это старичок, выглянувший в приоткрытое окошко. Во как! Прямо родная проходная на какой-нить завод из прошлого или будущего. Совсем запутался.

– Так в мастерские, отец.

– А пропуск есть?

– Нет.

– А за какой такой надобностью? – Увидев сходящиеся к переносице брови, старик развел руками: – Вы уж не серчайте, господин хороший, но без пропуска никак не могу. Служба.

– Понятно, что служба, – быстро успокоился Антон. И то – чего это он решил тут из себя крутого разыгрывать? Персонал его в лицо не знает, все верно. – А как мне-то быть?

– А к кому вы, господин хороший?

– К Звонареву.

– Ага, стало быть, к Сергею Владимировичу. Прошка!

– А, деда.

– Бегом до Сергея Владимировича и скажи, что к нему… Как вас величать-то?

– Скажите, Песчанин.

– Ага. Скажи, что Песчанин пожаловали.

– Понял, деда.

Пострел пулей сорвался с места и исчез за дверью, ведущей непосредственно на территорию мастерских. Или уже завода? Дела-а. Только две недели не было, а тут уже наворотили. Точно, теперь японцы на какашки изойдут, чтобы разнюхать, что это там русские за забором прячут.

– Что это вы тут наворотили? – расположившись на стуле в конторке Звонарева, поинтересовался Антон.

– Сам сказал налаживать службу безопасности, – прогудел Гаврилов, оказавшийся тут же.

– Я говорил о службе безопасности, а не о стариках-вахтерах, – улыбнулся Антон.

– Ничего, будет и служба безопасности, и режимность объекта. Не все сразу, людей нужно еще готовить. А это? Пусть понемногу привыкают: если сразу закрутить, так и глаза могут повылазить. Сейчас пока благо охранять нечего. На будущее задельчик.

– Понятно. Кстати, как с людьми?

– Нормально. Подобрали пару десятков. Там на заимке с ними пока Фролов. Но ты вернулся – значит, и ребятки тут, отправлю ему парочку в помощь.

– А сам чего же здесь?

– Понаставил задач, а теперь вопросами сыплет, – пробурчал Семен. Застарелая его неприязнь к ответственности за что-либо никуда не делась, и Антон понимал, насколько трудно другу. Однако бурчит, но не жалуется, да оно и понятно: никто не говорил, что будет легко.

– Антон, ты и впрямь осади. Мне ведь не разорваться, вот Гризли и помогает.

– Да я-то что, я ничего.

– Вот и ладушки. Как съездил? – тут же переключился на насущное Сергей.

– А хорошо. Правда хорошо. Генерал-губернатор встретил благосклонно, я бы сказал, не без радости. Идея с корейцами прошла на ура, так что зеленый свет, только занимайся. А как у вас?

– Помимо того, что ты увидел, есть предварительная договоренность, что шхуна отойдет нам, задаток я уже внес, окончательный платеж к концу недели. Так что ты вовремя.

– И сколько?

– Ты будешь смеяться. Неплохая шхуна, в хорошем состоянии – и всего за двадцать тысяч.

– Смеешься?

– Не-а. Ну, там еще чинушам червонец, но без этого никуда. Чай, в России живем.

– А как с командой?

– Кинули клич. Объявили собеседование для шкиперов на понедельник. Команду комплектовать начнем, уже когда будет капитан, – улыбнувшись, произнес Гаврилов, явно довольный, что уж этим-то займется теперь Антон.

Правильно радуется: именно Песчанин и займется. Работы для посудины предстоит много, очень много, так что этот вопрос Антон не хотел передоверять никому. Вызвано это было в первую очередь тем, что именно ему придется много времени проводить с этими людьми. Хотя об этом еще и не догадывались его друзья.

– Шхуну-то кто-нибудь осматривал или так, голословно: «в хорошем состоянии»?

– Обижаешь, – довольно улыбнулся Сергей. – Машину посмотрели наши инженеры, само судно от киля до клотика облазил наш новоявленный судостроитель. Я тебе озвучил их оценку, ну а если быть более точным, то звучало это как: «Хоть завтра в кругосветку».

– Без дураков?

– …

– Все, понял. Больше дурацких вопросов задавать не буду. Надеюсь, билет мне еще не взяли?

– Да какой билет! Судно ожидается со дня на день, но не переживай: посадим тебя на пароход – и в путь-дорожку.

– Отставить пароход.

– Не понял.

– У нас имеется великолепная шхуна – так чего еще желать?

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Ну подумай, Сережа. Во-первых, ни от кого не завишу. Во-вторых, несмотря на то что скорость получается ниже, на круг доберусь я до Одессы куда быстрее. В-третьих, у шхуны имеется трюм, в который я вполне смогу затолкать все ваши заказы. Ну и наконец в-четвертых, возьму на борт наших горе-старателей, содрав за билеты по сто пятьдесят рубликов: чистой прибыли тысячи четыре, не меньше, так что все путешествие окупится.

Часть пятая. 1900 год.

Глава 1. Минный офицер Назаров.

– Игорь Иванович?

Мужчина средних лет и такого же телосложения, в лейтенантском мундире Императорского Российского флота, поднял взгляд на неожиданно подошедшего штатского. Довольно приятная наружность, загорелое, обветренное лицо, что характерно для людей, долгое время находившихся в довольно суровых условиях, или для моряков. Одним словом, тот тип, который импонировал ему. Поэтому, несмотря на бесцеремонность незнакомца, офицер отложил вилку с ножом и, промокнув салфеткой губы, ответил:

– Лейтенант Назаров Игорь Иванович. С кем имею честь?

– Песчанин Антон Сергеевич, промышленник из Владивостока. Позволите присоединиться? – указав на свободное место, поинтересовался незнакомец. Правда, он только что представился. Впрочем, это только имя.

– Я так понимаю, у вас ко мне какое-то дело?

– Хотелось бы совместить приятное с полезным. Я еще не обедал.

– Извольте.

Едва Антон опустился на стул, официант поспешил принести заказ, о котором посетитель позаботился заранее. Так что не прошло и минуты, как он смог присоединиться к обедающему офицеру. Тот только ухмыльнулся подобной оперативности.

– Однако. Я гляжу, вы предпочитаете сразу брать быка за рога. Видна деловая хватка.

– Есть такой грешок, Игорь Иванович. Но что поделать, жизнь коротка, а успеть хочется очень много. Так что уж не обессудьте, но я сразу к делу. Насколько мне известно, вы минер по специальности?

– Интересно. А что вам еще известно?

– То, что вы прекрасный специалист в своей области. Что вами разработано принципиальное усовершенствование двигателя самодвижущейся мины Уайтхеда, состоящей на вооружении нашего флота, которое позволяет увеличить как дальность хода, так и скорость мины.

По мере того как Антон говорил, активно поглощая обед, его собеседник вовсе позабыл о еде и внимательно рассматривал Песчанина. Конечно, особой тайны из своих исследований он не делал, но вот так, ни с того ни с сего, в ресторанчике, где он любил иногда пообедать, к нему подходит неизвестный человек и начинает настораживающие разговоры. Кто он? Что ему нужно? Вопросы, вопросы.

– Кто вы на самом деле?

– Я вас умоляю. Уж не за шпиона ли вы меня приняли? Уверяю вас, я именно тот, кем назвался. Многие офицеры не стесняясь обсуждают ваши достижения, одно из таких обсуждений я случайно и услышал, меня это заинтересовало. Причина же, по которой я появился здесь, банальна. Деньги. Если удастся разработать усовершенствования самодвижущейся мины и добиться хороших результатов, то на этом можно хорошо заработать. Я и мои компаньоны вообще падки на все новое. В этом году во Владивостоке открылось два института. Первый – Восточный. Второй – наш, который мы обозвали научно-исследовательским. Правда, в нем сотрудников раз, два и обчелся, и он никак пока не зарегистрирован, но это только пока. Планы у нас грандиозные. Вижу недоверие в ваших глазах. Хорошо. Слышали ли вы что-нибудь об отбойных молотках, которые позволяют со значительно меньшими трудозатратами производить клепку?

– Кое-что подобное слышал.

– Это работа наших инженеров. Более того, хочу заметить, что это только первая ласточка. Есть еще несколько изобретений, которые мы пока не озвучиваем.

– Отчего же так?

– Шутите? Мы не имеем производственной базы – пока не имеем, – так к чему нам выдавать на-гора то, с чего нам не удастся получить большой прибыли? Вот, к примеру, производство отбойных молотков нами уже налажено, и никому патент продавать мы не собираемся, есть желание – заказывайте готовую продукцию.

– И как?

– Должен признать, что пока посредственно, но с другой стороны, уже есть солидный заказ от японцев. Скоро подтянутся и американцы, они пока только входят во вкус, но когда распробуют…

– А что же наши?

– Небольшую партию закупила эскадра Тихого океана, но у них пока нет как таковых портовых служб, все только в зачаточном состоянии. Вот привез опытный образец в Севастополь – на четверг назначены показательные испытания. Кстати, можете посетить.

– Благодарю за приглашение.

– Так вот, я к вам с деловым предложением. Если вы изъявите желание перевестись на Дальний Восток, то во Владивостоке вас ждет радушный прием, оборудование, финансирование и любимое дело. Сможете довести вашу идею до ума и дать в руки флота усовершенствованное грозное оружие или изобрести свое. Как вам такое предложение?

– Даже не знаю, что и ответить.

– А вы подумайте хорошенько. Ну, дадут вам премию, ну, признают ваше изобретение, которое, к слову сказать, скорее всего, в сыром состоянии и требует доработки, но никто не станет финансировать дальнейшей работы в этом направлении. Я же не предлагаю ничего непотребного. Вы по-прежнему будете служить во флоте, но свободное от службы время сможете посвятить интересной работе на благо Родины. Ну и себя грешного не забудете.

– Я подумаю.

– Вот и хорошо.

Глава 2. «Кровь – не водица».

На все про все у Антона было только два месяца. Предстоял еще переход обратно на Дальний Восток, а это занимало не так мало времени. Понятное дело, что этот переход его шхуна совершала гораздо быстрее пассажирского парохода. В порты они заходили крайне редко, только для пополнения угля – иногда приходилось подключать машину, так как случались полные штили, – или пополнения воды и продовольствия. Иных причин не было, лишнее это все. У него была определенная цель, и он неуклонно к ней двигался. Понятное дело, что Антона раздирало любопытство, так как он никогда не был за границей, но они пребывали в жутком цейтноте, а потому он задвинул все свои желания на дальнюю полку, сосредоточившись только на своей цели.

Вояж по Центральной России занял около двух месяцев. Песчанин всем своим существом понимал, что практически ничего не успел, но поделать с этим ничего не мог. Он сильно рассчитывал на то, что сможет подобрать оборудование и техперсонал, чтобы наконец создать гирокомпас, но эта идея провалилась. Он хотел разыскать оружейника, которому можно было бы обозначить техническое задание на создание пулемета, но, как выяснилось, найти конструктора, который бы вплотную занимался автоматическим оружием, в России практически нереально – все они были за границей. Даже знаменитый пулемет Максима в России еще не производился, и, как выяснил Антон, доведись ему увидеть это оружие, он, скорее всего, его не узнал бы, так как то, что представлялось ему при упоминании этой легенды, и то, что оно представляло сейчас, – две большие разницы.

Сказать, что удалось найти грамотного торпедиста, он также не мог. За кого его принял Назаров и поверил ли, было абсолютно непонятно. Придется дать ему время подумать, все взвесить, и если он не проявится в течение года, искать другого. А с грамотными и квалифицированными специалистами в настоящее время в России был настоящий загон. Да, были умные самоотверженные люди, делавшие честь своей Родине, но их было крайне мало, а уж чтобы заманить их на Дальний Восток – тут пришлось бы очень постараться.

Другое дело молодые специалисты, полные энтузиазма, да и чего уж, просто с ветром в голове. Эти молодые люди, которых жизнь еще не била как следует и не обтесала в своем бурном течении, подобно реке, обкатывающей гальку, были полны надежд стать кем-то значимым. Ну и что из того, что только единицы добиваются по-настоящему выдающихся результатов и обретают мировую славу? Кто сказал, что они не являются этими самыми уникумами? Они готовы горы свернуть и поворотить реки вспять, это до них все были дураками, они же знают себе цену. Иными словами, их амбиции попросту зашкаливали, но именно такие и нужны были Антону, так как нашедшие свою нишу в этой жизни, обремененные семьей и ежедневными заботами зачастую не способны создать что-либо эдакое – они попросту не успевают поднять головы из-за постоянных забот.

Он подобрал четверых выпускников Санкт-петербургского электромеханического института. Впрочем, подобрал – это громко сказано, точнее будет сказать, сграбастал всех, кто возжелал продолжить свою деятельность во Владивостоке, в только что образованной исследовательской лаборатории. Все молодые, не обремененные семьями. Одним словом, вольные как ветер и достаточно взбалмошные, чтобы отправиться в подобное путешествие.

Удалось во многом выполнить заказы, расписанные Сергеем на нескольких листах. По мере выполнения пунктов из списка Антон буквально физически ощущал, насколько им недостает средств и насколько все более или менее продвинутое дорого стоит. Как при таком раскладе можно замахиваться на те задачи, что он наметил, было непонятно. Да, именно он, так как Сергей изначально был против, а Гаврилов просто поддержал командира, без оглядки окунувшись с эту авантюру.

Хорошо обстояло только с внедрением новинки, демонстрацию которой он провел в нескольких промышленных городах, в том числе и столице. Был проведен показ и на угольных шахтах: у него имелся комплект наконечников для демонстрации в угледобывающей отрасли. Как и ожидалось, с внедрением новинки на казенных заводах вышел затор. Чиновников она не заинтересовала, но промышленники чуть не клещами вцепились в отбойные молотки, осознавая, насколько поднимется производительность при меньших человеческих ресурсах.

Одним словом, успехи были весьма и весьма скромными, а на дворе уже вступил в свои права одна тысяча девятисотый год, времени оставалось совсем ничего, – и как в такой ситуации можно было рассчитывать на значительные результаты, было решительно непонятно.

Был момент, когда он отчаялся и едва не махнул на все рукой. Себе на безбедное существование они худо-бедно заработают, времени еще предостаточно, так что и прииск, и рыбка с пушниной помогут им обзавестись очень хорошим стартовым капиталом, а там можно и эмигрировать, устроив свою жизнь где-нибудь, скажем, в Америке. Благо было известно, что никакая война до них не докатится, – если только позабыть про Великую депрессию. Однако это желание пропало так же быстро, как и возникло. А поводом к этому послужила одна странная и неожиданная встреча.

Пообедав в одном из ресторанчиков, Антон уже направлялся на выход, запахивая пальто с каракулевым воротником. Он уже принял решение поддержать Звонарева и согласиться с его мнением о бесперспективности их затеи. В этот момент его сзади бесцеремонно дернули за рукав:

– Антон! Что это значит?

Песчанин, вскинув в удивлении брови и ничего не понимая, уставился на женщину лет двадцати пяти весьма обольстительной стати и с миловидным лицом. Эта женщина только что прошла ему навстречу, весело беседуя с сопровождающим ее мужчиной в форме лейтенанта Императорского флота, который сейчас внимательно всматривался в лицо Антона. Красивая особа, но кто она? Будь он с нею знаком – нипочем не забыл бы. Таких женщин не забывают, они сами могут бросить и уйти к другому, но только не наоборот.

– Прошу прощения, но вы обознались, – понимая, что эти слова вызывают у него сожаление, произнес он.

– Разумеется, я обозналась, и тебя зовут не Антон Сергеевич, и фамилия твоя не Песчанин.

– Тут вы не ошибаетесь, я действительно Песчанин Антон Сергеевич, но, к сожалению, не имею чести быть с вами знакомым.

– Право, Антон, это уже не смешно, – обиженно надула губки женщина, не иначе ожидая, что вот сейчас мужчина начнет сыпать извинениями за неудачную шутку и предвкушая, как долго она будет непреклонна в своем гневе.

– Ха, Антон, а я поначалу и не признал тебя в штатском платье. Хватит ломать комедию. А ты что же, уже уходишь? Странно – то заявляешь, что вынужден будешь задержаться по службе, а тут оказываешься здесь раньше нас, да еще и успел переодеться.

Ага, психоз, похоже, вещь заразная. Этого лейтенанта он также видел впервые в жизни. Он никак не мог понять, что происходит. В столице у него не было знакомых, которые могли бы устроить ему подобный розыгрыш. Да что розыгрыш – его вообще никто не знал в Санкт-Петербурге, если забыть о молодых специалистах, которых ему удалось сманить, да тех, кто сопровождал его с самого Владивостока.

– Господа, а вот и я. Удалось высвободиться пораньше. Я вижу, вы только что пришли, еще и пальто скинуть не успели.

От этого голоса Антон вздрогнул, словно его только что перетянули плетью через всю спину. А что ему было делать, если из-за спины раздался голос, который он неоднократно слышал на аудио– и видеокассетах, – был у него грешок, играл на гитаре и пел, а знакомые записывали, были сослуживцы, что вели видеоархив… ЕГО СОБСТВЕННЫЙ голос. Он медленно обернулся и ошарашенно уставился в свое зеркальное отображение – вот только лицо менее обветрено, – отчего-то одетое в черную шинель с погонами лейтенанта. Уже снявший головной убор офицер не менее ошарашенно уставился на человека в темном пальто с каракулевым воротником. А из-за спины раздались мужской и женский голоса, в унисон произнеся:

– О господи!!! Не может быть!!!

Двое же мужчин продолжали смотреть друг на друга, словно в зеркало, храня молчание. Можно тысячу раз рассуждать на тему о невозможности подобного, еще тысячу раз назвать это Санта-Барбарой, но жизнь порой выделывает и не такие коленца. Все же не зря, рассматривая старые пожелтевшие фотографии, родители говорили о поразительном сходстве Антона с его прапрадедом, а именно он сейчас стоял перед ним, и возраст у них был примерно одинаковым.

Друзья уже давно обсуждали возможность разыскать своих пращуров – как гласит поговорка: «Кровь – не водица», – но отказались от подобной затеи. По большому счету они ничего не чувствовали к ним, возможно, оттого, что и понятия не имели, где их искать. Гаврилов знал, что его предки откуда-то с Тамбовщины, но конкретного места не знал. Звонареву вообще не было ничего известно даже о прадеде, не говоря о более глубоких корнях. Оставался Антон, но несмотря на то что он всем сердцем стремился спасти своих предков, его интересовал скорее вопрос глобальный, и тут Сергей был на сто процентов прав, говоря, что друг возомнил себя чуть не мессией. Ну не чувствовал он зова крови. До этой минуты. До того мгновения, пока не взглянул в зеленые глаза своего пращура – в свои глаза.

– Антон, у меня двоится в глазах? Или ты обрел своего брата-близнеца, разлученного с тобой злой судьбой? – проговорил офицер, сопровождавший даму, стало быть, обращались не к нему.

– Хотел бы я знать ответ. Разрешите представиться, Песчанин Антон Сергеевич. – Офицер слегка кивнул, изображая вежливый поклон, по-военному четкий.

– Песчанин Антон Сергеевич. – Тот же кивок, движение один в один, словно зеркальное отображение.

– Господи, у них даже жесты одинаковые. – Ага, дама, похоже, впечатлилась и сейчас применит излюбленный прием всех женщин этого времени – рухнет без чувств.

Однако Антон ошибся в своих предположениях. Именно она, как выяснилось, Ирина Васильевна Травина, пришла в себя первой и предложила продолжить беседу и знакомство за столиком, который был заказан и уже давно ожидал своих посетителей. Вопрос о том, что, возможно, Песчанину нужно идти по своим делам, как-то вовсе не рассматривался, впрочем, он и не возражал, находясь под впечатлением. И это еще мягко сказано.

Примерно минут через пятнадцать благодаря неуемному темпераменту Ирины Васильевны, к слову сказать оказавшейся актрисой театра, а стало быть, по роду деятельности обладавшей весьма гибкими взглядами на то, что может быть и чего быть не может, беседа все же начала приобретать конструктивный характер.

– Значит, золотопромышленник из Владивостока? – все еще задумчиво поглядывая на Антона, произнес предок.

– Не только.

– Да, да, вы говорили. Но ваши механические мастерские, насколько я понимаю, пока не дают столь ощутимого дохода, как добыча золота.

– Мало того, и прииск пока не дает большой прибыли, но это только дело времени. Уже в этом году планируем увеличить число рабочих, а вот тогда можно будет говорить и о прибылях. Мы не собираемся зацикливаться только на золоте, оно лишь средство для накопления стартового капитала. Те места богаты рыбой, но эта отрасль в загоне, там есть пушнина, но она в большинстве своем уходит за границу, в основном в САСШ. И на все это мы имеем виды. Для того чтобы получать от всего этого прибыль, нужно сначала хорошо вложиться. Наконец, организация промышленных предприятий. Сейчас у нас уже имеется несколько специалистов, занимающихся научной деятельностью, мне удалось сманить еще четверых.

– И вы финансируете их деятельность?

– Разумеется.

– Но в ближайшее время на прибыли не рассчитываете?

Несмотря на то что Ирине удалось расшевелить собеседников, ей явно не понравилось то направление, куда завернул разговор. Она капризно надула губки, пытаясь привлечь к себе внимание, время от времени стреляя любопытными взглядами в Антона, но ни он, ни его пращур ничего не замечали вокруг. Ей оставалось только довольствоваться общением с лейтенантом, который, видя, что ему улыбнулась удача, резко активизировался. Судя по всему, в их трио первую скрипку играл Песчанин-старший, условно назовем его так, он и впрямь был старше на два года, но сейчас ему было недосуг.

Вскоре разобиженная Ирина Васильевна махнула на все рукой, и они с лейтенантом откланялись. Антон, находясь под впечатлением, так и не запомнил, как того зовут. Прапрадед отнесся к этому ровно. То ли ему было плевать, то ли знал, что он свое еще возьмет, но он предпочел остаться в обществе своего потомка, хотя и понятия об этом не имел. Было просто поразительно, как их тянуло друг к другу. Засидевшись в ресторане до закрытия, они направились в гостиницу к Антону, где продолжили общение до самого утра.

Они и сами не заметили, как общение перешло на личные темы. Антону всячески приходилось изворачиваться, на ходу верстая свою родословную. Сам же он узнавал много неизвестного ему ранее из истории своей семьи. Заочно познакомился со своими прапрапра… Господи, и дед и отец Песчанины были еще живы, отец только год назад вышел в отставку. Прадеду Антона, Сереже, было только восемь. Антон едва не запутался в родственных хитросплетениях. В его время, в будущем, эти родственные узы были уже куда проще и подчас сводились в лучшем случае к общению двоюродных, третье поколение повсеместно просто терялось.

Но даже утром, несмотря на то что ему необходимо было отправляться на службу, Песчанин с большим трудом расстался с новым знакомым. «Кровь – не водица»… Нет, народ не с потолка берет все эти поговорки, они замешены на огромном, вековом житейском опыте. Если Антон знал, с кем разговаривает, то ничего не подозревающий его предок подспудно тянулся к своему потомку.

Именно встреча с лейтенантом Песчаниным поставила окончательную точку в принятии решения. Если возникшие трудности поколебали его решимость, то встреча с предком, которого, и это он знал точно, заколют штыками, заставила закусить удила.

О встрече они не уговаривались, так как у Антона уже лежал в кармане билет на поезд. Пришла пора возвращаться на шхуну и брать курс на Владивосток. Время безудержно отсчитывало секунды, минуты, часы, дни, про месяцы и годы думать не хотелось, так как их оставалось слишком мало, а дел… Как говорится, у них еще и конь не валялся, а прошло уже почти два года, за которые по большому счету не было сделано НИЧЕГО.

Однако кроме обретенной решимости Антону удалось еще одно приобретение. Ну, это как сказать. Одним словом, Песчанин-старший в разговоре, коснувшемся нового изобретения, пулемета Максима – о чем они только не разговаривали, – упомянул имя одного инженера, с которым он был дружен с детства, еще по гимназии.

Горский Константин Викторович, несмотря на то что являлся человеком сугубо штатским, если не вспоминать о его прапорщицком звании в случае мобилизации, был ярым любителем стрелкового оружия. Его жалованье не могло позволить иметь свою коллекцию, но это он компенсировал тем, что собирал чертежи всех систем, до которых успевал дотянуться, до чего не мог – вычерчивал сам на основе того, что сумел увидеть. Были у него и несколько единиц оружия собственного изготовления, винтовки и револьверы – все это были муляжи, изготовленные любовно, но из мягких сплавов. Из того, что стреляло по-настоящему, имелась одна двустволка и переделанная под гражданский образец берданка. Ну не сложилась личная жизнь у человека, вот он и нашел отдушину.

Так вот, узнав от Песчанина-старшего, что на вооружение флота стали поступать пулеметы Максима, Горский не на шутку загорелся и на днях буквально заставил офицера показать ему новинку. Новое оружие произвело на инженера неизгладимое впечатление – он попросту влюбился в него. Рассказывая об этом, пращур весело улыбался, сообщив, что тот всякий раз влюбляется в то, что намерен воссоздать. Посетовал, что теперь ему не будет житья, так как чертежей этого проклятого пулемета у него нет, а потому придется идти на нарушения и периодически представлять на рассмотрение другу пулемет, пока он его не скопирует. Ведь не отстанет.

Как там говорится: «За неимением гербовой пишут на простой»? Ну не было у Антона иной альтернативы. Имя и место работы – Путиловский завод – ему были известны: не сотни же инженеров работают на том заводе, – найдет. Попытка – она, как известно, не пытка. Поезд только во второй половине дня.

Горский с любопытством смотрел на незнакомого ему человека. Нет, поначалу он сильно удивился тому, что его друг ни с того ни с сего разыскал его на заводе, да еще и обрядился в гражданское платье, в наличии которого у него он сильно сомневался. Но когда выяснилось, что перед ним абсолютно другой человек, он, как говорится, впал в ступор.

– Это еще что, Константин Викторович. А вы представьте, что творилось со мной и моим тезкой вчера, когда мы встретились в ресторане… – весело улыбаясь и столь же внимательно рассматривая собеседника, произнес Антон.

Человек, стоящий перед ним, ему явно нравился, потому что, на взгляд Песчанина, он относился именно к тому типу людей, которые легко увлекались идеей, близкой им по духу, и ни за что не отступали, несмотря ни на какие перипетии судьбы. Ростом он был чуть выше среднего, вполне обычного телосложения, с едва намечающимся брюшком. На круглом лице с пышными усами, обрамленном давно не стриженной шевелюрой, расположились умные, проницательные глаза с каким-то блеском азарта, что ли. Вообще весь вид инженера говорил о том, что этот мужчина лишен женского ухода, а внешности не придает особого внимания. Если удастся его завлечь во Владивосток, то это будет находка, Антон это чувствовал, как говорится, спинным мозгом.

– Бог мой, если бы мне кто сказал о подобном, я бы попросту рассмеялся такому водевилю.

– Это лишний раз доказывает, что господа писатели не способны выдумать чего-либо путного сами, они могут лишь виртуозно описать то, что уже имело место быть в чьей-либо жизни. Ну, или свести несколько случаев воедино, для остроты сюжета.

– В свете данного случая должен с вами безоговорочно согласиться, так как крыть попросту нечем. Однако вы хотели со мной о чем-то поговорить.

– Знаете, в последнее время я привык решать вопросы за обедом, в каком-нибудь уютном ресторанчике.

– … – Горский только развел руками.

– Понимаю, рабочий день в разгаре. Но дело в том, что во второй половине дня у меня поезд, еду в Одессу, где меня ожидает шхуна, на которой мне предстоит переход во Владивосток.

– Что вы забыли на этой окраине империи?

– Я там живу, и уверяю вас, что это еще не окраина империи: то место, где я работаю, – вот оно поистине заслуживает такого эпитета.

– Господи, уж не на Чукотке ли?

– На границе Чукотки и Камчатки. Но суть не в этом. Уж простите, но, судя по всему, придется разговаривать на ходу. Итак, от Антона Сергеевича, не надо улыбаться, я имею в виду вашего друга детства…

– Простите, это непроизвольно.

– Понимаю, вся наша жизнь – игра, а люди в ней актеры. Так вот, от Антона Сергеевича мне стало известно, что вы очень сильно увлекаетесь стрелковым оружием, настолько, что практически все свое личное время посвящаете именно ему, позабыв о том, что есть и иные радости жизни.

– Антон что же, поручил вам провести со мной беседу, не сумев преуспеть сам?

– Боже упаси. Признаться, вы меня заинтересовали именно с этой стороны. Дело в том, что я отношусь к категории дельцов. Так, например, на Чукотке я занимаюсь золотодобычей, но это не суть моих устремлений, а скорее средство.

– Что же является сутью?

– А сутью является желание наладить на Дальнем Востоке промышленное производство. Понимаю вашу иронию, но не согласен с нею. Совсем скоро будет запущена Транссибирская магистраль, и Дальний Восток сразу же станет не таким уж и дальним, а перспективы роста у этой, как вы выразились, окраины империи очень большие. Я хочу стоять у истоков развития этого края. Нужно ли говорить о том, какими выгодами это пахнет?

– Нет. Я это прекрасно понимаю, как говорится: «Кто успел, того и тапки». И вам необходимы специалисты, а потому вы решили вот так, с кондачка, завербовать меня участвовать в воплощении этого проекта, – несколько скептически ответил Горский. Иного от него ожидать было бы трудно. Да, неженатый, не обремененный ответственностью за близких, но тем не менее с устоявшимся укладом жизни и взглядами на оную.

– Заманивать в ту пока еще глушь людей, уже практически состоявшихся в этой жизни? Я не настолько глуп. Конечно, и это возможно, но маловероятно. Но есть молодые, полные задора и огня.

– К чему же тогда эти разговоры?

– А к тому, что вы хотя и не так молоды, но полны этого самого огня. Вот сейчас вы буквально загорелись желанием раздобыть как минимум чертежи пулемета «максим», а как максимум – изготовить его копию. Я знаю, что вы это в конце концов сделаете. Но скажите, этого ли вы действительно жаждете всем сердцем? – И сам же ответил, не дав инженеру, даже открыть рот: – Нет. Вы хотите не этого. Вы хотите создать нечто подобное, но лучше. Я могу предоставить вам такую возможность.

– Что вы имеете в виду?

– Если вы согласитесь поехать со мной во Владивосток, то я гарантирую двойное жалованье от того, что вы получаете здесь. Предоставление вам отдельного кабинета со всем необходимым для работы, высококвалифицированных слесарей и токарей, готовых исполнять ваши заказы по первому требованию. Уж простите, чертежи вам предоставить не смогу, но вы получите сам пулемет «максим», посильную помощь мою и моих друзей, мы самую малость разбираемся в этом. Не надо на меня так смотреть. Мы имеем одну очень интересную способность: видеть все со стороны и подмечать то, чего другим не рассмотреть. Не верите. – Это был не вопрос, а утверждение, так как недоверие и скепсис были аршинными буквами начертаны на лице собеседника. – Хорошо. Итак, пулемет «максим» имеет подачу патронов посредством матерчатой ленты, что ведет к перекосам и заеданиям в условиях боя, – большой недостаток. Но если эту ленту сделать из металлических звеньев, то проблема будет решена практически полностью. Предвидя ваш очередной вопрос, отвечаю: мы видим недостаток, имеем вариант его решения, но не можем осуществить это технически. К тому же мне не нужно воссоздание этого оружия – мне нужно создать нечто подобное, но иное, превосходящее его. И опять отвечу на ваш вопрос. Нет, я не столь же увлеченная оружием особа, как вы. Я делец, и меня в первую очередь интересует выгода. Какой-то американец, он же английский подданный, и Англия в том числе, зарабатывают на нашей Родине, а мы, россияне, нет. Несправедливо.

– Вы хотите на этом заработать? – разочарованно протянул инженер. Нет, ну что ты будешь делать!

– Не вижу в этом ничего плохого. Вам известно, что каждый пулемет сейчас закупается в Англии по три тысячи рублей? Да, я хочу наладить производство пулеметов Горского, – в глазах инженера загорелся огонек, – и заработать на этом, – был огонек, и вот его уже нет, – а главное – все останутся в выигрыше. Вы осуществите свое страстное желание, не затратив на это ни копейки, посвящая этому столько времени, сколько пожелаете, а не столько, сколько удастся выкроить. Мало того, в результате сможете получать отчисления с каждого экземпляра и просто не работать – или работать, но уже над чем-либо другим, что западет вам в сердце. Согласитесь, что заниматься тем, что по-настоящему нравится, и при этом еще и зарабатывать, дорогого стоит. Знаете, один мой знакомый однажды сказал: «Я не хочу жить, чтобы работать, я хочу работать, чтобы жить». По-моему, золотые слова.

– Сколько у меня есть времени для того, чтобы обдумать ваше предложение? – Все же огонек погас не до конца, но теперь он только тлел, как подернувшиеся пеплом угольки, так как в глазах поселилась еще и задумчивость.

– Я сегодня уезжаю. Мною было сделано много заказов, покупок, все это отправлено железной дорогой в Одессу, что-то только будет отправлено. Выход моей шхуны назначен ровно через две недели. Если вы прибудете в порт и разыщете шхуну «Ракушка», значит, вы приняли мое предложение, если нет… Год будет потерян, но на следующий я продолжу поиски человека, который возьмется за это дело. Однако хочу заметить, что я дважды не делаю своих предложений, поэтому к вам я уже не обращусь.

– Вы не очень похожи на человека, заинтересованного во мне.

– Ошибка. Я заинтересован не в вас, а в создании нового пулемета, а вот кто его создаст – это уже другой вопрос. Сегодня я остановился на вас, потому что не нашел другой кандидатуры ввиду ограниченности во времени, но это не значит, что я не найду другого завтра. Однако мне не хотелось бы терять время – оно, как известно, дорого. – Господи, знал бы этот инженер, как сейчас Антон блефовал. Он говорил так, словно завтра инженеры выстроятся к нему в очередь, предоставляя ему свои услуги. Ага, щаз-з. Нет таких, и далеко не факт, что найдутся через год, а год – это год, это безвозвратно потерянное время. Чтоб ему…

– Я подумаю.

– Подумайте, Константин Викторович. Очень хорошо подумайте. Надеюсь, до скорой встречи.

В назначенный срок, и даже раньше на пару дней, Горский все же появился на палубе шхуны, полностью готовый к отъезду, с огромным кофром, занесенным четырьмя биндюжниками, небольшим чемоданом и саквояжем. Что скажешь, не иначе как озаботился, прихватив с собой свои инструменты, чертежи и справочники, взяв самый минимум вещей, наверняка предварительно где-то пристроив свою коллекцию. Этот подход Антону понравился особо, так как указывал на то, что он все же не ошибся в этом человеке.

В принятии Горским этого решения, как ни странно, ключевую роль сыграл прапра… Антона, к которому за советом обратился Константин Викторович. Песчанин отчего-то взялся горячо убеждать друга принять предложение его тезки, отстаивая интересы последнего так, словно их уже давно связывали тесные отношения. Все же тысячу раз права народная молва: «Кровь – не водица», – воистину это так.

Глава 3. Возвращение.

Шхуна прибыла во Владивосток в начале апреля. Несмотря на свою любовь к морю, Антон буквально весь иззуделся, пока не закончилось это плавание. Господи, столько времени потрачено впустую.

Впрочем, Песчанин не столь уж и бесполезно провел это время; просто его деятельная натура требовала действий – он же был заперт в пределах судна. Скорее всего, виной тому была встреча с предком, которая мало что закрепила его уверенность в необходимости осуществления задуманного, но еще и лишний раз подстегнула. Время от времени он практиковался в кораблевождении: все же вождение шхуны на порядок отличалось от парусного яла, единственного суденышка, водимого им под парусом, да и то весьма недолго.

Но основное время он посвящал работе с чертежами. Будучи артиллеристом по воинской специальности, он хорошо знал артиллерийские системы, увлечение историей подстегивало его копать глубже, нежели давали в историческом экскурсе о развитии орудий на лекциях. Проигрывая события давно минувших дней, он не раз и не два пытался представить, что именно и как можно было бы изменить не только в событиях, но и то, как этого добиться. Немало было дум и над модернизацией артиллерии – корабельной, разумеется, – здесь Сергей прав: сухопутный театр им как-то был упущен. Антона захлестнула идея Звонарева модернизировать «Новик». Понятно, что, кроме общих эскизов, у него ничего не было, но общее представление он имел. После длительных и мучительных размышлений Антон все же пришел к выводу, что предложение друга осуществимо, но сложно в исполнении. Но как хотелось усилить самый боевой крейсер порт-артурской эскадры и вообще русско-японской войны.

В конце концов он нашел решение. Если уменьшить вес корабля за счет замены фальшборта на леера, заменить громоздкие и тяжелые плавсредства на более легкие, убрать всю малокалиберную артиллерию, кормовой торпедный аппарат, помудрить и убрать еще что-нибудь… Можно будет на одном лафете установить по два стодвадцатимиллиметровых орудия, а это уже двенадцать орудий против имевшихся шести и восемь в бортовом залпе. Понятно, что лафет нужно будет укрепить, как и тумбы, но в любом случае вес установок возрастет только раза в полтора от имеющегося. Было бы неплохо разработать систему управления огнем, но не выйдет. Во-первых, время. Во-вторых, средства. В-третьих, некому: он может показать и рассказать как, но все рассчитать и составить грамотные чертежи – не в состоянии. Вон, казалось бы, простой вопрос – пулемет, и то все разрешилось просто чудесным образом, да и разрешилось ли, еще неизвестно. Другой вопрос – торпеды: есть тот, кто способен во многом решить вопрос с повышением их боевых качеств, но поди завлеки его. А потом, если удастся заполучить в руки «Новик», придется действовать оперативно, а значит, при минимуме временных затрат добиться максимума. Вот сиди и думай.

Однако за время путешествия и благодаря тому, что Горский просто изнывал от безделья, удалось сделать и нечто весьма существенное. Им в общем и целом удалось составить вполне себе имеющие право на существование чертежи клинового затвора. Причем полуавтомата. Снаряд загонялся в казенник и фиксировался там затвором, а при производстве выстрела гильза выбрасывалась, и орудие было готово к приему нового снаряда. В бою экономия времени просто колоссальная. Понятно, что этой конструкции нужна была еще большая доработка, но первоначальный задел был.

Из порта Антон направился прямиком на завод, как он про себя уже называл мастерские, и как выяснилось, небезосновательно. Проблем с извозчиком не было – несколько местных «таксистов» маячили практически у самых причалов. Вопрос другой: никто из них не желал ехать в ту сторону. Время выдалось дождливым, земля, не успевшая просохнуть после сошедшего снега, раскисла еще больше, а нормального подъезда к их предприятию попросту не было. Кому охота заставлять кормилицу рвать жилы? Наконец один из извозчиков за непомерную плату согласился отвезти Песчанина по названному адресу.

Антон сумел лично убедиться в том, что с дорогой нужно что-то решать. Даже если опустить нежелание извозчиков ехать в этот район, оставались чисто коммерческие интересы. Нужно подвозить материалы, вывозить готовую продукцию, в конце концов, это просто имидж. Где бы еще на это раздобыть денег. Он даже не представлял, насколько его мысли перекликаются с мыслями Звонарева.

Завод его опять поразил. Японцы возле школы и вообще территории уже не крутились, но зато было заметно большое скопление детворы. Антон было удивился тому, что мальчишки и девчонки нашли странное место, чтобы резвиться, а потом удивился еще больше, когда на пороге школы появился знакомый по прошлому приезду дедок и начал трезвонить большим колокольчиком. Подобными в его время давали первый и последний звонок, ручка его должна быть неизменно обвязана бантом, – здесь банта не было, но в остальном один к одному. Детвора тут же побросала свои занятия и с веселым гомоном повалила к крыльцу. Это что же, Звонарев организовал школу для детей? С чего бы это?

На проходной его теперь встретил молодой крепкий парень. Не косая сажень в плечах, но и не задохлик, этакий крепыш. Ага, дедка, значит, в школу, а сюда кого покрепче – и впрямь гайки начали закручивать. А ему-то как быть? Опять за здрасте? Пожалуй, никуда не денешься.

– Здравствуйте. Вы к кому? – Ничего так парень держится, вполне себе уверенно, хотя видит, что перед ним стоит господин в дорогом пальто, явно не из рабочей слободки. Но ничего, не робеет.

– Я к Звонареву.

– Как доложить?

– Песчанин.

– Минутку. – Парень берет ТЕЛЕФОННУЮ ТРУБКУ допотопного аппарата, но сегодня это одна из совершеннейших моделей, и крутит ручку. Антон краем глаза видит на его столе, за окном, еще один аппарат. – Оленька, один-один, пожалуйста. Сергей Владимирович, к вам тут господин Песчанин. Хорошо, только вызову сопровождающего. Этого я не могу. Не положено. А если я его без сопровождающего пропущу, то Андрей Викторович с меня шкуру спустит. Через пять минут, обходят территорию. Простите, Сергей Владимирович, но в этом вопросе я вам не подчиняюсь. Уволить меня может только Андрей Викторович. Значит, так тому и быть.

Лихо они тут. Не иначе как Варлам держит охрану в ежовых рукавицах. Все правильно. Охрана есть охрана и должна подчиняться своему руководству. Видел Антон, как на предприятиях охранников подчас использовали и как грузчиков, и как мальчиков на побегушках, – здесь, похоже, этого дурдома пока избегают. Сомнительно, конечно, чтобы Варлам сам до этого додумался, скорее всего, инструкция Семена, но бывший авторитет все схватывал на лету. Парень берется за другой аппарат и вновь крутит ручку. Вскоре на том конце провода ему ответили.

– Артюха, вы где? На третьей точке. Понял. Заканчивайте обход, тут одного господина проводить нужно. Нет, бегом бежать не нужно, просто не задерживайтесь. Придется подождать пять минут, – это уже Антону.

– Ничего страшного, я пока перекурю. – А лихо все тут закрутили. Если содержание соответствует фасаду, то охрану территории организовали неплохо. Вот только во что это выливается – не за червонец же эти молодцы службу тянут.

Вскоре подошли двое парней, одетые как и тот, что сидел на проходной, – получалось нечто вроде униформы коричневого цвета, но движений не стесняет, свободные двубортные пиджаки с темными пуговицами – медные, конечно, были бы наряднее, но эти не блеснут в ночи, – свободные брюки, сапоги. На головах фуражки, очень похожие на казачьи, с кокардами темно-зеленого цвета в форме щита и меча посредине, такие же бляхи на левой стороне груди. Прямо НКВД. Двигаются легко и, насколько понял Антон по походке, не иначе прошли кое-какую подготовку.

– Сережа, а что это у вас тут за такие перемены?

– Да вот Гризли всю плешь проел. А ты чего улыбаешься – нравится, да? А ты знаешь, во что все это выливается? Ты знаешь, что у них жалованье наравне с мастером, а их девять человек? Одеть, обуть – все это за наш счет. Опять же телефоны – видишь ли, минимум четыре аппарата под грибочками на территории должны быть, а еще связь с цехами, лабораториями и со мной – трех телефонисток да посыльных держать было бы выгоднее. Зачем телефоны, если территория раз, два и обчелся?

– Так, Сережа, выдохни. Все нормально. А как ты хотел, безопасность – она штука недешевая, но окупится в будущем.

– Да какое будущее, Антон. Мы всю прибыль на ветер пускаем, а могли бы за эти деньги ну хоть какую-то дорогу устроить, а то ни пройти ни проехать, пока не просохнет.

– Понятно. Ты не кипятись, все будет – и дорога и все остальное. А что это за детвора в школе? Я думал, что эти классы для обучения рабочих.

– Дети наших рабочих.

– А на это денег не жалко. Поди, и учебными пособиями обеспечил по саму маковку. Тоже недешево. Опять же несколько учителей.

– А вот школу не трогай. Она еще окупится. Потом.

– Ну так и охрана потом. А насчет школы объясни.

– А чего тут объяснять-то, – пожал плечами Звонарев. – Ты откуда собираешься брать квалифицированных рабочих? Вот и будем готовить себе смену, а девочки – это так, писать-считать научим на уровне начальной школы – и до свидания. Захотят учиться дальше – это уже не к нам.

– А мальчики?

– Антон, здесь мальчики начинают работать уже лет с двенадцати – понятное дело, подсобниками: принеси, подай, отойди не мешай. Мы будем принимать только с четырнадцати и не абы кем, а уже учениками, будем прикреплять к мастерам, в идеале – к отцам. Так что пацаны учатся по более серьезной программе, даже классы разделены на мальчиков и девочек. Опять же есть и уроки труда, девочек учат там вышивать, кулинарии, ведению хозяйства, на швейных машинках шить – дорогие, зараза, и мало. Мальчишки на уроках труда в мастерские идут помогать взрослым, пробуют у станков стоять, под присмотром, понятное дело: если выдадут брак, то отвечать мастеру.

– Значит, готовишь квалифицированные кадры. Но у нас вроде и рабочих-то столько нет, сколько я детей видел.

– Во-первых, здесь большие семьи, а во-вторых, в школе не только дети наших рабочих, но и из других семей. Получается что-то вроде ПТУ, после которого мы обязуемся предоставить им рабочие места. Но нерадивых и лодырей исключаем – пусть за государственный счет учатся.

Что тут скажешь. Вопросы безопасности Звонареву, считай, до лампочки, жалко денег на безопасность, а вот озаботиться о рабочих руках – на это ничего не жалко, все же перспектива роста. Да-а, вот кто по-настоящему дельцом становится. Не потерять бы друга, а то однажды уже до грустного едва не дошло.

– Семен-то где?

– На заимке Семен. Здесь всем Варлам заправляет.

– Проблемы?

– Нет. С Варламом проблем нет. Вот только охрана мне подчиняется ровно настолько, чтобы не задевать нежных чувств, а как только что посерьезней – так сразу рогом упираются. Да ты видел.

– А как ты хотел? Им есть что терять. Но по-другому нельзя, Сережа.

– Понимаю. Ладно, хвались.

– Хвалюсь. По твоим спискам привез практически все. Извини, но чего не было, того и нет, – выкладывая перед Звонаревым листы с галочками напротив наименований, похвастал Антон.

– Практически все – это замечательно, а то вообще в загоне. За зиму, считай, только воду в ступе толкли. Ничего, теперь, может, и повеселей пойдет, – наскоро просматривая списки и светлея лицом, произнес Звонарев. – О, четверо из электромеханического, это хорошо. А это что? Инженер-механик, оружейник. Ты ничего не перепутал?

– Нет, Сережа. По образованию и роду деятельности инженер-механик, но по сути – фанат стрелкового оружия с таким задором в глазах, что просто сердце радуется.

– Думаешь, осилит пулемет?

– Порвет, как свинья фуфайку. Мы тут пока добирались, умудрились чертежи клинового затвора подготовить. Держи, потом доведешь до ума. Не смотри на меня так: всеми разработками у нас ты занимаешься. Кстати, а что это Семен на заимке пропадает?

– А ты разве не в курсе, что тут творится на сопредельной территории?

– Ты о восстании?

– О нем, чтоб ему. Семен загорелся отправиться защищать православных. А по сути, утверждает, что это превосходная возможность сбить команду в единый организм, – якобы ничто так не сближает и не вселяет веру в начальника, как совместные лишения и участие в боях. Бла-бла-бла, короче, сдвинуло нашего Гризли на военную тематику. А стоит эта затея – мама не горюй.

– Ты знаешь, а он не так уж и неправ. Завтра же навещу его на заимке.

– Не надо. Скоро сам появится. Сегодня суббота, вот он к концу занятий в вечерней школе и подгребет. По-моему, наша учительница Елена Викторовна охмурила-таки медведя, а сама – ну чистая пигалица, м-маленькая, но красавица.

– Погоди, какая вечерняя школа?

– А, так ты же не знаешь. После работы наши рабочие на пару часов отправляются на обучение в школу – по желанию, разумеется, – но тем, кто ходит и не филонит, прибавка к жалованью три рубля, а тем, кто преуспевает, – пять.

– Это тоже окупится? – с улыбкой поинтересовался Антон.

– Улыбайся, улыбайся. Да, дорого, но кадры-то готовить нужно. Здесь Дальний Восток, а не промышленный центр.

– Да там не так все серьезно поставлено, как здесь.

– А мне не нужно как там, мне нужно лучше.

– Нам.

– Что?

– Говори не «мне», а «нам». Или опять?

– Нет, нет, что ты, – тут же начал отмахиваться Звонарев, меняясь в лице. – Это меня просто занесло. Ну, Гризли на безопасность налегает и считает это своей епархией, ты все больше общими вопросами и финансами, я – производством. Надеюсь, ты не подумал…

– Все нормально, Сережа. И даже хорошо, что ты так близко все к сердцу принимаешь. Ладно, что будем делать со специалистами?

– Все нормально. Жилье уже подготовлено, в смысле домики сняты и оплачены на полгода вперед, а там и наш поселок подоспеет. Мы с Гризли решили, что поселок для наших рабочих нужно будет устроить здесь неподалеку. Опять же безопасникам проще. Место подобрали, разрешение получено, там только рады, что город будет расширяться. Как только пойдут деньги с прииска, приступим к строительству, так что к осени будет целый городок. Вот только не все рабочие горят желанием переезжать, ну да выдвинем условия – никуда не денутся.

– А ты, я гляжу, тоже на безопасности повернулся.

– Повернешься тут. Кстати, как с заказами? Заинтересовали наши молоточки промышленников?

– Не переживай, скоро твоих мощностей не будет хватать.

– Нужно расширяться, а тут расходы со всех сторон, – вздохнул Звонарев. – В общем, прибыли пока как таковой и нет. Хотя и американцы подтянулись, благо с японцами тогда уже разобрались, но вся прибыль ушла как в песок. Ты знаешь, во сколько обошлась станция на пятьдесят номеров с аппаратами? А обучить телефонисток? Лучше тебе не знать.

– А зачем на пятьдесят? Вам тут и десяти за глаза.

– Это сейчас. Нужно думать на перспективу – как бы еще и мало не оказалось.

С ужином было уже покончено, но Гаврилов так и не появился. Аня занялась посудой, а друзья удалились в кабинет. Ужин прошел, как и ожидалось, в теплой семейной обстановке – что ни говори, Антон пользовался всемерной любовью госпожи Звонаревой. Нет, у Сергея не было повода для ревности: это сродни любви к старшему брату, пользующемуся безграничным доверием. В общем, у кого есть братья и сестры, прекрасно поймут, о чем речь.

– Сережа, а ты не думал о прислуге? – явно намекая на округлившийся живот Анны, поинтересовался Антон.

– Аня противится. Но я уже присмотрел одну женщину, пока плачу, чтобы не сманили; как только Ане станет совсем трудно, тогда уже не отвертится. Хорошо хоть токсикоз остался позади, – открывая окно, ответил Звонарев. С пагубной привычкой никто из них расставаться не собирался, но пришлось ограничить себя стенами кабинета, да еще постоянно открывать окно, чтобы табачный дым не досаждал будущей матери. Антон понимающе ухмыльнулся и задымил папиросой.

– Что-то Гризли долго нет. Неужели Варлам не оповестил?

– Такого быть не может, – возразил Сергей. – Наш бывший авторитет отличается крайней исполнительностью и предусмотрительностью. Все же удачно вы тогда его не убили.

– И это говоришь ты? А кто совсем недавно ворчал на него?

– Ворчание – это дело такое, без него никуда, а против правды не попрешь.

– Да где же Гризли?

Глава 4. Укрощение медведя.

– Ну, здравствуй, Николай.

– Дак виделись уже, Семен Андреевич, – ухмыльнулся Фролов и резким движением опрокинул граненый стакан, наполовину наполненный водкой.

Место это было хорошо знакомо Семену – именно здесь когда-то предпочитал ошиваться Варлам со своими ватажниками, здесь же он практически полностью набрал тот первый десяток. После того как они с Фроловым расстались, прямо скажем, не лучшим образом, Гаврилов не сомневался, что найдет его именно здесь. Сейчас Николай планомерно накачивался спиртным, но то ли водка его не брала, то ли он еще недостаточно заполнил трюмы, во всяком случае, выглядел он слегка захмелевшим, но никак не пьяным.

– Николай, этим делу не поможешь, – присев на расшатанный массивный стул, проговорил Гаврилов.

– Ага, научите меня жизни. Вы ведь весь такой умный – куда нам, сирым и убогим.

– Послушай, Коля, сейчас мы не на службе, да и вопрос у нас далеко не служебный, а потому давай на «ты».

– Давай, – легко согласился Фролов.

– Ну и чего ты завелся?

– А ничего. Красиво это у вас с Антоном Сергеевичем получается. Новая жизнь, все старое побоку. А как до бабы дошло – подвинься, рылом не вышел, босота. Так получается, Семен?

– Я тебе такое говорил?

– А зачем говорить-то, и так все видно. Вон Елена Викторовна как от чумного от меня шарахнулась. Скажешь, что ты тут ни при чем и про меня ни слова не говорил?

Так уж сложилось, что, увидев маленькую учительницу, оба мужчины слегка запали на нее, эдак до онемения языка и дрожи в коленях. Случается такое. И чем дольше они с ней общались, тем чаще язык имел свойство неметь, а колени дрожать. Семен, как говорится, пребывал в панике, так как никогда ничего подобного с ним не происходило. Понятно, что он имел опыт общения с женщинами, и весьма богатый, но вот только так, чтобы чуть не каждую свободную минуту думать о девушке, – такого никогда не случалось. Понятно, что и боязно, и язык к небу прилипает, и в горле першит, да только вот так просто уйти он не мог.

Маленькая учительница поначалу вполне благосклонно отнеслась к ухаживаниям этого медведя, всячески подначивая ухажера, благо была избалована вниманием мужчин. А чего вы хотели при том дефиците невест, что наблюдался во Владивостоке, и при ее внешности, весьма несреднестатистической, надо заметить! Однако, как говорится, вода камень точит, даже если она течет медленно.

Наблюдая происходящее и небезосновательно беспокоясь, что соперник может его обойти, Фролов резко активизировался, став враз веселым, смелым, шумным, но было уже поздно. В сердце маленькой учительницы прочно обосновался большой медведь. Сегодня Николай попробовал было расставить все точки – вот и расставил, получив от ворот поворот. В довесок, когда он, раскрасневшийся от досады, выходил из класса, в котором после занятий и произошел разговор с девушкой, в дверях столкнулся с Гавриловым.

Надо ли говорить, что между молодыми людьми состоялся разговор, результатом которого явился окрыленный счастьем Семен? Но оставался вопрос с Николаем. На что способен отвергнутый и любящий человек, лучше даже не предполагать. С другой стороны, этот парень, хотя и был младше Гаврилова, по-настоящему ему нравился: смелый, честный, несмотря на сомнительное прошлое, о котором бывший мичман старался вообще не вспоминать, если только не были нужны специфические знания, а главное – надежный, как трехлинейка. Слишком много сил было потрачено на завоевание доверия этих людей, чтобы в одночасье лишиться одного из них. До сегодняшнего дня они ни в чем ни разу их не обманули, так должно было быть и впредь.

– Николай, ты можешь припомнить случай, чтобы я кого-нибудь из вас обманул?

– Н-нет, – замявшись на секунду, ответил Фролов.

– Так вот тебе мое слово: ни словом, ни делом я ни разу не пытался опорочить тебя в глазах Елены Викторовны, мало того, мы ни разу даже не заговорили о тебе. Хотя то, что она тебе нравится, я видел, но оставил все решать ей – не стоял столбом, но и не бил нечестно.

– А почему я должен тебе верить? Ить здесь все методы хороши.

– Есть то, как не до́лжно поступать по отношению к боевым товарищам ни при каких обстоятельствах. Если ты это понял и камня за пазухой не имеешь, то будем считать разговор законченным.

– А если нет?

– А если нет, то тебе придется заняться чем-то другим. Не смотри на меня так, никто тебя выбрасывать на улицу не собирается – из ума не выжили настоящими людьми разбрасываться, дел хватит и еще останется.

– Но ведь у меня свой десяток… У меня парни… Я же в Китай… Как же так?

– В боевиках окажутся только те, в ком я буду уверен, что он в последнюю очередь станет думать о себе, а в первую – о своих товарищах. Если иначе, то, повторяю, работы хватит, и даже получше, чем шататься по лесам и болотам, кормить комаров на жаре или вшей на холоде. Будешь в тепле и довольстве. Относительно, конечно: вон в этом году Магадан будем закладывать, там надежные люди ой как нужны.

– Ты гонишь меня?

– Был бы дураком, если бы решил избавиться от такого бойца. Но буду еще большим дураком, если возьму с собой человека, от которого могу ждать либо удара в спину, либо бездействия в ответственный момент.

– Ты это… Семен, ты во мне не сомневайся. Это ведь так… Это же личное.

– Личное, но что из этого может получиться…

– Ничего не получится, – убежденно проговорил Фролов, энергично мотая головой в подтверждение своих слов. – Слово даю, оно не слабее твоего будет.

– Ну, тогда пошли.

– Семен Андреевич, вы того… Идите. А я останусь.

– Николай…

– Семен Андреевич, дайте я сегодня себя пожалею, а завтра снова буду боец.

Гаврилов внимательно посмотрел на парня – открытое и честное лицо, только слегка хмельное и печальное. Ну, тут уж он не помощник. Не увидев никакого подтекста в словах Фролова, Семен виновато потупился и буркнул:

– Поаккуратней тут.

– Это как водится.

К Звонаревым Семен пришел с большим опозданием. А как иначе-то. Пока наговорился с Леной, пока проводил ее домой, потом разыскивал Фролова, опять же разговор, потом только до Звонаревых, а все в разных концах города, прямо как назло.

Когда он появился в кабинете, друзья посмотрели на него таким взглядом, что Гаврилов покраснел – куда красной девице. А что тут скажешь – несмотря на его серьезный разговор с Фроловым, счастливое и вместе с тем глупое выражение прочно укоренилось на его лице.

– Ну и когда свадьба? – с ходу вместо приветствия зарядил Антон.

– Это… Мужики, не гоните лошадей.

– Да тут хоть гони, хоть не гони – итог один, – задорно рассмеялся Антон, взвихрив волосы Сергея, на что тот только смущенно улыбался как человек, достигший абсолютного счастья.

Постепенно разговор все же свернул в деловое русло – а куда еще ему сворачивать-то, если сами себе задач понаставили выше крыши, а теперь не знают, за что хвататься. Как оказалось, проблем было гораздо больше, чем позитива. Так, например, Сергей заявил, что с ПНВ, скорее всего, ничего не получится: помимо технических трудностей, как оказывается, имеется и пробел в образовании. Понятно, что при упорном труде они получат ночники гораздо раньше, чем в известной им истории, но к войне с Японией явно не успеют. Правда, работы в этом направлении Звонарев сворачивать не собирался – задел на будущее, так сказать.

Антона это известие очень огорчило, так как он сильно рассчитывал именно на ночные атаки, а кого атаковать, если в ночи противника не рассмотреть?

– Но тут дело такое, Антон. Оказывается, уже сейчас вовсю идут опыты с гидрофонами, и не сказать, что неудачно.

– То есть ты предлагаешь заменить ПНВ на гидрофон?

– А почему нет? Сейчас, правда, его все больше пытаются использовать в качестве связи – как говорится, за лесом не видят деревьев. Если перенаправить исследования, то очень скоро мы получим необходимый результат. И это будет куда лучше ПНВ, так как с ним в лучшем случае мы определили бы источник тепла, а с гидрофоном сможем определять и направление, и примерную дистанцию, и характер цели.

– А специалисты?

– Хороший вопрос. Можно и наших привлечь, да только пока въедут в тему, пока добьются каких-либо результатов… Нужен тот, кто этой проблемой уже занимается. Нужно будет еще и специалистов подготовить – это ведь не ПНВ, где достаточно краткой инструкции.

– Одним словом, опять время. Сережа, а раньше вспомнить об этом никак?

– Понимаю, но честно признаться, я только на днях узнал об этом, так что ты уже был на подходе к Владивостоку. Придется направить кого-нибудь с пароходом. Заодно сопроводит в Швейцарию четверых парней, что мы с Зимовым отобрали.

– Это еще зачем?

– А ты про гирокомпас уже забыл? Я – нет и не собираюсь уступать пальму первенства никому.

– И прибыли.

– И прибыли, – упрямо мотнул головой Звонарев.

– Согласен. Но только отправишь не Зимова, а, к примеру, Белозерова.

– По-моему, выбор неудачный. Во-первых, он помоложе Зимова, и жизненного опыта у него кот наплакал. Во-вторых, он сейчас полностью принял управление мастерскими, не вижу смысла его сдергивать: заводик постепенно набирает обороты, пусть и он вместе с ним растет, обрастает опытом.

– Это если забыть, что Белозерову о гирокомпасе не известно ничего, а Зимову – все. Кто поручится, что, получив возможность реализовать задумку, он не потеряет голову и не наделает глупостей? Так что это даже не обсуждается. Мастерскими пусть пока Роман Викторович займется. А с парнями старшим отправим Митрофановича.

– Антон, так нельзя. Митрофанович – самый лучший мастер…

– А еще он взрослый мужик, умудренный жизненным опытом, который не даст молодым шалопаям расслабиться: не на отдых едут – на учебу. Так что Белозеров сможет с чистой совестью оставить их в Швейцарии, а сам в Питер, где подбирает нужного кадра, – и обратно во Владивосток. С Божьей помощью к осени управится. Вот только деньгами его нужно будет снабдить получше, а то специалист без оборудования – это все равно что его отсутствие.

– Это точно.

– А ты чего отмалчиваешься, счастливый Ромео?

– А чего говорить-то. Это ваша епархия. Мое дело – безопасность.

– Кстати, о безопасности. Ты что за поход в Китай решил устроить?

– Подобрал пару десятков парней – устроимся в охранную стражу на КВЖД. Там уже год как беспорядки, значит, скоро полыхнет.

– А тебе это зачем? Вон вроде на личном фронте все налаживается.

– Не мне, командир, а нам. Ты не забыл, что скоро будет? Ну и с кем мы будем воевать? Нужны люди с реальным боевым опытом, и верить они должны своему командиру, как родному. Совместные бои – они сближают, тому, кто твою спину в бою прикрывал, веришь от начала и до конца. Опять же, может, каких людей подберем. Владивосток, похоже, выдохся – людей найти едва-едва смогли.

– А как же твоя учительница?

– Будет ждать. А не будет… Значит, не судьба, ошибочка вышла.

– Ты с ней разговаривал?

– Нет еще.

– А когда собираешься отправляться?

– Тебя ждал. Теперь собраться – только подпоясаться. Все уже давно готовы.

– Гризли, только я тебя очень прошу: поаккуратнее там.

– Нормально, командир. Прорвемся. Обещаю за Георгиями не гоняться.

– Вот лучше и не надо.

– Антон, – вновь заговорил Звонарев, – у нас кое-какие трудности с проектированием БТК[2].

– Ты смотри не сморозь где при посторонних. Здесь, знаешь ли, эти БТК – вполне себе натуральные эсминцы. Что за сложности?

– Судостроитель наш все корчится в муках, но ни с места. Не филонит, но и с корабликом у него ничего не получается. Он даже подолгу пропадает в офицерском собрании, завел знакомства с морскими офицерами и пытается у них проконсультироваться. Общаться-то они с ним общаются, но судостроитель для них так… Каста, одним словом.

– И это ожидаемо. Эта гребаная кастовость гораздо меньше приносит пользы, чем вреда. Но думаю, смогу помочь в этом вопросе.

– Ты что же, кораблестроителем заделался?

– Ага, нераскрытые таланты. Повстречался я с одним человеком в Питере, он мне рекомендовал одного офицера – тот еще у истоков миноносок стоял, вместе с Макаровым. Вот с ним и поговорю. – Песчанин специально не стал упоминать о встрече с пращуром. Лишнее это. Кто знает, что в друзьях всколыхнется, а сейчас главное – дело.

– Сережа, надо бы Гризли обеспечить гранатами, а то мало ли.

– Уже. Правда, наш боец настоял на том, чтобы не больше полусотни.

– А что так?

– Нечего раньше времени светить, – пробасил Гаврилов. – И эти только в крайнем случае. Опять же процесс производства отработали, сейчас пройдут полевые испытания – и ладушки. Не хватало потом разбираться с японскими гранатометчиками, – ты вон говорил, что они напропалую бомбами забавлялись… Вот пусть и дальше балуются.

Глава 5. Семья Науменко.

Сегодня в морском офицерском собрании царил ажиотаж. А могло ли быть по-другому, если здесь давали бал? Понятно, что не столица, но по местным меркам мероприятие весьма впечатляющее. Вход был свободным, тем паче семьям, у которых дочери на выданье: вопрос с невестами здесь стоял очень остро. Родители тоже были рады-радешеньки такому событию. Кто же не хочет устроить будущее своей кровиночки, а выйти замуж за морского офицера – это практически верх мечтаний: лучших женихов в округе не сыскать. Другое дело, что сами офицеры не столь уж и стремились попадаться в сети. Но предприимчивые родители не унывали и продолжали строить планы, стараясь как можно чаще выводить в свет своих чад. Так что сейчас здесь собрался весь цвет Владивостока.

Вызывало недовольство благообразных горожан наличие на этом балу девиц из театра: эти актрисочки не отличались благонравием, но отчего-то были в чести у господ офицеров. Оно, может, и было бы на них наплевать, да только одним своим появлением эти мамзели отвлекали потенциальных женихов от созерцания и оказания внимания куда более достойным представительницам слабого пола. Их дочерям.

Песчанин, стоя в укромном уголке, внимательно осматривал разворачивающееся перед ним действо. Во-первых, было чрезвычайно интересно – все же ушедшая безвозвратно эпоха. Происходящее чем-то напоминало исторические фильмы, вот только все было куда более красиво, что ли. Находящиеся перед ним люди не были актерами и не играли своих ролей – они просто жили, общались, веселились, и оттого зрелище было просто завораживающим. Что же он чувствовал бы, находясь на каком-нибудь балу в столице, если это прямо-таки заштатное провинциальное мероприятие произвело на него столь неизгладимое впечатление?

Во-вторых, он был здесь не ради праздного любопытства. Дело в том, что Песчанин рассчитывал разыскать того самого офицера, о котором рассказывал его пращур. Владивосток – небольшой город, так что выяснить адрес нужного человека не составляет огромного труда. Однако дома его, как и остальных членов семьи, не оказалось, а терять время Антон не пожелал. Не успев приехать, он уже готовился к отъезду, в Хабаровск. Дела. Выяснив, что семья Науменко отправилась на бал в морское собрание, Песчанин поспешил туда. Теперь он выискивал кого-нибудь из знакомых офицеров, чтобы при его помощи разыскать нужного человека. Наконец его взгляд задержался на проходящем лейтенанте.

– Вильгельм Карлович, здравствуйте.

– О, Антон Сергеевич, здравствуйте. Слышал, что ваша шхуна вернулась. И как впечатление от кругосветки?

– Ну, кругосветкой такое путешествие не назовешь, но тем не менее получил массу удовольствия. Вот подумываю, не примкнуть ли к вашей касте.

– Вынужден вас разочаровать. Насколько я понял, вы не дворянского рода. Понимаю, архаично – таким образом флот лишается многих талантливых офицеров, – но, как говорится, не нами заведено.

– Жаль. Тогда остается только золотодобыча. Это у меня вроде неплохо получается. Как говорится, где родился, там и пригодился. У меня к вам просьба. Дело в том, что в столице мне рекомендовали одного офицера, вот только дома его не застал, а завтра уже уезжаю, но перед этим хотел с ним переговорить.

– Эк вы задачки задаете, – многозначительно обведя взглядом весьма большой зал с огромным числом народу, произнес офицер.

– Понимаю. Но если для вас это затруднительно…

– Вы хотя бы назовите его.

– Капитан второго ранга Науменко.

– Вам повезло. Во-он, видите, стоит благообразная чета, это и есть семейство Науменко. Вас представить?

– Нет, благодарю. Теперь я уж и сам с усам.

– Честь имею.

Антон стал издали рассматривать пока незнакомых ему людей. Ну как издали – относительно, понятное дело: до них было шагов пятнадцать, – с другой стороны, при таком столпотворении… Глава семейства, как говорится, производил впечатление. Высокий и все еще стройный мужчина далеко за сорок, но видно, что в полном расцвете сил. Бородка клинышком и пышные усы, на обветренном лице орлиный нос, умные глаза, в волосах уже прочно поселилась седина. Супруга его, уже начавшая полнеть, но все еще статная и красивая женщина среднего роста, но вид у нее не светской львицы, а скорее милой домохозяйки. Сразу видно, что больше всего в жизни она ценит уют домашнего очага. По большому счету возжелай Антон жениться – непременно остановил бы свой выбор именно на таком типе женщины. И наконец, молоденькая девушка, вряд ли старше шестнадцати, прямо-таки копия своей матери, и слава богу: папенькин нос ни при каких раскладах не добавил бы привлекательности молоденькой нимфе. Именно эта схожесть определяла ее статус – несомненно, дочь. Девушка была как-то и смущена и взвинчена одновременно – возможно, это ее первый бал. Антон вспомнил свои первые походы на дискотеки: что и говорить, ощущения незабываемые. Молодость, избыток энергии, который хочется просто изливать потоками, а потому любой перерыв между композициями вызывает разочарование и страстное желание продолжения. Но ему в свое время было проще, как и его сверстницам, так как для того, чтобы оттянуться от души, вовсе не нужно было ждать, когда кто-нибудь из кавалеров наконец обратит на тебя внимание. Нет кавалера – да и бог с ним, можно и самой потанцевать. Здесь ситуация радикально отличалась. Здесь танцевать можно было только парами. Вот и приходится девушке благонравно стоять в сторонке в компании с папенькой и маменькой. А глаза горят в предвкушении, адреналин зашкаливает и требует выхода, но кавалеры, несмотря на красоту девушки, обходят ее стороной. Возможно, оттого что девушка просто молода, да что там девушка – девчушка, хотя и удалась статью в мать. А возможно, и потому что рядом стоит несокрушимой скалой грозный отец семейства. Капитан второго ранга Науменко производил впечатление человека решительного, и в том, что он не моргнув глазом просто оторвет голову любому, кто возжелает обидеть его чадо, сомневаться не приходилось.

Наконец окончив беглый осмотр, Песчанин направился к чете Науменко. Приближение мужчины не прошло незамеченным, Офицер бросил в его сторону сначала мимолетный взгляд, но затем стал присматриваться, так как тот шел прямо на него, словно миноносец на боевом курсе. При этом на его лице застыло выражение крайнего удивления:

– Антон Сергеевич? Но какими судьбами вы здесь? – Кто бы сомневался, история повторяется.

– Здравствуйте. Если не ошибаюсь, Науменко Петр Афанасьевич?

– Не старайтесь, Антон Сергеевич, больше удивить вы меня уже не сможете.

– Ой ли, Петр Афанасьевич?

– Уверяю вас. Но, насколько мне известно, вы сейчас служите в Кронштадте и переводиться не собирались. Или что-то изменилось?

– Разрешите представиться: Песчанин Антон Сергеевич.

– Разумеется, это вы. Или полагаете, я вас принял за папу римского? Прекращайте ломать комедию.

– Федот, да не тот, Петр Афанасьевич. Не хотелось бы вас разочаровывать, но я даже не являюсь офицером флота – золотопромышленник, так сказать, местного разлива. Жаль, вас не было, когда мы с Антоном Сергеевичем столкнулись в ресторане в Санкт-Петербурге, – вот где была комедия. – Судя по выражению лица офицера, до него наконец начала доходить вся абсурдность ситуации. Ну наконец-то, а то сил сдерживаться и не рассмеяться уже просто не было.

– Бог мой, да возможно ли такое?!

– Как видите, возможно. От лица Антона Сергеевича хочу засвидетельствовать его почтение – сам он приехать не смог, но вот направил свою точную копию.

– Вы…

– Просто однофамильцы, – перебил его Антон. – Наверное, Господь решил таким вот образом пошутить.

– Славная шутка. Верочка, помнишь, я рассказывал тебе о славном офицере, подающем большие надежды? Можешь посмотреть на его точную копию, а самое главное – у них, оказывается, и имена полностью совпадают. Моя супруга, Вера Ивановна. Моя дочь Светлана.

– Очень приятно.

– Господи, я все еще не могу прийти в себя, хотя повидать пришлось много. Просто поразительное сходство.

– Представляете, что творилось с нами?

– Хотел бы я видеть эту картину.

– Уверяю вас, ни одному художнику не снилось, про драматургов помолчим.

– Да уж, это точно.

– Петр Афанасьевич, вы уж простите, но я к вам по делу. Понимаю, не вовремя. Но дело в том, что завтра поутру я уезжаю в Хабаровск – дела, знаете ли, – а переговорить с вами мне необходимо. Я имел смелость посетить ваш дом, но там вас не застал. Так что не взыщите.

– Ну, наши танцы остались далеко в прошлом, так что слушаю вас. – По виду Веры Ивановны было понятно, что насчет оставшихся в далеком прошлом танцев ее супруг несколько сгустил краски, но что делать: дочку одну не оставишь, а кавалеры все не находились.

– Антон Сергеевич рассказывал мне о том, что вы вместе со Степаном Осиповичем Макаровым стояли у истоков миноносцев. – При упоминании имени славного адмирала на лице Науменко промелькнула тень, а Вера Ивановна отвела взгляд в сторону. С чего бы это?

– Это было давно. А потом, он тогда был уже лейтенантом и командовал соединением, а я был простым мичманом.

– Но мне известно, что вся ваша служба проходила на миноносцах. Это так?

– Допустим, – видя, что разговор вильнул в сторону от непонятно почему оказавшейся скользкой для него темы прославленного адмирала, более благосклонно произнес Науменко, внимательно взирая на собеседника.

– Дело в том, что мы с товарищами занимаемся различными исследованиями, для чего привлекли ряд специалистов. Золото – это только средство, цель же наша – создание нового, такого, чего еще никто не создавал. Как говорится, не хлебом единым… Так вот, у нас родилась идея создания нового класса эсминцев, подобных которым пока нет. Но возникли кое-какие сложности. Нам удалось привлечь молодого инженера-судостроителя – он имеет страстное желание творить, но не имеет опыта, и уж тем более никогда не сталкивался с боевыми кораблями, в связи с чем возник ряд сложностей.

Петр Афанасьевич стал проявлять интерес, Вера Ивановна поскучнела еще больше, Светлана и вовсе отвернулась, едва не приплясывая от нетерпения. Да что же у этих кавалеров – глаза повылазили? Красивая девушка, как говорится, все при ней, но нет, все проходят мимо или делают вид, что не замечают чуть не умоляющих глаз. Да пропади оно все пропадом. И родителям будет приятно, не то весь вечер простоят в сторонке. Объявили следующий танец.

– Если позволите, я приглашу вашу дочь на танец? – неожиданно даже для самого себя выдал Антон. Просто показалось, что так будет правильнее.

– Извольте, – взметнув брови, дал добро кавторанг и отец. Или наоборот? Да какая, собственно, разница.

Антон с благодарностью вспомнил мать. Если он сам стремился заниматься каким-либо мужским занятием, к примеру, умело и качественно начистить морду, а потому плотно увлекался рукопашным боем, то мама придерживалась иного мнения. Чтобы иметь возможность и дальше продолжать единоборства, ему предстояло выдержать два условия – наряду с секцией посещать класс бального танца и хорошо учиться, – в противном случае о тренировках он мог забыть. Да-а, мама, мама, она не просто любила бальные танцы, а буквально млела, когда видела на экране балы былой старины. Несмотря на это, сама она танцевать не умела, вот в ней и взыграло научить этому сына. И не абы чему, а настоящим бальным танцам, – ее не остановило даже то, что если различные секции и кружки были абсолютно бесплатными, то за танцы нужно было платить.

– Я покорно прошу прощения, – зашептал он, склонившись к ушку девушки, – но дело в том, что я не ахти какой танцор. Просто мне показалось, что вы сильно хотите танцевать.

– Очень сильно, – страстно зашептала в ответ девчушка. – Вы не волнуйтесь, я хорошо танцую – если вы собьетесь, то я вас поправлю, – уже посерьезневшим тоном закончила она. Как же эта девочка была забавна, когда столь важно старалась изображать из себя взрослую, а сама светилась и чуть не тряслась от нетерпения, словно ребенок, увидевший вожделенную игрушку.

Как выяснилось, время, проведенное в танцевальном классе по настоянию матери, не пропало даром. Но предварительное предупреждение все же оказалось не лишним: несколько раз девушка все же поправила своего незадачливого партнера, а так – вполне на уровне.

Когда они вернулись к родителям, то по раскрасневшимся лицам и высоко вздымающейся груди Веры Ивановны было недвусмысленно понятно, чем именно занимались родители, пока дочь кружилась в танце. Вот только танцевали они при этом в стороне, так что молодые люди их не видели. Или все же не в стороне, но тогда отчего он их не заметил?

– А мы еще потанцуем? – приподнявшись на носочках, чтобы прошептать на ухо весьма высокому кавалеру, поинтересовалась девушка. А что делать, скорее всего, это ее первый бал, кавалеры все обходят стороной, вот и вцепилась в великовозрастного партнера – все лучше, чем стоять в сторонке, пока остальные наслаждаются. Все это понятно, но отчего-то обидно. Странно, к чему бы это?

– С удовольствием, вот только мне необходимо поговорить с вашим папенькой, а если мы все время будем танцевать, то мне это не удастся.

– А давайте так – один танец вы разговариваете с папенькой, а следующий мы танцуем.

– Не могу отказать столь очаровательной девушке. – Ага, девушке, педофил недоделанный, ты куда засматриваешься, дите ведь еще совсем!

– Так на чем мы остановились, Антон Сергеевич? Вот ведь сподобил Господь, и понимаю, что вы – не он, но каждый раз обращаюсь словно к нему.

– Надеюсь вскоре заслужить считаться самим собой, а не двойником Антона Сергеевича.

– Гх-гм, Антон Сергеевич, прошу меня простить. Просто…

– Не стоит извиняться, Петр Афанасьевич, я все прекрасно понимаю, и никакого подтекста в моих словах не было. Приятно, знаете ли, будет, если вы станете считать не меня двойником Песчанина, а его – моим, вот это будет уже действительно оценка мне.

– Так о чем это мы?

– О проектировании эсминца.

– А какое проектное задание у вашего молодого судостроителя?

– Водоизмещение порядка двухсот пятидесяти тонн, скорость хода – тридцать пять узлов, запас хода – тысяча миль. Вооружение – четыре торпедных аппарата, два семидесятипятимиллиметровых орудия, два пулемета. Вот так вот вкратце.

– Запредельная скорость.

– А мы легких путей не ищем.

– Допустим. И как вы собираетесь разместить на столь малом кораблике столько торпедных аппаратов?

– Сделать их неподвижными и встроить в полубак, по бортам.

– А отчего такое странное вооружение? Только два орудия и никакой мелкой артиллерии?

Разговор так и продолжился в деловом русле. Как видно, о родных и любимых миноносцах Петр Афанасьевич мог рассуждать часами, целиком захватываемый этой темой. Вот такие любящие от всего сердца свое дело зачастую и являются двигателями прогресса, и, как ни странно, именно таким никогда не дают дорогу, всячески им препятствуя и задвигая в сторонку. Уж в России-то точно.

Прекратившаяся было музыка зазвучала вновь, и на Антона уставились требовательные и умоляющие серые глаза, которые буквально вопили: «Ты обещал». А что тут поделаешь, действительно обещал.

– Позвольте. – Антон изобразил почтительный поклон, давая понять собеседнику, что беседа временно приостанавливается ввиду непредвиденного фактора в лице его дочери.

Светлана тут же просветлела лицом. Науменко и не думал обижаться на такую бесцеремонность, улыбаясь широкой и открытой улыбкой, – как видно, дочь он сильно любил и во всем ей потакал. Улучив благоприятный момент, Вера Ивановна тут же вцепилась в руку супруга, получив ироничный взгляд мужа, но не сказать что недовольный. Как уже говорилось, с развлечениями на окраине империи было не ахти как хорошо, поэтому каждая возможность использовалась на все сто. Вот он какой молодец – и родителям угодил, и дочь осчастливил, и про себя грешного не забыл. Так держать.

Глава 6. Предложение, от которого невозможно отказаться.

Вызов к генерал-губернатору для Антона был полной неожиданностью. И то – чего это вдруг? В Хабаровск он приехал за необходимыми документами по достигнутой договоренности после последнего посещения Гродекова. Тогда он не стал ждать, так как нужно было торопиться с отъездом: погодные условия ухудшались с каждым днем, а в этих документах пока острой необходимости не было. Однако повстречавшийся в канцелярии Пронин сообщил, что Николай Иванович хотел бы с ним поговорить. В ответ на вопрос, когда его смогут принять, Виктор Петрович сказал, что немедленно доложит его превосходительству о Песчанине, только потом можно будет говорить о времени приема. Это обстоятельство сильно удивило Антона. Кто он по сути – всего лишь делец, которых хватает даже в этих глухих краях.

Вскоре Пронин вернулся и стал торопить Антона, так как генерал-губернатор хотел его немедленно видеть. Такая поспешность и вовсе ввергла Песчанина в ступор, и Виктору Петровичу пришлось его тормошить и подталкивать, так как его превосходительство не любил ждать, не говоря уж о том, что ни с того ни с сего перенес прием очередного посетителя. Да что же такое случилось-то?

– Здравствуйте, ваше превосходительство.

– Здравствуйте, Антон Сергеевич. Присаживайтесь. – Ошалелый от такой оперативности Песчанин присел на указанный стул, ожидая чего угодно. Но Гродеков если и был озабочен, то во всяком случае, не раздражен и не зол. И то хлеб. – Как продвигаются дела с заселением побережья бухты Волок?

– Пока никак, там сейчас все льдами забито. Но вербовщики сработали как надо, так что к тому моменту, как ледовая обстановка позволит, по нашим прикидкам во Владивостоке будут ожидать не меньше двухсот наемных рабочих. Это позволит значительно увеличить золотодобычу и уже в этом году начать закладку поселка. Благо теперь у нас имеется свое судно, что значительно облегчит как снабжение, так и постепенный вывоз золота с прииска, а стало быть, и средства появятся не в конце сезона, а в процессе, так сказать.

– Значит, поселению на побережье Охотского моря быть?

– Да, это так. Но я уже докладывал вам об этом.

– Но с тех пор прошло полгода, все течет, все меняется. Может, и ваши устремления поменялись?

– Ваше превосходительство, помнится, я вам говорил, что в первую очередь хочу заработать, но так уж выходит, что мое стремление совпадает с чаяниями правительства по освоению необжитых мест. Заработать я все еще хочу.

– Вот это-то мне и импонирует в вас, Антон Сергеевич. Вы не стесняетесь говорить открыто о том, что вами движет. Не лукавите и прямо говорите о личной выгоде, с завидным упорством идя к своей цели. Организовали прииск, и как результат – в глухом уголке матушки-России появится православное поселение. Построили механические мастерские, стремясь заработать, но вместе с тем развиваете промышленность края. Да, задел небольшой, но что-то говорит мне о том, что это только начало, а прииск только средство для роста именно этого предприятия. Скажите, что вы слышали о Сучанских угольных копях? – вдруг сменил тему его превосходительство.

Хороший вопрос. А что интересует генерал-губернатора – все, что ему известно, или то, что известно на данный момент? А кстати, что сейчас о них известно? Насколько он помнил, своего угля во Владивостоке во время русско-японской войны практически не было и все зависели от английского кардифа. Хотя да, сучанский уголь ничем не уступает английскому, но, сдается, его если и добывают, то крайне мало. Поаккуратней надо.

– Возможно, я вас разочарую, но дело в том, что об этом месторождении мне известно крайне мало. Знаю, что уголь в нем ничем не уступит английскому кардифу, а также то, что в настоящий момент уголь там не добывается. Или я ошибаюсь?

– Да нет, не ошибаетесь. Правительство пыталось привлечь частный капитал для начала добычи угля, но трое изъявивших желание заняться этим вопросом впоследствии по различным причинам от этого отказались. Сегодня все идет к тому, что будет рассматриваться вопрос о начале разработки месторождения за казенный счет.

– При всем уважении, ваше превосходительство, но я-то тут при чем? Если вы намекаете на то, чтобы я взялся за разработку копей, то вынужден отказаться. У меня в настоящий момент денег едва хватает на то, чтобы наладить работу прииска. Если только через год – и то не выйдет, так как необходимо будет налаживать работу рыбного завода, а это и оборудование, и рыболовецкие суда, и какой-никакой порт, причем первые вложения нужно будет делать уже в этом году. Опять же планируется расширение наших механических мастерских. Нам на все свои нужды недостанет средств, так что это перспектива не одного года.

– Не торопитесь, Антон Сергеевич. Дело в том, что вопрос с Сучанским месторождением стоит на контроле у его императорского величества. Вы понимаете, что это значит?

– Лично для меня, если я возьмусь за это, только головную боль. Потому как от меня будут требовать результата, и не в обозримом будущем, а сегодня. – Что и говорить, с того момента, как Гродеков завел речь об этом клятом месторождении, Антон понял, что ступил на тонкий лед, который в любой момент может проломиться. От благосклонности генерал-губернатора до опалы был всего лишь один небольшой шажок. Нужно быть очень осторожным. Благосклонность его превосходительства в этих краях дорогого стоит. – Ваше превосходительство, ведь вы говорите, что рассматривается вопрос о начале разработок месторождения за казенный счет.

– Не рассматривается, Антон Сергеевич. Я сказал, что все к этому идет, но привлечение частного капитала все еще актуально.

– Но что я-то могу? Я так понимаю, что люди с куда большим достатком отказались от затеи начать разработку, и скорее всего, тому есть веские причины, я же сегодня, как говорится, гол как сокол. Через несколько лет – возможно, но только не сейчас.

– А качественный уголь нужен Приморью уже сейчас. Он нужен развивающейся промышленности, железной дороге, которая является жизненной артерией края, флоту, который предпочитает отстаиваться на рейде из-за дефицита топлива. Мы полностью зависим от привозного, надо заметить, дорогого угля, – и того нет в достаточном количестве. Пусть вы сумеете поставить его по тем же ценам, что и англичане, но только в потребном количестве.

– Но мне ничего не известно о разработке угольных копей, я не горный инженер и даже предположительно не представляю, что до́лжно делать в первую очередь, что во вторую, а чего и вовсе делать не следует.

– Золотодобычей вы тоже раньше не занимались.

– А я и сейчас не занимаюсь. Всеми работами руководит специалист, по образованию и роду деятельности горный инженер, но он на прииске, остался на зимовку.

– Не беда. Со специалистами мы вам поможем. Есть на примете.

– Но почему не за казенный счет?

– Практика показывает, что такое строительство может затянуться. Причин может быть несколько, но основная – это финансы. Транссибирская магистраль и КВЖД обходятся казне в круглую сумму, опять же флот с его службами. Как всегда, недостанет средств.

– В казне нет средств, так у меня-то откуда?

– Возьмете кредит. Вам с вашим прииском и поручители не понадобятся.

– То есть вы делаете мне предложение, от которого я не могу отказаться? – обреченно вздохнул Песчанин.

– Как вы сказали? Хм, интересное высказывание, нужно будет запомнить. Но в целом точное. Если вы возьметесь за реализацию этого проекта, то окажетесь на слуху у его величества. Кстати, он о вас уже слышал в связи с прииском – ведь только выход на него позволил получить для вас льготы. – Ага, и шантажировать мы умеем. – Если преуспеете с угольными копями, вновь окажетесь в его поле зрения, а это уже кое-какие гарантии: ведь мне не вечно сидеть на генерал-губернаторстве.

А что тут скажешь, прав его превосходительство. Неизвестно еще, кого пришлют, а так хоть какая-то, хотя и призрачная, надежда на то, что не заклюют. Но боже, как же не хочется высовываться из своего болотца. Антон обладал весьма взрывным характером и никогда не позволял на себе ездить, но, как видно, это не тот случай. Нет, он, конечно, мог и возмутиться и хлопнуть дверью, ведь на него откровенно и беззастенчиво давили, но вот отчего-то делать этого не хотелось. Да, Гродеков пользовался своим служебным положением, чтобы заставить его рвать жилы и изворачиваться как угорь на горячей сковороде, но только от этого он не перестал пользоваться уважением Песчанина. Потому что делал он это не для того, чтобы поиметь личную выгоду, а заботился именно о процветании региона. Однако уважение уважением, но ему-то что делать? Понятно, от этого не отвертеться, но как к этому подступиться? Опять же придется работать буквально на разрыв. Ну не успеть ему быть в двух местах одновременно.

На этот раз из резиденции генерал-губернатора он вышел не окрыленным, а каким-то пришибленным. Вклад в развитие региона – это просто замечательно, в конце концов в результате это принесет большие прибыли, – конечно, придется поднапрячься, но результат может получиться очень хорошим. Но ведь у него были совсем другие планы. Рассказать все Гродекову? Даже не смешно. Сейчас между Японией и Россией пока нет накала и противостояния, японцы все еще прячут свой самурайский оскал за благообразной и угодливой восточной улыбкой. Хорошо, если просто не поверят, а ведь могут и в дом для душевнобольных упрятать. Господи, дай только сил.

Глава 7. «Каторжанин».

– Отчего вы против прокладки узкоколейки вдоль реки?

Путилов, не скрывая своего раздражения, воззрился на Антона. Вот только зря он это. Песчанин вообще все время пребывал в крайне взвинченном состоянии. Во Владивостоке сейчас полным ходом шла подготовка к отправке партии на прииск, людей оказалось куда больше двух сотен, многие из них христиане, были уже и те, кто готов попробовать устроиться на новом месте, а это все требовало сил, времени и средств. Главным образом времени. Нужно было организовывать процесс, а он был вынужден находиться здесь, более чем в ста километрах от Владивостока, практически в глухой тайге.

Гродеков не просто взял его в оборот и бросил в открытое плавание, предоставляя ему сомнительное удовольствие выплывать самому. Нет, он помнил обо всех своих обещаниях и был готов всячески способствовать новому предприятию. Так, вопрос с кредитованием был практически уже решен, и при этом сам Песчанин палец о палец не ударил. Все решалось на столь высоком уровне, что ему нечего было и пытаться туда влезать. Позаботился генерал-губернатор и о специалистах: по его заявке были подобраны и путейщик, который должен был прокладывать трассу, и горный инженер, которому предстояло начать обустройство горного дела и самого поселка горняков. Активно решался вопрос о рабочих для прокладки дороги. Ну раз уж так все сложилось, и брал бы Гродеков все в свои руки и обустраивал все за казенный счет – все одно довольно много внимания уделяет этому вопросу.

Ну вот чем он так провинился, что его превосходительство вцепился именно в него? Мало других? Хотя да, уж кого-кого, а Антона он мог взять за причинное место крепко, враз перекрыв ему кислород. Кто он по сути? А никто, и звать его никак. Некому за него замолвить словечко, нет ни связей, ни родственных уз. Он как чертик выпрыгнул из коробочки. И не хотел же, планировал все провести тихой сапой. На-кася, выкуси!

– Иван Петрович, Сучан – весьма своенравная река, хотя и не отличается колоссальными размерами, – все же взяв себя в руки, стал терпеливо объяснять Антон. – Поверьте, вдоль реки дороги не проложить. Если только для гужевого транспорта, так как ее после тайфуна можно будет привести в божеский вид гораздо быстрее, чем железную. С железнодорожным полотном это будет куда труднее. Ведь вы инженер, почему я должен вам это объяснять? Понимаю, есть мнение, что узкоколейка должна проходить кратчайшим путем, но ведь вы видите, насколько здесь сложен рельеф.

Нет, у Антона не прорезался невесть откуда взявшийся талант и знания дорожника, просто ему приходилось бывать в Находке и пользоваться железнодорожным транспортом, рельеф местности особо не изменился, а потому, ориентируясь по особо бросающимся в глаза горушкам, он и указал примерное направление будущей дороги. Именно по этой причине он отправился в экспедицию, в которой ему и делать-то нечего, но вот не хотелось, чтобы терялось время на изыскания в бесперспективном направлении. Он хотел указать, как должна была проходить дорога, а вот как именно все это будет выглядеть, пусть решает уже специалист.

– И потом, работы оплачиваю я и все здесь будет строиться за мой счет. Считайте это моим капризом.

– Но это будет дороже. Я не привык делать халтуру.

– Не дороже, чем прокладка пути вдоль реки. О бесперспективности этого направления уже высказывались те, кто ранее занимался трассировкой дороги. Вы вот не озаботились полазить в архивах, а я не поленился вычитать все, что только возможно, об этих местах. – Тут он не соврал – спасибо Пронину, который, памятуя их разговор, просто из кожи лез, лишь бы угодить будущему благодетелю. Все выгоды от предстоящего сотрудничества у себя в голове он уже давно разложил и теперь терпеливо ждал.

– Хорошо. Кто платит, тот и заказывает музыку.

– Вот только не надо из меня строить упертого самодура! – все же вспылил Антон. – Вы думаете, я с такой радостью взялся за этот проект?! Да мне он сто лет не снился, я гораздо больше смогу заработать на золотодобыче, рыбе и пушнине, чем на добыче угля! Это сейчас его превосходительство утверждает, что всех устроит, если я начну поставлять уголь хоть по ценам англичан, только бы в достаточном количестве. Как бы не так! Кому охота переплачивать – что, все вдруг разучатся считать? Вы здесь просто наемный рабочий, а я – каторжанин, разве только без кайла и тачки.

– Значит, вот так обстоят дела?

– Именно так, – уже безнадежно потухшим голосом произнес Антон. – Иван Петрович, вы уж простите, я тут вспылил… Но и меня поймите. Я прошу вас, прислушайтесь к моим рекомендациям. Ей-богу, в итоге все только выиграют. Если все срастется так, как надо, то и у вас появится постоянное место работы, не будете скитаться по всей матушке-России, – ведь специалисты и здесь понадобятся.

– Не переживайте, работу я выполню качественно. А насчет того, чтобы остаться здесь… Благодарю, конечно, но сидеть сиднем на одном месте и заниматься скучным обслуживанием дороги – это не по мне.

– Мечтаете о больших стройках?

– О больших, о малых, например как ваша, но строительство каждой ветки по-своему уникально, однозначных решений нет. Судя по сложному рельефу местности, эта стройка будет очень интересной, со множеством головоломок – именно то, что мне нравится.

– Теперь вижу, что попытался посадить вольную птицу в клетку.

– Что-то наподобие.

– А вы что скажете, Рудольф Карлович?

Вопрос относился к мужчине небольшого росточка, лет тридцати, с уже обозначившимся брюшком и в пенсне. Немец умудрялся сохранять аккуратный внешний вид даже в этих походных условиях. Что поделать, аккуратность и бережливость у немцев сидят в крови на генетическом уровне, ну и соответствующее воспитание, само собой.

– Вы меня еще не знаете, а уже делаете подобное предложение. Странно это.

– Ничего странного. Я вообще мало кого знаю, но начинать-то с чего-то нужно. На должность управляющего шахтами у меня кандидатур пока нет, так почему не предложить вам, а там поработаем – будет видно. Однако сдается мне, если бы вы не были хорошим специалистом, то его превосходительство не рекомендовал бы именно вас. То, что он фактически заставил меня заняться этим месторождением, правда, но также верно и то, что, несмотря на это, он оказывает мне всяческое содействие.

– Что же, резон в ваших словах есть. Я так понимаю, вы не будете осматривать само месторождение?

– И что я там увижу? Я не специалист, а потому для меня это будет просто некая местность. Где закладывать шахту, вы найдете сами. Где и каким образом устроить городок горняков, тоже определите куда лучше меня. Не вижу смысла путаться у вас под ногами.

– В таком случае разрешите откланяться. Утро только началось, так что я с помощниками успею проделать кое-какой путь, а может, и до места еще сегодня доберусь. Счастливо оставаться.

Путеец Путилов – вот же фамилия, она сама по себе как бы уже определяла его род деятельности – также поспешил откланяться. Ему предстоял несколько иной маршрут. Если инженер Шварц направлялся вдоль реки Сучан по кратчайшему маршруту, то Ивану Петровичу предстояло несколько отклониться, выполняя прихоть нанимателя.

Антон обернулся к бухте, любуясь открывшимся пейзажем. Красиво, практически первозданная красота. Здесь людей еще совсем немного, нет и самого населенного пункта с названием Находка – это название пока принадлежит только бухте. Имеется небольшой рыбоконсервный заводик, поселок рыбаков, есть весьма процветающий хутор с полями и огородами. Все это разбросано на довольно большой территории и не может являться одним населенным пунктом – так, проживают люди небольшими кучками. Но если все срастется, то жизнь здесь изменится, и населения прибавится, и сам городок Находка появится несколько раньше известной истории. Должно срастись, не может не получиться, потому как если он не добьется положительного результата, то не сможет добиться уже ничего. Не даст ему жизни Гродеков, если он не наладит добычу угля, – просто не простит, так как сделал на него ставку. Господи, сказал бы кто, почему все происходит именно так?

Тяжко вздохнув, Антон направился к берегу, где его ждала шлюпка со шхуны. Здесь ему пока больше делать нечего, нужно возвращаться во Владивосток.

Глава 8. Магадан.

Берег Гижигинской губы был все так же суров и неприветлив – есть вещи, которые никогда не меняются, вот и эти места, сколько человек ни пытается их обжить, остаются по-прежнему неприступными. Наличие на берегу баржи-плоскодонки, при помощи которой и осуществляется собственно выгрузка, ничуть не придавало оживленности пейзажу, а даже наоборот – делало его более унылым.

– И здесь вы собираетесь ставить поселок?

Антон посмотрел в сторону назначенного епархией попа, который ему, честно признаться, не понравился сразу. Уж больно бандитская морда, от такого в самую пору благословение не на благое дело получать, а на разбой или иное лиходейство – самое оно.

– Нет, батюшка. Здесь мы выгрузим людей и снаряжение, так как прииск находится вверх вон по той речке. А уже потом будем определяться, кому здесь оставаться, а кому в бухту Волок – ставить поселок.

– А там поприветливей будет?

– Честно говоря, не больно-то и отличается.

– Господи, грехи наши тяжкие, – вздохнул поп. – И как тут подвигнуть чада на новое место жительства?

– С новым местом жительства мы разберемся сами, батюшка, вы лучше позаботьтесь об утверждении на этих берегах истинной веры.

– Это как водится, сын мой, как водится.

Работники прибыли к новому месту двумя шхунами, набитыми людьми как бочка селедкой: пятьсот человек – это вам не баран чихнул. Однако корейцы не больно-то отличались от тех, что были знакомы Антону по прошлой жизни. Такие же непритязательные, безропотно сносящие всяческие неудобства, распределяясь чуть не на головах друг у друга. Ничего, на прииске будет повольготнее – Песчанин решил не менять порядка быта на Авеково: кто знает, может, этот азиатский народ будет более благодарен? К слову заметить, на такое огромное количество работников приходилось только пятьдесят русских. Не хочет народ-богоносец трудиться в суровых условиях и срываться с насиженных мест, даже если сидит он там впроголодь.

– Кто первым будет высаживаться, Антон Сергеевич?

Антон бросил взгляд на подошедшего Зубова. Вид у парня был озабоченный. Оно и понятно: ведь здесь оставался его друг – как он перезимовал, было неизвестно. Их никто не встречал, так как точной даты никто не знал, до прииска и фактории верст пятьдесят – не проделывать же этот путь каждый день в ожидании судна. Глупо. Вот и сидели они на прииске. Если по-хорошему, то Зубову была прямая дорога на КВЖД, вместе с Гавриловым: по боевой подготовке он если и уступал, то только Фролову. Но Гризли сам настоял на том, чтобы парень остался при Антоне, вместе со своими подчиненными. Понятно, что здесь оставались четверо из их первого десятка, а потому новичками командовать было бы кому, но Семен настоял. Как там обстоят дела, неизвестно, а командир парням необходим, к тому же он имеет среди них непреложный авторитет, наработанный не за один месяц изнурительных тренировок, – новичку придется добиваться его вновь.

– Что, Максим, переживаешь за Панкова?

– Не только за него. Да и как не переживать, расстались-то мы с местными не сказать что тепло.

– Что правда, то правда. Первыми мы пойдем. На лошадях быстро должны обернуться. Подготовь троих.

– Впятером не мало будет?

– Не впятером, а вчетвером: ты останешься здесь. Возражения не принимаются. Кто-то из нас должен остаться. Займись выгрузкой и организацией временного лагеря. Хорошо бы уже сегодня двинуть по маршруту, но боюсь, это нереально.

Путь до прииска занял около шести часов и изрядно вымотал. Что ни говори, но на шхуне отдохнуть по-нормальному не получалось: теснота и скученность этому не способствовали. Потом переход верхом – вроде сам и не идешь, но верховая езда с непривычки сама по себе выматывает чуть не больше пешего марша, так что к фактории они прибыли изрядно измочаленными. Пока наматывали версты, Антон лишний раз убедился, что устроить грунтовую дорогу не составит особого труда: местность поднималась полого до самого прииска без больших перепадов, имеющиеся небольшие ручьи даже не требовали возведения мостов, так как легко преодолевались вброд. Нет, все же дорогой нужно будет озаботиться: телега куда удобнее вьюков и волокуш.

Едва показалась ограда фактории, от сердца тут же отлегло. Подворье никак не выглядело заброшенным, а к броду тянулись тропки с различных направлений, сходясь на правом берегу, – на левом уже имела место широкая тропа, ведущая непосредственно к воротам. Как видно, местечко пользовалось успехом и посещалось часто: еще бы, редкими посещениями такой «дороги» не набить. Ворота открыты – как видно, хозяева никого не опасаются и рады гостям.

Оставался вопрос – все ли благополучно пережили зиму. Все же края суровые, кроме осерчавших чукчей, вдруг решивших вернуть долг крови, вполне мог пошалить и забредший медведь, а здесь в зимнюю пору встречались и белые, отличающиеся не только большими размерами и белой шкурой, но и своей плотоядностью, помноженной на свирепость.

Когда они приблизились к распахнутым воротам, дверь жилого дома отворилась и на крыльце появился улыбающийся во все тридцать два зуба Панков, а вслед за ним, толкаясь и пихая друг друга, повыскакивали остальные обитатели. Песчаниным овладело беспокойство, так как среди встречающих не наблюдалось Задорнова. Если с инженером что-то случилось, то это будет тяжелая потеря: где он сейчас найдет ему замену, да и жалко мужчину, который сам себя считал уже человеком пропащим и вдруг обрел вторую жизнь.

– Петр, что с Глебом Георгиевичем? – не скрывая волнения, вместо приветствия поинтересовался Антон.

– Ничего, – растерянно пожав плечами, ответил Панков.

– А чего же вы высыпали на крыльцо, а он не появляется? – Это уже куда спокойнее. От сердца отлегло.

– Так нет его. Вы ведь говорили, что на этот год планируете увеличить добычу и количество людей. Он примерно прикинул, что вскорости вы должны появиться, вот и пропадает на реке, прикидывая, как да что. Сегодня пошел на дальнюю россыпь.

– А почему один? Места-то глухие, и время уже к вечеру.

– Дак не впервой.

– Чтобы это в последний раз.

– Понял, Антон Сергеевич, – с серьезным видом кивнул парень.

Понятно, инженер, как говорится, проникся ответственностью за порученное дело и решил скрупулезно выполнять свои обязанности начальника партии. Ну-ну. Он, бедолага, еще не знает, что иметь дело ему придется не с сотней и не с двумя рабочих, а с полутысячной оравой. Ничего, разберется.

Прошли в дом. Антон осмотрелся. Просторные комнаты, специально так задумывалось – оно понятно, что для отопления большие помещения не очень, но, с другой стороны, стены не давят холодной зимой, когда на улицу и носа показывать не хочется. Едва переступив порог, Антон тут же почувствовал, что что-то не так. Ну не походили эти комнаты на медвежью берлогу пятерых холостяков, вот хоть режьте. Все чисто, прибрано, столы, коих тут три, отскоблены, специфического кислого запаха, характерного для подобных помещений, нет и в помине. Пахло кожей, чаем, табаком, иным товаром, что имелся в наличии, но неприятных, вызывающих отторжение запахов не было. А ведь эта зала использовалась и как помещение магазина, где осуществлялись сделки, и, как правило, здесь же обмывались их результаты.

Впрочем, долго ему забавляться гаданием не пришлось, так как причина всего этого появилась из соседней комнаты. Невысокая полненькая розовощекая женщина лет тридцати пяти – сорока, точнее и не скажешь, весьма миловидная, а следом за ней в общей зале возникла совсем молоденькая инородка – Антон сразу узнал в ней ту самую девчушку, которую насиловал щербатый. Что она тут делает? Неужели родичи прогнали? Бред, такого быть не может, не те нравы здесь. Сама ушла? С чужими лучше, чем с родными? Сомнительно.

– Вот, Антон Сергеевич, знакомьтесь. Это Капитолина Федоровна, супруга… Глеба Георгиевича.

– О как! Очень приятно. Но как же…

– А просто все, – продолжил Панков, войдя в раж с намертво прилипшей к его губам улыбкой, – овдовела три года назад, а тут наш Задорнов, весь такой пригожий и благообразный, в Гижигу заявился. Вот только мы все решить не можем, кто же кого осчастливил – он ее или она его…

– Балаболка, – беззлобно замахнулась на него полотенцем женщина, отчего тот, потешно закрываясь руками, поспешил увеличить дистанцию. – Ну что тут такого-то, чай, не старики еще.

– А как же дом? Неужели бросили?

– Зачем же бросили, – с достоинством ответила она. – В том доме еще прадеды мужа моего покойного проживали, вот теперь – сынок с невесткой. Дочерей уж пристроила. А Глебушка сказывал, что ему здесь на прииске дом поставят.

– Поставят, конечно, поставят, и не только ему, – заторопился все еще ошалелый Антон.

– Только сразу нужно две избы ставить, Антон Сергеевич, – продолжая улыбаться, выдал Панков. – Вы же еще не знакомы с Марией – ну, раз батяню ее зовут Васька, Марией Васьковной Марковой. – Марков был одним из парней, оставленных здесь на зимовку, так сказать, из первого выпуска, – судя по тому, что сейчас происходит на заимке, ее уже можно смело сравнивать с учебкой.

– Это что же, твоя супруга, получается? – Вот никак не хотели парни прекращать удивлять своего начальника. Виновник только покраснел и приобнял прильнувшую к нему девчушку. Да кой черт девчушку – вон уже животик обозначился. Ну-у дела-а. – Нет, вас однозначно нельзя без присмотра оставлять.

– Это точно. Здесь и без того невест нету, – так мы последних уведем.

– Ох и балаболка ты, Петр. Ну хватит куражиться, иди лучше с парнями баньку истопи, люди с дороги.

– Капитолина Федоровна, ты не замай. Я, чай, начальник.

– Ты начальник по фактории, а по домашнему тут я хозяйка. Кому сказываю, баньку топите.

– Капитолина Федоровна, нельзя ли этого обормота оставить? Мне все же доклад от старшего нужен, а вот остальных пользуйте как хотите.

– Ну что, лодырь, повезло тебе. А вы чего встали…

Интересно, а ночью она так же командует Задорновым? Ой, гром-баба, спуску никому не даст. Так, ладно, пока имеется иммунитет, лучше ее не задирать, не то такой удар по авторитету можно получить – что твоя торпеда под ватерлинию.

Когда они уединились в небольшой каморке, выполняющей роль конторки, Панков начал обстоятельный доклад, достав свои амбарные книги. Но начал он все же, по настоянию Антона, с их жития на зимовке.

Как выяснилось, не все было так безоблачно, как хотелось. В середине декабря к ним припожаловали незваные гости. Как завзятые политиканы, они прикрылись лозунгом правых мстителей за пролитую кровь соплеменников. Всего их набралось десять мужчин: взяв факторию, они должны были очень хорошо поживиться, – это сейчас из товаров практически ничего не осталось. Кстати, как там с товаром? Привезли? Вот и ладно. Но тут вмешался случай, или Провидение, в лице Маркова, который повадился в стойбище небезызвестного Васьки, так как положил глаз на одну девчушку. Ничего не молода, ей уже шестнадцать, здесь и раньше замуж выходят.

– Одним словом, Васька как прознал, что нас резать идут, понял, что может зятя лишиться раньше, чем внуками обзаведется, ну и сообщил нам. А там мы уже прикинули, где им лучше засесть, чтобы перещелкать нас как орехи: ведь стреляют на диво хорошо. Но воевать не умеют. Вот и взяли мы их в ножи и револьверы из засады.

– Вчетвером против десятерых? Глупо.

– Э-э, не-эт, Антон Сергеевич. Вот если бы мы их стали ждать за стенами – тогда это было бы глупо. Какие они стрелки, вам ведомо, так что и мокрого места от нас не осталось бы, даже будь их двое, а в ближнем бою уже совсем другой расклад получился. Так что взяли мы их на отлично, как сказал бы Семен Андреевич, и порешили всех до единого.

– Не слишком жестко?

– Нет. Васька еще перед заварухой сказал, что если дадим слабину, то житья не станет. А так… Они ведь почитают русских как великих и свирепых воинов, которые до поры до времени живут тихо и мирно. Острастка хорошая получилась – враз все вопросы пропали, и к нам потянулись торговать, словно и не было ничего. А там и свадебку Степану справили. Только это… Антон Сергеевич, за Марию Васька много чего стребовал. Я Маркову товар под жалованье отпустил по ценам Владивостока. Понимаю, что здесь цены иные, но если что…

– Ерунду не городи. Марков ничего не должен, сколько бы Васька ни струси́л с него, пусть будет подарком от нас. Давай дальше. Это я потом посмотрю, а сейчас давай кратенько, – опустив ладонь на две амбарные книги, произнес Антон.

– Если кратенько, то расторговались мы на славу. Пушнины заготовили тысяч на пятьдесят, – только если в Америке сбывать. Во Владивостоке или Хабаровске цены хорошей никто не даст.

– А если в Санкт-Петербурге? Не смотри так, у нас теперь своя шхуна есть, по осени пойдет в Россию.

– Отстали мы тут. Тогда лучше в столицу: за бугром все же народ поприжимистей будет. Звери тоже дали тысячи две. Почитай, всех самцов и самок, тех, что не схотели плодиться в неволе, мы в сезон под нож пустили. Но большая часть – нормально, плодятся. Однако инородцам я сказал, что и в этот сезон будем скупать щенков. – Он вопросительно посмотрел на Антона.

– Все верно. Материал для клеток мы привезли, но здесь выгружать не будем. И звероферму готовь к переезду. Факторию тоже, скорее всего, будем переносить в новое поселение.

– А отчего не поставить поселок здесь?

– Хорошей стоянки для кораблей нет, лед чуть не до конца мая стоит, а то и до июня – это нам пока везет, – так что бухта Волок. Там и рыбный заводик развернем, и рыболовецкое хозяйство, а здесь, кроме прииска, и нет ничего.

– Если так, то да. Но факторию лучше оставить здесь. Оно и инородцы попривыкли, и опять же за прииском присмотр.

– Но тебя-то тут не будет – кто поведет дела?

– Так Степан. У него и родня среди местных теперь есть, и разбирается он уже хорошо. А поселок здесь все одно нужен.

– Посмотрим – если удастся кого заинтересовать, то поставим еще один поселок. Ты лучше скажи: если звероферму перенесем, мясо-то охотники доставлять будут?

– Куда ж денутся. Здесь, правда, было попроще – можно деньгами, а можно и товаром.

– А мы при звероферме еще одну факторию откроем. Как, потянешь?

– Потяну, отчего не потянуть. Вот только зверья уже с тысячу голов собралось – это со щенками, понятное дело. Так вот пока им догляд особый без надобности, но уже скоро они окрепнут – и от мамки нужно будет забирать.

– Есть несколько семей, что согласились переселиться. Пока суд да дело, поставим им дома, а там определим к тебе. Только хозяйство твое на отшибе поставим. Тысяча голов – это хорошо, но нужно больше.

– Уже на следующий год не будете знать, куда от них деваться.

– Кстати, как они в неволе?

– Песец – тот вообще отлично, ни одна животина не сдохла, другие по-разному, но померло мало, спасибо дядьке Антипу за науку.

– Послушай, Петр, ты уж прости, но как-то так сложилось, что я о тебе говорю так, будто ты уже дал согласие здесь поселиться, да и об остальных. А ведь у вас, наверное, свои планы.

– Что до меня и Маркова, то тут можете на нас рассчитывать целиком и полностью. Нам здесь нравится, опять же скиснуть не дадите – все что-то новое подбрасываете. Да и со зверушками мне жуть как интересно. Нет, я уезжать отсюда не хочу, если только…

– Нет, других планов по тебе я не имею. Марков тоже хорошо. Но мало.

– Парни здесь оставаться не хотят. Если для дела нужно, то еще останутся, а так по Большой земле истосковались.

– Ясно. Значит, будем менять.

На то, чтобы закончить вопросы с обустройством и наладить рабочий процесс, ушло две недели, чем Песчанин был немало расстроен. Однако Задорнов его успокоил, заявив, что все не так плохо, как кажется на первый взгляд, и потерянное время непременно компенсируется количеством работников.

Да, количество, а главное – состав, вдохновляли, так как корейцы вцепились в работу, как голодный в краюху хлеба. Они четко знали, для чего приехали в эти богом забытые места, а обещание премий за ударный труд подстегивало их лучше всяких понуканий. Решивший не отказываться от высокооплачиваемой работы и прибывший сюда еще на один сезон доктор был неприятно удивлен тем фактом, что обслуживать ему теперь приходилось не в пример большее количество людей – эдак примерно в десять раз. Но еще больше его расстраивало то, что исполнять свои обязанности ему стало куда сложнее. Если прежний контингент особо не пререкался и покорно принимал госпитализацию, то эти не желали проводить в праздности ни дня. Если бы не в приказном порядке, то они работали бы и в выходные. Точно так же приходилось проводить госпитализацию, то есть насильственно, что едва не побудило взрыв возмущения. А и то – люди приехали заработать, а им мешают.

Переселение на берег бухты Волок прошло куда спокойнее и скромнее. Единственным событием, которое хоть как-то знаменовало это, была перевозка клеток на побережье, где их впоследствии погрузили на шхуну. Зверьки вызвали ажиотаж – всем хотелось взглянуть на этих милых созданий, дарящих столь красивый мех. Как ни красива соболиная шуба, на самом соболе она смотрится куда краше, а сам зверь выглядит таким ласковым, мягким и пушистым – просто лапочка, вот только не нужно забывать о том, что он также имеет острые и крепкие зубы. Ну ни дать ни взять пародия на японцев. А с другой стороны… Не влезай в отношения Японии и России Англия – глядишь, и жили бы мирно: эти два народа прекрасно уживались друг с другом. А потом, опять же правительства двух стран – у каждого свои интересы… Одним словом, сложный это вопрос.

Всего пожелавших переселиться на выдвинутых условиях нашлось только двенадцать семей. Впрочем, Антон не был столь пессимистичен – а с чего, собственно? То, что нашлось столько переселенцев, – это уже удача, а если посчитать, что их целых семьдесят две души – ну не приняты у корейцев малые семьи, – тут уж стоило призадуматься, мало народу или много.

Насчет наглядной агитации Антон тоже не забыл, оставив работать на приисках четверых из старших сыновей. Родителям нужно обустраиваться на новом месте, а эти пусть работают, получают побольше, по отдельной ведомости, и закупаются в фактории по льготным ценам. У остальных будет возможность почувствовать разницу.

Поселок Магадан, которому и так и эдак было предопределено образоваться на этом месте, уже появился, и то, что в настоящий момент представлял собой пару десятков армейских палаток, ни о чем не говорило. Антон знал, что костьми ляжет, но движения назад не допустит: у поселка только один путь – вперед по лестнице развития, и иного не будет.

Был здесь и свой доктор. Из молодых, понятное дело: ему конкуренции во Владивостоке нипочем не выдержать, так и будет на подхвате да обслуживать малоимущих, а здесь и жалованье солидное, и полное обеспечение, во всяком случае на пять лет – именно на столько подписан контракт, – после, если захочет продлить, договор будет пересмотрен. По виду молодого медикуса было видно: этот здесь – только чтобы поправить свое материальное положение. Но вот вряд ли он отсюда уже уедет, потому как через пять лет здесь все должно было преобразиться. Это сейчас у него отдельная палатка для проживания, да еще одна для больницы, а скоро… Антон решил не экономить и закупить все самое совершенное: люди здесь должны были закрепиться и жить в человеческих условиях, каждый день ощущая заботу о себе любимых. Так что при виде того, как оснащена больница здесь, и воспоминании о том, что имеется там, выбор молодого человека должен был быть однозначным.

В планах Антона было создать на Крайнем Севере такие условия, чтобы единственным недостатком при проживании здесь были плохие климатические условия. Сложно, но возможно. А еще им овладел некий азарт основателя колонии – у него появилась возможность воплотить в жизнь то, о чем он когда-то только читал, и он это уже делает. Понятно, что главное – это война, но так или иначе она пройдет, а вот Магадан, если он все сделает правильно, останется навсегда.

– Антона Сергеича.

– Слушаю тебя, отец.

Все же минусом было то, что среди этих поселенцев было шестеро стариков и старух, как вот этот Ким. С другой стороны, плюс. Все они плохо-хорошо знали русский, у молодежи в этом плане явный пробел. И как с ними будет обходиться Панков?

– Пасматри какая трава. Корова хорошо.

А что тут скажешь – разнотравье просто глаз радует, другое дело, что простоит вся эта красота недолго, но провести сенокос вполне возможно. Кажется, при Советах в Магаданской области было достаточно развито мясо-молочное направление.

– Я вижу, отец. Но давай так. В этом году устроимся, а уже на следующий мы вам закупим и привезем и коров и лошадей. Договорились?

– Детям молоко надо. Мы сено накосим. Ты коров давай, – упрямо гнул свое старик.

И то, нечего было обещать слишком много. Крестьянин – он и в России крестьянин, и в Корее крестьянин, по-разному выглядит, но ухватистость, бережливость и сметка – эти черты у них общие. Схожая среда обитания вырабатывает схожие характеры.

– Хорошо, но только к осени.

– Харашо.

Вот и ладушки. Господи, как все же удобно иметь свое судно. А их, кстати, нужно иметь далеко не одно. Тех четырех баркасов, что они притянули на буксире, будет явно мало. С другой стороны, и рыбный заводик не завтра появится. Но к осени – кровь из носу. Чтобы на следующую весну уже запустить производство. Для этих и зверофермы с лихвой, а вот о следующих нужно озаботиться. А чтобы себе рыбки заготовили – и баркасов хватит. Глядишь, еще и на прииск продавать будут. Ага, значит, и бочки нужны, и соль.

А чего, собственно, он лоб морщит? Да нет, похоже, в этом году придется ему, а вот на следующий можно уже и Пронина подтягивать: пусть начальствует и обосновывает поселение – ну не в палатку же его селить, в самом-то деле. Ладно, разберемся.

Антон еще не знал, что Гродеков и впрямь принялся его плотно опекать и двадцать семей переселенцев уже прибыли во Владивосток, ввергнув в растерянность Звонарева. Как видно, его превосходительство был всерьез обеспокоен тем обстоятельством, что на практически неконтролируемой территории может образоваться место с компактным проживанием корейцев. Одно дело – сезонные наемные рабочие, и совсем иное – остающиеся на постоянное место жительства. Он ничуть не скупился на обещания, выдвигая в качестве аргументов все то, что успел наговорить ему Песчанин. Главное было – затянуть на тот неприютный берег переселенцев, а там он обложит предпринимателя и заставит держать обещание. Опять же есть льготы и от государства. Раз уж появилась возможность стронуть с мертвой точки вопрос о заселении территорий, то этим непременно необходимо воспользоваться, а то вон Гижига в населении потеряла уже вдвое от прежнего, да пользы от нее – что с козла молока, – только и того, что хотя бы какое русское население имеется. Здесь могло все пойти по-другому. Вот только руку с пульса убирать ни в коей мере нельзя.

Конечно, Песчанин мог сказать, что это далеко не лучшие представители крестьянства, но прав ли он? Только ли непутевые и бездарные хозяева отправляются за новой долей, соглашаясь на переселение? Нет, конечно. Многие попросту ищут простора для своей неуемной натуры, и им тесно в скученной Центральной России. А здесь простор, и ты можешь быть тем, кем быть тебе по силам.

Глава 9. КВЖД.

– Ваш бродь, там казачий разъезд подъехал.

– Спасибо, Павел, иду.

– Разрешите идти?

– Иди.

Рядовой охранной стражи, по-уставному развернувшись и слегка пригнувшись, вышел из домишки – а что делать, если притолока низкая, а ростом бог не обидел. Спустившись с крыльца, он подошел к стоящему неподалеку унтер-офицеру и попросил закурить.

– Чудной у нас какой-то их благородие, – затянувшись, проговорил он.

– С чего бы это? – лукаво прищурившись, поинтересовался Фролов.

Варлам и тут сработал так, как надо: у всей команды были выправлены документы чин чином, все отставники, из которых, собственно, и формировалась охранная стража КВЖД. Сам Гаврилов предстал как прапорщик запаса, изъявивший желание служить в страже. Организация больше полугражданская, чем полувоенная, так что решить вопрос, чтобы не расставаться с парнями, особого труда не составило – разве только стоило двести рублей. Здесь они несли службу уже почти месяц. Взвод Гаврилова находился на стационарном посту у станции Нангалин, ЮКВЖД, охраняя как саму станцию, так и подступы к ней на протяжении двадцати пяти верст по сторонам от железной дороги и по сорок в каждом из направлений. Понятное дело, что о плотной охране и речь не шла, но тем не менее на особо опасных направлениях как проводились патрулирования, так и выставлялись секреты, выделялась охрана для рабочих партий. Хунхузы имели плохую привычку нападать на охрану с целью завладения оружием, а также захвата заложников с последующим получением выкупа, но это уже больше норовили на гражданских.

Дальние подступы охранялись конными разъездами из казачьих сотен, которые также состояли на службе в страже, в последнее время разросшейся чуть не до шести тысяч. Поговаривали, что вскорости нужно ожидать увеличения численности до десяти, во что верилось: уж больно хунхузы обнаглели, позволяя себе сбиваться в большие ватаги, до двух сотен, и нападать даже на поселения. Казачков также было мало, а их зона патрулирования простиралась по сотне верст вдоль полотна и на семьдесят пять в стороны, то есть до конца зоны отчуждения.

Кроме хунхузов хватало проблем и с местными, так как строительство железной дороги в буквальном смысле подорвало местную экономику, оставив без работы огромное количество населения, зарабатывающего на перевозках: теперь это можно было сделать и дешевле и быстрее – разумеется, там, где дорога уже действовала, – но таких участков было все больше и больше. Те, кому не повезло проживать на пути железной дороги, сгонялись с насиженных мест, что в условиях перенаселенности было чревато недовольствами. Поэтому в последнее время участились выступления гражданского населения, и не сказать, что их не поддерживала местная китайская администрация, не без основания полагавшая, что их могут сменить русские чиновники, а терять доходные места им ой как не хотелось.

Помнится, генерал-губернатор Приморья Гродеков предупреждал о возможности именно того сценария, что имел место сегодня. Но к его предложению о строительстве дороги по иному маршруту, по территории Российской империи, не прислушались. Да, он оказался, прав, и в его правоте убеждались все больше с каждым днем, однако никто не собирался отказываться от КВЖД, даже осознавая то, что за нее придется платить кровью как своих соотечественников, так и чужой.

Одним словом, если места вокруг и были тоскливыми – все же, что ни говори, не Россия, – то уж скучным времяпрепровождением служба точно не отличалась. Благо больших потерь пока удавалось избежать.

– Дак словно и не служил вовсе, а если служил, то давно. Больно уж отличается от других офицеров, – объяснил свое высказывание солдат.

– Ну верно все, из цивильных он. Да ты не журись, служивый, командир что надо. Вот появятся хунхузы – сам увидишь.

– Типун те на язык.

– Ты с кем разговариваешь? – подпустил строгости в голос унтер.

– Прошу прощения, господин унтер-офицер.

– То-то же, – опять добродушно улыбаясь, подмигнул Фролов.

На крыльце появился Гаврилов во всей красе. Что и говорить, форма ему шла – вот только погоны отсутствовали, ну да это не только у него. Охранная стража хоть и была военизированным образованием, тем не менее к вооруженным силам не относилась. Странно все же, потому как офицеры в подавляющем большинстве и в настоящее время официально числились в своих прежних подразделениях. Часть стражников и вовсе была набрана из проходивших службу по призыву, которым срок службы в страже засчитывался в срочную. Но факт остается фактом. Вот и ходили все без погон, имея знаки различий в петлицах.

В этот же момент на территорию поста въехали казаки, о которых заблаговременно доложил боец. Вид у них был весьма озабоченный, да и было их только пять, а должно быть не меньше десятка. Значит, что-то случилось. А ведь в том направлении вчера в секрет выдвинулись его люди – вот-вот должны вернуться. Час от часу не легче.

– Что случилось, Анисим? – с крыльца окликнул Семен знакомого урядника из сотни, что патрулировала прилегающую территорию, едва они въехали в ворота.

– Здравия желаю, ваш бродь. Вы в секрет кого к дальнему перекрестку отправляли?

– Да.

– Стало быть, ваши, – сняв фуражку, произнес старший казачков. Остальные последовали его примеру.

– Ты толком-то сказать можешь? – не скрывая своего волнения, поторопил Гаврилов. Хотя чего там толком, если по их лицам и так все видно. – Или забыл, как нужно докладывать? – Это уже построжавшим голосом, взяв себя в руки.

– Мы с дальнего патрулирования возвращались, видим – у перекрестка над кустами воронье кружит да птички гомон устроили. Как положено, охватили, подкрались, а там трое русской наружности, вот только не узнать уже – зверье потратило, а кто откуда, и не понять: все с них снято, даже исподнее.

– Трое, значит…

– Трое, ваш бродь. Если еще кто был, то, стало быть, выкуп будут требовать.

– Там было десять человек. Следы боя есть?

– Нет. Ни одной стреляной гильзы.

– Странно. А людей как били?

– Похоже, что ножами. Мы там ничего не трогали, я пятерых оставил охранять место: дознание надо проводить… хотя чего уж там.

Анисим имел в виду то, что офицерам стражи вменялось в обязанности проводить дознание вместо отсутствующих в этих краях следователей. Взятых в плен хунхузов после проведения следственных действий вместе с материалами передавали местным властям, – те, как правило, не церемонились и по местным законам предавали бандитов публичной смертной казни: у китайцев закон весьма жесткий.

– Вы по следам-то пройти не пытались? – продолжал пытать Семен.

– Да какие из нас следопыты. Вроде выходят на дорогу, а там поди разбери, сколько народу с ночи уже прошло.

– Ясно. Фролов.

– Я, ваш бродь. – Вот так, никаких Семен Андреевичей, строго по-военному, ну да это понятно – не у себя в службе безопасности.

– Готовь первое и третье отделения да коней седлайте. – При этих словах на лице казака промелькнуло кислое выражение: какие из пехтуры всадники, – но потом оно сменилось снисхождением – с другой стороны, ему теперь с его благородием как минимум до трупов ехать, а верхами все будет быстрее, чем пешими.

Так и есть, три трупа – и все его люди. Парни из третьего отделения узнали двоих по приметам, ну и третий тоже их, кто же еще-то.

– Значит, так, не топтаться, отойти в сторону. Николай.

– Я все понял, ваш бродь. Васюков, со мной. – Фролов аккуратно, чтобы не вступить в какой след, стал обходить место гибели людей, с ним остался только один, остальные отошли в сторону.

Эти двое были лучшими следопытами, Васюков к тому же сам из охотников – с детства с отцом по тайге шастал, так что следы читает лучше, чем букварь. Просто так уж сложилось. Отца задрал на охоте медведь, мать взвалила заботу о них на себя, а детей было пятеро мал мала меньше. И все бы не беда – старшенький, он то есть, охотничью науку превзошел, глядишь, достойная смена отцу вышла бы, – да только пришла ему пора идти в солдаты. Сбивал копейку к копейке, отказывая себе во всем, в чем только можно, даже курить бросил, всю компенсацию также откладывал и все отправлял матери, да только что толку от солдатского жалованья, – но худо-бедно протянули, дождались, а там и младшенькие подросли – какая-никакая подмога. Но когда вернулся, нужда накрепко поселилась у них в доме. Вот тут-то и подвернулся дядька Антип, с которым был знаком батя. Он и присоветовал ему обратиться к Семену Андреевичу. Жалованье положили хорошее, не прошло и года, как засобирались в Маньчжурию, жалованье, что от компании, обещали матери передавать, да еще и положенное в страже. В общем, все складывалось пока хорошо. Вот только здесь, на чужбине, можно было и голову сложить, как вот эти. Не повезло бедолагам. Ладно, не о том сейчас.

Пока следопыты обследовали место, Семен наскоро составил протокол осмотра. Не следователь писал, понятное дело, но и так сойдет, никто особо к этой бумажке присматриваться не станет: есть – и ладно. Едва закончил, как подошли Фролов и Васюков.

– Что скажете, парни?

– Затоптали все изрядно. Васюков, говори.

– Есть приметный след. Не смогут его по всей дороге затоптать – где затопчут, где опять появится. С вечера дождик прошел, хотя и слабенький, но пыль прибил. Будет след, – убежденно закончил Васюков.

– А вот это уже дело. Анисим.

– Я, ваш бродь.

– Доставишь тела на пост. Напишешь рапорт о случившемся – и возвращайся к своим делам.

Все верно. В части, касающейся дознания, он, ясное дело, обязан оказывать содействие – как-никак его отделение обнаружило погибших. Что же касается остального, то тут уж командир взвода не указ. Однако вот так просто оставить пехтуру он тоже не мог – не тот край, здесь без взаимовыручки никуда, не то по одному враз схарчат.

– А вы, стало быть, по следу пойдете?

– Пойдем. Там мои люди.

– Дак тела-то и двое доставить смогут – чай, с десяток верст, не больше. А мы вам подмогнем.

– Спасибо, Анисим, но не дело. У тебя свои задачи. Так что каждый будет заниматься своим делом. Тебе патрульную службу нести, мне – своих парней искать.

– Дак их сколько будет-то, коли сумели цельное отделение повязать?

– Ничего, справимся. А за то что помощь предложил, спасибо.

Предположения Васюкова оправдались с математической точностью: след то пропадал, затоптанный другими путниками, то вновь появлялся. Ни черта не боялись хунхузы, перли прямиком по дороге. Обнаглели дальше некуда.

Дорога привела в китайскую деревушку и, пропетляв по ней, разрезая ее на две половинки, вилась дальше. Васюков все время, сильно свесившись с седла, всматривался в дорогу, но, судя по озабоченному виду, дела обстояли плохо. Наконец, когда китайские фанзы скрылись за зарослями чахлого лесочка, он подал знак остановиться.

– Ваш бродь, похоже, в селе хунхузы.

– С чего ты взял?

– Дак пока до сельца не подошли, след все время появлялся, в селе, понятное дело, все затоптали, так что и сам черт ногу сломит. А как из села вышли – я его так и не увидел.

– А может, в селе свернули с дороги и другим путем пошли?

– Может, и так. Нужно село по кругу обойти. Понятно, что не дорога, но и хунхузов немало, должны наследить.

– Давай в обход. Фролов, предупреди, чтобы не маячили. Если бандиты в селе, то селянам нас видеть незачем.

– А может, разделимся и с двух сторон обойдем? Все быстрее будет.

– Разделяться не будем. Случись бой – на помощь друг другу не успеем. Оружие к бою изготовьте.

– Есть.

Вооружение бойцов было особой гордостью Гаврилова. Все за ту же мзду ему удалось вооружить весь свой взвод драгунскими винтовками. Мосинка всем хороша, кроме одного: больно громоздкая, драгунка тоже не карабин, но все поухватистей будет – им не в штыковую ходить, а если и воевать, то больше из секретов да по зарослям шляться, как сейчас. Кроме того, у каждого из бойцов, что приехали с ним, было еще и по револьверу: не светили, понятное дело, но при себе имели. Случись что, отбрехаться всегда можно, а в ближнем бою очень даже не помешают. Официально револьверами были вооружены только он и унтера, но и тут с нарушением – у всех наганы офицерские с самовзводом, что нижним чинам не положено, винтовки ни им, ни ему положены не были, но в наличии имелись. Опять же гранаты прихватили. К слову сказать, первое отделение было полностью из его парней, третье – обычные стражники.

Гаврилов поначалу сомневался и хотел взять второе отделение, тоже его парни, но потом передумал. Прицел на будущее, так сказать. Ему люди еще будут нужны: вон на что замахнулись, а кадры откуда брать? Вот и задумал часть увести отсюда – потом, когда с восстанием разберутся. Чай, не призывники, вольнонаемные, силком держать не станут.

Они уже почти замкнули круг, так и не обнаружив никаких следов. Вернее, следы-то были, да все больше одиночек. Если только хунхузы не разбрелись поодиночке, во что верилось с трудом. В это время заметили одного китайца – тот брел с вязанкой хвороста. Понятное дело, в лесок за дровами ходил. Направление он выдерживал строго на село – знать, домой возвращается. Вот и ладушки. Был у них один солдатик из Благовещенска, что знал китайский, – не в совершенстве, но объясниться мог вполне.

Мужичок поначалу запирался. Спрашивали, уговаривали, обещали награду, грозили. Без толку. Но Гаврилов и все остальные уже уверились, что хунхузы никуда из села не уходили. Может, и продолжат путь ночью, а может, и нет.

Вот тут-то подчиненные Семена впервые и увидели, что значит экспресс-допрос в полевых условиях. Гризли, как его и учили в свое время, постарался отстраниться, представить, что просто делает работу, – раньше помогало. Но, как видно, долгое отсутствие практики все же сказалось: едва самому не стало плохо. Живой ведь человек, да и не война идет, а перед ним не противник. Но пересилил себя. Хорошо хоть китаец запирался недолго, до инвалидности дело довести не успел. Ну и слава богу.

Однако перед подчиненными их взводный предстал совсем в ином свете, и если у кого вызывали сомнение его манеры, совсем не присущие офицерам, то этот день все расставил на свои места. Непонятно до конца – стали его бояться или просто безмерно зауважали, – но его авторитет взлетел весьма высоко.

Как выяснилось, хунхузы и впрямь сейчас находились в селе, всего их было десятка три, имелось много оружия. Что это значит, было непонятно, толком он объяснить так и не смог – крестьянин, что с него взять, но как минимум десять винтовок у них есть, а это уже немало. Русских опоили, как – китаец не знал, утверждал, что к этому не имеет никакого отношения, но, скорее всего, бандитам кто-то помогал. Ведь у кого-то они сейчас обретались. Стали спрашивать дальше.

Село есть село, так что скрыть что-либо сложно: кто-то что-то слышал или видел, сказал соседу, тот другому, пошли слухи. Вообще, деревенские слухи можно смело делить на три или четыре, но та самая четверть является правдой. Так вот, из всего потока информации, вываленной крестьянином, вытекало следующее. Хунхузы сейчас в селе и уходить не собираются, так как у них давние делишки с местным чиновником. Пленные русские также там. Как собирался чиновник обставить дело с выкупом и при этом остаться в стороне, было непонятно. От людей чиновник в настоящий момент не таился, так как теперь хунхузы были как бы уже и не бандитами, а борцами за свободу от иностранцев, стремящимися к разрушению ненавистной дороги.

Одним словом, все сводилось к тому, что нужно идти в село и брать дом чиновника штурмом. Риск, конечно, есть: пленных при штурме могут и убить, опять же можно потерять людей – как ни крути, по местным меркам, даже если у бандитов только те десять винтовок, банда вооружена до зубов. С другой стороны, могли подняться селяне и ударить в спину: русских, а уж тем более тех, кто относился к строительству железной дороги, сильно не любили. Но бросать своих не дело.

– Значит, так. Этого китайца связать. Ничего с ним не станет, потом кого пришлем, а раньше времени ему в селе делать нечего.

– Дождемся ночи, ваш бродь? – явно намекая на то, чтобы сделать все по возможности тихо, дабы селяне не поднялись, поинтересовался Фролов.

– Нет, Николай. Расположение строений нам неизвестно, местность также незнакомая, так что ночью все преимущества будут на стороне хунхузов. – Ну вот, опять нормальный человек – и не скажешь, что еще недавно хладнокровно кромсал живого китайца, а продолжай тот упираться – порезал бы на ремни, отчего-то в этом никто не сомневался. – Тимохин, – обратился он к унтеру, командиру третьего отделения, – ты со своими людьми обойдешь усадьбу с тыла, и чтобы ни одна гнида не ушла.

– Дак как же, ваш бродь? Там их три десятка, да хозяин, да холопы, а вас только одиннадцать.

– С этим мы разберемся. Тебе задача твоего отделения ясна?

– Так точно.

– Иди занимайся. Фролов, отделение для постановки задачи. – И когда все собрались вокруг командира, продолжил, уже понизив голос, – незачем остальным слышать: – Значит, так. Работаем по парам и только с наганами – в ближнем бою, да еще в помещениях, драгунки будут только мешать. Прежде чем войти в помещение, забрасываете туда гранату.

– А если наши?

– Не будет там наших. Их держат в каком-нибудь подвале, иначе и быть не может, потому что они не должны видеть ничего, чтобы потом не выдать чинушу.

– А если китаец врет?

– Сомневаюсь. Местные власти уже плотно увязались с бандитами и бунтовщиками, так что уверен, что все правда. Просто вокруг все еще много русских войск, вот и скрытничает. Дальше. Входим все со стороны улицы через забор и ворота, бьем всех подряд, за спиной не оставлять никого, если начнут отступать, то ринутся на задний двор и дальше в поле, – а там парни их встретят. И запомните: там только противник, никаких сомнений, увидел – убил, баба, мужик – без разницы.

– Да как же так-то?

– А вот так, Васюков, – отрезал Гаврилов. – В спину и баба стрельнуть сможет или нож сунуть, а вы мне нужны живые и здоровые. Вопросы?

– Понятно все, Семен Андреевич, – за всех ответил Фролов. А чего непонятного, все сказано.

Гаврилов испытывал двоякое чувство: с одной стороны, не дело вот так, без подготовки, ломиться нахрапом, можно и людей положить, и своих не спасти. С другой, иного выхода он не видел. Если только чинуша заподозрит, что он под колпаком, то к гадалке не ходить – постарается избавиться от опасных пленников: жизнь – она дороже серебра и злата.

Выждав необходимое время, чтобы третье отделение заняло свои позиции, Гаврилов со своими людьми выскочил из леска и, нахлестывая лошадей, вихрем понесся к селу, вздымая тучи пыли, распугивая деревенских кур и собак, заставляя прохожих вжиматься в глинобитные заборы: попасть под копыта лошади, несущейся во весь опор, – верная смерть, так что лучше убраться с дороги.

Подскакав к усадьбе местного властителя – а кто же он еще-то, – бойцы осадили лошадей и прямо с седел стали запрыгивать на высокий забор. Если бы кто из казаков видел этот маневр, то непременно презрительно сплюнул бы: что поделать, джигитовка не входила в перечень преподаваемого на заимке. Но все равно получилось довольно быстро, хотя и коряво.

Едва первые бойцы оказались на ограде, как тут же затрещали частые выстрелы. Как оказалось, во дворе вполне хватало целей, и наряду с хорошо одетыми обитателями подворья нашлись там и те, кто был одет похуже, а попросту кто во что горазд, – эти, наверное, и есть хунхузы. Нет. Неправильно. Они здесь все хунхузы – думать иначе никак нельзя.

Гаврилов вскинул наган и нажал на спуск – довольно туго, но за время долгих тренировок и после сожженных пары-тройки сотен патронов вполне себе привычно. Мужчина согнулся и сунулся лицом в каменную мостовую двора. С этим все. А других во дворе уже и не видно. Семен, обладая большими габаритами, слегка замешкался, так что парни уже прошерстили территорию. Бросок с забора на землю – и, пригнувшись, вихляя и выписывая замысловатую кривую, словно пьяный, очень быстрый пьяный, он помчался к главному строению – большому дому, до которого было шагов тридцать.

– Николай, флигель!

– Понял!

– Андрей, заходи справа!

– Есть!

– Прохор, слева!

– Сделаю!

– Остальные вперед!

Все происходило настолько стремительно, что Семен сам себе удивлялся, как это у него получается – охватывать всю картину, да еще и успевать отдавать распоряжения. Понятно, что лучше распределить цели заблаговременно, но такой возможности он не имел. Все, что было ему по силам, – это разбить парней на двойки да определить общее направление атаки, оставляя уточнения на потом. Сам он остался в одиночестве, посчитав, что напарник ему будет только мешать.

Кто-то выбил окошко, и в проломе появился ствол винтовки, Семен навскидку выпустил две пули: попал в район проема – и то хлеб. Одна из пуль выбила из стены фонтанчик пыли справа. Вторая расщепила раму, разбив стекло в соседней от стрелка фрамуге. Не суть. Винтовка дрогнула, ствол повело вправо – как видно, стрелок инстинктивно укрывается за простенком. Резкий, как удар плетки, звук винтовочного выстрела, но пуля уходит в каком-то только ей известном направлении, вверх и в сторону. Хунхуз все же нажал на спуск – нервы не выдержали. Гризли уходит вправо. Как и когда в его руке оказалась граната, он и сам не взялся бы объяснить – сейчас он действовал практически на одних рефлексах.

Он буквально впечатался спиной в простенок, остальные только подбегали. Хлестнул еще один винтовочный выстрел, благо ни в кого не попало. Осознавая это, Семен уже тянул зубами чеку из гранаты, затем она отправилась в окно. Хунхуз, как видно, не понял, что только что в окно влетел опасный гостинец, – хлопок капсюля его слегка напугал, но не так чтобы очень. Вновь в окне появился ствол винтовки, его слегка повело в поисках целей, но парни уже были в мертвой зоне, подобно командиру забрасывая в окна гранаты.

Взрыв выметнул из окон осколки стекла, пыль и незадачливого стрелка, который свалился Семену под ноги. Жаль тратить патрон – их только четыре оставалось в барабане, но перезаряжаться или использовать нож нет времени, а оставлять за спиной то ли убитого, то ли нет врага – не дело. Контрольный в голову, и Гризли вламывается в проем, где от окна остались только воспоминания. Перекат, уход в сторону, позиция на колено. Вон еще один, может, труп, может, нет, вроде не двигается. По всему дому прокатился гром еще пары гранат. Как громко, уши в мгновение словно толстым слоем ваты забило, но вроде не контузило – и на том спасибо. Еще выстрел в лежащего – так, на всякий случай. И чего было не озаботиться и не прикупить по два револьвера – вот теперь мучайся.

Быстро взглянув, что там за дверью, он заметил еще двоих, мотающих головами, словно кони на выпасе, спасающиеся от надоедливых оводов. Два выстрела. Один падает словно подкошенный, второй проворачивается вокруг своей оси, будто решил пробурить скважину. Так. Дальше нельзя, прикрыть некому.

Гаврилов откинул дверцу барабана и, проворачивая его, стал вытряхивать гильзы – хорошо хоть ни одну не заклинило, не нужно применять шомпол. И чего это приняли такую конструкцию, чтобы только по одной гильзе извлекать, – ведь уйма времени теряется. Теперь затолкать новые патроны. Здесь скорозарядников еще не знают, да и хрен ли, барабан-то не откидывается – не приспособишь скорозарядник к нагану. Блин, нужно будет парней чем другим вооружить или еще револьверов раздобыть. Раньше нужно думать. Последний патрон. Все. Гадство, время!

Взяв револьвер на изготовку, Семен вновь выглянул в комнату. Оба лежат там, где и упали. Не шевелятся. Ага, так и поверил. Приставными шажочками к первому, левая рука сунула нож под сердце. Никакой реакции. Ну, этот сразу свалился кулем, так только мертвые падают.

Опять взрыв. На этот раз ближе – стена ходуном заходила, но слышит Гаврилов это – словно рвануло вдали, а может, потому что уши забило еще больше. Тряхнул головой – и ко второму. Когда нож входит в тело, хунхуз, хотя вроде одет прилично… отставить, хунхуз, слегка изгибается дугой, лицо кривится – наверное, стонет, но звук слишком тихий, и Семен ничего не слышит – ему сейчас чуть не в ухо кричать нужно. Теперь и этот готов. Дальше.

Фролов с Васюковым, забросив по гранате в окна, ввалились туда, едва выметнуло пыль. Хорошо хоть на заимке в специально подготовленном срубе подобные действия отрабатывались, причем с боевыми гранатами. Там на тренировках в первый раз он буквально впал в ступор от близкого разрыва. Сейчас все прошло проще.

В дыму и стоящей столбом пыли все же можно было рассмотреть, что происходит в комнате. Никого, только переломанная мебель. Зараза. Только зря гранаты перевели. Фролов, проникший во флигель через другое окно, молча показывает на дверной проем. Ясно. Пригнувшись, Васюков метнулся к проему и заглянул в комнату, хотя командир четко приказал: сначала граната – потом входить. Ага, две уже использовали попусту, они, чай, все по счету. Лучше так проверить.

Рассмотреть что-либо он не успел. Резкий и гулкий хлопок, что-то сильно обожгло щеку, комнату враз заволокло плотным дымом, словно мгновенно вспухла вата, заполнившая все помещение. Но сквозь дым он видит хунхуза – этак размыто, только контур. Нет, не хунхуза, а хунхузов. Мать честная!

Васюков давит на спуск, выстрел, он начинает пятиться, еще выстрел, еще, щелчок. Рядом, практически у самого уха, дважды рявкнул наган Фролова, оказавшегося за спиной охотника, закрывающего его своим телом, лишая маневра. У него в руках граната, да куда там – не успеть, самих посечет. Все одно конец: их там с десяток. Николай, коротко замахнувшись, бросает гранату поверх голов в соседнюю комнату, хлопок капсюля никого не впечатляет, а может, бандиты и не слышали его, после двух-то взрывов.

Что-либо предпринять Васюков уже не успевает. Первый с чем-то, напоминающим то ли саблю, то ли меч, уже рубит его. Как и что произошло, ошарашенный охотник понимает значительно позже, а сейчас, не отдавая себе отчета, он подшагнул к нападающему, клинок, идя вниз, проходит за ним, перехват руки, поддел второй под мышку и, используя инерцию тела, бросает нападающего прямо в стену. Неудобно, мелкий, зараза, но и легкий. Бандит с ходу врубается головой в стену и стекает по ней. Но наблюдать за этим некогда: второй безоружный наносит удар ногой, парень смещается влево и с ходу выставляет руку. По идее нападающий должен нарваться на нее горлом, но спарринг-партнеры у Васюкова были все покрупнее, все происходило на рефлексах, поэтому удар пришелся точно в лоб, но тому хватило – выбросив вверх ноги, он кулем валится на пол, сильно приложившись головой. Взрыв!

Осколками их не достало – все увязли в телах бандитов, выполнивших роль щита, но голове досталось изрядно, перед глазами поплыли разноцветные круги – и то: два выстрела у самого уха – это не шуточки, а тут еще и это. Когда он более или менее пришел в себя, тряся головой, словно только что получил по ней оглоблей, не иначе, увидел корчащихся в муках троих хунхузов. Один лежал неподвижно в соседней комнате, представляя собой искромсанные останки. Двое в отключке после столкновения с Васюковым, Фролов их уже добивал, быстро и деловито орудуя ножом, что-то крича, но Васюков ничего не слышал. Однако сделал то, что в него вдалбливалось на множестве тренировок. Подобно унтеру, он выхватил нож и бросился к раненым.

Наконец есть время перевести дух. Васюков осматривается вокруг, видит дело рук своих – и тут его накрывает. Господи, да откуда столько-то, вроде и ел только утром, а уже дело к вечеру…

– Ты как, Филя! – Голос Фролова слышится как-то издалека и совсем глухо.

– Н-нормаль-но, – скорее осознавая, что он это говорит, нежели слыша свой голос, отвечает он.

– Не расслабляйся! Давай перезаряжаться! – А почему он слышит Фролова? Ах да, тот кричит. А что он делает? Наган! А где его револьвер?

Оружие нашлось на полу. Подобрав его, он выщелкнул стреляные гильзы и затолкал в барабан патроны. Все это занимает чуть больше десяти секунд.

– А где остальные?! – Ага, кричать гораздо удобнее – и сам себя слышишь, и собеседник.

– Убежали! Ну ты и силен, я ничего не успел сделать, как ты двоих приласкал! Готов! Пошли!

Разгром усадьбы завершился буквально за пять минут скоротечного, но кровавого боя. Это только кажется, что пять минут – слишком малый промежуток времени, в бою он равняется чуть не вечности, за это время можно сделать много, очень много. Вот, например, покрошить чуть не четыре десятка людей. Подвергшиеся внезапному нападению попытались сбежать через задний двор, откуда был выход практически в чисто поле, но те, кто собрался воспользоваться этим путем к спасению, просчитались, попав под плотный огонь третьего отделения. Десятеро сдались. На что они надеялись, было непонятно – возможно, на то, что местная администрация все чаще и чаще вступала в сговор с бандитами и повстанцами, а возможно, перспектива казни – она далеко, и есть хоть какая-то надежда, а смертушка под пулями русских – вот она, дышит в лицо.

Среди убитых было пять женщин. Лихо. Кабы беды не вышло. Все же нападение на гражданских лиц. А с другой стороны, какие к бесу гражданские, если самые натуральные пособники? Опять же в подвале нашлись и семеро пленных, и оружие – все десять карабинов и револьвер унтера в наличии, да и еще кое-какое оружие, ну это вообще раритет. Три фитильных ружья, два кремневых, один кремневый пистоль – кстати, это из него чуть было не приголубили Васюкова, – две берданки, множество холодного, колющего и режущего оружия да три лука. На фоне этого арсенала десять винтовок были настоящим кладом.

К слову сказать, Фролову и Васюкову не больно-то и досталось за их самодеятельность в экономии гранат. Гаврилов чувствовал перед ними вину, так как не ожидал, что во флигеле окажется столько бандитов, и направил туда только двоих, полагая, что в большом здании будет больше всего народу. Ошибочка. Дом-то хозяйский, так что нечего там делать большому количеству народа – там и был только один с винтовкой: наверное, главарь. Правда, сам хозяин оказался вооружен вполне отличным оружием. До этого Семен наблюдал маузеры только в фильмах про Гражданскую войну да в музеях, куда ходил по детству, а тут – нате пожалуйста. Бойцы преподнесли оружие командиру, а он и не дурак от такого отказываться. Патронов, правда, нашлось только пять десятков, но с этим он разберется. Фролову и Васюкову Семен все же попенял. Строго так попенял. Ну и чтобы в последний раз, значит. Прониклись. Поняли. А чего не понять, если только чудом живы остались.

– Ну и как вас угораздило? – Семен строго взирал на представших перед ним понурившихся стражников, только что освобожденных ими.

– Ваш бродь, вот хошь верьте, хошь нет – не знаем, – вскинувшись и встав по стойке «смирно», ответил ефрейтор Веселухин. Всегда бойкий и разбитной парень также был хмур, но в силу своего характера, так подходившего к его фамилии, он единственный сумел найти в себе силы и отвечать командиру.

А что тут скажешь. Если упрутся – не пытать же, а грамотных следователей здесь нет. Но есть пленные, и большая часть из них именно хунхузы. Ответ, полученный от пленников, напоминал какой-то детектив или сюжет из шпионского чтива. Все оказалось просто и сложно одновременно. Секреты-то Гаврилов выставлял, но не будешь же их выставлять в чистом поле или в кустарнике – там, где они и сто лет не нужны. Так что мест для секретов было не так уж и много.

Тот злополучный перекресток относился к таким удобным во всех отношениях местам. Обойти секрет было довольно проблематично в связи со сложностью рельефа – днем еще туда-сюда, а ночью на косогорах вполне можно было прокатиться, гремя костями, так что проще было преодолеть участок по дороге – благо за ней начиналась относительно ровная местность. Хунхузы заприметили, что время от времени в этом месте появляется русский секрет.

Вот тут-то и начинается детектив. В зарослях кустарника имелся маленький ручеек, скорее даже ключ, который терялся в песчано-каменистом грунте буквально через несколько метров, образовав небольшую влажную дорожку. Бандиты обратили внимание на то, что появляющиеся здесь стражники немного его обустроили – настолько, чтобы можно было либо напиться с ладошек, либо наполнить фляжку. Чиновник вручил бандитам тряпичный мешочек с каким-то зельем и велел прикопать его в чаше ручейка, когда туда направятся русские. Все так и сделали. Ну кто откажется от того, чтобы испить холодной водицы в душную ночь. Вот и попили. Как и предсказывал чиновник, стражники уснули. Вот только трое из них почти и не пили – так, по паре глотков, это уже Веселухин припомнил. Поэтому далеко за полночь, когда русских уже начали вязать, эти трое все же пришли в себя и попытались оказать сопротивление, за что были убиты на месте. Среди них был и унтер – это его не опознали сразу.

Зачем это хунхузам? А ответ прост. Даже если бы не удалось получить выкуп за стражников, оставались десять винтовок и револьвер, а судя по их разношерстному вооружению, добыча дорогого стоила. Вот только она у них встала как кость в горле.

Гаврилов справедливо ожидал появления высокого начальства, так как был вынужден доложить о случившемся. Скрыть это никак не получилось бы. Есть три трупа стражников, есть разгромленная усадьба и десяток пленных. Имеются в наличии и свидетели, эдак под две сотни селян, – иди отбодайся. Для себя он решил не оказывать сопротивления и не прятаться, а предстать перед судом. Военно-полевых троек здесь еще не было, а так если и осудят, то Сахалин. Не удастся сбежать раньше – с каторги друзья вытащат, а там в Магадан – и ищи ветра в тундре.

Но ему повезло. Наутро, когда ожидалось прибытие командования, телеграф буквально взорвался тревожными сообщениями. Господи, как вовремя-то. Понятно, что сейчас в опасности многие русские и православные китайцы, понятно, что прольется много крови, но она и так пролилась бы, а так, за всем этим бардаком, уже никому не было дела до кровавой стычки в каком-то глухом селении. Тут вся Маньчжурия как с цепи сорвалась. Одним словом, за всеми тревожными событиями это происшествие просто влилось в общий список. Восстание «боксеров»[3] вошло в свою наивысшую стадию: повстанцы от мелких выступлений и нападений перешли к активным действиям, поддержанные местными властями. Ну, теперь только держись.

Глава 10. Новый член семьи.

Та-та-та-та-та! И вновь тишина. Уже пятая задержка, а лента на сотню патронов еще не расстреляна. Что-то у Горского не ладилось. Впрочем, глупо было бы ожидать, что пулемет сразу начнет выдавать прекрасные результаты, тем не менее то, что ему удалось за несколько месяцев, не могло не радовать. Можно было только позавидовать работоспособности этого человека. Сейчас он представлял собой всклокоченного, давно не стриженного мужчину, чем-то внешне похожего на нахохлившегося воробья. А как иначе, если изделие никак не хотело работать как надо, систематически давая сбои? А тут еще и заказчик нарисовался.

Чертыхнувшись, инженер подбежал к стрелку, и, склонившись над пулеметом, они вдвоем начали вскрывать крышку ствольной коробки. Константин Викторович надолго завис над пулеметом, что-то внимательно осматривая и делая пометки у себя в блокноте. Затем последовала неполная разборка. Наконец пулемет вновь готов, и инженер вернулся к стоящему неподалеку Песчанину:

– Антон Сергеевич, пока рано что-либо говорить и делать выводы. Идут полевые испытания первого образца. Выявляются дефекты и неточности в конструкции, что можно установить только путем практических стрельб.

– Бог с вами, Константин Викторович. Неужели вы решили, что я пожаловал к вам на стрельбище, чтобы просить о каких-то конкретных результатах? Я, признаться, был сильно удивлен, что вы уже приступили к практическим стрельбам, – ведь прошло только чуть больше полугода. Но вижу, что дела продвигаются довольно успешно. То, что я вижу, уже работает, а с недостатками, даст бог, разберетесь.

Та-та-та-та-та-та-та! И вновь задержка. Горский, покраснев как рак, коротко извинился и опять поспешил на огневую позицию. Антон издали, чтобы лишний раз не нервировать инженера, постарался рассмотреть его детище. Что сказать. Картина впечатляла. То, что он сейчас наблюдал, сильно напоминало ему немецкий пулемет МГ времен Второй мировой войны. Приклад больше напоминал таковой у винтовки. Само по себе оружие было более массивным, вес никак не меньше двенадцати килограммов, кожух воздушного охлаждения, пистолетная рукоять, сошки в передней части ствола – это уменьшало сектор огня, но зато повышало точность. Чуть впереди ствольной коробки – рукоять для переноски пулемета, расположенная вверху под углом: не хвататься же за раскаленный кожух. Подача ленты тоже отличалась, так как коробка на сотню патронов крепилась под ствольной коробкой – эту идею Антон содрал с ПК[4], коробка была, считай, один к одному, во всяком случае, насколько помнил Песчанин. Но конструктивная особенность, позволявшая направлять и поддерживать ленту в натянутом состоянии, все же не спасала от перекосов. Не помогала и лента из металлических звеньев. Он уже пожалел, что посоветовал сразу перейти к этой задумке. Пусть бы пока пробовал с матерчатой, как на «максиме», а когда добился бы кое-каких результатов, то можно было бы и модернизировать. Теперь поздно: Горский вцепился в идею – опять же дополнительное отличие от известного пулемета.

Антон посмотрел по сторонам и вздохнул полной грудью. Осень выдалась теплой и сухой – начало ноября, а при дыхании нет даже пара. Впрочем, чего еще ожидать, если на чистом небосводе сверкает ясное солнышко. Но постепенно мысли с лирического настроя свернули на прозу. Все же год, который уже подходил к концу, выдался тяжелым.

Песчанину пришлось метаться по Охотскому морю как загнанной лошади. Нужно было посетить Николаевск-на-Амуре, чтобы организовать закупку леса и доставку его в Магадан, – он уже на полном серьезе называл тот поселок из трех десятков домов, что сейчас имел место быть, этим именем. Ничего, пусть все привыкают. А город… Город будет, никуда не денется. Также лес надо было доставить на прииск. Может, поселение на берегу неприметной речушки ставить еще и рано, но как минимум бараки нужны. Палатки – это не дело. Опять же могут появиться желающие остаться – не зимовать же им в палатках, а так перезимуют в бараках, а уже по весне построятся нормальные дома.

После этого путь лежал во Владивосток: нужно было дополнительно подвезти продовольствие – что ни говори, но такую прорву народу нужно было кормить. Там-то он и узнал, что имеются новые поселенцы. Которых приняли на борт, а заодно погрузили и бочки и соль, – господи, да много еще чего.

В середине лета во Владивосток прибыло заказанное в Америке оборудование для консервного заводика. Благо к тому времени уже имелись свободные деньги.

Фальшивый монетный двор выдавал свою продукцию исправно. Конечно, червонцы ничем не уступали по качеству настоящим, монетного двора его величества, да только известны случаи, когда фальшивомонетчиков судили, хотя их монеты даже превышали по качеству государственную монету. Так что конспирация была жесточайшая.

За весь сезон ему буквально некогда было вздохнуть. Не представится возможность сделать это и впредь. Вот закончит с делами здесь – и вновь в путь. А времени все меньше. Европу же посетить крайне необходимо. У Науменко с их инженером вроде вытанцовывается превосходный торпедный катер, пардон, эсминец, поэтому необходимо в кратчайшие сроки приобрести турбины: не имея их в наличии, трудно будет проектировать машинное отделение, да что там – практически невозможно. Вставал вопрос и по водотрубным котлам и котельной вообще. Браться за их производство он не собирался, но вот заказать их и доставить пора, в России уже делают, и неплохие – понятно, что на сегодняшний день. Все же рановато они принялись за разработку кораблика, как-то не подумали об отсутствии начинки. Если по котельной еще все более или менее, хотя бы о габаритах имеют представление, то по турбинам полный пробел. Ну да ничего, не ошибается только тот, кто ничего не делает.

С Науменко вообще получилось замечательно. Отличный моряк, прирожденный миноносник, он буквально на лету схватывал все то, о чем в разговорах вскользь упоминал Антон. Между ними завязались прекрасные приятельские отношения. Каждый раз, бывая во Владивостоке, он навещал семейство Науменко, неизменно имея при себе коробку шоколадных конфет. Как оказалось, и мама и дочь были страстными сластенами, но позволить себе регулярно поглощать столь дорогое лакомство они все же не могли, а Антону что, ему даже приятно. Вспомнив, как загорались глаза Светланы, когда она видела очередную коробку, Песчанин невольно улыбнулся: восторг в этих глазах стоил дорогого. Но, право, не стоило взирать на подносящего этот скромный дар таким взглядом. Каким? А черт его знает. Вот эдаким, когда непонятно – радость то ли от вида вожделенного шоколада, то ли подносителя. Бред, конечно. Он отмечал, что она из красивой девчушки на глазах превращается в красивую девушку. Повстречав однажды их семейство на прогулке по Светланской, Антон заметил, что проходящие мимо молодые люди с интересом посматривают в ее сторону, и это открытие отчего-то ему не понравилось. С чего бы?

– Антон Сергеевич, мы на сегодня закончили. Дальше проводить стрельбы бессмысленно, да и причину задержек я, кажется, понял.

– Значит, вскоре мы получим вполне рабочий экземпляр?

– Э-э, видите ли, причину-то я понял, а вот пути исправления мне пока неведомы, – как видно, поспешил перестраховаться инженер: а ну как не срастется.

– Понятно. Вас в город подбросить?

– Благодарю, но я на заимку. Антип Егорыч обещался меня на охоту сводить, не могу отказать себе в удовольствии.

Отчего же отказывать. Константин Викторович за последние несколько месяцев не то что на охоте не был, а вообще практически не отдыхал. Как видно, все же он доволен собой, если решил позволить себе расслабиться и поохотиться. Нет, точно перестраховался, иначе не позволил бы себе такого.

Разместившись в коляске, Антон взял в руки вожжи и дал посыл лошадке. На извозчиков особой надежды не было – вот и озаботились, прикупив несколько колясок, чтобы иметь под рукой транспорт да пару конюхов с конюшней на заводе. Это тебе не автомобиль, который хоть зимой, хоть летом, припарковал – и ладушки, лошадка – она ухода требует и заботы, а кому этим заниматься?

Дорога неблизкая, мысли текут вяло, словно в вязком киселе. За последнее время у них появилось уж больно много специалистов. Под них уже помещений не хватает, так что пришлось озаботиться о большом каменном здании НИИ, как они его дружно называли, теперь уже на вырост. Звонарев настоял. Правда, требования у этих яйцеголовых растут как на дрожжах, и не сказать что дешевые. Но они платят: Антон – скрепя сердце, Сергей – потирая от удовольствия руки, хорошо хоть Гризли не видит всего этого безобразия, – впрочем, он вряд ли психовал бы так, как Песчанин. Но деваться некуда – слишком много всего хочется, а для того чтобы это получить, приходится раскошеливаться.

Белозеров вернулся из поездки с победой, иначе и не назовешь. Мастеров на обучение пристроил. Нашел двух друзей, увлеченных проблемой гидрофонов. Ничего так, неглупые ребята. Очень неглупые. С ходу уловив суть идеи, они включились в работу – и уже есть определенные результаты. Он боялся сглазить, но если так пойдет и дальше, то они получат-таки свой акустический пост на эсминце, а это уже преимущество, и немалое: ночью японцам будет ой как весело.

Еще в июле закончил изыскания инженер Путилов. Узкоколейка должна была пройти по гористой местности, но ничего сверхъестественного – паровозики вполне потянут вагоны с углем в сторону бухты, не понадобится даже пробивать никаких тоннелей или срывать горушек, все подъемы и спуски преодолимы. Немец предложил если закладывать, то сразу две шахты, с чем согласились. Путеец провел трассировку дополнительной ветки. В общем и целом дорога обходилась примерно в восемьсот пятьдесят тысяч рублей, а сама стройка завершится уже через десять месяцев с начала строительства. Дело в долгий ящик откладывать не стали, тем более что в связи с беспорядками в Китае работы там были заморожены. Это просто праздник какой-то. Потому как нашлись и материалы, и рабочая сила, и специалисты, а до зимы времени еще было предостаточно. Одним словом, там сейчас вовсю кипела работа. Правда, Путилов уже произвел замену рабочего персонала, на КВЖД вроде опять возобновляются работы. Ну да не беда, зато пока готовилась строительная партия, работы шли, а потом просто прошла рокировка – пришлось несколько раз перевозить людей, делая лишние рейсы, но в итоге они только в выигрыше.

Кстати заметить, сучанский уголек уже сейчас поступает в город, правда, в малых количествах. Антон был против такой постановки, но Шварц настоял, упирая на то, что постройка рабочего городка – это, конечно, хорошо, но не помешало бы уже сейчас начать добычу, чтобы отработать технологию. Прибыль будет мизерной, на гужевом транспорте много не вывезешь, да и транспорта этого понадобится не одна сотня подвод. Опять же уголь будет по себестоимости весьма дорог, но о прибылях сейчас речь и не идет. Ну что скажешь, Рудольф Карлович специалист, ему виднее. Опять же малая копейка, но в прибыль, хоть и добытая через одно место. Пусть немец обживается, хозяином начинает себя чувствовать – ему тут работать. Во всяком случае, пока он не высказывал желания уехать. Вот пусть так и будет. Меньше головных болей.

С кредитом Гродеков также не подвел, хотя ему сейчас было слегка не до Песчанина и угольных копей: восстание в Китае не могло его не волновать. Мало того, была объявлена мобилизация, на территорию сопредельного государства ступил русский солдат. Конечно, захватчик, и Маньчжурия никогда не была российской территорией, но так уж сложилось.

Звонарев, услышав, что строительство дороги продлится целых десять месяцев, буквально вздыбился. Есть пневматический инструмент, который может значительно облегчить труд, – хорошо хоть эта идея ему только сейчас в голову пришла, когда заказов вполне достаточно, если бы раньше, то он уже поставлял бы инструмент на КВЖД, а люди там неглупые, за хорошее предложение уцепились бы. Можно соорудить путеукладчик. Кто из поколения семидесятых не помнит всесоюзной комсомольской стройки БАМ – так там практически в каждом репортаже эти путеукладчики: сложного-то ничего, просто подать идею, а на выходе… Сейчас рельсы и шпалы вручную тягают по насыпи, а если применить путеукладчик… Антону едва удалось приспустить Сергея на грешную землю – тот надулся как мышь на крупу. А что тут скажешь. Понятно, что чем быстрее наладится узкоколейка, тем быстрее потекут прибыли, опять же кредит висит. Но нельзя. Песчанин вообще запретил Звонареву даже упоминать о том, что пневматический инструмент можно использовать при строительстве дороги или тоннельных работ. Запуск Транссибирской магистрали был одной из причин начала войны. Кто поручится, что если дорога будет запущена раньше, то и японцы не станут торопиться? А им сейчас главное – время, едва-едва только сдвинулись с мертвой точки, что-то начало вытанцовываться. Два часа копья ломали, но все же удалось его убедить не высовываться, благо заказов на пневмоинструмент теперь было больше, чем они могли осилить.

Про заказы это он погорячился, так как Звонарев тут же начал наседать на него, требуя увеличения ассигнований на расширение производства, но в конце концов и здесь сдался: лишних средств не было, хоть тресни. Понятно, что оставался весьма приличный капитал, но предстояло ехать в Англию к Парсону, нужны были его турбины, до зарезу нужны, а они недешевы. Опять же с водотрубными котлами и котельными установками пока никак не вытанцовывалось. Придется закупать, вот только знать бы где…

В город он вернулся уже после обеда. Его путь пролегал мимо нового района. Пока так себе райончик, домов всего ничего, но лиха беда начало. Рабочая слободка выросла как грибы после дождя. На строительство средств не жалели, да и стоило это в сравнении с остальными проектами как-то несерьезно. Тем не менее никто никому и ничего дарить не собирался. Рабочие должны были выкупить свои дома, другое дело, что выглядело это как беспроцентная ссуда, выплатить которую они могли в течение нескольких лет.

Ближе к заводу и чуть в стороне возводилось кирпичное здание будущего НИИ, неподалеку от него была уже заложена улица, имеющая подъезд к дороге, по которой сейчас катил Антон. На той улице вырастали квартирные дома, также кирпичные. Можно было бы построить и отдельные, но это уж больно накладно. Решили поставить пока два дома, с просторными квартирами. Так сказать, фондовое жилье. Захотят поставить свои дома – милости просим, с выделением земельных участков поблизости помогут. Жить поближе к центру? Пардон, контракт подписывали, там черным по белому прописано, тогда к чему лишние разговоры.

Городские власти рады такому строительному буму. Ведь благодаря только их компании во Владивостоке прибавилось порядка пятидесяти семей. А производство планируется расширять. Так что рабочих заманивают всеми правдами и неправдами. Понятно, что и тут без подношений никуда, хотя эти стервецы получают свои дивиденды за процветание города. Да чего уж.

Сергей оказался на своем рабочем месте, все в той же конторке. Можно было бы озаботиться и об административном здании, но он настоял на том, что начинать следует с производственных площадей и НИИ, а заводское руководство пока как-нибудь перебедует.

Увидев, что друг внимательно читает газету, Антон снисходительно улыбнулся. Ну вот что за такой непонятный у него друг. То кидается на них, обвиняя во всех смертных грехах, не одобряет их стремления и желания, противится всячески. Но если на их чаяния он взирает как на непонятную блажь, то за них лично переживает от чистого сердца. Каждый раз, как Песчанин появлялся во Владивостоке, Звонарев буквально вешался ему на шею и придирчиво осматривал – все ли при нем, не растерял ли чего. Вот и сейчас наверняка вчитывается в последние новости из Маньчжурии. Как там Гризли?

– Что пишут?

– Восставших практически уже прижали, остались только недобитки, сбившиеся в мелкие банды.

– Ну, это сомнительно.

– Понятно, что сомнительно, но что им еще писать-то. Вот просмотрел хронику погибших.

– Ты это брось, – осуждающе произнес Антон. То, что Семена в этих списках нет, он уже понял, так как, будь по-другому, он застал бы совсем иную картину.

– Уже бросил, – вздохнул Сергей. – Антон, сходил бы к Елене Викторовне. Она ведь уже все глаза проплакала. Рабочие чуть не волком вокруг смотрят, в толк не возьмут, кто их учительницу до такого довел.

– Обязательно схожу. Вот ведь медведь – вскружил голову девке, а сам за приключениями рванул.

– А сам-то?

– Ну, за мной не убивается ни одна красавица. Как тут, за утро никаких новостей не приключилось?

– Слу-ушай, совсем из головы. Тут заходил Назаров.

– …?

– Ну да, он самый.

– С ума сойти. Но как?

– А вот так. Перевелся на Дальний Восток. Его сейчас с корабля на берег списали – плановая замена, ценз-то не только ему нужно отходить. Вот он и рванул сюда – мол, не все ли едино, где сидеть на берегу. Ты понимаешь?

– А то. Вот только теперь нужно голову ломать, где взять торпеду. Все, что мог, по чертежам он уже сделал, теперь нужно воплощать в металле, испытывать, выявлять недостатки.

– Наобещал с три короба?

– Не то слово. Я перед ним такие перспективы расписал, что теперь и не знаю, как выкрутиться. Эх, если бы через год…

– И картина была бы та же самая. Ты не заметил, что мы все время работаем в жесточайшем цейтноте? Пока проблема в отдалении, оставляем на потом, а когда жареный петух клюнет, начинаем волчком крутиться.

– Есть конкретные предложения?

– Есть. Да только все они нереальные. Слишком мало времени в нашем распоряжении. Вот если поуменьшить задач, тогда есть вариант делать все не в такой спешке, а так… По-другому и не выйдет.

– Согласен, – тяжко вздохнул Антон. Но тут вздыхай – не вздыхай, а возможность для работы минера вынь да положь. – Что там у вас по котельной установке, вытанцовывается что-нибудь?

– Пока особо порадовать нечем. Работаем над насосами, но…

– Справитесь – или сразу рассматривать вариант с угольным отоплением?

– Я так понимаю, что на одном из этих красавцев ты сам собираешься ходить. Тогда у меня нет другого выхода – все же отсутствие демаскирующего дымового шлейфа несколько увеличит твои шансы. Есть пути решения, работаем. Время пока есть. Кстати, есть вариант не отвлекаться на эту лабуду.

– Это ты сердце корабля лабудой называешь?

– Не придирайся. Так вот, как таковых специалистов в этой области у нас нет, поэтому приходится сильно морщить… лоб одним словом. Но, кажется, есть решение проблемы.

– Ну-ка, ну-ка.

– Тебе такое имя – Калашников Василий Иванович – ничего не говорит?

– Что-то такое вертится в голове.

– Вертится. Это же талантище. Впрочем, грешен, сам только днями узнал. Короче, науськаем нашего судостроителя, пардон, кораблестроителя – пусть подготовит техническое задание на котлы и котельные установки. У Калашникова сейчас в Нижнем своя верфь, и он признанный авторитет в области паровых машин и других механизмов. Но самое главное, он прекрасно разбирается и не один год занимается вопросом водотрубных котлов с мазутным отоплением. Понимаешь, куда клоню?

– Опять деньги.

– Напрасно бурчишь. Если сами займемся, только дороже получится. Понятно, что с доставкой возникнут проблемы, но это куда более верное решение будет. К тому же, насколько я выяснил, он там вовсю занимается газосваркой – правда, такого автогена, как у нас, у него нет, но все же. И еще. Знаешь, нам ведь не быть первыми в электросварке.

– И это уже есть?

– Есть. И на предприятии Василия Ивановича, кстати, очень широко используется. Правда, до электродов, какие мы знаем, никто еще не додумался, да и о разном напряжении и разных электродах для разных листов металла тоже не знают, но все же. Подбросим ему идею, а там он и сам порвет, как Тузик грелку. Можно подсказать и идею со сварными корпусами судов. Ну, для начала хотя бы барж.

– Ты думаешь…

– А чего тут думать. Это и практика, и опыт работы, и все это не будет нам стоить ни копейки, разве только командировочные мастерам оплатим.

– Не жалко дарить идею? Ведь выгоду не мы поимеем!

– Ерунда. Если нам удастся стронуть эту упертую старуху по имени История с проторенного пути, найду на чем еще заработать. Да мы и сейчас уже имеем больше, чем наши потребности. Слушай, а как ты собираешься встать на командирский мостик?

– Есть варианты. Встану.

– Ну-ну.

– С радиостанциями все еще глухо?

– Да какие радиостанции, пока над лампами корпим, эксперименты ставим. Опять же условия для работы – не то слово – «спартанские».

– А гидрофоны?

– Знаешь, а ничего. В радиусе пяти миль шумы винтов уже регистрируют, даже с какой стороны идут, уже могут определить. Более точно пока не получается, про дистанцию вообще помолчу, но дело движется гораздо лучше, чем по другим направлениям.

Поговорив с Сергеем, Антон, не откладывая в долгий ящик, направился прямиком в школу. Время сейчас было не учебное. Детей уже отпустили, у взрослых рабочий день еще не закончился. Но в том, что Елена Викторовна находится там, он не сомневался. Была у нее привычка не откладывать все на завтра, а потому свободное время она использовала для проверки тетрадок учеников, которых у нее хватало с избытком. В школе было только четверо учителей, и загруженность была серьезной. К тому же, насколько было известно Песчанину, она поступила на заочное отделение Восточного института – нетипичное занятие для девушки, уж здесь во Владивостоке точно, так что со свободным временем было не очень, да, собственно говоря, сейчас ей нужно было чем-либо заняться, чтобы оставалось его как можно меньше.

Ох, Гризли. Все правильно, все верно – и боевой опыт нужен, и боевая слаженность, и в экстремальных условиях команда цементируется как нигде, и для дела это нужно, очень нужно, но если все это планировал, зачем же девушке голову дурил! Хотя… Семен уже давно не мальчик, были в его жизни другие женщины, да только все не то, и если он пошел на сближение, несмотря на то что знал о предстоящем, то по-другому поступить просто не мог. Знать, пришла пора моряку искать уютную гавань и если не проститься с морем, то иметь надежное пристанище.

– Здравствуйте, Елена Викторовна.

– Ой, Антон Сергеевич.

Маленькая и ладная девушка лет двадцати двух поднялась со стула, оставив стопку тетрадей, и внимательно посмотрела на Песчанина. Длинные волосы убраны в аккуратную прическу и сколоты сзади, на виске выбилась небольшая прядь, но прически не портит, а придает некую пикантность – складывается впечатление, что прическа именно так и задумана. Голубые глаза смотрят на него с надеждой и тревогой одновременно. И то – как тут не тревожиться, если у друга ее медведя такой сумрачный вид?

– Что-то с Семеном?

Антон буквально почувствовал, как она вся напряглась, еще немного – и ее голубые глаза утонут в слезах.

– Нет, от Семена никаких вестей нет. Вы ведь знаете, что телеграфное сообщение еще не восстановлено, так что если оттуда и идут вести, то только по военному ведомству. Я просто решил вас навестить. Узнать – может, в чем нужда есть.

Господи, ну и парочка. Сейчас глядя на нее, он представил рядом с ней Гаврилова. Дюймовочка и Голиаф, никак не иначе. Да чего уж, рост в семье не главное – отчего-то он был уверен, что дома Семен будет тихим и покладистым хотя бы из-за того, что побоится оказаться слоном в посудной лавке.

– Вы не волнуйтесь, Елена Викторовна, Семен – он ведь целого взвода стоит. Вот честное слово, выставь против него полусотню бойцов – и я не задумываясь поставлю на него. Он всегда таким был, а уж теперь, когда его ждут такие голубые бездонные глаза, его вообще никто не сможет остановить.

– Что это вы, Антон Сергеевич… – смущенно потупив взор и пряча непокорную прядь за ушко, произнесла учительница.

– Нет, нет, вы не подумайте, я не пытаюсь с вами флиртовать. Это я так за друга радуюсь. Знаете, мы все трое разные, абсолютно непохожие, но вот друг без друга никак не можем. Я так понимаю, что с Семеном у вас все очень серьезно.

– Ну-у…

– Серьезно. Иначе и быть не может, я этого медведя хорошо знаю. А если так, то пора бы вам вливаться в нашу семью. Мы хоть и не родня по крови, но считаем себя братьями. У вас сегодня на вечер какие планы?

– Особо никаких, – недоумевая такой резкой перемене, ответила девушка.

– Вот и замечательно. Раз уж так все сложилось, то приглашаю вас на семейный ужин – уверен, что Анечка и Сергей будут рады познакомиться с вами поближе. Понимаю, со Звонаревым вы давно знакомы, вот только вы его не знаете, уверяю вас, а с Анечкой так и вовсе не знакомы, – надо ликвидировать этот пробел. Значит, после вечерних занятий я за вами заеду. Отговорки не принимаются. Потом я вас домой отвезу, мне нужно будет возвращаться в гостиницу.

Все верно, Антон жил в гостинице, вернее, проживал, когда был в городе. Озаботиться своим жильем у него все как-то не выходило, да и незачем ему свой угол: практически все время он проводил в разъездах, так что гостиница подходила лучше всего.

Как Аня ни противилась прислуге в доме, но все же ей пришлось уступить свои позиции. Но от няни она отказалась наотрез и ни о какой кормилице тоже не хотела слышать. Дочка у Звонаревых удалась капризная, голосистая и при каждом удобном случае требовала к себе особенного внимания, то есть все то время, что бодрствовала, так что забота о ребенке отбирала много времени.

Ужин прошел довольно весело. Невеста Семена – а кто же еще! – как-то незаметно открывала для себя этих людей совсем с другой стороны. Всегда строгие, требовательные к себе и окружающим, в семейном кругу они преображались, даже вечно хмурое лицо Песчанина неуловимо изменилось и стало каким-то домашним, что ли.

С Аней они вообще сошлись очень легко. Было у них время пообщаться наедине, пока мужчины удалились в кабинет Звонарева выкурить по папиросе. Ну как наедине – с малюткой, которая, едва открыв глаза, тут же огласила дом громким криком здорового ребенка, требуя к себе внимания.

Итогом этого вечера было то, что совершенно легко и естественно они перешли на «ты». Понятно, что понятия, нравы, но друзьям так было проще, Лену они уже считали своей, а со своими чего чиниться, величая по батюшке, – ее это тоже ничуть не задело и не покоробило. Вот так она обрела новую родню, только виновника этого события не было, и что с ним, оставалось неизвестным. Господи, как же тяжело. Хоть бы весточку прислал. Ну что с него возьмешь: медведь – он и есть медведь.

Часть шестая. 1903 год.

Глава 1. Рыцари плаща и кинжала.

Майор Генерального штаба Японской Императорской армии Ямомото, переодетый обычным китайцем, прошелся мимо ворот, за которыми находилась территория одного из заводов концерна «Росич». Этот концерн появился сравнительно недавно, но то, как он бурно развивался, и особенно та таинственность, что окружала его, не могли не заинтересовать разведчика. В самом деле, что скрывалось за этим высоким забором? Все самые новейшие разработки появлялись, обставленные помпой и хвалебными, или наоборот, статьями в газетах. Русские не делали секрета из своих военных новинок, выставляя их на всеобщее обозрение. Мало того, несмотря на натянутые отношения с Японией, устроили самую настоящую экскурсию на верфи, где строились их новейшие корабли. Позволили облазить их от киля до клотика, охотно отвечая на все вопросы, и при этом даже не задумывались что-либо скрывать.

На сегодняшний день только в Японии соблюдали строжайшую секретность. И вот в этом концерне со странным названием. Хотя, если задуматься, странного в этом названии было не так уж и много – оно само указывало на то, какой именно позиции придерживаются его учредители. Дать такое пафосное название могли либо законченные лицемеры, либо настоящие патриоты. Судя по политике концерна, здесь имело место именно второе.

Что скрывается за забором этого завода и того, что совсем недавно возник в Порт-Артуре? Что прячется за стенами большого здания на окраине города, в котором, он это знал точно, работает множество специалистов из самых различных областей? Большое здание, немалая территория с самыми разными постройками и опять же высокий забор и серьезная охрана. Чем там занимаются? Не имея возможности проникнуть на территорию, он однажды уже даже попытался натравить на них жандармский корпус: проще добыть сведения оттуда, чем от представителей концерна. Но результат нулевой. Жандармы, понятное дело, облазили всю территорию, залезли в каждый закоулок, но ничего предосудительного не выявили. Оставалось вновь попытаться самостоятельно проникнуть за забор.

Подойдя к проходной, китаец вошел в гостеприимно открытую дверь и столкнулся с препятствием в виде непонятной конструкции, которая, как видно, проворачиваясь вокруг оси, позволяла пройти только одному человеку. За окном почти во всю стену – сидит дюжий молодец. Нет, он не отличается ростом атланта, но видно, что мужчина крепок и… тренирован. Ямомото сам был хорошим бойцом и в рукопашной, не прибегая к оружию, мог уложить сразу нескольких противников, а потому родственную душу распознал сразу и безошибочно. И это сторож!

– Моя хоти лаботай.

– Чего тебе, китаеза? – приветливо улыбнувшись, проговорил мужчина, что совсем не вязалось с его пренебрежительным обращением.

– Моя хоти лаботай, твоя бери.

– А-а вон ты о чем. Тогда тебе в контору. Вон там видишь вход в здание, вот туда и иди, – указал охранник на здание, вход в которое осуществлялся непосредственно с улицы.

– Туда?

– Да-да, туда.

– Халасо. Сипасибо.

– Да чего уж там, вали давай.

На проходной административного здания его также остановил молодой и крепкий охранник. Да и вообще охрана здесь, как заметил Ямомото, сплошь и рядом состояла из крепких молодых ребят, к тому же по их внешнему виду никак нельзя было сказать, что они глупые и недалекие люди. Уже это казалось само по себе весьма странным. Во всем мире охрана предприятий, за исключением охраняемых военными, состояла из уже немолодых людей, так как была далеко не престижной и весьма плохо оплачиваемой.

Однако здесь все было совершенно иначе. Насколько удалось установить Ямомото, охранники концерна получали высокое вознаграждение. К тому же они все были тренированными бойцами. Однажды он случайно оказался свидетелем того, как двое охранников подрались в трактире с несколькими мужчинами, и то, что он увидел, его весьма поразило. Их движения были отточенными и выверенными до автоматизма, что говорило о длительных и упорных тренировках. В их стиле борьбы было что-то от восточных единоборств, но в то же время и ничего общего. Ничего лишнего, только выверенные движения, способствующие скорейшему выведению из строя противника, – что-то говорило ему о том, что пожелай молодые люди – и никто из того трактира не вышел бы живым.

Охранник по ТЕЛЕФОНУ вызвал кого-то на проходную. Вскоре перед Ямомото появилась молодая девушка, которая на вопрос китайца ответила, что в настоящий момент вакансий не имеется. Незадачливому искателю рабочего места пришлось уйти несолоно хлебавши, скороговоркой высказывая, как он разочарован тем, что не нашел работу. Майор же Ямомото лишний раз удостоверился в том, что он прав, обратив свое внимание на этот странный концерн, вот только ключик пока подобрать никак не удается, ну да, как говорят русские, «Лиха беда начало».

После неудачной попытки устроиться на работу Ямомото направился прямиком на квартиру, которую использовал для своей деятельности и перевоплощений, – в будущем они получат название конспиративных, но пока таковое за ними не закрепилось, а разведывательные службы делали только первые шаги, переходя от шпионов-одиночек к разветвленной и налаженной системе.

К его удивлению, на квартире его уже ждали, и не кто-нибудь, а его непосредственный начальник полковник Кагивара. Что и говорить, случай из ряда вон. Полковник был личностью весьма занятой и совмещал свои обязанности офицера Генерального штаба с обязанностями помощника консула. К тому же посещение этой квартиры в одном из доходных домов ему как бы противопоказано: не следует афишировать свою связь с различными сомнительными личностями, а именно эту роль сейчас играл Ямомото: экспромт с работником-китайцем был целиком и полностью его инициативой.

– И чем вы занимались в столь странном наряде?

– Наряд не столь уж и странный. Если вы не в курсе, то мне нередко приходится переодеваться подобным образом. Специфика работы, знаете ли.

– Мне и без ваших напоминаний известна специфика вашей работы. Но вы так и не ответили на мой вопрос.

– Я пытался устроиться на работу на завод концерна «Росич». Но, к сожалению, безуспешно – со мной даже и разговаривать толком не стали, судя по всему, азиатов туда вообще не берут. Во всяком случае, на заводы, чего не скажешь об их предприятиях на побережье Охотского моря.

– Насколько мне помнится, у вас совсем другая задача, и она поставлена совершенно конкретно. Установить, в каком состоянии в настоящее время находятся русские военные корабли, каков уровень боевой подготовки личного состава матросов и офицеров. Состав, вооружение и боевая подготовка русских сухопутных войск, состояние укреплений Владивостока. Я ничего не напутал, господин майор?

– Нет. Вы совершенно четко и кратко обрисовали поставленную мне задачу. Но прошу вас заметить, что вся моя агентурная сеть в настоящее время занимается выполнением именно этой задачи. Небольшое отступление я позволил только себе, это моя личная инициатива.

– Что же, хорошо, что ваши амбиции не перехлестывают через край. Однако объясните мне, майор, чем же этот завод так привлек ваш интерес? Да еще настолько, что вы не поленились натравить на них русских жандармов. Да-да, я в курсе. Неужели вы думаете, что я стал бы по пустякам навещать вас на этой квартире?

– Не только завод, а весь концерн в целом. Судите сами. Концерн возник не более трех лет назад. Возник из ниоткуда. Вдруг. Без каких-либо предпосылок к этому. Из всех его предприятий раньше не существовало ни одного, но теперь они не только существуют, а стремительно развиваются. Этот экономический монстр растет просто небывалыми темпами. Его политика в отношении Японии весьма агрессивна. Если другие компании и дельцы стараются всячески поддерживать с нами добрые отношения, то представителям этого концерна до нас нет ровным счетом никакого дела: хотите – покупайте нашу продукцию, хотите – нет. Однако при этом вот уже два года, как добыча рыбы в районе Камчатки практически полностью находится в руках русских, концерн попросту выдавил из этих вод наших рыбаков. Именно стараниями учредителей этого концерна была создана промысловая стража, которая самым тесным образом сотрудничает с представителями концерна. Все конфискованные суда чудесным образом становятся собственностью концерна, а Япония терпит чудовищные убытки. Они при необходимости даже не гнушаются применять оружие.

– Я не вижу в этом ничего необычного. Русские хотят сами разрабатывать золотую жилу, которая к тому же находится на их территории. Как вы отнесетесь к соседу, который войдет в ваш сад и будет открыто, не стесняясь, собирать плоды с ваших деревьев?

– Но ведь русские политики столько лет делали вид, что ничего не замечают, и позволяли нам делать то, что нам заблагорассудится.

– И вас насторожило то, что появился один, который вдруг прозрел и решил сам использовать то, что по праву принадлежит России?

– Эти земли исконно являются японскими.

– Ну хорошо, хорошо, эти земли японские, но сейчас они принадлежат России, это на сегодняшний день принимается всем мировым сообществом.

– Ладно. Допустим, что с рыбными промыслами все ясно. Но для чего на заводе столь серьезная охрана? Это не простые сторожа, а молодые, крепкие и хорошо тренированные бойцы. Содержание такой охраны вылетает в копеечку – для чего это нужно? Почему невозможно подступиться ни к одному рабочему или инженеру с завода? Мне ведь так и не удалось завербовать ни одного. Почему на работу не принимают азиатов? Ведь это дешевая рабочая сила, от которой никто не отказывается, даже военные на постройке военных объектов или при ремонте кораблей. Насколько мне удалось выяснить, перемещение рабочих по территории завода строго ограничено, иными словами – они могут находиться только на своем рабочем месте, и зачастую токарь, вытачивая деталь, понятия не имеет, где она используется, у него есть четкие размеры и шаблон – и это все, он понятия не имеет, что делает. Для чего нужны такие меры безопасности?

– Просто им есть что скрывать. Но это не значит, что это должно всерьез интересовать ВОЕННУЮ разведку. Эти русские, в отличие от остальных, умеют хранить свои коммерческие тайны. И я уважаю их за это. Знаете, за все время беседы вы ни разу не упомянули ничего, что хоть как-то косвенно было бы связано с военной областью.

– А что вы скажете на то, что несколько военных систематически бывают на той территории, которую они так странно называют «научно-исследовательский институт»? Что они там исследуют?

– Да мало ли что. Русские офицеры вообще весьма любознательны и разносторонни, многие открытия, кстати, были сделаны именно русскими морскими офицерами. Ну и что им это дало? Мне, как и вам, известно, что многие офицеры в настоящее время составляют немалую часть студентов Восточного института, в основном молодежь. Это вам тоже кажется странным?

– Хорошо. А эта новинка, которую построили на судоремонтном заводе в Порт-Артуре?

– Вы о сторожевом корабле для промысловой стражи?

– Именно.

– И что же вас насторожило в этом кораблике?

– Вот и вы туда же. Гладкий корпус, выкрашенный в нарядный белый цвет, зализанные непривычные очертания с высоким полубаком и острым форштевнем, который не несет перед собой буруна. Со стороны смотрится просто красиво. А кто-нибудь обратил внимание на то, что корпус этой яхты будто целиком отлит из одного куска стали?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что, когда я рассматривал яхту с помощью морского бинокля, я не увидел на ее корпусе ни одной заклепки.

– Сварной корпус. Новинка, которая появилась в Нижнем Новгороде, на заводе судостроителя Калашникова. Правда, он изготавливает корпуса барж. Не надо на меня так смотреть. Да, нам, разумеется, об этом известно, но данное направление признано бесперспективным. Одно дело речные баржи, и совсем другое – морские суда, нагрузки, знаете ли, совсем разные. Но, как видно, эти русские решили поэкспериментировать и построить сторожевик, правда, до этого специальных кораблей для подобных целей не строили, но, вероятно, учредители концерна решили, что это имеет смысл. Возможно, они и правы, а возможно, ошибаются. Посмотрим, что из этого получится, и тогда, быть может, возьмем это себе на вооружение; если же идея бесперспективна – то пусть в трубу вылетят их деньги.

– А вы обратили внимание, что на полубаке и юте вполне гармонично смотрелись бы орудия? Правда, непонятно, куда возможно установить минные аппараты.

– Миноносец?

– Именно этот вывод напрашивается сам собой, если еще вспомнить и то, что среди офицеров, довольно часто посещающих этот их институт, замечены некто капитан второго ранга Науменко, который стоял у истоков создания миноносок, и лейтенант Назаров, который еще чуть больше трех лет назад предлагал усовершенствование двигателей самодвижущихся мин и даже был за это премирован.

– Мало того, он усовершенствовал свой же двигатель. Как видите, цель его посещения ясна. Но усовершенствование не было принято к исполнению, это мне известно совершенно точно. Обуховский завод и завод Леснера, где производят эти мины, под плотным наблюдением наших агентов.

– А «Росич» – нет.

– Думаете, какая-то хитрость со стороны русских?

– Не исключаю такой возможности.

– Хорошо, допустим, это миноносец. Где, по-вашему, могут расположиться минные аппараты? Я видел это суденышко, и поближе чем вы, – там их негде расположить. Артиллерия вполне вписывается, но она и предусмотрена: там будут установлены два семидесятипятимиллиметровых орудия, которые еще не готовы. Во время войны он вполне может быть использован как минный тральщик. Вы можете возразить, указав на то, что подобное вооружение для промысловой стражи не нужно, но опять ничего странного – да, для того, чтобы гоняться за рыбаками, китобоями и промысловиками, выбивающими морского зверя, артиллерия как таковая не нужна, или достаточно и одной пушки, но корабли двойного назначения придуманы далеко не русскими. Что же касается патологической скрытности этих русских, я уже вам говорил, что они просто умеют скрывать свои коммерческие секреты. Уверен, в скором времени они начнут выдавать одно открытие за другим. Возьмите отбойные молотки. Они никому не продают лицензии, а занимаются производством сами, потому что хотят зарабатывать на своих открытиях. Сейчас они всячески вкладывают деньги в развитие своих предприятий, и я уверен, что вскорости последует не просто обнародование их достижений, но и налаженное их производство. Они тратят большие средства, чтобы получить гораздо больше. Ничего странного я в этом не вижу. Также не вижу, как это может повлиять на военный потенциал русских на Дальнем Востоке, а именно это нам необходимо установить в первую очередь.

– Но я уверен, что это миноносец!

– Хорошо, пусть это миноносец, но что это меняет? Ну, успеют они построить еще пару корабликов. Ну, будет у русских на три миноносца больше, чем сейчас. Погоды это не делает. Войны на море выигрывают не миноносцы, а калибр и броня.

– Но эти маленькие бестии вполне способны подкрасться и ударить в спину стальному монстру.

– Точно так же, как и наши. Кстати, насколько мне известно, скорость сторожевика не превышает двадцати пяти узлов, что вполне достаточно, чтобы гоняться за браконьерами… Вам напомнить, какова скорость у наших миноносцев? К тому же они превышают русский по водоизмещению минимум на сто тонн. Война есть война, и без потерь она не обходится. К тому же, возможно, вы не обратили внимания, но отопление котлов у него нефтяное.

– Конечно, обратил, а значит, они не могут быть обнаружены днем по дымам.

– А как вы считаете, сколько необходимо нефти, чтобы эффективно использовать только один подобный корабль? Здесь, на Дальнем Востоке, у русских нет таких запасов. Эта идея русскими, да и не только ими, муссируется уже не первый год, да только результаты пока неутешительны. Многие строили корабли с нефтяным отоплением, да только потом переводили их на уголь.

– Но…

– Знаете, Конфуций как-то сказал: «Тяжело искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет». Лучше и не скажешь. Значит, так. Я вам приказываю: займитесь выполнением ваших прямых обязанностей. «Росичем» займемся после войны.

Глава 2. На страже интересов концерна.

Какого черта! Куда его привели? Если бандиты, то отчего не обчистили прямо там, на улице? Места он выбирал глухие, так что куда проще было обокрасть ночного путника, а не возиться, волоча его в неизвестном направлении. Вообще это больше походило на какое-то похищение. Схватили, затолкали в рот кляп, на голову мешок, связали и потащили. Нет, не поволокли, не заставили куда-то идти, а понесли на руках, и все время бегом. Они не раз и не два делали повороты – то налево, то направо, – это он чувствовал, но и предположительно не знал, куда его несли: даже если опустить тот момент, что в том районе города он плохо ориентировался, составить представление, в каком направлении его утащили, он не мог.

Господи, да за что же ему это все. Он ведь простой инженер, выпускник электромеханического института, подвизавшийся работать в лаборатории каких-то непонятных меценатов, собирающих вокруг себя специалистов из многих областей и предоставивших возможность заниматься любимым делом. Они взяли на себя не только финансирование исследований, но и выплату жалованья – немаленького, надо заметить! – и предоставление самого разнообразного оборудования – не сразу, окраина империи все же, – но по первой же возможности, и старались с этим не затягивать.

Единственное, что было плохо, – так это их кабальный контракт. Подумать только, ему возбранялось обнародовать результаты своих же исследований. Тогда, в начале пути, это казалось несущественным. Подумаешь, пять лет. Да за такой срок не достичь никаких существенных результатов, а уж в новейшем направлении радио, которым нигде в мире еще никто не занимался, и подавно. Тогда было главным то, что ему предоставляется возможность работать, остальное – мелочи. А поди ж ты, все срослось, и теперь его передатчик вполне исправно работает, и никакому искровому аппарату такие возможности даже не снились. Но едва он заикнулся о том, чтобы обнародовать свои достижения, как ему сунули под нос тот самый контракт. Это что же получается: он не имеет права на свое же открытие? Хорошо, они работали вдвоем, но ведь и его соратнику в этом отказано. Безобразие. Да какое они имеют вообще право!

Только теперь он обратил внимание, что их, оказывается, плотно опекает какая-то служба безопасности. Он, конечно, наблюдал на территории крепких парней, которые занимались охраной. Ну, охраняют – и пусть. Но, как выяснилось, все не так просто. Выехать в город не возбранялось, вот только к чему вам утруждаться, искать извозчика – пожалуйте в пролеточку с кучером, да сколько захотите, столько и пользуйте, кучер в полном вашем распоряжении. Не хотите занимать коляску института – похвально, вот извольте, тогда вам извозчик. Оказывается, в их районе было порядка дюжины извозчиков, да только всем остальным сюда ход был заказан: за этим они же и присматривали со всей строгостью. Поначалу все было вроде понятно: не хотят делиться своим заработком с другими. Но, как выяснилось, они практически и не ездят никуда, а торчат целыми днями на улицах: когда-никогда кто-то соберется в центр, а как поедет – так извозчик все время поблизости, чтобы, значит, куда барин или барыня изволит, пролеточка всегда под рукой, а цены в сравнении с городскими извозчиками – так просто смешные. Но всему есть своя цена, и такой вот предупредительности и дешевизне тоже.

Когда он это понял, то понял и то, что его попросту обкрадывают. Его детище, опытные образцы которого уже были готовы и, насколько он понимал, делались еще, уже где-то используется, а он как получал жалованье, так и продолжает получать. Была премия, за каждый новый комплект ему также выплачивается вознаграждение, но как это все мелко. Где баснословные прибыли, где мировое признание? НИЧЕГО. Решение порвать оковы и вырваться из этой клятой кабалы крепло с каждым днем, пока наконец он не решился. Семья? А что семья? Вот устроится на новом месте и вызовет их, денег у них предостаточно, кое-что скопилось, так что полгодика всяко-разно продержатся, а там – и слава, и безбедное существование, и полная свобода. Билет на первый утренний поезд он купит без проблем, а там – ищи-свищи ветра в поле. Благо Транссибирская магистраль заработала и весь путь до Санкт-Петербурга займет не больше двадцати дней, не то что на пароходе. И откуда взялись эти разбойники? А главное, что им нужно?

Мешок с его головы сорвали, ничуть не церемонясь и не думая об его удобствах. Грубая мешковина сильно оцарапала и обожгла нос, заставив дернуть головой и вскрикнуть… ну как вскрикнуть – эдак нечленораздельно замычать. Столь же бесцеремонно выдернули кляп. Больно! Казалось, зубы вот-вот вырвут с корнями – вполне возможно, во всяком случае: один из зубов зашатался. Может, еще укрепится?

Однако все посторонние мысли о неудобствах и болезненных ощущениях развеялись, как утренняя дымка, когда он все же сосредоточил свой взгляд и смог рассмотреть, что же творится вокруг. Он сидел на стуле перед вполне приличного вида столом, вот только помещение, в котором он находился, больше напоминало камеру в подвале или каземат. Стыло и неуютно. Но не это заставило его встрепенуться, а человек, сидящий напротив. Поговаривали, что начальник охраны раньше был деловым – правда ли это, было неизвестно, во всяком случае ему, – но когда тот начинал смотреть своим внимательным изучающим взглядом, который, казалось, словно бур проникает в самые потаенные уголки, то становилось как-то тоскливо и неуютно.

– Здравствуйте, Викентий Павлович.

– Что все это значит, Андрей Викторович? Немедленно развяжите меня! – Уютно, неуютно – главное, что это не бандиты, а значит, все страхи побоку. Существует закон, и у него есть права.

– Эк вы, Викентий Павлович. Ничего, посидите пока так, может, ума-разума наберетесь. А расскажите-ка, любезный, куда вы собрались?

– Не смейте разговаривать со мной подобным тоном!

– Заткнись, тля! Ты что же думал, я тут расшаркиваться буду перед вором? Не надо на меня так смотреть. Именно вором. – Он не повышал голоса, говорил тихо, цедя слова сквозь зубы, но от этого становилось жутко. Потом он вновь перешел на вежливый тон, который, впрочем, уже никак не мог обмануть инженера. – Викентий Павлович, вы отчего-то решили, что ваши достижения в области радио являются вашей собственностью? – О как, а правда ли, что он в прошлом бандит? Откуда было ему знать, что Варлам, а это был именно он, весьма серьезно занимался самообразованием? – Вынужден вас разочаровать. Вам знакома эта бумага? Да-да, это ваш контракт. Так вот там все прописано черным по белому, и насчет неразглашения в том числе. Если же вспомнить о том, что вам выплачивали солидное жалованье, и именно за то, чтобы вы занимались вашими опытами, стало быть, были наняты для выполнения именно той работы, которой и занимались. О том, что вы работали не один, что вас обеспечивали всем необходимым, не считаясь с затратами. В свете этого скажите, пожалуйста, сколько в том, что вам удалось ОБЩИМИ усилиями, именно вашего?

– Как минимум я могу рассчитывать на признание, разумеется, с Анатолием Андреевичем, – все же вспомнил он про второго инженера.

– Конечно, можете. Но давайте опять обратимся к вашему контракту. Вы получаете на это право только через пять лет после достижения положительного результата. А сколько прошло? Едва полгода минуло. Так что налицо нарушение контракта.

– Ну так подайте на меня в суд.

– …А заодно обнародуйте то, что я украл. Так получается? У нас свой спрос за нарушение слова.

– Ч-что вы им-меете в виду? – Тон, которым заговорил Варлам, совсем не понравился молодому человеку.

– Не то, что вы подумали. Сергей Владимирович выступает против каких-либо крайних мер. Впрочем, я с ним согласен – не бандиты же мы, в самом-то деле.

– Он в курсе?

– Так же, как и я в курсе того, что во многом вам удалось ваше открытие благодаря подсказкам Звонарева. Есть у него дар замечать очевидные вещи, мимо которых способны пройти толпы профессоров. Вы не находите?

– И что со мной будет? – Голос изобретателя совсем сник.

– Ссылка. Отправим вас и вашу семью в Магадан. Будете там жить и работать. Нам спокойнее – и вы целее, а как срок выйдет, то получите право на обнародование своих достижений – понятное дело, что вместе с Анатолием Андреевичем и Сергеем Владимировичем. Конечно, если вас за это время опять угораздит заняться какой-либо секретной разработкой концерна, то последует следующий контракт, со всеми вытекающими. Понятно, что на прежнее он уже не распространится и вы сможете с достоинством почивать на лаврах.

– Вы это серьезно? Вы хотите сказать, что концерн узурпировал права на мои мозги, теперь они его собственность?

– Нет, этого я не говорил. Если вы будете работать, не прибегая к помощи концерна, то бога ради: все ваше ваше, но если иначе, то милости просим следующий контракт. Не надо смотреть на нас как на рабовладельцев, нормальные условия, к тому же там имеется пункт, согласно которому этот срок может быть уменьшен, а вот об увеличении его ничего нет. Так что собирайтесь в путь-дорожку. Через неделю в Магадан уходит шхуна – отправитесь на ней. Господи, да не расстраивайтесь вы так. Ну хорошо. Поступим мы с вами по закону. Вы что же думаете, что отделаетесь легким испугом? Не смешите меня.

– Вы это о чем?

– Как минимум о долговой тюрьме. Или у вас найдется та сумма, которую выставят вам в ходе судебного разбирательства? Почитайте повнимательнее контракт, который вы подписали собственноручно. Так что собирайтесь-ка вы в Магадан. Поживете там, охолоните. Кстати, составите компанию Варакину.

– Он же добровольно…

– Конечно, добровольно. Вот и вы добровольно. Или будете настаивать на суде? Вот и ладушки. И примите мой совет: в следующий раз, когда станете подписывать какие-либо документы, внимательно их читайте. Не все такие добрые, как мы, иные могут и по судам затаскать, и без портков оставить.

Глава 3. Свет в окошке.

Антон сидел в кабинете Звонарева, нещадно дымя папиросой, словно крейсер, выжимающий из машин все, на что они способны. В помещении уже было впору вешать топор – можно, конечно, и окно открыть, чтобы проветрить, но он словно и не замечал ничего. Было у них в училище такое высказывание на тот случай, если кто вот так задумается: «Ушел в себя, вернусь не скоро», – эти слова как нельзя точно подходили к тому состоянию прострации, в котором он сейчас находился. А попросту говоря, он впал в ступор. И было отчего.

Вроде бы все нормально. Прииск в Авеково, там сейчас уже небольшой, домов на двадцать, поселок с постоянно проживающими семьями, дает стабильный и растущий год от года доход, если еще учесть укрываемое от казны золото и то, что уходит на фальшивую монету, то вообще неплохо получается. Фальшивка, правда, в оборот пускается только за границей: береженого Бог бережет.

Уже разросшийся до двух сотен дворов Магадан, уверенно занявший лидерство и оттеснивший Гижигу, тоже не стоит в стороне, давая стабильный доход. Рыболовный флот концерна вырос уже до полутора десятков шхун, пяти сейнеров и двух пароходов. Пароходы и шхуны раньше ходили под японским флагом и были конфискованы за браконьерство. А нечего вести себя в чужом доме как свинья – та, которая ноги на стол. Консервированная рыба и икра огромными партиями уходят в основном в Китай, меньше в Америку. Можно, конечно, и ближе, да вот только они не хотели завязываться с маршрутами через Желтое море, поэтому не ориентировались на более близкие маршруты. Японские предприниматели, если у них было на то желание, могли закупать продукцию концерна во Владивостоке. С Китаем торговля была налажена в основном по железной дороге. Многим такое поведение казалось странным, но друзья решили в своей деятельности все же учитывать будущую войну и, чтобы не потерять во время боевых действий, вынуждены были завязывать вот такие трафики, которые не будут прерваны войной.

Приносила свои немалые плоды и звероферма, разросшаяся до десятка тысяч зверей. Конечно, качество шкурок порой уступало тем, что добывались охотниками, – что ни говори, но воля – она и есть воля, в железной клетке не получить меха высшего сорта, но тем не менее товар был весьма востребован модницами в Москве и Санкт-Петербурге, а потому разлетался на ура, как горячие пирожки на морозе.

Не мог не радовать и Сучанск. Их практически вынудили заняться разработкой угольных копей, но сегодня сучанский уголек давал стабильный доход, причем раза в два больше, чем предполагалось изначально. Помогло то, что во время восстания в Китае там были реквизированы вспомогательные суда китайского флота, так что друзья смогли оторвать четыре парусных клипера, еще четыре шхуны, выкупленные из числа конфискованных у японцев, и переделали под углевозы. Вот и сосредоточился весь цикл, начиная от добычи и заканчивая транспортировкой во Владивосток и Порт-Артур, в их руках. Добыча угля благодаря внедрению новейших технологий была столь высока, что транспорт едва успевал перевозить черное золото. Доля ручного труда на шахтах была сведена к тому минимуму, к которому вообще можно было свести при наличии существующих технологий, ну и внедрений друзей, куда же без этого. Сам Сучанск насчитывал населения уже почти в десять тысяч человек, куда входили, понятное дело, не только горняки, хотя их и было больше половины, но также и рабочие механических мастерских, депо, железнодорожной станции и самой железной дороги, полноценной электростанции и других служб. Работы продолжались в круглосуточном режиме.

Появился и поселок с названием Находка. Население его едва переваливало за полторы тысячи, но тем не менее начало было положено. Сейчас велись работы по углублению дна, чтобы принимать суда с большим тоннажем. Благо хоть здесь все шло за счет казны.

Одним словом, пока этот регион полностью стал независим от привозного угля. Такая ситуация злила поставщиков, вдруг лишившихся рынка сбыта, ну да это их проблемы. А они постараются, чтобы такое положение дел сохранялось и впредь. Правда, потребность в твердом топливе росла день ото дня, но концерн, будучи основным поставщиком, на данный момент вполне справлялся с необходимыми объемами. Дальше потребуется расширение, и уже сегодня поднимается вопрос о прокладке как минимум узкоколейки от Сучанска до уссурийской ветки, но это забота казны, он больше в подобные игры играть не хочет. Конечно, на этом можно было бы неплохо заработать, однако распыляться не хотелось – не для того они ввязались во все это.

Во Владивостоке появился новый частный банк. Все верно, банк носил название «Росич», учредителями его были именно путешественники во времени, и он входил в концерн. Банк стал весьма популярным, так как имел два дочерних отделения в обеих столицах, это было весьма удобным для дальневосточных дельцов, имеющих свои интересы в средней полосе России.

Обернулось небывалой удачей и пребывание Гризли в Китае, а в частности, на ЮКВЖД. Одно дело, что он смог ознакомиться вплотную с будущим театром боевых действий, организовать деятельность топографической экспедиции, что позволило заполучить подробнейшую карту Маньчжурии, в особенности Ляодунского полуострова, а также предстоящего морского театра будущей войны. И совсем другое – получение огромного количества различных станков, доставшихся России в результате репараций, после подавления восстания «боксеров», по цене обычного металлолома – не без взяток, но все же экономия получилась настолько большой, а станков настолько много, что удалось расширить завод во Владивостоке, построить новые цеха, которые заполнились всем этим добром. Построить судоремонтный, а по сути одновременно и судостроительный, завод в Порт-Артуре. Там же уже был заложен большой сухой док для принятия в ремонт броненосцев – на этом настоял Звонарев. Понятно, что для флота хорошо иметь сухой док, способный вместить в себя любой корабль эскадры, – это позволит сильно снизить сроки ремонта поврежденных кораблей, но Сергей очень изменился: его в первую очередь интересует то, сколько они смогут на этом заработать. Что поделать, формулу «кому война, а кому и мать родна» не они придумали. Гаврилова и Песчанина несколько смущал подход друга, так как у того проявился неуемный интерес к деньгам, но с другой стороны, ставить ему это в вину они тоже не собирались.

Гаврилову удалось также обследовать склады в Дальнем и Порт-Артуре. Это уже Антон сам вспомнил и послал ему весточку. Там удалось обнаружить очень много всего интересного, а в частности – просто огромное количество различного вооружения и снаряжения, доставшихся России от Поднебесной. От озвученного Семеном становилось просто не по себе: сколько же всего досталось японцам, после того как русские войска оставили Дальний абсолютно нетронутым! И все это можно было выкупить просто по смехотворным ценам, практически даром и как не пойми что. Так, например, в ящиках с надписью «Китайские пожарные машины» Гаврилов обнаружил шестнадцать пулеметов. Но они решили пока не нарываться. Если всплывет то, как они занимаются незаконным оборотом оружия, а это непременно всплывет… Лучше не надо.

Возникли сложности с рабочими для обоих предприятий, так как потребность в них возросла в разы. Но тут друзья занялись беззастенчивым сманиванием всех, до кого могли дотянуться, организуя бесплатный проезд и выдачу подъемных за свой счет.

В Порт-Артуре был собран первый эсминец новой постройки, со сварным корпусом. Спасибо Калашникову, который сумел довести свой сварочный аппарат до нужной кондиции и наработать необходимый для этого опыт. Другое дело, что это пока по большому счету оставалось невостребованным. Корпус собрали в рекордно короткие сроки, отчего судостроитель концерна, теперь скорее все же кораблестроитель, буквально впал в ступор. Только сейчас ему стало понятно, почему при проектировании от него требовалось рассчитывать крепление деталей стык в стык. Газо– и электросварка поставила все буквально с ног на голову. Головной эсминец они смогли построить и ввести в строй за шесть месяцев, последующие должны были пойти быстрее и строиться примерно за пять. Технологические процессы были уже отработаны, у людей наработан какой-никакой опыт – может, первую серию и не осилят в пятимесячный срок, но следующую точно. Пять вымпелов – это хорошо, но девять – еще лучше. Друзьями изначально рассматривался вопрос о строительстве завода, способного заложить одновременно четыре миноносца.

Завод получался каким-то смешанным – так сказать, комплексное производство. Здесь планировалось организовать именно судоремонт, так как о закладке полноценной верфи не могло быть и речи. «Росичи» здесь должны были только собираться, а детали этих «конструкторов» поставлялись из Центральной России. На Дальнем Востоке не было своего металла, так что все заказывалось на заводах в России, затем доставлялось в Одессу, а оттуда пароходом уже в Порт-Артур, где и осуществлялась сборка. Сложно. Дорого. Но по-другому было нельзя, так как «росичи» нужны были именно на Квантуне, даже не во Владивостоке.

Предполагаемые трудности с нефтяными котлами тоже удалось разрешить. С военно-морским ведомством был подписан контракт на разработку котлов с нефтяным отоплением. Контракт жесткий. Все работы производились только за счет концерна, более того, в случае неудачи они должны были за свой счет вновь перевести выделенный им под это миноносец на угольное отопление и плюс уплатить солидную неустойку. Но обошлось. Машинокотельная установка работала как часы – не сразу, пришлось изрядно помучиться, не раз переделывать, но как результат получили изделие, значительно опередившее все известные аналоги, а главное – сэкономить время. Кстати, затраченные деньги должны были вернуться, и похоже, что они еще будут и в прибытке, так как сейчас решался вопрос о переделке кораблей на нефтяное отопление, во всяком случае, миноносцев. Но решение затягивалось, так что когда оно будет принято и последует заказ, было непонятно. А вот законченный проект и отработанное производство котлов для их катеров были уже готовы.

В связи с повысившимся аппетитом, пришедшим во время еды, они полностью отказались от задумки реконструкции «Новика». С другой стороны, он и так хорош, кое-какие новшества они предложат: согласятся – хорошо, не согласятся… Да нет, согласятся.

Это все, что относилось к хорошему. Но было и плохое. Суммарный чистый доход всех их предприятий в прошлом году дошел до двух миллионов. В этом году, с учетом вложений в расширение производств, он должен был составить три миллиона. Большая сумма, просто огромная. Но этих денег им было явно недостаточно, иными словами – они постоянно испытывали финансовый голод. До этого года концерн наращивал мощности, а потому большие средства уходили на рост производства. В этом году с ростом решили повременить.

Как показала практика, постройка эсминца обошлась в триста пятьдесят тысяч. И это без учета вооружения. Нужны были торпедные аппараты, орудия, боеприпасы, торпеды. Вооружение обошлось чуть не в сто тысяч, торпедные аппараты были закуплены нелегально. Риск. Но по-другому никак не получалось. Для сторожевиков промысловой стражи совсем не типично иметь минное вооружение, даже артиллерия – и та была избыточной. Сейчас оно находилось уже во Владивостоке, в трюме шхуны, которая должна сопровождать головной эсминец: монтировать вооружение будут уже в Магадане. Необходимы были артиллерийские и торпедные стрельбы. Опять удовольствие не из дешевых.

Уже налажено производство пулемета Горского. Патент получен еще не был: Песчанин решил не светиться раньше времени, – ну сделают они это за пару месяцев перед войной, военное ведомство, как обычно, отклонит новое оружие. А к чему новый пулемет, если есть «максим», вполне отвечающий требованиям, да и на тот многие косились из-за его непомерного аппетита, с которым он потреблял боеприпасы. Но так было задумано, чтобы не возбудить преждевременных подозрений. Так вот, прошедший жесточайшие полевые испытания «горский» уже производился на заводе во Владивостоке – небольшими объемами, всего тридцать штук в месяц, но это были невосполнимые затраты, так как пока не приносили никаких прибылей. Тут нужно заметить, что по просьбе Песчанина Горский разработал новый станок для «максима» – тот самый станок, который ассоциировался у друзей с этим оружием. Но идея также пока легла под сукно, так как Россия еще не имела лицензии на производство пулемета, хотя опытный экземпляр станка был изготовлен и всесторонне испытан.

Точно такая же ситуация была и в цеху по производству оптических приборов. Линзы – надо заметить, дорогой товар – по заказанным размерам поставлялись из Германии. После сборки эта продукция, дальномеры, специальные приборы наблюдения в ночное время с большими линзами, попросту складировались и лежали мертвым грузом. Исключение – прицелы для снайперских винтовок, которые уже вовсю проходили войсковые испытания в учебном центре. А предстояло еще наладить производство орудийных прицелов. Сейчас нужно испытать имеющиеся опытные образцы. Как они поведут себя на орудиях, было пока неизвестно. Опять минус.

Есть цех, в котором уже наладили производство гирокомпасов. Ну как наладили – собирали по одному прибору в месяц. Хорошо, если сумеют к началу войны укомплектовать хотя бы эсминцы. Опять же производство гидрофонов и радиостанций. Без этих приборов ночным охотникам никак нельзя. И вновь минус. Не реализуется сейчас эта продукция, но к реализации готова, испытания прошла. Правда, этим летом им предстоят испытания на грани, но Антон отчего-то не сомневался в успехе.

Производились комплектующие, для того чтобы в условиях Порт-Артура можно было произвести модернизацию торпед. Лейтенант Назаров все же сумел добиться стабильного результата. Он представил свое новое детище, но все вновь обошлось патентом и премией. Сейчас он опять тянул службу, время от времени посещал институт, продолжая изыскания, – он и понятия не имел, что его идея уже реализуется, в полной тайне от всех.

В Порт-Артуре уже полным ходом шло производство мин к минометам. Самих минометов калибром восемьдесят два миллиметра было изготовлено уже четыре десятка. Война план покажет. Нужно будет изготовить еще? Не такое уж и сложное изделие, наклепают по ходу дела. А вот насыщать склады боеприпасами уже необходимо. Пока делались только болванки и готовились взрыватели, которые в последующем предстояло набить взрывчаткой и вышибным зарядом, специально для этого был закуплен порох и складирован до поры. Взрывчатка не закупалась из соображения безопасности: трудно скрыть ее поставки в больших количествах, но самое главное – это ее дороговизна. Так как это производство тоже не приносило никаких доходов. Такая же ситуация была и с противопехотными минами, и с ручными гранатами. Готовились только корпуса, без начинки. Но все это требовало финансовых вложений, как и закупка под это все металла. Правда, здесь было попроще, чем, скажем, с «росичами», так как скупался металлолом, который впоследствии перерабатывался, но и он доставался не бесплатно.

Вопрос по взрывчатке был решен, и стоил он десять тысяч. Пироксилин сейчас в избыточном количестве поступал на артиллерийские склады, где аккуратно складировался на длительное хранение. Вовремя подсунутая взятка интенданту решила вопрос, который мог возникнуть в будущем, – от него и требовалось-то слегка завысить количество в заявке. Ничего, бог даст, и морских мин будет достаточно, не то в известной истории уже к лету чуть не две трети выставляемых мин были обманками, призванными держать в напряжении японских моряков.

В настоящий момент было уже закуплено и находилось на пути оборудование для организации цеха по производству патронов, станки заграничные – самые современные, а значит, и чертовски дорогие. Солдат без боеприпасов или вынужденный считать каждый патрон – уже не солдат в полной мере. К тому же они планировали вводить пулеметы, а уж сколько боеприпасов будут расходовать они – это вообще песня. И опять: производство-то они наладят, а вот смогут ли начать реализацию? Сомнительно, казна все же отдает предпочтение казенным заводам. То есть до начала боевых действий на сухопутном фронте придется работать на пополнение складов. За определенную мзду можно будет втюхать некоторое количество военным, но вряд ли много, так что производство априори убыточное.

Хорошо хоть в деле подготовки кадров удалось снизить свои расходы. Правда, это относилось только к детским приютам. Один устроили в Магадане, подальше от посторонних глаз. Не нужно было никому видеть, чем именно занимаются мальчики в том заведении. А готовили из них дальномерщиков, радистов, акустиков, машинистов-турбинистов и операторов котельных установок, обучая работать с новшествами, которые собирались применить в этой войне друзья. А главное, готовился полный экипаж для головного эсминца, который должен был заявить о себе настолько громко, чтобы морское ведомство все же обратило свое внимание на новинку.

Для особо любопытных меценатов был доступен приют для девочек в Порт-Артуре. Он ничего секретного собой не представлял. Из них готовили самых настоящих сестер милосердия. А что? Чем не занятие для девочек? Вот только этим соплюхам предстояло использовать свои знания на деле и повзрослеть гораздо раньше положенного. Жестоко отправлять детей, и тем более девочек, на войну, но Песчанин знал, насколько плохо было с медицинской помощью в прошлой истории, а надлежащий уход вернет в строй никак не меньше одного лишнего батальона. Мало? Может, и так, да только лучше один лишний батальон, чем его отсутствие. Тем более что на передовую их посылать никто не собирался, ну а если от бомбежки… Об этом думать не хотелось. Песчанин прятался за высказыванием: «Война все спишет». Понятно, что его применяли несколько в ином ракурсе, ну да каждый понимает эти высказывания в своем восприятии.

В магаданской же глуши прошедшие обучение у Гаврилова и приобретшие боевой опыт унтера готовили подразделения диверсантов. Также было подобрано два десятка инородцев из якутов и чукчей. Смешно? А белку в глаз, чтобы шкурку не попортить, не смешно? Песчанин собирался ввести в эту войну снайперов – не просто хороших стрелков, а подготовленных бойцов. Вот только мало подобралось народа. Да и накладно. Главное, показать эффективность, а там пусть умные головы с лампасами на штанах решают.

Сам Семен занимался с дюжиной парней, прошедших строжайший отбор, готовя из них боевых пловцов. Сейчас они пока уединились на заимке, где проходили курс боевой подготовки и изучали матчасть, гидрокостюмы, акваланги, скутера. Звонареву удалось-таки получить более или менее приемлемые аккумуляторные батареи, которые позволяли пловцу передвигаться со скоростью три узла, максимальная дальность хода получилась три мили. Для того, что они задумали, – более чем достаточно.

Уже через месяц планировался выход яхты, специально закупленной для этой цели, в ней оборудовали специальную шлюзовую камеру для скрытного выдвижения пловцов. Два скутера крепились под днищем. Отправится она в южные широты. Найдут неприметный островок или атолл – и будут учиться практически тому, что постигли в теории. Здесь, как ни крути, без Гризли не обойтись, и встретиться они смогут только в Порт-Артуре.

Были и другие расходы. Много всего было, вот только средств на это все уже не хватало. Они явно замахнулись на слишком большой для них кусок. Очень большой.

– Господи, что ты тут делаешь? – Звонарев, едва войдя, замахал руками как ветряная мельница и тут же бросился к окну, распахивая его настежь. – Антон, вот чего ты вечно отказываешься от собственного кабинета? Сидел бы у себя и устраивал газовую камеру.

– Извини. Не заметил.

– Оно и видно. И что ты за человек. Живешь в гостинице, своего рабочего места не имеешь, как перекати-поле.

– А я и есть перекати-поле. Сегодня тут, а завтра, глядишь, уже там.

– Не надоело?

– Нет. Вам с Гризли дом, ясное дело, нужен, а мне он как-то без надобности.

– Женился бы – и вся недолга.

– И с кем будет жить моя жена, если меня никогда не будет дома?

– Леночка-то живет с Гризли – и ничего: вон какого карапуза на свет народили.

– Да кто за меня пойдет? Да и не думал я об этом.

– Как это кто? А Света Науменко?

– Ты говори, да не заговаривайся. Света – еще ребенок.

– Ребенок?! Да ей уже девятнадцать!

– Так, все! Закрыли тему.

Закрыли так закрыли. Ну не получалась из Сергея сваха, а ведь не в первый раз заводит эту тему. Опять же Анечка все уши уже прожужжала – поговори да поговори. Поговорил, а толку? Вот у Антона это получилось отлично, причем дважды. Впрочем, ему было легче, он только подтолкнул друг к другу уже готовых сделать этот шаг. А жаль. Хорошая получилась бы пара. Вот ей-ей.

– Лады. Ну а теперь рассказывай, что случилось?

– А ты не знаешь?

– Возможно, и знаю, но хотелось бы это услышать от тебя.

– А что бы ты хотел услышать? То, что оказался прав и нам не потянуть всего того, на что мы замахнулись?

– Ну наконец-то дошло. Но только я теперь не вижу, что это столь уж неосуществимо. Все вполне реально.

– Осуществимо, вот только придется отказаться кое от чего – как выкрутиться из данной ситуации по-другому, я, честно признаться, не вижу. И это сейчас? А что будет, когда начнется?

– Думаю, тогда будет уже полегче. Все же мы начнем продавать то, что наворотили.

– Не так быстро. Сначала нужно будет доказать всем эффективность наших новшеств, а уж потом только рассчитывать на приобретение их у нас. Но это все пока пустопорожние разговоры. Судя по тому, что я вижу, серию эсминцев нам не потянуть, значит, возвращаемся к варианту сосредоточения усилий на суше. Не хотелось бы, но…

– Антон, а может, не все так плохо. Сам посуди, сколько нам не хватает?

– Миллиона эдак три, мелочовка. Не находишь? И заметь, я называю цифру самую минимальную. Одна только серия эсминцев потянет миллиона на два с половиной. И это без учета вооружения.

– Ну, допустим, с эсминцами дефицит составляет не два с половиной, а примерно два миллиона. Правда, это только то, что потребно для строительства. Прибавь запасы мазута, который необходимо доставить в Магадан для проведения ходовых и боевых испытаний, устройство его запасов в самом Порт-Артуре, а тут десятком тысяч тонн никак не обойтись. Опять же один из пароходов сейчас в Порт-Артуре переоборудуют под турбины и нефтяные котлы.

Сергей имел в виду будущую матку. Таким малым судам, с запасом хода не больше тысячи миль, без подобного судна не обойтись. Экипажам нужно помыться, отдохнуть, пополнить запасы боеприпасов, мин, топлива, продовольствия. Вот только переделка судна была чуть не сродни его постройке. Но на этом настоял Антон. Отсутствие демаскирующего дыма, увеличившаяся скорость примерно до двадцати узлов повышали его шансы избегать нежелательных встреч с японскими кораблями.

– Я не пойму, ты вроде решил меня подбодрить, а сам перечисляешь новые беды и напасти.

– Я просто добавляю минусы, чтобы потом начать их убирать.

– Слушай, я не понимаю тебя. Ведь появилась возможность избежать значительных затрат, я уже почти согласился уйти на сушу, – а ты вновь толкаешь меня в море. Я чего-то не понимаю?

– Ты исходишь из неверных предпосылок. Вы с Гризли отчего-то решили, что деньги для меня цель, а на деле они только средство. Разницу пойми. А потом, так уж сложилось, что в Порт-Артуре сосредоточилось много наших активов, так что я готов влезть в любые долги, но добиться того, чтобы эти активы остались нашими и в будущем.

В этот момент зазвонил телефон, которых у Звонарева на столе было три. Один общий, второй для связи с секретаршей – во какой теперь большой начальник, – и третий – прямая связь с начальником караула. Вот так вот теперь все было серьезно. Сергей подошел к аппарату и снял трубку.

– Звонарев. Да-да, просите. – Как видно, секретарша сообщила о чьем-то приходе. – Как только сказали, что ты уже час безвылазно обосновался в кабинете, я и решил, что без него не обойдется… – Вообще Антона поражал легкомысленный настрой друга. Он тут о таких вещах говорит, а тому хоть бы хны. Ладно бы радовался, что столь дорогостоящий проект накрылся медным тазом, – так нет. – Здравствуйте, Иван Гансович. Проходите, присаживайтесь.

Антон внимательно посмотрел на вошедшего мужчину возрастом под пятьдесят, среднего роста, худощавого, в элегантном костюме, волосы аккуратно подстрижены, бородка и усики тщательно ухожены, держится с достоинством. Господина Зиберта он знал хорошо. Еще бы – ведь сам его нашел и буквально на аркане притащил во Владивосток. Зиберт Иван Гансович был банкиром в Санкт-Петербурге, но, как видно, его банк перешел кому-то дорогу, или уж так сложились обстоятельства и ничья злая воля тут ни при чем, но случилось так, что его банк подчистую ограбили – то ли революционеры, то ли бандиты, но ему от того было никак не легче. Страховая компания, с которой он имел договор, вдруг обанкротилась, и остался он в буквальном смысле этого слова на улице. Антон случайно увидел его в ресторанчике в столице усиленно заливающим горе водкой. Поэтому когда на горизонте появился молодой человек и предложил организовать банк во Владивостоке, мужчина был вынужден ухватиться за этот шанс. В концерне он выполнял не только роль директора банка, но также являлся главным экономистом, и до сегодняшнего дня им ни на минуту не пришлось пожалеть, что судьба столкнула их с этим умным, обстоятельным немцем. Хотя какой он немец – его предки перебрались в Россию еще при Петре Великом.

И чего он сразу не обратился к нему? Вот Звонарев молодец. Все же работа в различных областях приучила его в первую очередь узнать мнение специалиста и только потом делать выводы и принимать решения по тем или иным вопросам.

– Иван Гансович, я прошу прощения, что отвлекаю вас от работы, но, как говорится, клиент созрел.

– Бросьте, Сергей Владимирович. Сегодня я уже не уважаемый владелец банка, а наемный рабочий, ваш в том числе.

– Полноте. Вы являетесь нашим партнером.

– Всего лишь младшим. Только не подумайте ничего такого. Просто констатация факта. Я так понимаю, речь идет о тяжелом финансовом положении в концерне?

– Именно.

– Итак. Есть несколько путей решения данной проблемы. Можно создать акционерное общество.

– На фоне всеобщей «любви» к концерну это не годится, – возразил Антон, прекрасно помня поговорку о пальчике, за которым потом вся рука влезет. Конечно, от конкурентов можно и отбиться, в конце концов и они не лыком шиты, и специалисты имеются, но как-то не хочется обзаводиться геморроем в преддверии надвигающихся событий.

– Ну нельзя так нельзя.

– Иван Гансович, а как насчет кредитов?

– Видите ли, Антон Сергеевич, если бы сейчас генерал-губернатором был Гродеков, который благоволил вам, то проблем не было бы, но нынешний, мягко говоря, вас не жалует, как и концерн в целом, и основная причина в вас, а вернее, в политике концерна по отношению к японским браконьерам. Японский консул уже всю плешь проел его превосходительству, дошло даже до Санкт-Петербурга. Опять же монополия концерна на разработку сучанских угольных копей: многие облизываются на этот лакомый кусок и, поверьте, выливают тонны помоев как на вас лично, так и на концерн в целом. Все это не добавляет вам популярности в глазах его превосходительства. Так что здесь нам кредита не получить. Можно, конечно, обратиться в заграничные банки, но боюсь, что они не пойдут на это. В войну с Японией не верит только наше правительство, а во всем мире прекрасно видят, что накал страстей здесь уже доходит до предела.

– Вы, стало быть, не сомневаетесь в том, что война грянет?

– Так же, как и вы. – Зиберт пристально вгляделся в лицо собеседника и, кивнув своим мыслям, продолжил: – Все активы концерна расположены на Дальнем Востоке, иными словами – в зоне возможных боевых действий. Моим зарубежным коллегам такие риски не нужны. Честно признаться, мне непонятно, отчего вы основную промышленную составляющую сосредоточили в Порт-Артуре, – ведь в случае войны он окажется на острие удара. Ну да, думаю, вы знаете, что делаете, раз уж не сомневаетесь в войне.

– Значит, с кредитом тупик. Нечто подобное я и предполагал. – Антон еще надеялся на то, что удастся взять кредит, – конечно, это понизит доходы, но зато позволит оперировать большой суммой перед войной, а после, примерно к лету, уже будет гораздо проще.

– Я этого не говорил. Я сказал, что ЗДЕСЬ нам кредита не получить. Но в Центральной России его превосходительство уже не имеет такого веса. У нас есть одна отличительная черта, Антон Сергеевич: мы имеем дочерние отделения в обеих столицах, так что вполне способны вести там дела напрямую. Конечно, можно и здесь сыграть на противоречиях наместника и генерал-губернатора – как ни крути, но основным поставщиком угля для флота является именно концерн. Но думаю, что излишнее напряжение в отношениях – это не нужно. Итак. У нас имеются долгосрочные контракты с флотом и КВЖД, под приходящие платежи мы можем взять кредит в размере одного миллиона рублей. Под залог завода в Порт-Артуре и Владивостоке – еще один миллион, вряд ли больше. Понимаю, что номинальная стоимость их выше, но… Остается меховая компания, рыбная отрасль – вместе они смогут позволить взять еще порядка двухсот тысяч, но это максимум. И наконец, прииск: под имеющиеся объемы добычи возможно оформить кредит еще на миллион. Подводя итоги, в течение пары месяцев есть возможность получить порядка трех миллионов двухсот тысяч рублей. Но обеспечивать такое количество кредитных средств будет крайне тяжело, доходы в общем и целом упадут как минимум вдвое.

– Но мы сможем получить сразу большую сумму?

– Это так. Если вы отдадите распоряжение, то я тут же начну деятельность и выйду на связь с нашими дочерними отделениями.

– Благодарю, мы будем думать.

– Ну и что ты на это скажешь? – спросил Сергей, когда Иван Гансович покинул кабинет.

– А что тут скажешь. Полная задница. По всему получается, пока мы были нужны, нас на руках носили, как только острая необходимость в нас пропала – начали коситься и обвинять во всех смертных грехах.

– Это точно.

– Не хотелось бы связываться с кредитными средствами.

– Ты прекрасно понимаешь, что иного выхода нет.

– Отчего же. Продать права на разработку сучанского месторождения. С налаженной инфраструктурой, с завязанными отношениями на флоте и КВЖД, да практически с полной монополией на поставки угля в регион, – это принесет не меньше двух миллионов и без каких-либо кредитов. А если добавить еще и кредиты, то сумма уже превысит четыре миллиона.

– Э, э, поаккуратнее на поворотах. Вложить столько трудов – и чтобы просто пустить все коту под хвост?

– А чего ты так взъерепенился? Этот уголек нам только неприятности доставляет.

– А также стабильную прибыль. Ты что же думаешь, вот отдашь угольные копи – и все, наступит благолепие? Как бы не так. Мы многим стоим поперек горла, так что есть нас будут, пока не схарчат окончательно. Спокойно полежать на боку нам не придется. Не дадут. Тут ведь еще такая оказия. Местные механические мастерские с нами уже конкурировать не могут: качество-с работ неудовлетворительное. Будто мы в этом виноваты.

– Дело не только в этом. Сам подумай. Мы возьмем кредит под угольные копи, но вот грянет война. Как считаешь, нам позволят и дальше вести разработку копей? Если и позволят, то добыча резко сократится. Но даже в этом случае японцы явно будут против доставки во Владивосток стратегического груза и как минимум устроят рейд, чтобы все порушить. А кредит уже будет висеть дамокловым мечом. Нет, Сережа, от Сучанска нужно избавляться. Если бы была дорога посуху, то да, а так…

– Да, об этом я не подумал. При таком раскладе этот уголек может нам сильно прижать хвост. А остальное? Ведь и Магадану может достаться.

– Не смеши. Ну что там, в Магадане, есть такого, чтобы японцы отправляли туда свои корабли? Их может привлечь только прииск, да и то лишь малыми силами устроить набег ближе к осени, когда там будет что брать. А вообще это маловероятно. Скорее всего, этим займется гарнизон с Шумшу, а этих горе-вояк там быстро прижмут и уничтожат. Зря, что ли, там Марков обретается, да еще в этом году я доставлю туда десяток пулеметов и три сотни гранат.

– И все же я думаю, что ты бросаешься из крайности в крайность. Сучанск нельзя отдавать ни при каких обстоятельствах. Нужно уже сейчас бить тревогу и требовать постройки дороги до Уссурийской ветки, делая упор именно на возможные боевые действия. К тому же сейчас там невозможна закладка новых шахт, и именно по той простой причине, что имеющаяся дорога едва позволяет перевозить добываемый нами уголь, а как появится дорога, то и добыча возрастет, и те, кто сейчас точит зуб на нас, бросятся разрабатывать черное золото, страсти поутихнут. Погоди, Антон. Это ведь не просто деньги, за которые я цепляюсь, это еще и рабочие. Ты не забыл о революционных выступлениях? Да-да, вот так вот теперь я рассуждаю. Если другие промышленники захотят с нами конкурировать, то им как минимум придется обеспечить своих рабочих ничуть не меньшими благами, чем мы. Вон и во Владивостоке и в Порт-Артуре наиболее квалифицированные кадры уходят к нам, так как у нас условия куда лучше. Так что наши конкуренты вынуждены скрепя сердце вводить подобное и у себя, чтобы не потерять хороших работников. Но от кредита под копи придется отказаться.

– Нормально. Вот еще недавно мы имели перспективы на три миллиона, потом на четыре – и наконец, чуть больше двух. Интересная у тебя арифметика.

– Ты не кипятись. Давай лучше думать конструктивно. Вон англичане решили в пику нам использовать отбойный молоток американца – и тут же сдулись: громоздкий, можно использовать только со станка, для шахт и пробития тоннелей нормально, но на верфи – уже не то, нет мобильности. Облегчить конструкцию – начать копировать нас.

– Ты к чему клонишь?

– А клоню я к тому, что пора бы нам выходить на арену. Начнем продавать лицензию на отбойные молотки, предварительно оговорив, что определенный срок производство возможно только для внутреннего рынка. Новинка уже настолько популярна, что предложение просто не способно удовлетворить спрос. Да и немудрено. Многие страны буквально вцепятся в это. Опять же ацетиленовые горелки. Нет ни у кого подобного и не скоро появится, существующие образцы громоздки и не так производительны. Только на этом мы сможем приподнять ничуть не меньше полумиллиона рублей.

– Что значит «только на этом»?

– Я думаю, следует выставить на всеобщее обозрение гирокомпас. Опять же лицензии только для внутреннего рынка.

– Ты думаешь, что говоришь?

– Не заводись, Антон. Ну, посуди сам. Лицензию они купят, а потом кинутся устраивать производство, а это – время, которое уже будет работать на нас. А на что это повлияет по большому счету? Ну, не попадут на мель пяток кораблей, причем это общее количество с обеих сторон, а может, и попадут: дуракам закон не писан. Сразу все корабли гирокомпасами японцы обеспечить не смогут, это к гадалке не ходи. Стало быть, в первую очередь будут обеспечивать военные корабли – и не миноносцы, а начнут именно с броненосцев, и так по нисходящей, в зависимости от стоимости. Поэтому это не даст японцам никакого преимущества при атаке наших кораблей: будет тот же бардак. Но зато мы поимеем в плюсе огромную сумму. Даже если уступить лицензию по двести тысяч рублей, а я считаю это нижней планкой, то как минимум восемь государств кинутся ее приобретать – та самая восьмерка, что участвовала в подавлении восстания в Китае. Полтора миллиона. Неслабо. Без особого ущерба можно предложить и пулемет Горского. В конце концов, уже есть ручной пулемет Медсена, так что особой революции это не сделает. Вот только его нужно предлагать в качестве готового изделия.

– С пулеметом не горячись. В том, что стоит получить на него патент и выставить на торги лицензию, я соглашусь, а вот насчет производства – не согласен. Этот пулемет понадобится русской армии.

– Ладно. Но только названные две лицензии принесут минимум два миллиона.

– Соглашусь с тобой. Но двести тысяч – это слишком мало. Мы и сами отвалили неслабо только за право использования гироскопа. Так что, думаю, сумма в триста тысяч, да еще и без выплат за каждый изготовленный образец, будет вполне приемлемой.

– Ну, это мы еще посоветуемся со сведущими людьми. Слушай, Антон, а может, мы неправы в том, что расположили столько производственных мощностей в Порт-Артуре, да еще и патронную линию собираемся запускать там же? На Квантуне сейчас уже куда большие активы, чем во Владивостоке.

– Мы это уже обсуждали. У нас есть только один вариант задействовать все наши нововведения, и это Порт-Артур, так как он будет отрезан от внешнего мира и там будут цепляться за любую возможность усилить обороноспособность. Вспомни то, что было в известной нам истории. Противопехотные мины, минометы, порт-артурские пулеметы, расточка казенных частей орудий под большие заряды, усовершенствование лафетов под больший угол возвышения на Электрическом утесе, и не только. Новое слово в тактике действий легких сил на море и ведении минной войны. Все это и многое другое вышло из Порт-Артура. Так что там, и только там, мы имеем шансы добиться успеха.

– Что же, наверное, ты все же прав. Значит, решили?

– Значит, решили.

– Тогда готовь выход в море, седлай «Росича» и дуй его испытывать. Специалисты уже бьют копытом, готовы к выходу, ждут только навигацию. – «Росич» должны были сопровождать около трех десятков инженеров и мастеров для проведения полномасштабных испытаний. Необходимо было выявить как можно большее количество недостатков, чтобы их могли учесть при постройке серии, так как их-то как раз испытать по-хорошему не получилось бы. – А я тут буду разгребать с Иваном Гансовичем, ну и серию заложим. Слушай, а мы не слишком? И концерн и эсминец под одним названием?

– Нормально. Не забывай, что впереди еще и Первая мировая, так что нужно нарабатывать авторитет, а так концерн будет ассоциироваться с прославленным эсминцем, первым в ряду.

– Так-таки и прославленным?

– Или так, или лучше на дно.

– Типун тебе на язык. Ты это… И думать не моги, – даже привстал Сергей.

– Все. Все. Дурные мысли уже покинули мою головушку.

– Вот и ладно.

Глава 4. Медведь и медведица.

Пролетка прокатилась по тряской гравийной дороге и остановилась у калитки в невысоком заборчике. Сквозь штакетины были видны разбитые клумбы и газоны, заполонившие уютный дворик. В глубине стоял ладненький, но не отличающийся выдающимися размерами домик из красного кирпича, с аккуратно выполненной расшивкой, крытый красной черепицей. Дом вообще смотрелся как небольшой сказочный замок с одной башенкой, приютившейся в одном из углов, словно хозяин до сих пор не расстался с иллюзиями детства. Двор больше походил на иллюстрацию к сказке Андерсена «Снежная королева», ну, к той части, где маленькую Герду пытается одурманить добрая колдунья.

Всем в округе была прекрасно известна личность Гаврилова. Вечно грозного и неприступного героя недавних событий в Китае, кавалера ордена Святой Анны. Но даже точно зная, что этот дом принадлежит ему и был построен по его эскизам, окружающие с трудом верили в правдивость этого. Уж больно не вязался его вид с хозяином. Трудно их в этом обвинять, коли и сам Семен поражался себе и тому, что с ним происходило, после того как на его пути появилась маленькая и очаровательная Леночка, напрочь порушившая уже устоявшийся жизненный уклад гиганта.

Семен легко спрыгнул на дорогу и довольно потянулся: что ни говори, но больше пятнадцати верст даже в считающейся мягкой коляске – то еще удовольствие.

– Все, свободен. Жду поутру в понедельник.

– Ясно.

Кучер дал посыл вожжами, и справная лошадка вновь прорысила по улице, поднимая за коляской пыльное облачко. Не то что из-под автомобильных колес, но все же надо бы как-то облагородить дорогу. Интересно, а когда изобрели асфальт? А автомобили вроде как уже и есть – уж лучше железный конь с бешеной скоростью в тридцать верст в час, чем эти коняги, вот ей-ей, устал от них.

Посмотрев по сторонам как человек, которому некуда спешить, Семен притопнул, разгоняя кровь по застоявшимся ногам, после чего степенно направился к калитке. Родной дворик встретил его благоуханием первоцветов – надо же, стоило фактически начать жизнь по новой, чтобы обзавестись своим домом и семьей. А может, жизнь всегда начинается наново, когда двое образуют семью, – ведь для обоих наступает переломный момент, когда думаешь уже не о себе, а о ком-то еще, но так, как о себе. Муть какая-то. Но что-то в этом есть. Вот вышагивает он по мощеной дорожке, а сердце беспокойно бьется, под ложечкой как-то томительно потянуло от предвкушения встречи, и в то же время закрадывается обида: прошел уже половину дорожки, а дверь не распахивается, и его никто не встречает. Нет, понятно, что его сегодня никто не ждал, что в собственном доме он редкий гость, – не будешь же дни напролет сидеть у окна и ждать, когда же появится ненаглядный, но вот хотелось этого до дрожи в коленях. О! А слабость-то в ногах имеется. Вот же, блин, гроза хунхузов и герой войны, – а может, еще и медвежью болезнь подхватишь?

Он уже прошел две трети пути от калитки до крыльца, не так чтобы и большое расстояние, всего-то шагов двадцать – двадцать пять, как входная дверь распахнулась и из нее выметнулось нечто вихреобразное. Лена с задорным «А-а-а!», взметая полы длинной свободной юбки, бросилась к мужу и, в мгновение преодолев разделяющее их расстояние, подпрыгнув – ну а как еще-то, – повисла на шее Семена. Он еще и слова не успел сказать, а ее губы уже с жадностью впились в его, не давая произнести ни слова. Под сердцем разлилось тепло, а вот ноги отчего-то продолжают выказывать слабость, а еще голова дала сбой. Странно, с вестибулярным аппаратом вроде никогда проблем не было. Впрочем, это только до встречи с этой маленькой бестией, а как в первый раз ее поцеловал – так он, зараза, постоянно сбоит.

– Леночка, ты это… Люди ведь смотрят, – попытался он урезонить жену, но привычной твердости в голосе нет. Да какая тут твердость, если он растекается как нагретый воск.

– Ну и пусть смотрят.

– Вот хотел же поставить высокий забор.

– От кого прятаться решил, медведище? Есть будешь?

– Ага, и не только.

– Насчет «не только» обождешь. А обед Глаша уже накрывает. Пошли.

– Мишка-то где?

– Спит твой богатырь. Время-то обеденное.

Вот так. Сама метр в прыжке, а с видом завзятой собственницы ухватила живую гору за руку – считай, повисла на ней – и повела мужа в дом. Кормить.

– Ты надолго? – когда с обедом было покончено, поинтересовалась Лена.

– До понедельника.

– Ого. Целых два дня дома пробудешь. Замечательно. Обязательно съездим в центр, Мишеньке очень понравилась кондитерская на Светланской. Ее только месяц как открыли.

Сынок, которому едва исполнилось полтора года, был непоседой и гордостью родителей, а еще он оказался ужасным сластеной и был чрезвычайно охоч до сдобной выпечки. Семен припоминал, что по рассказам матери и сам был не дурак поесть сладкого или булочки, особенно с пылу с жару, пока не остыли. Многие утверждают, что это вредно – возможно, они и правы, тем паче имеют ученые степени, – но зато до чего же вкусно.

– Обязательно сходим. Я тоже хочу сладкого. У нас там не то что сладкого, а вообще разнообразия в еде, считай, никакого.

– Ну и зачем тебе нужно сидеть в той тайге? Вон Антон сам и сидел бы, – обиженно проговорила Лена. Однако Семен знал: не со зла она брюзжит на Песчанина, тот у них с Анечкой прямо-таки в любимцах ходит, просто хочет почаще видеть рядом мужа.

– Не дуйся. Каждый занимается своим делом. Сергей сидит во Владивостоке, а мы с Антоном вечно в разъездах.

– А то, что ты на войну укатил, тоже работа?

– Это нужно было для дела.

– А…

– Эту тему закрыли. – Как ни любил Семен жену и ни млел при виде нее, это он произнес твердым голосом.

У Гаврилова вообще проявилась странная сторона характера. Как выяснилось, дома он превращался в самого настоящего подкаблучника, и Лена вертела им как хотела. Пожелай она – и могла бы, забравшись ему на голову, сплясать задорную кадриль. Но если она пыталась переступить грань, за которой начиналась работа Семена, то тут же натыкалась на непробиваемую стену.

Поднявшись со своего места, Лена уютно устроилась на коленях мужа и прижалась к его необъятной могучей груди. Сам собой вырвался тяжкий вздох, на глаза навернулась слеза, и она уткнулась в грудь Семена, забавно шмыгнув носом.

– Этот сатрап опять тебя куда-то усылает? – глухо проговорила она.

– А ты откуда… – договаривать он не стал. Понятно. Женское сердце. Поди его обмани, если речь заходит о любимом человеке. – Так надо. Для дела.

– Надолго?

– На этот раз да.

– С тобой нельзя?

– Нет, Леночка. Там, куда я направляюсь, и медведей не сыщешь. – Вот ей-ей, ни единого слова лжи. Нет там медведей – если только разные гады ползучие да акулы.

– Вот неугомонный. Сам ни минуты на месте усидеть не может – и тебе не дает. Какая все же Аня счастливая. Ее-то Сергей все время дома, если только на заводе или в НИИ задержится, но обязательно позвонит, предупредит. Знаешь, у меня сложилось такое впечатление, что Антон все время куда-то опаздывает. Сам бежит и вас все время подгоняет.

– Ну, в чем-то ты права.

– Не в чем-то, а во всем. Да ваши рабочие побольше вашего отдыхают. Ну, вот скажи, когда ты в последний раз водил меня в театр?

– Малыш, ну не начинай.

– Ладно, медведище. – Лена ласково потрепала мужа за чуб, а затем серьезно заметила: – За своей беготней этот мо́лодец всю свою жизнь под откос пустит.

– О чем это ты?

– А то ты не знаешь. Светочка Науменко мне проходу не дает. Как увидит, тут же подходит. Напрямик спросить стесняется, но всячески старается узнать все об Антоне. Где он, что делает, здоров ли.

– Лена, ей же девятнадцать.

– Ну и что. А Антону только тридцать один. И потом, из них получилась бы прекрасная пара.

– Ты же знаешь, что Антон на месте не сидит, – ну что это будет за семья?

– Ничего, ты тоже все время в разъездах был, а теперь и дома бываешь. Глядишь, если ему будет куда возвращаться, а не в опостылевшую гостиницу, то и он стремился бы домой.

– Может, ты и права. Да только он-то считает себя старым для Светы.

– Значит, она ему не безразлична?

– Откуда мне знать.

– Не увиливай. – Семен прекрасно знал, что когда его жена начинала говорить подобным тоном, то в самом скором времени она добьется своего, поэтому, тяжко вздохнув, он стал колоться как грецкий орех.

– Мне кажется, что да. Когда он ее видит, то либо глазами поедает, пока она не смотрит, то прячется как мальчишка. Однажды мы немного перебрали, и он, не скрывая сожаления, сказал, что слишком стар для нее. Вот и все, что я знаю.

– Тоже мне старик. Да у них разница-то всего двенадцать лет. Ну все, Антоша, попался. Жаль, Аня сейчас в положении, ну да ничего, я и сама не лыком шита. – Подруга и впрямь была в интересном положении: Звонаревы ждали нового пополнения.

– О чем это ты?

– На свадьбе узнаешь.

– На какой свадьбе?

В этот момент в гостиную вошла молодая служанка, ведя за руку карапуза полутора лет. Увидев родителей, маленький Миша вырвался из рук няни и бросился к ним. Обняв их за ноги, он заливисто засмеялся, выражая свою радость по поводу встречи. Семен взгромоздил его на колени рядом с Леной, ответил ему не менее радостным, но более громким, сотрясающим воздух смехом.

Антон бодрым шагом направлялся к деревянному пирсу, вдающемуся метров на сто в воды бухты, – в конце него имелась пристань, и вместе они образовывали большую букву «Т». Сейчас в бухте судов практически не было – все находились в море: путина. У второго причала, один к одному как этот, стояли четыре старые лоханки. Эти шхуны реквизированы у японских браконьеров – было просто удивительно, как они еще держались на плаву, столь плачевным было их состояние. Впрочем, то, для чего Антон выпросил их у стражников, им было вполне по силам. А предстояло им изображать из себя мишени.

Было еще одно судно – оно стояло ближе к выходу из бухты. Это, так сказать, плавбаза с рабочими, мастерами, инженерами на борту. Там же находились запасные части, запас топлива, пара-тройка станков, буде возникнет в них необходимость. По образу этой шхуны в Порт-Артуре сейчас готовился пароход-матка.

А вот в конце причала, на который взошел Песчанин, у поперечной перекладины стоял только один кораблик. Антон даже остановился, едва взойдя на настил, любуясь этим красавцем со стороны. Непривычные для этого времени хищные очертания, скошенный острый форштевень, высокий полубак и относительно высокие для такого класса борта – не строили сейчас так, позже – да, но не сейчас. Две слегка скошенные назад невысокие трубы, сужающиеся кверху, образуя в профиль неправильную трапецию. Узкая надстройка, вытянувшаяся назад от широкой, на всю ширину корабля ходовой рубки и мостика. Два орудия – одно на полубаке и второе на юте. Орудия – самые обычные «викерсы», но это если не присматриваться. При детальном изучении в глаза бросался необычный затвор – он чем-то походил на немецкие клиновые, но столь же и отличался, позволяя значительно увеличить скорострельность. Сейчас в Порт-Артуре уже было налажено производство этих затворов – не так чтобы конвейер, но клепали потихоньку. Калибр особого уважения не внушал – всего-то семьдесят пять миллиметров, но это с чем сравнивать: для этого класса вооружение очень даже ничего. Главное же оружие этого кораблика покоилось в высоком полубаке: внутри него располагались четыре торпедных аппарата – по два с бортов, один над другим, закрывающиеся одной большой овальной крышкой. Специально под эти аппараты в полубаке были сделаны впадины, что позволяло выстреливать торпеды прямо по курсу. Раньше они были замаскированы наваренными тонкими листами железа, которые придавали бортам совершенно обычную форму. Теперь в них необходимости не было, и их срезали. Мачты не видно – сейчас она завалена ввиду отсутствия необходимости. Эсминец словно стелился над водой.

На борту белой краской начертано имя этого красавца: «Росич». Он был первым в ряду, но совсем скоро появится целая плеяда таких «росичей». Недалек тот момент, когда они будут заложены, деньги разыскали, так что четыре красавца из этой серии к началу войны уже будут готовы. Как только они будут спущены на воду, где и станут достраиваться, начнутся работы по еще четырем миноносцам. Всего к прибытию адмирала Макарова концерн предполагал ввести в строй девять миноносцев – с учетом «Росича», разумеется. Третью серию закладывать не планировалось, так как уже только эти две растрясли их мошну чуть не до самого основания, обложив кредитами по самую маковку.

Любуясь кораблем, Антон вспомнил, сколько всего было сделано, прежде чем этот хищник появился на свет. Ради этого они врали, убивали, стали казнокрадами, фальшивомонетчиками, превратились в процветающих дельцов, в самых настоящих дальневосточных магнатов. Но то, что он видел сейчас, наполняло его сердце гордостью, потому что все это было не напрасно. Конечно, предстояла еще война, настоящий экзамен для них, который должен был показать, стоило ли это всех затраченных усилий. Но сейчас он ощущал такой подъем, что был готов горы свернуть.

Над трубами дрожало марево и вился легкий дымок – понятное дело, корабль готов к выходу в море и котлы держат под парами. Даже на полном ходу дым из труб будет настолько жидким, что с расстояния уже в десять кабельтовых его будет не видно. Сгорающий в топках мазут не дает такого количества дыма, как даже хваленый кардиф, а значит, и не будет демаскировать эсминца в боевых условиях.

Пять месяцев. Пять долгих месяцев Песчанин выжимал все соки из себя, команды корабля, в подавляющем большинстве состоящей из восемнадцатилетних пацанов да четверых кондукторов-отставников. Досталось и кораблику: машины работали на пределе возможностей, время от времени давая сбои. Тогда в дело включались специалисты и рабочие, выявляя причины и на ходу решая возникающие проблемы.

С чем ни разу не возникло проблем – так это с котельной установкой и котлами. Инженер-самоучка, владелец верфи в Нижнем Калашников, несмотря на свою эксцентричность, порой несносный прямой характер, был поистине настоящим самородком. Разработанная им система подачи мазута работала как часы, облегченные котлы давали достаточное количество перегретого пара, будучи значительно легче всех известных типов. С экономичностью выходило не очень, но это с чем сравнивать: если с системами конца двадцатого века – то да, а для настоящего… Аналогов этим установкам и котлам еще не было.

С Калашниковым приключилась беда: так уж вышло, что его сильно ударил разразившийся кризис, верфь имела все шансы пойти с молотка, – но концерн вовремя сумел разыскать средства, и его заказ буквально вытянул из ямы предприятие Калашникова. Оно и к лучшему: не должны такие люди умирать в нищете, и вообще они должны иметь возможность творить на благо Родины.

Это был настоящий и трудный экзамен для «Росича», который, казалось, стонал всем натруженным корпусом и механизмами, когда машины замирали. Ходовые испытания перемежались проверкой вооружения. Артиллерия сразу же дала сбой. Уже после десятка выстрелов выявились дефекты, а вернее, недоработки по прочности фундаментов и дуг, которые пришлось укреплять, а по сути – чуть не переделывать наново. Не все слава богу было и с оптикой, у которой сбивалась прицельная сетка после того же десятка выстрелов. Опять специалистам в походных условиях, используя плавучую мастерскую на шхуне, пришлось решать трудную задачу. Но осилили. Недостатки учли – с последующими таких сбоев уже не будет. Всего расстреляли по три сотни снарядов на орудие – и даже при использовании болванок вместо начиненных взрывчаткой снарядов отправили на дно три из четырех мишеней.

Торпедное вооружение показало себя с наилучшей стороны, правда, предельная дистанция, с которой можно было уверенно использовать торпеды, составляла всего тысячу метров, и это по неподвижной мишени. Чтобы не потерять дорогих мин, стреляли в сторону мелководья. Понятно, что использовали учебные мины, которые не имели взрывчатки, и после того как двигатель отрабатывал свое, они всплывали, но и они были дороги, да и взять их было неоткуда. Потом разыскивали при помощи водолазов, работавших в холодной воде не более получаса, поднимали на борт шхуны, приводили в рабочее состояние и вновь пускали в дело. Наблюдатель на шхуне вполне компенсировал отсутствие взрывов, докладывая о попаданиях и промахах. Но даже вот так, без взрывчатки, просто бодая борта многострадального суденышка, тяжелые мины наделали течей в обшивке шхуны, и без того дышавшей на ладан. Приходилось производить ремонт, на ходу конопатить, подводить пластыри. Попрактиковавшись в стрельбе по неподвижной мишени, стали тянуть ее на буксире – скорость так себе, не больше пяти-шести узлов, но все же немедленно возникли трудности: дальность уверенного выстрела сократилась до восьмисот метров. И это при том, что при скорости в сорок узлов торпеды проходили дистанцию в две тысячи метров, а в тридцать узлов – в четыре. Небывалый результат для настоящего времени.

Великолепно проявили себя прицелы на сдвоенных «горских», как уже по праву именовали пулеметы Константина Викторовича. На пулеметы установили трехкратную оптику, которая уже, по сути, прошла испытания на винтовках, только там использовались четырехкратные. Разумеется, снайперской стрельбы не получалось, но зато пулеметчики вполне уверенно могли засыпать свинцовым дождем не все судно, а какую-то определенную часть.

К исходу навигации невозможно было взглянуть без боли на людей, которые практически все это время работали в авральном режиме. Как ни крепок был Антон, но он-то как раз выглядел хуже всех, так как в сутки едва ли отдыхал по три часа, стараясь вникнуть и успеть везде. Проблем хватало, но в целом и корабль и люди выдержали это испытание с честью. Недавние мальчишки за это время успели заматереть и сколотиться в настоящую команду.

Все это время экипаж был завышен чуть не вдвое, так как если команда «Росича» оставалась неизменной, то на его борту всегда находились стажеры из числа обучающихся различным специальностям. Команда посматривала на них несколько свысока – мол, вы тут только гости, а мы, считай, и не сходим на берег. Парнишки буквально горели желанием также оказаться полноправными членами экипажа и с надеждой взирали на Песчанина, который неизменно укреплял их дух, говоря, что сейчас уже строятся новые корабли, на которых понадобятся специалисты, и им, чтобы прочно обосноваться на борту, нужна самая малость – хорошо изучать свои специальности. От таких заверений глаза парней загорались азартным огнем, а рвение увеличивалось на порядок.

Но всему приходит конец, пришел он и этим беспрестанным мытарствам. Навигация в Охотском море подходила к концу, совсем скоро его воды в северной части будут скованы прочным льдом, а значит, и Антону здесь больше делать нечего. «Росич» останется в Магадане, вмерзнув в лед у причала до следующей навигации. Его время еще придет. Этот красавец должен будет заявить о себе в полный голос только с началом лета.

Антон не планировал вмешиваться в ход истории до начала июля, так как был убежден, что к тому моменту уже в достаточной мере вскроются недостатки в боевой подготовке как на флоте, так и в армии, что, несомненно, повлечет реорганизацию. Было горько, что прославленный адмирал, душа флота, погибнет еще в начале этой войны. Антон сильно переживал по этому поводу, но считал, что это неизбежно.

Конечно, было несколько несуразно держать корабль в тысячах миль от места, где ему предстояло действовать, но это было необходимо. Для того чтобы вывести «Росича» в море и принять участие в будущей войне, ему нужно было законное основание, а получить его он мог только здесь. Именно по этой причине он в свое время перетянул сюда чиновника Пронина, ставшего здесь старшим начальником, наделенным определенными полномочиями. Именно по этой причине сам Песчанин поступил на службу в промысловую стражу на должность промыслового надзирателя, совмещая эту должность с командованием сторожевым кораблем, подаренным Приамурскому управлению государственных имуществ. Самому управлению ни за что не потянуть подобного корабля: максимум, на что они могут рассчитывать, – это какой-нибудь паровой катер, а если нашлись меценаты – так отчего же… Оказаться на скамье подсудимых в качестве пирата… Нет уж, увольте. Все будет сделано в лучшем виде, комар носа не подточит.

Глава 6. Болезнь.

Как ни вынослив был Песчанин, но сил своих он все же не рассчитал. В конце ноября вернулся во Владивосток, и его свалила жестокая лихорадка.

Сразу же по прибытии он поехал к Звонареву домой, чтобы узнать последние новости, – собственно, это и спасло ему жизнь: вздумай он направиться в свой гостиничный номер – к утру, вполне возможно, нашли бы его хладный труп.

Вместе с ним прибыл и старший офицер «Росича». Кузнецов был неплохим офицером, не выдающимся, но нормальным служакой, в чинах не вышел, дослужился только до лейтенанта, а потому был уволен год назад по достижении предельного возраста. К тому же семейный, а своих он не видел уже полгода. Так что пусть навестит родню – ему ведь зимовать в Магадане, организовывая боевую подготовку, которую нельзя прекращать ни в коем случае. С наступлением навигации он так и не появится во Владивостоке, так как оттуда они сразу уйдут в поход.

Скоро сюда прибудет матка, которую уже закончили переоборудовать, загрузили топливом – его потребуется немало: ведь «Росич» не может просто покрыться льдом и инеем, от стояночного расхода топлива никуда не денешься, опять же матка тоже будет постоянно держать часть котлов на подогреве. Вот с «Чукоткой» – а что, чем не название для парохода? – Кузнецов и вернется в Магадан.

Трясясь в ознобе, Антон вылез из пролетки и отпустил извозчика. Все же хорошо иметь свой штат транспорта. Звонарев, по примеру Семена, поставил свой дом в их – да чего уж там, именно их – городке, или районе, Владивостока – это уж как кому, на главной его улице. Дом не отличался большими размерами, хотя и маленьким его было назвать трудно, но с другой стороны, люди состоятельные предпочитали ставить солидные особняки, но вот друзей отличала этакая скромность. Многие взирали на это как на жеманство, иные – как на нечто не подобающее людям представительным и видным, а друзья просто были не особо взыскательными и прекрасно отдавали себе отчет, что для жизни им, собственно, много и не надо. Хотя на всякий случай в заграничных банках на их общих счетах скопилось уже полмиллиона рублей – так, на всякий случай, мало ли.

Едва он вошел в натопленное помещение, как вдруг почувствовал, что голова пошла кругом, ноги отчего-то вдруг подкосились, отказываясь держать его в вертикальном положении – да что в вертикальном, они вообще отказывались! Вышедшая его встречать Аня только и смогла, что прикрыть руками уста, чтобы не закричать в голос. А как тут не закричать, если высокий, сильный, правда очень осунувшийся, мужчина вдруг рухнул как подрубленное дерево.

Тревога была поднята незамедлительно, благо у Звонаревых дома была проведена телефонная связь. Уже через минуту в центр города во весь опор мчалась коляска: нужен был доктор, и не абы какой, а самый лучший. Звонарев, взволнованный, разве только не в панике, влетел домой, застав безрадостную картину. Ему еще не приходилось наблюдать вблизи покойников – так уж сложилось, – но он был уверен, что выглядят они куда краше, чем его друг, лежащий в беспамятстве в комнате для гостей. Ведущий врач Владивостока, осмотрев больного, сокрушенно покачал головой и недовольно заметил:

– Загоняли вы, батенька, своего друга. Загнали как лошадь на перегоне. Разве так можно?

– Мы не раз говорили ему о необходимости отдыха, – попытался оправдаться Звонарев, – но он хотел везде поспеть сам. Вы не знаете, что это за человек. Все, что он вбивает себе в голову, должно быть выполнено непременно и в срок. Да к тому же он везде старается осуществить личный контроль.

– Все это меня мало интересует. Я вижу только факт полного небрежения собой. Налицо полное физическое и нервное истощение, и как результат – нервная лихорадка. Да-с. Больному необходим полный покой. Никакого волнения, побольше чистого воздуха и только положительные эмоции. И самое главное, никакой работы. Если его деятельность смогла из здорового человека сотворить такое, то теперь она его попросту убьет. Да-с, батенька, именно убьет, и это не преувеличение.

На коротком семейном совете было принято решение о том, что Песчанин останется у них дома до полного выздоровления. Правда, пришлось выдержать небольшой бой с Леной, но поле боя осталось за Аней, тем более что больной уже был размещен в комнате для гостей, со всеми удобствами. Звонарев решил тактично не влезать в этот спор – ну их, вполне можно нарваться на такую отповедь, причем от обеих сразу.

Единственное, в чем женщины были абсолютно солидарны, так это в том, что дружно отказались даже обсуждать вопрос о сиделке. Антон для них был не чужим человеком – он действительно был для них самым близким другом. Уж чем брал этих двух женщин их друг, мужьям было невдомек, но чего не было ни у одного из них – так это чувства ревности.

Глава 7. Светлана.

Светлана сидела у окна и от нечего делать смотрела на улицу, наблюдая за редкими прохожими, которые поспешно проходили по мостовой, скованной тонким слоем снега и льда. Ноябрь хотя и выдался не очень холодным, тем не менее оставался ноябрем – улицы уже начинала заметать поземка, а это значило, что морозы не спадут уже до самой весны.

Среди немногих прохожих ее вдруг привлекла одна фигура – в сумраке рассмотреть отчетливо было довольно сложно, но походка и привычка давать отмашку правой рукой и прижимать левую к бедру ей были знакомы без сомнения. Игриво заверещав и захлопав в ладоши, она соскочила с подоконника и бросилась в гостиную:

– Мама, мама, папка приехал.

– С чего ты взяла, егоза?

– Я его видела, он к дому подходит.

– Опять на подоконнике весь вечер просидела, – не скрывая охватившего ее радостного волнения, попеняла дочери мать. – Ведь сколько тебе уже раз говорила, что ты взрослая девушка и не след тебе, как дитю неразумному, на подоконнике громоздиться, папку высматривая. Да про такое какой солидный жених узнает – так сразу и сбежит.

– Ой, мама, бросьте. Нашли из-за чего переживать. Уж чего-чего, а в девках я остаться не боюсь. – В этот момент входная дверь хлопнула, и в прихожей послышалась приглушенная возня. – Ой, папка.

Светлана вихрем сорвалась с места и бросилась в прихожую, на что мать только неодобрительно покачала головой: ну никак не хотела эта егоза становиться взрослой, – но в следующий момент из прихожей раздался радостный визг Светы, а следом шутливо недовольное ворчание мужа, и на ее лице заиграла счастливая улыбка.

Мужа Вера Ивановна встретила, как и подобает любящей и верной жене в ее понимании: она встала перед дверью, и когда муж вошел, перекрестила его и, счастливо улыбнувшись, произнесла:

– Слава тебе господи, вернулся. Здоров ли, Петруша?

– Вот, Светлана, учись, как нужно встречать мужчину из моря. – Радостно улыбаясь, глава семейства подошел к жене и, обняв, прижал к себе и с чувством поцеловал, а затем, словно желая сгладить чувство неловкости, охватившее его, произнес: – Двадцать пять лет как женаты, а она все такая, как в первый раз, – учись, егоза.

– Как прошло плавание? Как в море – все спокойно или сильно штормит?

– Светлана, ты, чай, не моряк, что это за вопросы?

– Нормальные вопросы. Или вы думаете, если меня егозой называете, так я вовсе и не переживаю?

– Ну, не обижайся, дочка. В общем и целом для ноября вполне приемлемо.

– Больше-то в море не пойдете? – с тревогой спросила мать.

– Нет. И чего ты так переживаешь-то – раз в год в море выхожу.

Капитан второго ранга Науменко Петр Афанасьевич, говоря это, тяжело вздохнул. В настоящее время он числился в экипаже, так как уже два года как его перевели на берег, чем был весьма недоволен старый моряк. Правда, по большому счету жаловаться ему было не на что: уже то обстоятельство, что при его несгибаемом и своенравном характере удалось дослужиться до капитана второго ранга, само по себе было удивительным и весьма удачным. Будучи лишь ненамного младше адмирала Макарова, он все же не смог подняться выше, хотя в свое время и высоко ценился последним как весьма талантливый тактик. Но протекцию ему адмирал составить не мог, так как и сам был весьма непопулярен в высших кругах, однако его ценили и терпели за его гениальность и недюжинные организаторские способности, чем никак не мог похвастать Науменко. Впрочем, поговаривали, что прославленный адмирал не составлял протекции своему бывшему сослуживцу, с которым был когда-то в довольно близких и даже приятельских отношениях, совсем по другой причине, но что это была за причина, оставалось неизвестным.

– Для несчастья и одного раза достаточно, а ты говоришь «не волнуйся».

– Это еще что за разговоры! – вдруг посуровев, произнес глава семьи.

– Прости, Петруша. Больше не буду.

– То-то. Кстати, я из порта ездил в НИИ… – Так уже все называли странное здание, обнесенное высоким забором и овеянное ореолом таинственности, доступ куда был строго ограничен. Несколько раз этим заведением интересовалось жандармское управление, но их внезапные проверки пока ничего предосудительного не выявили. Ну, скрытничают умники-экспериментаторы, так что же, видать, есть на то причины. – На обратном пути встретил нашего общего знакомого. Ну и вид у него – краше только в гроб кладут: совсем себя загонял.

– О ком это ты? – мило улыбнувшись, спросила Света.

– О Песчанине Антоне Сергеевиче.

– А что с ним? – В голосе только что безмятежной дочери вдруг послышались тревожные ноты, дыхание резко участилось, а в глазах отразился испуг, что было совсем не свойственно для Светы.

– Да как бы лихорадка не одолела – больно у него вид был болезненный, когда он раскланивался со мной, – ничего не понимая, ответил отец. – Не знай я его, так решил бы, что у него морская болезнь приключилась. Света, что с тобой?

Не ответив на его вопрос, побледневшая как полотно, с глазами, вдруг заполнившимися слезами, девушка встала и, как заводная кукла, на негнущихся ногах вышла из комнаты.

Началось все года три назад. В тот день они всем семейством пошли в офицерское собрание на бал: дочь уже входила в возраст, и пора было ее выводить в свет – как ни крути, а сидя дома завидной партии не подберешь. Впрочем, Светлана в самую последнюю очередь рассматривала это под тем углом, что родители. Она с присущим всем молодым особам упоением занималась танцами, и ее учительница утверждала, что она самая одаренная ее ученица. Теперь же ей предстоял настоящий бал.

Но бал ее разочаровал. Там было много народу, вот только никто не хотел замечать молоденькой, сгорающей от нетерпения девушки. Возможно, она была слишком молода, возможно, не так хороша собой – спорное утверждение, весьма спорное, – но только на нее отчего-то никто не обращал внимания. Музыка все лилась и лилась – то задорная, то вдохновенная, пары кружились, общались, девушки журчали веселым смехом, обхаживаемые кавалерами. А потом появился ОН. Антон Сергеевич Песчанин. Боже, что это был за мужчина! Высокий, косая сажень в плечах, стройный как Аполлон, волевой и в то же время мягкий взгляд, лицо обладало правильными чертами, но это было лицо сильного человека, загорелое на солнце и задубевшее на соленом ветру.

Именно Песчанин сделал тот ее первый бал незабываемым. Он подошел, чтобы поговорить с отцом. Но, увидев, как томится Светлана, прервал разговор и пригласил на первый ее танец. Боже, что это было за чувство. Быть среди равных на этом празднике жизни, а не стоять скромно в сторонке, ожидая, когда же на тебя обратят внимание. Так они и танцевали: Антон Сергеевич составил ей пару на весь вечер, перемежая танцы и беседу с ее отцом. Уже в середине вечера на нее обратили внимание другие кавалеры. У нее была договоренность с партнером, что они будут танцевать только через раз, так как ему нужно было поговорить с ее папенькой, а она и не против. Светлана терпеливо ожидала, когда проиграет одна мелодия, и с нетерпением взирала на Песчанина, требуя уделить внимание и ей. В такие перерывы к ней подходили молодые люди, но, желая отомстить всем им за то, что не замечали ее раньше, она всем отказывала, ожидая ЕГО.

Ничего не понимающий Петр Афанасьевич перевел взгляд на жену и принял выжидательную позу. Вера Ивановна поняла его сразу же. Муж требовал объяснений происходящему, так что традиционное чаепитие, которым она всегда потчевала его, когда тот возвращался из моря, откладывалось.

– Петруша, я уже давно хотела тебе рассказать. Дело в том, что у нашей Светочки кавалер объявился.

– Это хорошо. Но что происходит-то, ты можешь мне объяснить? И кто он?

– Не все так просто, Петенька. Кавалер-то и не знает, что он кавалер, а вот Светочка сохнет.

– Так кто он?

– Ну, Антон Сергеевич и есть. Помнишь, в собрании он к нам подошел, и вы с ним разговаривали, а после этого ты часто стал с ним общаться?

– Разумеется, помню, что за глупый вопрос.

– Вот тогда-то наша егоза и положила глаз на него.

– Так ей тогда только шестнадцать было.

– Много вы, мужики, в женщинах понимаете. Ты думаешь, как взбалмошная девчонка – так только егоза и есть?

– Так он же много старше нее.

– А ты думаешь, об этом не говорено?

– Та-ак. Выросла, значит, дочка.

– Выросла, Петруша, – по-бабьи всхлипнув, кивнула супруга старого моряка.

Петр Афанасьевич достал папиросы и молча закурил: если учесть то обстоятельство, что курил он только в своем кабинете, то был он в полном расстройстве чувств. Нет, Антон Сергеевич для его дочери партия вполне завидная, а то, что старше, – Господи, этим сегодня никого не удивишь, вполне себе обычное дело. Его расстроило другое: он привык все и всегда держать под контролем, и ему казалось, что так оно и есть. Его сильно волновало то обстоятельство, что при всем обилии женихов во Владивостоке и дефиците невест у его дочери все еще нет кавалера, а оно вон как получается…

Светлана всю ночь не сомкнула глаз: ей постоянно чудилось, что именно в этот момент Антон испускает последний вздох. Затем, пугаясь собственных мыслей, она истово крестилась и начинала молиться. Затем ее охватывали мысли о том, что вот сейчас она срывается из дому и мчится к нему, отстраняет собравшихся возле кровати умирающего врачей и прижимает его к своей груди, после чего ее милый, почувствовав, что рядом с ним она, открывает глаза и признается ей в своей любви, а затем чудесным образом выздоравливает.

Но затем эти видения отходили на второй план, и оставалось понимание того, что это только мечты маленькой девочки, а на самом деле он сейчас лежит в своем гостиничном номере совсем один, никому не нужный, и, возможно, умирает.

Наконец и эта мысль отметена в сторону. Этого просто не может быть: ведь есть Анна Васильевна и Елена Викторовна, они любят Антона и не позволят ему быть одному в эту тяжелую минуту, они обязательно сохранят его для нее. Не могут они поступить по-другому, ведь Света им так верит и уважает.

Так, мечась из стороны в сторону, из крайности в крайность, она провела ночь, а как только пробило восемь, быстро оделась и, никому не говоря ни слова, выбежала из дома. Она быстро шла по мостовой, не замечая того, как холодный ветер бросает ей в лицо поземку, и крупинки снега таяли на ее разгоряченном лице, превращаясь в холодные капли воды, скатывавшиеся по щекам к подбородку.

Ближе всего от их дома находилась гостиница, в которой у Песчанина был постоянно забронирован номер, и Света не раздумывая бросилась туда. Портье встретил ее, не скрывая своего удивления и любопытства: что могла забыть в гостинице девушка из порядочной семьи, совершенно одна, да еще в такой ранний час? То, что девушка порядочная, он определил с первого взгляда: за время службы в гостинице ему приходилось видеть девушек самого разного сословия и рода деятельности, он безошибочно мог определить девиц легкого поведения, даже если они были и из высших слоев общества. Совсем не обязательно, чтобы они были достаточно взрослыми, – ему приходилось встречать и девиц совсем юного, и невинного возраста, и безошибочно определять их развязность и распутство. Однако эта девушка отличалась от них как лебедь от ворона.

– Чем могу быть полезен? – любезно поинтересовался портье.

– Извините, пожалуйста. Песчанин Антон Сергеевич сейчас у себя в номере?

– Нет, барышня.

– Он уже ушел?

– Его не было здесь уже в течение нескольких месяцев, в настоящее время он в отъезде. Вы хотели бы ему что-то передать?

– Нет-нет. Еще раз извините, я пойду.

Теперь было ясно, что Антон мог быть либо у Звонаревых, либо у Гавриловых. Пролетка нашлась быстро: несмотря на относительно раннее время, у гостиницы их стояло несколько. Все же и Гавриловы и Звонаревы жили далеко, на окраине города, неподалеку от НИИ. Извозчик отчего-то оказался недовольным названным адресом, – хотя это и выразилось только в мимолетном взгляде, но Светлана это заметила. С чего бы это? Все равно. Вскоре она уже была возле дома Звонаревых. Конечно, она с таким же успехом могла пойти и к Елене Викторовне, так как обе женщины относились к ней с одинаковой симпатией, но выбор пал именно на Анну Васильевну, потому что она жила ближе.

Едва войдя во двор, она столкнулась с хозяйкой дома, которая, кутаясь в шубу – холодно все же, – собиралась куда-то уходить. За невысоким заборчиком уже появилась пролетка, при виде которой извозчик, привезший Свету, резво развернулся и покатил восвояси, а пролетка остановилась у калитки дома Звонаревых.

– Анна Васильевна, здравствуйте.

– Ой, Светочка, здравствуй. Ты чего это ни свет ни заря по холоду гуляешь? – обеспокоенно проговорила молодая женщина, отметив неестественную бледность и лихорадочный взгляд девушки.

– Анна Васильевна, а Антон Сергеевич не у вас?

– У нас. Ему немного нездоровится.

– Что с ним?

– Все самое страшное позади. – В голосе девушки было столько тревоги и боли, что Аня поспешила ее успокоить: – Переутомился Антон, не рассчитал своих сил, и как результат – нервная лихорадка плюс крайняя стадия переутомления.

– Мне нужно к нему, – горячо заявила девушка.

– Что же, пойдем, навестишь, да только не для твоих глаз зрелище-то. Больно он в неприглядном виде.

– Это ничего, – решительно и в то же время умоляюще ответила она.

Вскоре они были уже в доме, и Света присела на стул рядом с кроватью больного, который был в бессознательном состоянии. Едва она его увидела, как ее сердце словно сжало тисками. Человек, которого она увидела на постели, мало чем напоминал того сильного и волевого мужчину которого она полюбила. Рука сама собой потянулась к лицу Антона, и пальцы нащупали сухую, обветренную и горячую кожу, заросшую жесткой щетиной. Она не могла объяснить, когда и как это началось, но из ее глаз вдруг хлынули потоки слез, которые она героически сдерживала на протяжении долгих и томительных часов. И это принесло ей некоторое облегчение.

Света не знала, сколько она просидела рядом с ним, не сводя с него взгляда, она не смогла бы объяснить, о чем думала в этот момент, и думала ли вообще о чем-нибудь. Кто-то принес таз с холодной водой, и она автоматически меняла компрессы больному. Из задумчивости ее вывел голос Звонаревой:

– Светочка, пойдем обедать.

– Спасибо, я не хочу, – отрешенно ответила девушка.

– Так не пойдет, – послышался другой голос, принадлежащий Гавриловой. – Хватит с нас одного истощенного организма, к тому же и ему нужно поесть.

– Я покормлю его.

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет. Светлана, пройдем-ка, нам нужно серьезно поговорить.

Когда они вышли в гостиную, Лена продолжила, стараясь говорить как можно мягче:

– Ты уж прости нас, девочка, но для нас не секрет, что ты испытываешь к Антону серьезные чувства. Я даже больше скажу – нам очень приятно, что такая девушка, как ты, остановила свой выбор на Антоне, но есть несколько «но». Ты не можешь оставаться здесь и ухаживать за ним – не надо меня перебивать, сначала выслушай. Я не говорю о том, что это попросту неприлично, – почему-то мне кажется, что это тебя меньше всего интересует. Но твои родители… Молодая девушка у постели чужого человека… Мужчины…

– Но как же сестры милосердия?

– Ты – не сестра милосердия, – тоном, не терпящим возражений, отрезала Лена. – Конечно, ты можешь время от времени навещать его, но только в том случае, если тебе это позволят твои родители и если об этом услышит кто-либо из нас лично.

Не пересказать, что пришлось пережить старому морскому волку, когда на просьбу дочери он ответил категоричным отказом. Ему в полной мере пришлось ощутить слова жены, которая не раз упоминала о том, что дочь вся в отца. Решительности и напора ей было не занимать, и Петру Афанасьевичу пришлось выдержать целое сражение.

Результатом милой беседы с любимой дочерью была полная и безоговорочная капитуляция главы семейства. Правда, в этом отношении немалую роль сыграло то обстоятельство, что Антон Сергеевич находился в доме Звонаревых, а этому семейству Науменко доверял. Впрочем, Аня не преминула дать этому подтверждение: едва только пробило восемь, как Света была уже доставлена домой в сопровождении рослого молодого человека, с рук на руки передавшего родителям их дочь.

Так и повелось: с утра пораньше Света спешила к Звонаревым и целый день сидела сиделкой возле больного, а вечером ее привозили домой под неизменной охраной.

Глава 8. «Она его за муки полюбила…».

В полном мраке Антон пробыл несколько дней, хотя сказать, дни прошли или часы, он не смог бы. Иногда он как бы всплывал из глубин тьмы и сквозь мутную пелену наблюдал рядом с собой расплывчатую фигуру, которая никак не хотела обретать четкие очертания. Иногда ему казалось, что это ОНА, но в следующий момент, и это он ощущал совершенно точно, рядом был кто-то другой, но не менее близкий и родной. Но ему больше нравилось, когда угадывался именно первый образ, образ, который он носил в себе с момента их первой встречи на балу – так уж сложилось – против его желания. Но что он мог ей предложить? Ровным счетом ничего, кроме разве только денег. Если он в ней ошибся и ее интересовали только деньги, то она сразу становилась ему неинтересна. А если он не ошибся в этой девушке, то она была для него столь же притягательной, сколь и недоступной.

Он собирался ввязаться в величайшую авантюру, ни много ни мало переписать историю, а это могло повести за собой какие угодно катаклизмы, в том числе попросту размазать его лично, а в эту фантасмагорию он после случившегося с ними мог поверить очень даже легко. Но даже если этого и не произошло бы, то всегда оставалась большая вероятность попросту не вернуться из очередного похода, так как он собирался идти ва-банк, не щадя ни себя, ни тех, кто окажется рядом с ним, что бы он там ни обещал Сергею.

В подобной ситуации он не мог позволить, чтобы та, которую он любил и образ которой лелеял в своих мыслях, страдала, потеряв его. Поэтому-то он и избегал общения с ней, хотя тот факт, что их притягивает друг к другу, для наблюдательного человека не мог быть тайной за семью печатями. И именно эта причина стояла во главе угла, а не разница в возрасте, на которую он начинал ссылаться всякий раз, когда разговор заходил о ней.

Из глубин тьмы он вынырнул как-то легко и без усилий. Просто открыл глаза и, немного попривыкнув к свету, стал осматриваться. То, что предстало перед его взором, не могло быть его гостиничным номером, впрочем, и больничной палатой эту комнату назвать было нельзя. Комната что-то ему напоминала – знакомые очертания шкафа, знакомый стол, столь же знакомые стулья, и вообще все чертовски ему знакомо. Как часто бывает, самое главное мы замечаем в последнюю очередь. Так вышло и в этот раз. Только осмотревшись, он заметил Аню Звонареву, которая сидела у изголовья его кровати и читала книгу. Сразу же стало понятным, откуда ему знакома комната, в которой он находился: это была комната для гостей в доме Звонаревых.

Анну Антон любил как сестру и всегда был рад ей, но, увидев именно ее, несколько разочаровался: все же это была не ОНА.

– И что же мы так увлеченно читаем? – Он чувствовал себя вполне нормально, но вдруг обнаружил, что слова даются ему с большим трудом, и вместо его властного голоса он с удивлением услышал слабый, болезненный и невыразительный хриплый шепот.

– Ой! Антон!

– Да. Кажется, это я, – попытался он пошутить.

– Тихо. Молчи. Это несправедливо. Она должна быть первой.

– Кто она?

– Тихо.

Звонарева быстро выскользнула из комнаты, оставив его одного. Весьма некстати. Антону очень хотелось пить, самостоятельно этого сделать он не мог, а помочь ему теперь было некому.

Вдруг он осознал, что вода ему вовсе и не нужна: ну какая вода в бреду, – и именно по этой причине он ощущал такую легкость во всем теле. В комнату вошла ОНА, а это означало только то, что он бредит. Но иллюзия была полной, в красках, с мельчайшими деталями – например, тонкий аромат духов. Песчанин все же решил себя ущипнуть, и когда не почувствовал боли, облегченно и в то же время разочарованно вздохнул.

– А жаль.

– Что жаль, Антон Сергеевич?

– Жаль, что это только бред. Ну что же, плод моего воображения, присаживайтесь, поговорим.

– Антон Сергеевич, что с вами? – На усталом лице девушки обозначилась тревога, глаза стали наполняться слезами. – Анна Васильевна! Идите скорее сюда!

– Что случилось? – Быстрота, с которой Аня появилась в комнате, говорила о том, что она была неподалеку или скорее в непосредственной близости от двери.

– Антон Сергеевич. Он опять бредит. Ему, кажется, хуже.

Последнее замечание прозвучало весьма небезосновательно, так как Антон в этот момент побледнел как полотно. Он вдруг осознал, что все происходящее – самая что ни на есть действительность. А тот факт, что он не почувствовал боли, когда ущипнул себя, объяснялся просто: он хотел это сделать, но не мог, так как, и сейчас он это осознал полностью, не сумел пошевелить и пальцем.

– Антон, с тобой все в порядке? – не скрывая тревоги, спросила Аня.

– Теперь, кажется, да, – растерянно заявил больной.

– Тогда зачем пугаешь девушку! – облегченно вздохнув и опустившись в кресло, проговорила Звонарева.

– Я и не думал пугать эту девчушку, просто, кажется, не совсем еще оправился. Милая девочка, знают ли ваши родители, где вы сейчас находитесь?

– К чему это вы, Антон Сергеевич? – растерялась Света.

– А к тому, милая барышня, что воспитанным девушкам, особо столь невинного возраста, подобает находиться подле своих родителей, – назидательным тоном изрек Антон, поражаясь тому, как быстро к нему возвращаются силы. Во всяком случае, голосом он уже владел настолько, что без труда выдавил из себя эту желчь.

Надо признать, что это ему удалось на славу. Светлана с минуту смотрела на Антона вмиг повлажневшими глазами, несколько раз порываясь что-то сказать, но вместо этого лишь беззвучно шевелила губами, походя в этот момент на рыбку, вырванную из привычной водной обители. Наконец, резко всхлипнув и прижав руки к лицу, Света выбежала из комнаты, Звонарева поспешила за ней.

Вскоре Аня вернулась, и ее воинственный вид не предвещал ничего хорошего.

– Что это значит, Антон? Как ты смел так по-хамски обращаться со Светланой?

– Как, Анечка? – невинно поинтересовался он.

– Грубо и невоспитанно. Она этого не заслужила.

В этот момент в комнату вошла обескураженная Гаврилова и, не скрывая любопытства, осмотрела присутствующих здесь, отметив тот факт, что Антон уже пришел в себя и вполне способен вести беседу.

– Что случилось? Я сейчас повстречала Светлану, она была сама не своя. Я уже подумала, что с Антоном что-то случилось.

– С ним, как видишь, все в полном порядке, он даже доволен собой. Нагрубил девушке…

– Аня, – остановила подругу Лена. Затем она взяла замолчавшую Звонареву и потянула ее к выходу.

– Воды, – в отчаянии прохрипел Антон, осознавая, что вот сейчас он опять останется один на один со своей жаждой.

На его зов резко обернулась Анна и уже готова была что-то ответить, а то, что Антону пришлось бы услышать нечто неприятное, можно было безошибочно утверждать по ее воинственному виду. Однако Гаврилова, хотя и будучи несколько меньше Звонаревой, легко увлекла ее в соседнюю комнату, обняв за талию.

Уже в гостиной Лена позвала служанку и велела отнести больному воды, чему та в свою очередь немало удивилась. На протяжении нескольких дней эти женщины сами заботились о больном, подпуская к нему разве только доктора, да еще молоденькую барышню, которая приходила с утра и уходила лишь вечером.

– Что это значит, Аня? – набросилась Гаврилова на подругу, когда они остались одни. – Ты забыла, что сказал доктор? Только положительные эмоции, а ты напала на Антона, едва он только пришел в себя. Есть желание доконать его?

– Ты просто не видела, как он разговаривал со Светой. Да, я готова разорвать этого самодовольного индюка, – полыхая негасимым огнем праведного гнева, заявила подруга.

– Он ей нагрубил? – искренне удивилась Гаврилова, отказываясь что-либо понимать.

– В самой циничной форме.

– Не понимаю. Насколько я разбираюсь в людях, он столь же неравнодушен к ней, как и она к нему. Правда, девочка куда порешительней.

– Да чего тут понимать. Самовлюбленный кретин и грубиян, – продолжала негодовать Звонарева.

– Ты просто зла на него. Он никогда не позволял себе быть грубым по отношению к женщинам.

– За исключением Светланы. Она целыми днями не отходила от его постели – и вот благодарность.

Вдруг дверь отворилась, и в гостиную вошла Светлана – в настоящий момент она как никогда соответствовала своему имени, так как вся светилась от счастья. Видя это, Звонарева, отказываясь что-либо понимать, обескураженно произнесла:

– Полюбуйся-ка на нее, мы тут испереживались, а она улыбается так, словно ее осчастливили.

– Но я действительно счастлива, – весело улыбаясь, заявила девушка, стирая скатывающиеся из глаз слезы, да только это были слезы счастливого человека.

– Позволь полюбопытствовать почему?

– Потому что он сказал, что ему жаль, что перед ним только плод его воображения. Я сначала не поняла и подумала, что с ним что-то не так. Но причина только в том, что он принял меня за видение и, будучи в этом уверен, был откровенен и ласков.

– Когда же он понял, что это реальность, то сработала защитная реакция, – улыбнувшись проговорила Лена.

– Все, девочки. Спекся, – сияя как новенький пятак, вынесла свое заключение Анна. Словно и не она только что негодовала праведным гневом.

Светлана, не скрывая счастливых слез, лишь утвердительно кивнула. Было видно, что девушка была сильно взволнована и не в состоянии говорить. Звонарева предложила присесть и перевести дух, но Света решительно отвергла это предложение, не отводя взгляда от двери, за которой находился Антон. Гаврилова поспешила поддержать ее:

– Правильно. Сейчас главное не выпускать инициативу. Мужчины когда больны, особенно беззащитны. Вперед, Светик. Припечатай его так, чтобы дыхание сперло.

– Леночка, но ему нельзя волноваться, – вдруг всполошилась Звонарева.

– Это волнение ему только на пользу, – хитро взглянув на подругу, словно заговорщица, возразила та. – А потом, ты только что сама готова была его припечатать чем-нибудь потяжелее. А вот мужчин к нему нельзя подпускать и на пушечный выстрел: как только они узнают, что ему лучше, то сразу же ринутся туда. – Судя по всему, пошатнувшееся было положение любимца публики быстро восстанавливало свои прежние позиции.

Антон лежал на спине закрыв глаза, тихо переживая все произошедшее. Он жаждал общения со Светланой и всякий раз, когда слышал ее голос, по его телу пробегал озноб и какое-то сладкое томление. Но он не позволял себе ни на минуту забыть о том, что не имеет права связывать себя ни с кем, а особенно с ней. Мысленно он уже давно свыкся с мыслью, что с большой вероятностью он может погибнуть в надвигающейся войне, а еще он не хотел оглядываться назад, боясь того, что в тот момент, когда нужно будет сделать решительный шаг вперед, у него недостанет для этого духу.

Дверь легонько скрипнула, и он услышал легкие женские шаги. Судя по тому, что двоих он успел за сегодня сильно обидеть, а служанка уже ушла с пустым стаканом, это могла быть только Гаврилова. Так вот и получилось, что он заговорил, не открывая глаз, будучи совершенно уверен, что говорит с женой друга:

– Я знаю, что поступил по-свински. Обидел Свету. Но как бы я к ней ни относился, я для нее слишком стар…

– А как вы ко мне относитесь, Антон Сергеевич?

Едва услышав этот голос, Антон как ошпаренный распахнул глаза и, увидев девушку, резким рывком сел на кровати. Это было ошибкой. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и он стал заваливаться набок, имея все шансы оказаться на полу. Девушка стрелой метнулась к нему, обхватив за плечи и прижав к себе, предотвратила падение. Она так и стояла на коленях, обняв его ослабевшее тело, когда он наконец прохрипел:

– Это вы? Вы вернулись?

– Хотите – верьте, хотите – нет, но это не галлюцинация.

Так они впервые прикоснулись друг к другу. Антон ненавидел себя за то, что он в этот момент был так слаб и беспомощен, и в то же время он был счастлив как никогда. И все же он попытался хоть как-то воспрепятствовать этому:

– Светлана Петровна, воспитанные девушки не позволяют себе бросаться в объятия первого встречного мужчины.

– Можете говорить все что угодно. Если вы хотите меня обидеть, то вам это не удастся. А потом, что-то мне говорит о том, что вы никак не можете угрожать репутации какой-либо женщины, зато сами совершенно беззащитны.

Осмелев, Света повернула к себе его лицо и нежно поцеловала в губы. Песчанин был не в силах помешать ей. Черт побери, он и не хотел этого делать. В этот момент он жалел только об одном. Его руки никак не хотели его слушаться, а ему так хотелось наконец обнять эту чудесную девушку.

Тем временем из-за двери была слышна приглушенная возня, которой влюбленные, впрочем, не замечали. Звонарева и Гаврилова оспаривали друг у друга право на замочную скважину. Наконец примирившись и в последний раз по очереди взглянув на происходящее по другую сторону двери, они, удовлетворенные, отошли в сторону.

– Ну все, подруга, теперь точно спекся.

– Не-эт, Лена. Это только полдела. Теперь нужно держать подальше от него наших мужиков, иначе Антон спрячется за работой как черепаха в панцире. А вот тогда уже Светлане ни за что не достучаться до него.

– Трудно тебе возразить. С Семеном проблем не будет, он обещал вернуться только после Нового года. Знаешь, мне кажется, либо у них не все ладится, либо они чего-то очень сильно ждут и опасаются этого.

– Значит, и тебе тоже? Ладно. Чем быстрее Антон поправится, тем быстрее сможет им помочь.

Вместо эпилога.

– Виктор Михайлович, я очень рассчитываю на вас. – Звонарев не без волнения смотрел на Кузнецова, которому предстояло вернуться в Магадан. «Росичу» нужен был командир, а парням беспрестанная учеба и тренировка. В конце концов, от качества и уровня их подготовки зависела жизнь его друга.

– Не переживайте, Сергей Владимирович, все будет в лучшем виде. Я все помню. Как там Антон Сергеевич?

– Уже нормально. Пришел в себя и идет на поправку.

– Позвольте вопрос, Сергей Владимирович?

– Да, конечно.

– Все, что происходит, указывает на то, что вы УВЕРЕНЫ, что скоро будет война с Японией. Отчего такая уверенность? И еще – зачем ВАМ это нужно?

– Виктор Михайлович, а вы разве не думаете, что война уже стучится в двери? Вижу, что на первый вопрос я ответил. А что касается того, зачем это нам… Видите ли, для вас не секрет, что все свои разработки мы храним в тайне, чтобы затем выдать на-гора уже готовые изделия: это гораздо выгоднее. Ацетиленовая горелка, отбойный молоток, гирокомпас, пулемет Горского – яркие тому подтверждения. Есть еще целый ряд открытий, о которых вам известно и которые применены на «Росиче», есть и то, о чем вы не знаете. Мы стремимся зарабатывать деньги и по возможности сделать так, чтобы было лучше тем, кто нас окружает. Миноносец должен был произвести взрыв подобно бомбе, но ситуация начала меняться не в лучшую сторону. В Порт-Артуре сосредоточено слишком много наших активов, и уступать их японцам мы не намерены. Мы решили взорвать эту бомбу. Подвести под японский флот и взорвать, чтобы неповадно было. Это будет выгодно нам, это будет выгодно России.

– Значит, во главе угла все же выгода… – Разочарование легко читалось и в облике, и в голосе старшего помощника, вот только осуждения не было.

– Вас это задевает?

– Нет. Просто я всегда считал, что деньги решают далеко не все и далеко не всегда. Вот и Антон Сергеевич со мной одного поля ягода, я в этом уверен.

– А я, стало быть…

– Вы просто другой, Сергей Владимирович, только и всего.

Настроение у Звонарева, когда он сходил на берег, было хуже некуда. Почему так, он и сам не знал. Вроде ничего особенного, никто его ни в чем не обвинял. Высказывание Кузнецова? А что он по большому счету сказал? То, что Сергей из другого теста? Так это он и без него знал. Знали это и окружающие. Но отчего-то на душе было погано. Он сел в пролетку, все еще пребывая в глубокой задумчивости.

– Куда, Сергей Владимирович?

– Домой.

Пролетка резво стронулась с места и покатила в сторону дома Звонарева, мягко покачиваясь на рессорах. Звонарев уже не видел, как «Чукотка» плавно отвалил от причала и начал отдаляться от берега, затем он взял курс на выход из бухты Золотой Рог. Погода была пасмурной, а потому дыма не было видно вовсе – только легкое дрожащее марево над трубами. Пароход уходил в Магадан, где готовился к зимовке «Росич», которому по планам друзей предстояло сыграть одну из ключевых ролей в предстоящей войне. Ничто еще явственно не указывало на войну. Отношения между Японией и Россией все ухудшались, но пока еще не достигли своего пика. Пока. Но осталось совсем немного, и Звонарев знал это совершенно точно.

Книга 2. И пришел с грозой военной…

Глава 1. Первые выстрелы.

– Разрешите, Сергей Владимирович?

– Да-да, конечно, проходите, Роман Викторович. Что-то случилось?

– Об этом я хотел спросить у вас. Вы сегодня какой-то сам не свой.

– Неужели так заметно? Знаете, Роман Викторович, наверное, сказывается разлука с семьей. Мы с Аней ведь не расставались надолго, да и то если я куда и отлучался, то недалеко – знал, что смогу вернуться быстро, а тут…

Звонарев не обманывал собеседника. Впрочем, тот это прекрасно знал. Так уж сложилось, что в их тройке друзей он никогда не покидал Владивостока, если не считать его поездок по окрестностям.

Однако не озвученная инженеру причина была виной его угнетенного состояния. Сегодня было двадцать шестое января 1904 года. Никто в России, разве только кроме японских шпионов, да и то далеко не всех, не знал о том, что японский императорский флот в настоящий момент движется к Порт-Артуру, чтобы атаковать русскую эскадру, стоящую на внешнем рейде. Никто. Кроме трех человек.

Это случилось летом 1998 года. Да-да, здесь нет никакой ошибки. Летним вечером в одном из владивостокских ресторанчиков Звонарев встретил своего однокашника Песчанина Антона, который был вместе со своим подчиненным и другом Гавриловым Семеном. Вместе они изрядно приняли на грудь, и тогда выяснилось, что Звонарев увлекается паранормальными явлениями. По пьяному делу он рассказал, что на одном из пустырей Владивостока располагается самая что ни на есть аномальная зона. Как известно, пьяному море по колено – вот так они и оказались на том злосчастном пустыре, а в результате непонятного явления умудрились пропутешествовать во времени, вернувшись назад на сто лет.

Так уж сложилось, что друзья решили вмешаться в ход истории и постараться предотвратить поражение России в грядущей русско-японской войне. Звонарев выступил против этой затеи, но, не желая терять друзей, вынужден был согласиться участвовать в этой авантюре, сразу оговорив то, что будет заниматься только организацией разработок новинок, которые должны будут обеспечить России преимущество.

За эти пять с половиной лет друзьям пришлось совершить многое. Они переступили через убийство, занимались шулерством, стали казнокрадами и фальшивомонетчиками, превратились в промышленников и золотодобытчиков. За этот срок им удалось создать концерн, который превратился в настоящего экономического монстра на Дальнем Востоке, во многом задающего тон местной экономике. Но все это время они неуклонно двигались только в одном направлении: готовились к неминуемой войне. В созданном ими НИИ во Владивостоке были уже готовы многие разработки, и немало уже воплощено в металле. И вот настал этот день.

У Песчанина, лидера их тройки, были опасения, что привнесенные ими в этот мир новшества могут оказать влияние как на состав кораблей, так и на сроки самой войны. Но насколько было известно друзьям, в составе флотов никаких изменений не произошло, мало того – все шло в соответствии с известной им историей. Старушка никак не хотела уступать своих позиций. Благодаря введенному в судостроение пневматическому инструменту на десятки лет раньше удалось значительно ускорить постройку корпусов судов, но так уж вышло, что смежники все же не успевали за этим рывком. Из-за запаздывания с постройкой начинки и вооружения строительство кораблей, по большому счету, осталось на прежнем уровне.

Такая же ситуация была и на угольных шахтах, так как, повысив производительность труда шахтеров за счет отбойных молотков, многие не спешили модернизировать остальное оборудование, а только совокупность модернизации могла повлечь повышение объемов добычи. Те, кто это уже понял и начал модернизацию, неизменно оставались в выигрыше, но таких оказалось не так чтобы и много. Что поделать, большинство из дельцов хотят получать максимум выгоды при минимуме затрат, а скупой, как известно…

Опять же нельзя сказать, что концерну в полной мере удалось удовлетворить спрос на отбойные молотки в их различных модификациях. Нет, их завод работал на полную мощность, в заказах недостатка не было, но удовлетворить весь спрос они не могли просто физически. Неоднократно к ним обращались с просьбами о продаже лицензии на производство, но каждый раз просящие, недоумевающе пожимая плечами, наталкивались на категоричный отказ. Друзья боялись, что чрезмерное производство этого инструмента уже само по себе сможет сказаться на постройке кораблей и начать менять историю. То же, что успевали производить они, было всего лишь каплей в море, тем более что они всячески старались «размазать» производимое ими оборудование тонким слоем по всему миру, не берясь за слишком большие заказы. Относительно крупный заказ был сделан для Японии, но это если смотреть по ограниченному производству в начале деятельности. Надо заметить, что это была инициатива Звонарева, которая едва не стоила им дружбы. Больше в подобные авантюры Сергей старался не встревать.

Появился новый метод, который также мог значительно ускорить, а главное – облегчить корабли класса миноносцев. Сварные корпуса, которые поначалу в Нижнем выходили несколько неказистыми, наконец обрели достаточное качество и прочность. Но опять-таки не получили большого распространения, а вернее, вообще никакого, так как оказалось, что стоимость такого судна чуть ли не на тридцать процентов выше, нежели клепаного. Что делать, электроды оказались не такими уж и дешевыми ввиду ограниченности сбыта и несовершенства производства. Но в Нижнем Калашников сейчас уже вовсю налаживал производство как сварочных аппаратов, так и электродов. Модернизировав благодаря подсказке из владивостокского НИИ свой сварочный аппарат и используя предложенную конструкцию электродов, он увидел большой потенциал этого не такого уж и нового, но остававшегося в стороне метода. Во всяком случае, все его котлы изготавливались именно с применением электросварки.

Здесь опять все сложилось для друзей не очень просто, так как им всякий раз приходилось компенсировать завышенную цену на изготавливаемые сварные корпуса. Конечно, перерасход средств немалый, но не неоправданный. За это время им удалось наработать технологию, подготовить кадры, усовершенствовать сам агрегат, так что положительная динамика имела место, а значит, не все так уж и напрасно.

Вообще-то Звонарев не планировал влезать в дела, связанные непосредственно с происходящими событиями, – его стезей было обеспечение эффективности действий друзей. Но так уж сложилось, что свалившая Песчанина лихорадка еще не до конца выпустила его из своих крепких объятий. Он, конечно, уже был на ногах, но врачи не рекомендовали ему пока перенапрягаться. Памятуя о предстоящих событиях, Антон все же решил себя поберечь и полностью оправиться после болезни. С другой стороны, было бы совсем не по-товарищески сейчас вырывать его из Владивостока – что ни говори, но все шло к свадьбе, а это дело такое… Жены Звонарева и Гаврилова довели до конца задумку по женитьбе своего любимца. В самом скором времени эта история должна была прийти к логическому завершению.

Гаврилов в настоящий момент вообще находился неизвестно где, убыв на купленной год назад яхте. В ней была произведена кое-какая модернизация, что несомненно указывало на использование ее в качестве диверсионного судна. Оснащение Семена и его людей – это вообще была песня. Оно производилось в течение двух лет, так как в первый год в различные фирмы Европы и России были представлены чертежи различных частей и механизмов, а уже во Владивостоке производилась сборка, причем в сборке принимали участие только сами провалившиеся во времени и бойцы Семена. Так уж сложилось, но о применении боевых пловцов не должны были знать даже представители русского командования. Это должно было остаться тайной за семью печатями. Песчанин справедливо полагал, что если не удастся предотвратить русско-японскую войну, то не помешало бы нанести весьма ощутимый удар в первые же дни. Так что акций с участием боевых пловцов планировалось не так чтобы много, но удары должны были быть весьма ощутимыми. Где именно Гаврилов должен был нанести свой первый удар, Сергей не знал: ему было известно только то, что Семен будет в Порт-Артуре до середины февраля.

Вот и вышло, что Звонарев сейчас находился не подле своей семьи, а на Квантуне, осуществляя надсмотр за всем тем, что творится в Порт-Артуре. Там, конечно, и Зимов управился бы, да вот только не все можно было доверить Роману Викторовичу: кое-какие действия требовали присутствия кого-либо из провалившихся во времени.

И вот теперь он сидел в своем кабинете на территории завода в Порт-Артуре и предавался мрачным размышлениям о грядущем. Ситуация накалялась день ото дня, японское правительство вело себя с каждым разом все более вызывающе. Сегодня в Порт-Артуре и Дальнем вовсю шла погрузка представителей японского населения. Колония прекращала свое существование в одночасье, причем произошло это именно так, как и рассказывал Антон, прекрасно осведомленный о хронологии событий. Казалось бы, должен был сработать «эффект бабочки», то есть в результате действий друзей должны начаться изменения, но если они и произошли, то им об этом не было известно ничего. В Чемульпо так же несли службу стационеров «Варяг» и «Кореец», в Шанхае находился «Маньчжур», «Сивуч» стоял в Инкоу, эскадра расположилась на внешнем рейде, как и в известной истории, не предприняв никаких противоминных мероприятий.

Звонареву стоило больших усилий, чтобы не вмешаться в ход событий. Конечно, кто его будет слушать? Но с другой стороны, заронить сомнения в души командиров, и, чем черт не шутит, может, они в качестве личной инициативы решат выставить противоминные сети, а команды эсминцев будут куда более внимательны? Хотя… Сомнительно это. Вот и оставалось только ждать, стиснув зубы.

Песчанин строго-настрого запретил Сергею вмешиваться в ход событий. Понятно, что, останься жив адмирал Макаров, и история уже бесповоротно вильнет в другую струю, в этом Антон был убежден, а друзья соглашались с ним. Беспокойный адмирал был личностью неординарной и энергичной. За непродолжительный срок своего командования эскадрой он сумел поднять уровень боевой подготовки, так что останься он жив – и старушке-истории пришлось бы ой как непросто.

На складе завода в Порт-Артуре сейчас спокойно лежали два новейших трала, которые должны были появиться только через десять лет. Так называемые параван-охранители. Только их применение должно было во многом свести на нет операции японцев по минированию окрестностей крепости и, скорее всего, сберегло бы подорвавшийся на мине броненосец «Петропавловск», при гибели которого и погиб прославленный адмирал.

Но, воплощая принятое сообща решение, Звонарев вынужден был не задействовать новинку. Вообще много чего должно было быть задействованным только летом. К этому сроку, как считал Песчанин, уже в достаточной мере вскроются все недостатки как в армии, так и на флоте.

Дело клонилось к закату. Вот уже три дня японский флот перехватывает российские коммерческие суда, чтобы те не подали вестей о выходе в море флота потенциального противника. Именно в этот момент основные силы соединенного флота под командованием адмирала Того уже находятся у острова Роунд, а три дивизиона эсминцев в десять вымпелов уже взяли курс на Порт-Артур. Два дивизиона идут к Дальнему, так как у Того нет абсолютной уверенности в том, что русские корабли находятся именно на рейде крепости. Все это происходит, если своенравная старушка все еще продолжает гнуть свою линию. Осталось недолго – скоро он все это узнает. Господи, как же тяжело – знать и не иметь возможности предотвратить гибель русских моряков. Как много можно было бы сделать, но в то же время поделать ничего нельзя, потому что он никто и звать его никак.

Звонарев вновь тяжко вздохнул. А может, ну его? Взять Романа Викторовича – и закатиться в ресторан. Устроить, так сказать, пир во время чумы. А почему бы и нет? Раз уж нельзя ничего поделать, то напиться ему никто не запретит. Вон в морском собрании сейчас стоит такое веселье – как-никак наместник устраивает бал.

Однако эта мысль мелькнула и бесследно пропала. Ну хоть что-то он ведь может сделать! Понятно, что Антон запретил вмешиваться в ход событий и они с ним согласились. Никакого вмешательства до июля: только наблюдение. Но с другой-то стороны, если ему, к примеру, удастся спасти военный транспорт «Маньчжурия», то это не повлечет никаких глобальных изменений, просто у эскадры в Порт-Артуре появятся дополнительный боекомплект, радиостанции и парк аэростатов… Впрочем, четыре воздушных шарика с необходимым оборудованием друзьями были уже подготовлены и хранились на складе. В конце концов, это может пригодиться в последующем. Там всего-то надо убедить капитана отвернуть к западу и подойти не с юго-востока, а с юго-запада.

Как это сделать? Да просто. Со строительством миноносцев вышел, конечно, затор – кредитов быстро выбить не удалось, опять же с покупками лицензий никто особо не торопился, даже на отбойные молотки: уж очень настораживал тот факт, что их применение не повлекло особых прибылей. Про гирокомпас и говорить нечего. Проверка этого устройства была всесторонней, тщательной и заняла не меньше месяца, потом пока государства приняли решения… Так что с закладкой серии вышла задержка. Но в настоящее время на двух корабликах начались ходовые испытания. Правда, чтобы не привлекать особого внимания, все миноносцы были без названий, а имели только порядковые номера – «ноль-два», на всех миноносцах один и тот же, – понятное дело, что на стоянке в акватории завода номера были разные, но, выходя в море, они имели только один. Поэтому всем было известно, что в строй вступал второй из плеяды «росичей», у которого раз за разом выявлялись различные неполадки, а потому нередко он возвращался, едва волочась. Были и те, кто удивлялся такому положению дел: ведь головной сторожевой корабль вполне себе оказался работоспособным, но их заверяли, что это не так и что «Росич» сейчас неисправен и стоит на приколе в Магадане, вмерзнув в лед.

На самом деле все было не так, и оба сторожевика показывали себя с хорошей стороны – не без неполадок, но тут уж обычное дело и ничего критичного. В самое ближайшее время должны были начаться ходовые испытания оставшихся двух, но этим пока придется тыкаться по артурской луже – нечего было и думать, что им позволят выходить в море с началом боевых действий. К сожалению, к началу войны полностью подготовить их не успели. С другой стороны, на заводе уже строились четыре их систершипа, которые при благоприятном стечении обстоятельств можно было бы ввести в строй уже в июне. Все комплектующие были уже доставлены. Понятное дело, что такая постройка дороговата, ну да по-другому не получалось: Дальний Восток – он и есть дальний, здесь все дорого.

Трудностей с выходом из Артура в общем-то не было. В море сейчас выпустят без проблем – а с какой, собственно говоря, стати не выпустить, ведь не военное положение. Кораблик сейчас только на подогреве, ну да за полчаса всяко-разно пары разведут, команда только одна… Ну здесь понятно: не содержать же здесь полный штат, для обкатки достаточно и одного экипажа. Люди сейчас в общежитии, дисциплина почти как на военном корабле… Да пошло оно все.

Звонарев поднял трубку и резко прокрутил пару раз ручкой – на коммутаторе тут же ответила девушка-телефонист. Использование телефонов оказалось весьма удобным, несмотря на то что нужно было содержать штат телефонисток и двух ремонтников, поэтому порт-артурский завод также был обеспечен современной связью.

– Оленька, соедините меня с номером два-один. Андрей Андреевич, очень хорошо, что я вас застал дома. – Дом – это несколько преувеличено, скорее, отдельная комната в общежитии, как и у всего руководства завода, – своими домами здесь пока еще не обзавелись. В первую очередь ставились общежития для рабочих и руководства, к строительству же городка только приступили, но сначала жильем до́лжно было обеспечить рабочих. К этой политике концерна руководящее звено отнеслось с пониманием – вот и ютились сейчас пока по комнатам с совмещенными санузлами. Ну да не до жиру. – Который из кораблей сейчас под парами?

– Никакой. Оба на подогреве. Но если есть необходимость, то «ноль-третий» через полчаса будет готов к выходу. – В своей среде миноносцы назывались по реальным номерам, иначе и запутаться недолго.

– Озаботьтесь, Андрей Андреевич.

– А к чему такая спешка, поинтересоваться можно?

– Ничего особенного. Просто ночной выход. Ночь обещает быть темной. Прогуляемся до Элиота, заодно и проверим турбины на разных режимах – «ноль-третий» у нас ведь практически не обкатан. Опять же проверим гирокомпас, а то установить установили, но в ночное время так ни разу и не проверили, да и гидрофоны… вроде с ними были какие-то проблемы. Опять же посмотрим, как поведут себя турбины при полной выкладке.

Все это было не лишено смысла, так как по непонятной для Панина причине истинные характеристики сторожевиков содержались в секрете. Полные ходовые испытания проходили либо вне поля зрения других судов, либо ночью. Но с другой стороны, это его не касалось, так как при подписании контракта в нем черным по белому были прописаны пункты о неразглашении коммерческих тайн, и этот контракт им был подписан. С ним от начала и до конца были честны, а раз так, то и ему не след нарушать договор.

– Да, это так.

– Вот и замечательно.

– Я понял, Сергей Владимирович. – Вообще-то он ничего не понял, и это было заметно по его голосу. Ну и пусть его.

– Не понимаю я вашей перемены настроения, Сергей Владимирович. Вот только что были подавлены – и вдруг словно преобразились, стали каким-то возбужденным и целеустремленным, – недоумевая пожал плечами Зимов, когда Звонарев положил трубку.

– Чего же тут удивительного? Напала хандра, грусть-печаль. Да такое желание напиться, что удержу никакого. А вот выйду в море – и враз полегчает. Я хотя и сугубо сухопутный человек, но море люблю.

– Знаете, у меня сложилось такое впечатление, что вы чего-то ждете этак с нетерпением и в то же время боитесь этого. Вот такое вот двойственное чувство.

– Выбросьте из головы, Роман Викторович. А не хотите ли прогуляться вместе со мной? Встретим рассвет в море – то еще чувство.

– Вы забыли, что я весьма продолжительное время провел в море, пока добирался из Одессы до Владивостока.

– И что? Неужели оно не произвело на вас никакого впечатления?

– Отчего же. Произвело. И эдакое, неизгладимое.

– Ну так как?

– А давайте.

С рейда их выпустили без проблем, хотя и было видно, что эскадра находится в постоянном напряжении. С одной стороны, вроде и маяк не погашен, и на кораблях нет полного затемнения, но вот чувствуется напряжение, и все тут.

Ночь выдалась очень темной – не помогала даже ночная оптика с прямо-таки огромными линзами. «Ноль-третий» шел экономичным ходом в двенадцать узлов, используя только машину: что ни говори, но промышленные турбины для корабля не очень подходили, так как могли работать только в двух режимах. Средний, при котором катер, а в своем кругу друзья называли свои детища только катерами, так как они для них ими по сути и являлись, давал двадцать пять узлов, и полный, когда он буквально взмывал носом над водой, выдавая тридцать пять. Сейчас «ноль-третий» был способен выдать и все тридцать семь, так как был максимально облегчен, лишенный какого-либо вооружения – разве только две спарки пулеметов Горского. Что ни говори, но вооружение так себе, никакое в общем-то вооружение, но и без него никак. В море может случиться что угодно и где угодно. Здесь не Карибское пятнадцатого века, но тоже имеются пираты, так что какое-никакое оружие иметь надо бы, а двух пулеметов для местных флибустьеров – за глаза.

– Сергей Владимирович, мы уже полчаса идем экономическим ходом, прикажете увеличить ход?

Звонарев и Зимов находились на ходовом мостике. Хотя что тут делать? Вокруг тьма египетская – хоть глаз выколи. Ан нет, торчит на ходовом мостике и еще и инженера, своего первейшего сподвижника, приволок.

– Андрей Андреевич, прикажите застопорить ход. Приступаем к отработке поиска кораблей вероятного противника в данном квадрате.

Ага, кое-что начинает проясняться. Стало быть, это не просто выход с целью проверки состояния механизмов, а полноценный учебный поход. Господи, сколько уже мазута сожгли на этих выходах, это же просто жуть. Но, как видно, эти учредители концерна что-то знают, раз уж им не жаль выбрасывать в трубу свои деньги.

Панин знал, что, несмотря на то что эти кораблики заявлены как малые сторожевые корабли для промысловой стражи, по сути они являлись самыми настоящими миноносцами, да еще и какими. Он не был военным моряком – как говорится, происхождением не вышел, а потому служил на гражданских судах, – но составить себе представление, на что способны эти – да какие там сторожевики, самые натуральные миноносцы, – имел. Скорость, маневренность, мощное вооружение. Две семидесятипятимиллиметровые пушки вполне позволяли выступать на равных с миноносцами противника, новый затвор позволял выдавать просто немыслимую скорострельность в сравнении со старым – успевай только снаряды подносить, что вполне компенсировало малое количество артиллерии. Четыре минных аппарата давали возможность вести залповую стрельбу, увеличивая шансы на поражение цели. Недостатком было то, что они могли выстреливаться только строго по курсу, но скорость и маневренность вполне это компенсировали. Известные ему самые быстроходные эсминцы были в состоянии выдавать едва тридцать узлов, когда этот при полной загрузке мог дать все тридцать пять, причем не номинально, а вполне реально. Нет, с «ноль-третьим» пока не все было понятно, но «ноль-второй» вполне способен на это, и в этом он убедился лично.

Сейчас на сторожевиках не было установлено вооружения. Как пояснил Сергей Владимирович, они хотели сначала довести корабли до ума, так как головной выказал весьма своенравный характер и, хотя уже был принят Приамурским департаментом государственных имуществ, в настоящее время стоит неисправным, вмерзшим во льды Охотского моря. Нет, этот департамент не мог себе позволить закупить этакий корабль: максимум, на что они могли замахнуться, – это уж совсем малые катера водоизмещением до семидесяти тонн и уж точно без артиллерийского вооружения. Но тут проявил себя концерн, вдруг решивший внести добровольное пожертвование в виде малого сторожевого корабля. Кто же откажется от дармовщинки! Вот и получили чиновники свой сторожевик. Понятно, что учредители концерна пеклись о своей выгоде, – что ни говори, но их рыбная отрасль росла год от года, и конкуренты в виде браконьеров, хоть японских, хоть американских, им были ни к чему, но кто будет содержать такое количество экипажей? Ведь пять кораблей, по сути, были уже готовы, на верфи полным ходом шло строительство еще четырех. Да только кто же закупит их у концерна, если только один обходится больше чем в триста тысяч? Департаменту и одного не потянуть. Опять же предусмотрена возможность для установки минных аппаратов. Скорее всего, учитывалась возможность использования их в качестве миноносцев на случай войны. Но все едино как-то не срасталось. А эта секретность по поводу ввода в строй? Ведь скрывают от всех. Всем всячески показывают, насколько несовершенны машинно-котельные установки, но на деле это не так. Панин очень сомневался, что вооруженный сейчас артиллерией головной «Росич» стоит на приколе из-за поломок. Нет, то, что он вмерз во льды, Панин допускал, но наличие фатальных поломок… Не верил он в это, потому как не в первый раз выводит в море уже второй его систершип.

С другой стороны, назвать учредителей концерна дураками у него не поворачивался язык. Дураки не ворочают такими деньгами. А потом, их дурость в его понимании заключалась только в этом непонятном проекте со сторожевыми кораблями, которых по такой цене у них никто и никогда не купит. Было еще много чего непонятного – эта повальная секретность. Он уже больше года как подписал контракт, но и понятия не имел, что происходит в областях, не касающихся его служебных обязанностей. Да и пропади все пропадом. В конце концов, зачем забивать себе голову – сами разберутся, а его дело маленькое.

Приказ Звонаревым отдан. Вот же сподобился – на палубе корабля, где он царь и бог, ему отдают приказы. Нет, судовладельцам на палубе не место – прав был его наставник, высказавший эту мысль в те времена, когда он мирно ходил на торговце, тысячу раз прав. Но никуда не денешься. Значит, будем отрабатывать этот квадрат.

Еще одно нововведение этих умников из концерна. Все Желтое море было детально картографировано. Нет, ну некуда им девать деньги! Мало того – было разбито на квадраты. Очень удобно. А если речь идет о военных моряках… Эту их прихоть назвать глупой он никак не мог. Вот только опять все в секрете. Да сколько же секретов у них?

Панин взял телефон прямой связи с машинным отделением. Вот так вот: этот кораблик был напичкан телефонами, как булка изюмом. Но удобно. Вот ей-ей, удобно. Хотя и дорого. Да что же это, дались ему эти деньги – ведь не его же!

– Машина, стоп. – Другой телефон: – Акустик, начать отработку района. Доклад обо всех обнаруженных судах и кораблях.

Вот аппарат так аппарат – до пяти миль способен улавливать шумы винтов, мало того: с его помощью можно определить тип цели, направление и примерное расстояние. Понятно, что так можно определять местоположение браконьеров, вот только большинство из них ходят под парусом на шхунах. Так. Стоп. Хватит.

– Есть. – Это акустик.

Ждем доклада, продвигаемся на другой участок и повторяем.

Вот и ладно. Если обнаружится судно… Хотя кой черт тут обнаружится – не видно никаких ходовых огней, гидрофоны только на пять миль работают, а при работающих машинах и вовсе глохнут. Ну да не суть. Если обнаружится судно, то воспоследует учебная минная атака. После условной атаки корабль отвернет в сторону или пройдет под кормой. Если их обнаружат, то вахта на судне обматерит их последними словами, в смысле световым семафором по международному коду – стало быть, атака неудачная, – если нет, то все в порядке. Военные корабли они также обнаруживали, но даже не пытались к ним приближаться. Бог весть что там этим морячкам покажется, еще саданут из орудий, а оно им надо?

Зазуммерил телефон акустика:

– Мостик.

– Господин капитан, по пеленгу сто двадцать пять обнаружена цель. Цель групповая, однотипная. Предполагаю миноносцы. Дистанция средняя.

– Пеленг сто двадцать пять, цель групповая, однотипная, предположительно миноносцы, дистанция средняя. Принял.

Дальняя дистанция предполагает расстояние от пяти до трех миль, средняя – от трех до мили, малая – ну это понятно. Панин вооружается другим телефоном и связывается с сигнальщиком, который осматривает горизонт в ночную оптику.

– Сигнальщик, пеленг сто двадцать пять. Доклад по цели.

– Есть, пеленг сто двадцать пять. Доклад по цели. – И через несколько секунд: – Господин капитан, цель не обнаружена.

– Принял.

– Что там, Андрей Андреевич?

– Непонятно, Сергей Владимирович. Акустик докладывает об обнаружении группы кораблей, предположительно миноносцев, но те, как видно, идут без ходовых огней, визуально обнаружить не удалось. Что все это значит, черт возьми? – Вопрос риторический, так как получить ответа он не рассчитывает.

– Не поминайте на ночь глядя, – автоматически проговорил Звонарев. С чего бы это? Вроде никогда суеверным не был. А тут поди ж ты… Да станешь тут суеверным, вон страх как сковал все нутро – аж дышать трудно стало. Значит, все же началось. Спокойно. – Андрей Андреевич, разворачиваемся и уходим к Артуру. Только, думаю, не стоит приближаться, держитесь в стороне.

– Вы думаете…

– Все возможно.

– Нам следует…

– Вот только давайте не будем изображать из себя героев, – оборвал Сергей капитана на полуслове. – Есть флот – это их работа. А потом, кто знает, что там на самом деле происходит. Может, это наши миноносцы. Но в любом случае ночью я к ним приближаться не намерен. Выходите на траверз Артура эдак милях в десяти.

– Есть.

Нет, Сергей не был трусом: не хотел участвовать в авантюре, которая, на его взгляд, была не только опасна, но еще и бесполезна, это да. Сказать, что он боялся? Понятно, что ничего не боятся только умалишенные, но не страх стоял во главе его решения. Он всегда был слаб физически, но никто и никогда не причислял его с трусливому десятку. Вот и сейчас ему было страшно, но не это заставило его принять такое решение. Во-первых, история действительно могла пойти по иному сценарию, и уж как минимум могла измениться дата начала войны, а следовательно, это могли оказаться русские миноносцы – что ни говори, но служба-то неслась. Во-вторых, «ноль-третий» был лишен вооружения – на борту имелись только два спаренных пулемета, разработанных специально для этих кораблей, а потому встреча с противником была чревата, а потом, всегда существовала опасность, что их примут за этого самого противника, – а кому хочется оказаться под обстрелом?

Выйдя на траверз Порт-Артура, они вновь легли в дрейф. Акустик раз за разом прослушивал толщу воды, но гидрофоны ничего не фиксировали, вернее, были какие-то шумы, но определить, естественное у них происхождение или искусственное, было просто нереально: не тот уровень технологии.

Ближе к полуночи со стороны Порт-Артура донеслась канонада, сопровождаемая всполохами орудийных выстрелов. Канонада нарастала с каждым мгновением, наконец в эту какофонию добавились звуки орудий береговых батарей, и на обрывистом берегу, неразличимом с той точки, где стоял «ноль-третий», появились всполохи залпов. Канонада длилась примерно полчаса, то затухая, то возобновляясь, а затем наступила тишина.

– И что это все значит? – Зимов выглядел потрясенным, впрочем, как и присутствующие здесь капитан и штурман.

– А это война, господа. – Сергей и сам удивился тому, насколько спокойно прозвучал его голос.

– Как так может быть? Ведь не было объявления войны! Так не происходит, ведь не в Средние века живем, – усомнился Роман Викторович дрожащим голосом.

– Как видите, происходит. Похоже, что обнаруженные нами миноносцы были японскими.

– А может, вы ошибаетесь? – Это уже Панин. Понятно. Трудно поверить, что вот еще меньше часа назад был мир – и вдруг в одно мгновение все встало с ног на голову.

– Разумеется, я ошибаюсь, а эта артиллерийская стрельба была просто праздничным салютом в честь дня Марии. Наместник перетанцевал на балу и решил: гулять так гулять. Стессель, чтобы угодить его квантунскому высочеству, приказал выдать несколько залпов береговой батарее, – зло бросил Звонарев.

– Что будем делать дальше? – Несмотря на взвинченное состояние Звонарева, Панин оставался совершенно спокойным. Да, у него были сомнения насчет начавшейся войны, но на его выдержке это никак не сказалось.

– Андрей Андреевич, думаю, нам не следует сейчас приближаться к порту, да и в Дальнем нам делать нечего: если это война, а это, скорее всего, именно так, то там наверняка появятся японские корабли. Давайте отойдем к юго-востоку.

Из головы Звонарева все же не шел транспорт «Маньчжурия»: очень уж хотелось, чтобы те запасы, что были на его борту, добрались по назначению. Как ни крути, а это и продовольствие, и боеприпасы, и опять же парк аэростатов – все это не помешало бы при обороне крепости, а как видно, осады не избежать. Ведь даже Макаров, несмотря на его способности, а может и благодаря им, не исключал возможности осады и уже с прибытием стал заострять внимание на устройстве линии обороны на Цзиньчжоуском перешейке.

«Ноль-третий», выписывая зигзаги поиска, то ложился в дрейф, ощупывая гидрофоном толщу воды, то вновь приходил в движение, менял позицию – и все повторялось вновь. Если в Охотском море, довольно редко посещаемом судами, Песчанин в основном занимался боевой подготовкой, то здесь, в Желтом, основной упор делался на совершенствование навыков пользования именно гидрофонами – отрабатывались и систематизировались приемы поиска судов и кораблей, благо и тех и других в этой акватории хватало. Все это тщательно фиксировалось и сводилось в наставления по использованию. Одним словом, изделие планомерно готовили к широкому применению, поэтому здесь и находился один из создателей аппарата – второй, от греха, оставили во Владивостоке: не дело складывать все яйца в одну корзину.

– Есть контакт. Пеленг пятьдесят три. Множественные шумы винтов, предполагаю гражданские суда. Большая дальность, – проследовал доклад акустика, когда на востоке уж появилась начавшая сереть полоса. Множественные шумы – это дело такое: может, два, а может, и больше. Несовершенство оборудования и только нарабатываемый опыт не позволяли пока шагнуть вперед. Шаг будет сделан, но только позже – с появлением этого самого опыта, за который, возможно, придется заплатить дорогую цену, и кровью в том числе.

– Пеленг пятьдесят три, групповая цель, предположительно гражданские суда, большая дальность. Принял. – Панин положил трубку – и тут же звонок сигнальщику: – Пеленг пятьдесят три.

И через несколько секунд:

– Принял. Сергей Владимирович, обнаружены два парохода, по контурам похожи на гражданские суда.

– Курс на сближение. Если наши, нужно предупредить.

– Есть.

Как и надеялся Звонарев, одним из пароходов оказался военный транспорт «Маньчжурия». Долго размышлять над тем, что предпринять, он не стал. В конце концов, он во многом именно по этой причине оказался здесь. «Ноль-третий» сблизился с пароходом и пошел с ним параллельным курсом, почти вплотную, так что можно было говорить при помощи мегафона. Конечно, медная труба все одно заставляла напрягать голосовые связки – все же до изделий даже середины двадцатого века ему было далеко.

– Что вам угодно? – прозвучало с высокого борта парохода.

– С кем говорю? – прокричал в ответ Звонарев.

– Капитан парохода «Маньчжурия» Миронов!

– Срочно отворачивайте к западу и подходите к Артуру по большому кругу! Сегодня ночью японские миноносцы атаковали нашу эскадру на внешнем рейде и удалились куда-то в этом направлении, возможно, возвращались к главным силам! Если продолжите двигаться прежним курсом, то велика вероятность того, что повстречаетесь с японцами!

– Неплохо бы для начала представиться!

– Владелец этого судна, Звонарев Сергей Владимирович!

На лице Панина появилось кислое выражение. Оно конечно, вооружение отсутствует, но какое же это судно. Да что с них возьмешь – делец он и есть делец, никакого пиетета к военному кораблю.

– Насколько достоверна эта информация?

– Мы сами наблюдали бой на внешнем рейде, но приближаться не стали!

– Может, вам показалось?!

– Разумеется, показалось, и мы наблюдали салют в честь дня Марии! Вы можете меня послушать, а можете наплевать на мои слова, но только имейте в виду: если пароход попадет в руки японцев, я молчать не буду и сообщу, что предупреждал вас! А теперь решение за вами!

Кто бы сомневался в решении капитана «Маньчжурии», к тому же, кроме незначительного перерасхода угля и потери пары часов в пути, ему это ничем не грозило. Второе судно, от греха подальше, проследовало за ним. Звонарев ощутил небывалый душевный подъем. Вот он каков: всего лишь один выход в море – и столь драгоценный для крепости груз спасен. Понятно, это не может являться определяющим, но уж и не так маловажно.

Однако долго радоваться ему не пришлось. Кто бы сомневался, что старуха не захочет вилять задом. Вот положено «Маньчжурии» оказаться призом японцев – и не замай. Уже давно рассвело, когда на горизонте появился дым. Ничего особенного, просто одинокий дым, который становился все отчетливее. Вскоре уже было понятно, что это одинокое судно, но еще чуть погодя благостное настроение словно ветром сдуло. Когда корабль принял хоть какие-то очертания, стало понятно, что это миноносец. Он слегка рыскал по курсу, имел ход не более десяти узлов, но это был военный корабль, и если поврежденный миноносец движется не к Артуру, а от него, то это могло означать только одно: флаг на нем развевался далеко не Андреевский. Мелькнула было надежда, что побитый японец не сможет преследовать транспорты, развившие полный ход, но надежда мелькнула и тут же погасла. Как ни избит оказался корабль, но развить достаточный ход, чтобы нагнать беглецов, он сумел. С японца просемафорили застопорить ход, по курсу ударил снаряд, подняв небольшой водяной столб, демонстрируя тем самым серьезность намерений. Ну что ты поделаешь! Что такое «не везет» и как с ним бороться. Корабли поспешили разделиться, не снижая хода, японец увязался за «Маньчжурией» – и Миронову пришлось-таки застопорить ход.

Все это время «ноль-третий» двигался, прикрывшись бортом «Маньчжурии», и о происходящем Звонарева информировал с его борта помощник капитана. Застопорил ход транспорт – застопорил и «ноль-третий», все еще не высовываясь из-за массивного корпуса. Объяснить, почему он действовал именно так, Сергей не мог и на все недоумевающие взгляды отвечал набычившись, словно обиженный ребенок. Вот только что все было в полном порядке, все шло как по нотам. Дивизион крейсеров Дэвы остался с носом – конечно, они и не знали, что должны были заполучить богатый приз, но он-то знал. Откуда взялся этот миноносец? Его не должно было быть здесь. Ведь после атаки оба дивизиона должны были уйти в Чемульпо, а русские были уже гораздо западнее их предполагаемого маршрута. Да, атака вышла разрозненной, да, последние два миноносца проводили свою атаку уже в одиночестве, отстав от своего отряда, но маршрут отхода им был прекрасно известен. Да и времени уже прошло преизрядно, даже поврежденный «Оборо» должен был уже проковылять мимо этого места, и значительно восточнее. Так какого черта!

Нужно было уходить. Прикрывшись корпусом парохода, они вполне могли уйти за пределы огня японцев. Ну не вступать же в самом-то деле в единоборство с противником, имея на борту из вооружения только два пулемета и два маузера, которые были у Фролова и Васюкова: эти с оружием не расставались, разве только когда выходили в город, да и то под пиджаками неизменно носили по нагану. Что поделать, после восстания «боксеров» у них появилась какая-то фобия. Для чего он взял их с собой в этот раз, Сергей даже и не знал. Узнали о выходе в море, попросились, а что отказывать – парням и так скучно, хоть развеются.

Вот же зараза. Ну нет, старая, не все так просто. Накося, выкуси. Да, Звонарев хотел отсидеться в стороне, но вот что-то свербело внутри. Песчанин бился за своих погибших в прежней истории родных и за всех тех, кого погубит буря под названием Великая Октябрьская социалистическая революция. Гаврилов – за то, что из великой державы господа демократы превратили Россию в… В не пойми что и сбоку бантик. А ему-то за что биться? А за Родину. И пусть сейчас она неправа, пусть война эта с ее стороны несправедливая и захватническая – от этого она не перестает быть его Родиной, а ее, как известно, не выбирают – ее либо любят, либо предают, и третьего не дано.

– Фролов! – окликнул он мужчину, стоящего на палубе и тихо разговаривающего с Васюковым.

– Я, Сергей Владимирович.

– Поднимись-ка на мостик.

– Вы что-то задумали, Сергей Владимирович?

– Ничего особенного, Андрей Андреевич. Ничего особенного.

Все было неправильно. С самого начала все пошло наперекосяк. Сначала крейсер налетел на эсминец «Акебоно», который выбыл из строя и был взят на буксир. А уж с того момента, как в ночи появились огни маяка на Лаотяшане, точно все пошло как угодно, только не согласно разработанному плану. Два дивизиона эсминцев шли к Порт-Артуру двумя кильватерными колоннами. В это время вдали в небо взметнулся луч прожектора. Что это, гадать не приходилось: просто так в абсолютной черноте моря свет прожектора не появится. Наверняка русские миноносцы, идущие без ходовых огней: ни к чему они им при несении охранной службы. Японские моряки отреагировали на это мгновенно, погасив кормовые огни и отвернув в сторону, – вот тут-то это и произошло. Его корабль налетел на идущий впереди флагманский «Икадзучи» – проклятый сигнальщик с его «кошачьим зрением»! Флагман их дивизиона не пострадал, а вот у «Оборо» был поврежден форштевень. Ход упал до восьми узлов – больше давать было просто нельзя: вода захлестывала в пробоину.

Лейтенант Такемуро слышал, как его товарищи навалились на русских, он слышал взрывы торпед, выстрелы русской артиллерии, по внешнему рейду заметались огни прожекторов. Наконец канонада начала затихать – и тут вспыхнула с новой силой: еще один отряд достиг цели и начал свою атаку. Такемуро услышал еще один взрыв мины: проклятье, опять кому-то повезло. Нет, не проклятье, «БАНЗАЙ!!!». Вот только мало было этих взрывов – он насчитал только три. Плохо. Он мог отвернуть и уйти, никто его не обвинил бы в неисполнении долга: как атаковать противника, если лишился основного своего преимущества – скорости? Но командир «Оборо» и не думал отворачивать. Атака будет завершена, даже если ему суждено погибнуть. Разве не в этом долг моряка, офицера и, самое главное, самурая? Этот дух в нем не умрет до самого последнего вздоха. Вперед!

Затихшая было канонада разгорелась с новой силой. Вероятно, кто-то из его товарищей отстал и самостоятельно атаковал русских. Молодец, истинный самурай никогда не отступает. Он, Такемуро, ничем не уступит этому храбрецу.

«Оборо» наконец достиг внешнего рейда Артура и атаковал русский крейсер «Баян». Не повезло: мина прошла мимо. Но видит богиня Аматерасу, он сделал все, что мог. Теперь оставалось только уходить в Чемульпо, а по пути хоть как-то отремонтироваться. Уже на отходе в миноносец попал русский снаряд, ранив самого Такемуро и матроса-рулевого. Но это ничего. Раны – они приличествуют настоящему воину и самураю, а вот то, что разбило компас, – это уже хуже. При столкновении один из компасов уже был поврежден, и вот новая напасть. Можно бы остаться в виду берега, а потом как-нибудь сориентироваться, но нельзя: война уже началась, а остаться в русских водах – обречь эсминец и экипаж на гибель. Остается только выйти в открытое море и днем, сориентировавшись по дымам, либо выйти на свою эскадру, либо пристроиться к какому-нибудь судну.

Но, как видно, Аматерасу решила вознаградить его за крепкий самурайский дух, благодаря которому, несмотря на потерянный ход и повреждения, он все же провел атаку русских кораблей. Мина не достигла цели – и вот, вознаграждая его, она посылает сразу два русских парохода. Приказ остановиться, выстрел по курсу.

Они пытаются уйти, разделившись и выжимая все, на что способны их машины. За двумя зайцами не угнаться – нужно выбирать. Понятное дело, что он выбрал больший из транспортов, а про то, что это военные транспорты, он уже знает, едва ему удается разобрать название и свериться со справочником. Пробоину худо-бедно с рассветом заделали, так что, хотя это и опасно, но «Оборо» увеличивает ход – и капитан транспорта, поняв, что ему не уйти, стопорит ход. Давно бы так. Жаль, что второй транспорт уходит, но, как говорится, нельзя получить все и сразу. «Оборо» приблизился практически вплотную к транспорту и лег в дрейф.

– Лег в дрейф, дистанция около четверти кабельтова, встал параллельно нам, орудия изготовлены к бою и наведены на нас. Спускают ял.

– Благодарю. Помните, Петр Федорович: как только мы обогнем ваш форштевень – сразу даете полный ход, о нас не думайте. С Богом. – Сергей убрал рупор: больше он ему не понадобится, а Миронов мужик вроде с понятием, не подведет. Самим бы не опростоволоситься. – Фролов, Васюков?

– Готовы, Сергей Владимирович. – Оба бойца, а кто же еще-то, замерли у пулеметов, установленных на турелях, сосредоточенные, но ни страха, ни волнения: боевой опыт – это дело такое… Вон и голос Николая звучит ровно, словно на учениях.

– Роман Викторович?

– Не волнуйтесь, мы не подведем.

Зимов замер у лееров правого борта вместе с шестью матросами. Четверо по двое удерживают сюрреалистическую конструкцию – эдакий самодельный огнемет. Напор разогретого мазута и воздуха должен быть изрядным, поэтому каждый шланг должны удерживать по два человека в рукавицах. Сам огнемет – вообще песня. Багор, к которому наскоро прикрутили концы шлангов подачи мазута и воздуха, на конце приспособление для продувки форсунок – вот, собственно, и все. Поджечь струю должны будут еще два матроса – по одному на каждый огнемет, – у них в руках «машки», эдакие морские швабры, изготовленные из распущенных пеньковых канатов, они сейчас смочены топливом от катерного двигателя и вполне себе весело полыхают, ожидая момента, когда их используют. Все с бледными лицами, но вид решительный. Как говорится, на войне как на войне.

– Андрей Андреевич?

– Чего уж там. – Панин нервным движением погасил папиросу. – Поехали. – И в телефонную трубку: – Машина, самый полный. Пошли, славяне! – Это уже в полный голос, и не поймешь, кого подбадривает – себя или команду.

Вода за кормой вспенилась, словно в кипящем котле. «Ноль-третий» дернулся, а затем начал плавно набирать ход. Проклятье, корпус «Маньчжурии» не такой уж и большой, особо не разогнаться, ну да за неимением гербовой… Звонарев бросает взгляд на трубы. Дым есть – жидкий, но есть, с другой стороны, на фоне транспорта с его черными клубами – так себе дымок, не разглядят его японцы, мачта завалена, так что об их существовании они даже не догадываются. Боже, неужели это делает он?! Звонарев вцепился правой рукой в ребристую рукоять маузера, позаимствованного у Васюкова. Бой предстоит накоротке, так что лишним всяко-разно не будет. Кобура уже пристегнута: из этой дуры просто так и не стрельнешь, так сподручнее. Второй маузер на всякий случай свисает с плеча Панина. Случись что, им предстоит помогать пулеметчикам отсюда, с ходового мостика.

Как и предполагали, набрать большой скорости не удалось, но тем не менее, когда огибали высокий нос парохода, все же они на его фоне как-то не смотрелись – эдакие Штепсель и Тарапунька, если не сказать больше. Получился изрядный крен на правый борт, и Звонарев даже бросил обеспокоенный взгляд на Зимова: все же Роман Викторович не моряк, – но ничего, вцепился в леера так, что костяшки побелели, но за борт вываливаться даже не думает. Взгляд на пулеметчиков – тоже люди сугубо сухопутные. Туристы, блин. Лиц не видно, но по позам видно, что если и бурлит в них адреналин, то дрожи ни в ногах, ни в руках. Ну да кто бы сомневался.

Японцы заметили катер. В первые мгновения опешили. Но пришли в себя весьма быстро. Носовое орудие пришло в движение, матросы спешно его перенацеливают, безошибочно определив опасность, исходящую от невесть откуда взявшегося кораблика. А не хрен лениться! Надо было сделать кружок вокруг приза – тогда и в штаны делать не пришлось бы, – а теперь поздно пить «боржоми», коли почки отказали.

– Не так быстро, уклунки! Филя, бей по ходовому мостику, потом от кормы к середине. Наше вам с кисточкой!

Пулемет Фролова выпустил длинную, злую очередь. Расстояние так себе, не больше полутора сотен шагов, так что свинцовый рой злобных ос влетает точно в группу у носового орудия, отдаваясь дробным звуком при попадании в щит. Прислуга не успела его довернуть, как была буквально скошена, наводчик и заряжающий попытались укрыться за щитом и всадить-таки снаряд в неизвестно откуда появившегося противника, но только расстояние так себе, а потому пули прошивают легкий щит и достают укрывшихся за ним. Хороший все же пулемет разработал Горский. Разобравшись с орудийным расчетом, Фролов переносит огонь на группу, суетящуюся у яла. От деревянного суденышка полетели щепки, люди падают на палубу, двое свалились за борт. Кто убит или ранен, а кто попадал от страха, не разберешь, но Николай ведет огонь уверенно, не суетясь, так что, возможно, тех, кого он не задел, не так чтобы и много.

Пулемет Васюкова столь же уверенно и остервенело сечет пулями ходовой мостик, тут же обезлюдевший. Даже с такого расстояния, несмотря на дробный перестук пулеметов, слышно, как пули зло, с глухим звоном бьют о металл. Вот частично появляется правый борт миноносца, видна прислуга, суетящаяся у орудий: быстро сориентировались, еще немного – и орудия заговорят. Калибр так себе, но им и этого за глаза: с такого расстояния не промажут. Не судьба. Васюков переносит огонь на них – и моряки пачками валятся на палубу и вываливаются прямо в море.

Обстрел в упор из двух пулеметов буквально не дает японцам поднять голов. На палубе никого, да и кто бы шевелился – тех раненых, кто подавал признаки жизни, пулеметчики без капли сомнений или сожалений попросту добили. Никогда не оставляй за спиной недобитого противника – эту науку они запомнили раз и навсегда.

«Ноль-третий» встал борт о борт с японцем, расстояние – несколько метров. Молодец все же Панин: настоящий наездник для их скакунов. Иероглифов Сергей не знает, но, судя по повреждениям форштевня и тому, что ему известно из прошлой истории, это «Оборо». Насколько он знал из рассказов Антона, этот эсминец в числе погибших не числился. Что же, возможно, и уйдет, но не так просто. Его необходимо вывести из строя на как можно более долгий срок – иначе «Маньчжурии» не уйти, да и им, грешным, может достаться. Пока, слава богу, в них не произвели ни одного выстрела – не то что из орудия, но и из пистолета.

– Роман Викторович, начали!!!

Зимов кивает, быстро отирает выступивший на лице пот и подает команду матросам:

– Николай!!! – Это уже Фролову – говорить, что именно требуется, нет необходимости. И так понятно: чтобы никто из команды японца и носа не высунул. Но Сергею так спокойнее.

– Порядок, командир! – О как! Когда это он успел для них стать командиром? До сего момента такого обращения заслуживал только Гризли – даже Песчанина именовали не иначе как Антоном Сергеевичем. Растем, однако.

Вентили открыты, и из огнемета вырывается подогретый паром мазут, смешанный с воздухом, толкаемая насосом и компрессором распыленная смесь орошает надстройки, ходовой мостик, палубу, заливая все маслянистой пленкой, протекая вовнутрь через открытые люки и двери, обильно орошая тела и еще живых людей, прячущихся за надстройками по левому борту. Но это продолжается недолго, так как поднесенные к импровизированным соплам огнеметов факелы поджигают горячий мазут, – и вот на японцев льется уже не мазут, а две огненные струи. Подожженный и распыленный мазут не успевает сгорать до конца, падает на палубу и продолжает полыхать там, заодно поджигая и тот, что был пролит раньше. На миноносце слышатся вопли ужаса, те, кто нашел прикрытие от пуль за надстройками, не могут спастись от попадающего практически повсюду горящего мазута.

По палубе мечутся горящие моряки, вот поднялось два живых факела на мостике и, источая ужасающий крик, прыгают за борт, остальные, стараясь спастись или просто бездумно мечась, следуют их примеру, двое ослепленных нестерпимой болью мечутся по палубе, уже не отдавая себе отчета. Две злые и короткие пулеметные очереди прекращают их мучения. Матросы «ноль-третьего» едва не дают слабины от представшей страшной картины. Но злой окрик Звонарева все же останавливает их. Сам Звонарев держится на одной только злости – на самого себя. Это он виновник произошедшего, это его приказ сейчас выполняют моряки, но отступать он не намерен. Потом он напьется вусмерть, но это потом, а сейчас он просто не имеет права остановиться.

Сколько удалось вылить мазута на «Оборо», Сергей сказать затруднялся, но, наверное, никак не меньше тонны. Миноносец уже весь объят пламенем, в небо поднимается огромный черный столб дыма. Все, хватит. Такой пожар можно потушить, только полностью окунув корабль в море.

– Роман Викторович, достаточно!

Панин уже у штурвала – бледный как полотно, но держится молодцом. Кивок рулевому, на время отстраненному и сейчас держащему в руках телефонную трубку. Бледные губы нехотя размыкаются – и хриплый голос выдает едва ли не на истерической ноте:

– Машина, самый полный!

Опять закипает вода за кормой – и «ноль-третий» начинает движение. Сначала движется параллельно обреченному кораблю, потом, понемногу набирая ход, начинает отворачивать в сторону.

Они успели отойти от противника на расстояние чуть больше кабельтова, когда в носовой части «Оборо» выметнулся огонь и обломки корпуса. Не иначе раздосадованная старуха поспособствовала, чтобы огонь добрался до складированных в носовой части боевых частей торпед. А может, это рванули трехдюймовые снаряды. А чего вы от нее хотели? Она сбила его с курса, вывела точно на транспорт и практически безоружный русский сторожевик, чтобы даже в такой малости история не претерпела изменений, а его команда не смогла придумать ничего лучше, как не просто дать вырваться транспорту, но еще и позволить покуражиться над собой. Стоит ли удивляться, что старуха осерчала?

«Оборо» все еще был объят пламенем, когда его корма задралась вверх, обнажая винты, и миноносец словно нырнул в бездну. Только значительно позже стало известно, что никто из экипажа эсминца так и не был обнаружен. Ну да не они начали первыми, а в том, что отдачей зашибло, ни Звонарев, ни его спутники не виноваты. Только вот отпоить бы сейчас команду: на людей страшно смотреть.

Есть те, кто утверждает, что первые выстрелы в русско-японской войне были произведены канонерской лодкой «Кореец» на рейде Чемульпо, который двадцать шестого января пытался покинуть порт, но дорогу ему заступили. Японцы утверждают, что в ответ на их действия, направленные на то, чтобы принудить русский корабль вернуться в порт, он ответил двумя орудийными выстрелами из тридцатисемимиллиметровой револьверной пушки, повредив при этом машину «Тсубаме». Правда, при этом они напрочь забывают упомянуть о трех торпедах, выпущенных перед этим в «Корейца», которые просто прошли мимо.

Другие говорят о том, что первые выстрелы были произведены на внешнем рейде Порт-Артура, по атакующим японским миноносцам. Правда, тут уж не стесняются отдать пальму первенства все же японцам, указывая на то, что русские ответили на выпущенные в них торпеды, причем уже после того, как две из них повредили «Ретвизиана» и «Цесаревича».

Ни с одним из этих утверждений Гаврилов спорить не собирался. Он просто знал. Знал, что пальма первенства, уж во всяком случае в этой, он смел надеяться, теперь уже новой, истории принадлежала не кому-то там, а ему и его ребятам. Как бы там Антон ни планировал их вступление в войну, но отказаться от возможности уменьшить военный потенциал Японии на парочку броненосных крейсеров новой постройки он не мог. Вот и был направлен в долгосрочную командировку Гаврилов.

Яхта «Светлана» провела в южных широтах полгода. Нашли тихий, уединенный и необитаемый островок – золотая, можно сказать, мечта безоблачного детства. Остров подошел во всех отношениях: здесь была и лагуна с ровным песчаным дном, лишенным какой-либо растительности, а стало быть, и ориентиров, что очень способствовало выработке навыков ориентирования под водой. И скалистый берег с неизменным прибоем – конечно, ему было далеко до тех волн, накатывающих на берег и столь любимых серфингистами, впрочем, эти пока еще не появились: идея оседлать волну вроде как имеется у каких-то туземных племен, но на этом пока и все. Но этот прибой вкупе со скалами как нельзя лучше подошел для тренировок и оттачивания навыков.

За это время парни из отряда пловцов успели наработать не один и не два десятка часов подводного плавания. Причем если в самом начале Семен практиковал дневные погружения, отрабатывая погружение, передвижение под водой, правила обращения с оборудованием, ориентирование и тому подобное, то месяца через три упорных тренировок они приступили к отработке диверсионных действий.

В первую очередь учились обнаруживать вероятного противника, выходя на него в ночное время. В этом случае пловцам приходилось несладко, так как в качестве учебного пособия выступала сама «Светлана», которую зловредный Гаврилов всякий раз старался отвести в сторонку – ну чтобы жизнь медом не казалась. Ее стальной корпус вполне подходил для установки магнитных мин. Хорошо хоть использовали только по паре магнитов, если бы с полным комплектом, то потом устали бы отдирать учебное пособие от днища яхты.

Учения проходили с переменным успехом, но все же к назначенному времени Семен не без удовольствия пришел к выводу, что к тому максимуму, который он мог преподать на тренировках, они подошли: наработка дальнейших навыков зависела уже от боевых выходов.

Простившись с тихой лагуной тихого приветливого острова, «Светлана» вышла в открытое море или, если хотите, океан и взяла курс на Сингапур. Время неумолимо текло, и настал момент ей заявить о себе, а вернее, тем, кто, находясь на ее борту, буквально изнывал от желания применить-таки свои обретенные способности на практике. Тем вопросом, что они, по сути, идут на совершение преступления, они не задавались. Раз командир говорит, что эти улыбчивые ребята не позднее конца января покажут свой звериный оскал, значит, так оно и есть. С другой стороны, долгие месяцы тренировок кого хочешь доведут до белого каления. И что, все это зря? Ну уж нет.

Пак появился в Сингапуре сравнительно недавно – не далее как месяц назад. Появился не нищим, так как у него достало средств, чтобы купить небольшую джонку и какой-никакой товар. Конечно, предприятие было бы выгодным, если бы не бешеная конкуренция. Стоило в гавани появиться новому кораблю, как его тут же облепляли самые различные лоханки торговцев, которые громкими призывами старались обратить внимание именно на себя. Люди пробыли долгое время в плавании, они истосковались по свежим фруктам, опять же хотелось вкусно поесть, так как стряпня судового кока стоит уже поперек горла. Если нужно просто добраться до берега – и тут никаких проблем, разумеется, за плату, но опять-таки весьма умеренную: не то место, чтобы заламывать цены, – конкуренты тут же оттеснят в сторону, и тогда можно и ноги с голоду протянуть. Если есть желание расслабиться после продолжительного морского перехода – и тут вам помогут со всем прилежанием, предложив общество какой-нибудь прелестницы с раскосыми глазами.

Но это только со стороны кажется простым: купил лодку – и будет тебе счастье. Конкуренция среди портовых лодочников не просто жестокая, да еще и сильно развита корпоративность. Здесь лодочники, можно сказать, потомственные, передающие и лодки, и дело из поколения в поколение, влезть в их иерархию еще нужно умудриться. Не пришелся ко двору – не дадут жизни, будешь пробавляться объедками, да еще и по самым смешным ценам; попытаешься перейти дорогу – в лучшем случае просто сожгут лодку, в худшем… Лучше не высовываться и быть внизу. Пак и не высовывался. Его лодка подходила к судам и кораблям последней, у пирса стояла в самом конце, не мозоля глаза местным заправилам, – его и не трогали, но и заработки были совсем никудышные. Семьи у него не было. Куда? Тут бы самому ноги не протянуть.

Белоснежная океанская яхта появилась на рейде, словно лебедь среди черного воронья. На борту русскими буквами было выведено название: «Светлана». Такая красавица не могла предназначаться для перевозки грузов: максимум, что могла она перевозить, – это весьма обеспеченных персон. Вот только флаг над нею развевался совсем даже не русский, а американский. С чего бы это? Впрочем, поди разбери этих богачей – захотелось вот эдак, и никаких денег не жалко за исполнение своего желания. Как видно, богатый клиент забрел в мутные воды Сингапурского порта. А богатый клиент – это дело такое… Его упускать никак нельзя.

К белоснежной красавице тут же устремилась стайка лодок: куда там портовым служащим, здесь главное – оказаться первым, – если повезет, то можно подвизаться обслуживать команду на все время, пока судно в порту. У господ-то, понятно, ял имеется, а как быть простым матросам? Вахту отстоял – и свободен как птица, да кто же станет ради тебя шлюпку гонять – она всего-то два рейса сделает, утром и вечером, да еще и в строго определенное время. А если подзадержаться хочется или пораньше сойти на берег? Вот тут-то лодочники в самый раз и будут. На таких судах и матросы не прижимистые, вот и ринулись к яхте местные извозчики. Пак также направился вслед за этой стайкой. Двигался он медленно, чтобы не мозолить своей настырностью глаза другим, – а ну как выгорит?

Вблизи яхта оказалась не столь уж и белоснежной – как видно, она уже давно в плавании и успела хлебнуть лиха: и шторма пройти, и бури. То тут, то там были видны рыжие подтеки и соляные разводы, но от этого она не перестала быть красавицей, а как представишь ее с распущенными парусами… Красота.

Вот опустили трап, но лодочники и не думают к нему приближаться: галдят вокруг, выкрикивают что-то, зазывают, показывают фрукты, нахваливают товар, предлагают свои услуги – мол, только я и в любое время, да быстро как птица.

К трапу остается свободный проход, в который уверенно, по-хозяйски проскальзывает шлюпка с портовым чиновником и таможенником. Из нее с чувством собственного достоинства на трап ступают двое и не торопясь поднимаются на борт. Отсутствуют они около двадцати минут, после чего, вполне довольные собой, все столь же высоко неся головы, спускаются обратно – и портовая шлюпка отваливает в сторону берега.

Яхтенный ял никто спускать не торопится – как видно, хозяин пока занят и на берег не спешит. Лодочники, осмелев, облепили трап со всех сторон – теперь уже сквозь них не протиснуться – и продолжают свой галдеж. Наконец на трапе появляется мужчина в белой рубахе, с подвязанным на манер фартука белым отрезом полотна и таким же колпаком. Ага, это кок, стало быть. Лодочники тут же начинают поднимать над головой свой товар, не переставая его нахваливать. Мужчина остановился примерно на середине трапа – так, чтобы оставаться над этой импровизированной толпой, – и внимательно их осматривает. На мгновение его взгляд задерживается на стоящем немного особняком корейце, но тут же взгляд скользит дальше.

– Чего ты застыл-то, Семеныч? – Это у фальшборта появился офицер в белоснежном кителе.

– Дак, Роман Андреевич, а как с ними общаться-то – я ить и языка ихнего не знаю, галдят чего-то, а чего галдят – и не поймешь. Понятно, что товар предлагают, да как разберешь, какую цену ломят?

– А ты что же, в первый раз в иностранном порту? – улыбается офицер. – Разберешься, не впервой. Ты же английский немного знаешь, вот и давай.

– Ага. Немного я, немного они, а поди тут пойми друг дружку.

– Чего они там говорят?

– Что хотят?

– На каком это они?

– Точно не на английском. – Еще бы, на этом языке все худо-бедно изъясняются.

– И не на французском. – Этот знают немногие – ну как знают… в общем, так себе знают.

– Это на русском.

Все поворачиваются в сторону подавшего голос Пака. Вот так вот – серая неприметная мышка, а оказывается, что-то да знает.

– И чего они хотят? – Это Лао, он как бы старшина у лодочников: если он спрашивает – лучше ответить, и быстро.

– Говорит, что ни слова не понимает, английский знает очень плохо, мы тоже говорим нехорошо, боится, что не сможем друг друга понять.

– А ты откуда русский знаешь?

– Бывал в России.

– Понятно. Поговори с ним.

А отчего не поговорить, если старшина отщепенцу дает такое право. Сам как бы и не напрашивается, а так… Неприятностей, одним словом, не будет.

– Господина, я говолить на рюсски.

– О! Роман Андреевич, есть один, что по-русскому лопочет.

– Ну вот, а ты боялся. Пантелеич!

– Я, ваш бродь. – У борта появляется здоровенный детина, не иначе как боцман.

– Тут Семеныч нашел одного, что на русском лопочет. Озаботься. Не то команду по пьяному делу отвезут куда угодно, только не на «Светлану».

– Есть, ваш бродь. Не извольте беспокоиться – все сделаю в лучшем виде. – И боцман уверенно ступил на трап.

Тем временем с появлением переводчика торговля пошла веселее. Вот только кореец не предлагал свой товар, чтобы не вызвать неудовольствия уважаемого Лао, – ведь тот позволил только переводить. Но кок сам прикупил кое-что у бедолаги – к этому отнеслись спокойно, никто не покосился и не зашипел. Парень молодец: на глаза сам не лезет, имеет уважение и место свое знает, а то, что купили у него немного товара, – так что с того, ведь сам кок купил, кореец ничего не предлагал. Появились два матроса и, нагруженные фруктами, поднялись с поклажей на борт, кок ушел за ними, а боцман обратился к Паку:

– Как звать, раб божий?

– Арым.

– Ты вот что, Арым. Мы тут простоим несколько дней, ребяткам и погулять нужно, и назад вернуться, ну ты понимаешь. Как, хочешь подзаработать?

Пак бросил вопросительный взгляд на Лао: без его дозволения он никак не может согласиться, остальные также смотрят на крепкого мужчину лет сорока.

– Чего он хочет?

– Спрашивает, не хочу ли я поработать у них лодочником.

– Ясно. Ну что, товар продали, отчаливайте, яхту будет обслуживать Пак. – А чего тут непонятного, старшой решение принял. Лодочники начали рассасываться: здесь больше ничего не обломится – если только еще можно будет предложить товар, но это уже на общих основаниях.

– Моя согласна.

– Вот и ладушки, – понятливо ухмыльнувшись в пышные усы, резюмировал боцман. – Ты тут подожди: сейчас ребятки спустятся – свезешь на берег, да сговорись там с этими чертями, когда заберешь.

– Моя все понимай.

– Ну бывай, пока.

– Слушай сюда, Арым, – когда боцман поднялся по трапу, обратился к Паку Лао. – Половину заработка будешь отдавать мне, и без глупостей. Их там нужно будет обстирывать, так что все белье возьмешь и привезешь мне, мои женщины и отстирают, и отгладят, господа останутся довольными, но эту плату будешь отдавать всю. Все понял?

– Все, уважаемый.

– Может, тебе что не нравится?

– Все нравится, уважаемый. И огромное вам спасибо.

– Работай. – Благосклонно кивнув, Лао отвалил и усиленно заработал веслами в сторону какого-то корабля. В лодке все еще оставался товар: нужно было его распродать.

– Здорово, корейская морда, – устраиваясь на банке и украдкой улыбаясь лодочнику, проговорил Зубов, одетый в матросскую форменку. В лодке спешно рассаживались еще пятеро, и все таинственно улыбались корейцу, как бы невзначай одаривая его легкими тумаками.

– И тебе привет, морда рязанская. – Вот ведь чудеса – никакого тебе акцента, чистая русская речь.

– Чего это рязанская? Я там отродясь не был.

– Будешь еще – вот увидишь: там все такие.

– Как тут?

– Эти лодочники, скажу я тебе, еще похлеще извозчиков из нашего квартала: постороннему сюда ходу нет. Если бы не было с собой денег, то с голодухи ноги уже протянул бы. Да еще этот старшина их – половину заработка велел ему отдавать да всю стирку собирать и его женщинам отвозить. Плату, понятное дело, им.

– Вот же мироед.

– Не то слово. Ты теперь-то толком можешь объяснить, зачем это все?

– Война с Японией не за горами.

– Это точно?

– Командир сказал, а он еще ни разу не обманул.

– А что же мы тут делаем?

– А то. Японцы прикупили два новых крейсера – так мы сделаем так, чтобы они в Японию не дошли.

– Ясно. – И у этого ни сомнений, ни вопросов, что да как. Надо, значит, надо. – А почему Сингапур?

– Не пройти им мимо: здесь пойдут. Вот тут-то мы их и приголубим.

– Ну а я-то зачем? Вы там под водой плаваете – вот вам и карты в руки.

– А ты, я гляжу, самый умный. Кто же сказал, что японцы встанут рядышком с нами? Ты думаешь, под водой раз – и доплыл? Как бы не так: чуть сбился с курса – и привет, а там, глядишь, и какой корабль на пути, или не один.

– И что, я вас буду возить?

– А куда ты денешься!

Лодка пристала к берегу, и матросы шумной гурьбой повалили на берег. За прошедшие месяцы они просто уже осатанели без каких-либо развлечений, даже не видя женщин. Сейчас, взирая на вторую половину человечества, они даже не помышляли ни о чем таком-эдаком – они просто глупо улыбались: мол, вот и бабы на этом свете все еще есть и никуда не делись, а то, что непривычного виду, – так каких только не видели во Владивостоке, настоящем Вавилоне на Дальнем Востоке. Конечно, русские гораздо краше, но и эти вполне себе ничего.

– Ты вот что, Ким…

– Ты, смотри, нигде не ляпни, – шикнул на него кореец Пак.

– А, ну да. Нашел же себе фамилию.

– Нормальная фамилия, ничуть не хуже Иванова или Петрова.

– Понятно. Ты это, давай на яхту – вторую партию парней заберешь и узлы с бельем. Прачка ты наша. Да ладно, чего ты дуешься, я, что ли, виноват в том, что ты кореец и для тебя нашлось другое занятие.

– Да не дуюсь я. Ладно, вали давай.

Крейсеры «Нисин» и «Касуга», закупленные в спешном порядке перед войной в Италии, сейчас перегонялись в Японию под английским коммерческим флагом с английским же эскортом в виде одного крейсера. Противостояние между Россией и Японией достигло своего пика, хотя этого пока еще не поняли русские политики. Японцы планомерно двигались к вооруженному конфликту, а в связи с этим торопились перегнать корабли в Японию, так как они очень пригодились бы в предстоящей войне, обеспечивая еще большее преимущество японскому флоту.

Еще не прозвучало ни одного выстрела, еще не последовало объявления войны, как это принято в цивилизованных странах и как того требуют принятые международные акты, но эти два корабля уже сыграли свою роль в предстоящей войне. Встреча их с кораблями отряда Вирениуса стоила Порт-Артуру того, что отряд был возвращен в Либаву, так и не усилив флота Тихого океана. В морском ведомстве все же сидели не полные идиоты, так что в возможность войны они очень даже верили, а если японцы укомплектуют экипажи в море, то эти два броненосных крейсера будут представлять реальную опасность для русских кораблей, – вот и перестраховались чиновники, да-да, уже давно не флотоводцы, а именно чиновники. Единственный флотоводец настаивал на том, чтобы отряд продолжал движение в Порт-Артур, но адмирала Макарова никто не стал слушать.

И вот наконец эти крейсеры достигли Сингапура. Здесь им предстояла бункеровка перед последним броском – теперь уже до самой Японии. Экипажи на кораблях сокращенные: только необходимый минимум для перегона кораблей. Над ними развевается Британский коммерческий флаг, и хотя это неспособно обмануть даже самого наивного, но свою роль сыграло: опасаясь обострения отношений с Англией, никто даже мысли не допускал, чтобы корабли хоть как-то задержать, в том числе и российские политики.

Гаврилов, расположившись под навесом на палубе «Светланы», попивал чай и внимательно всматривался в застывшие вдалеке японские крейсеры. Его опасения полностью оправдались. Японцы стали очень неудачно: их практически полностью прикрывали английские корабли, поближе к которым и расположились эти утюги. Хватало на пути и гражданских судов. Одним словом, условия для работы пловцов самые паскудные, а если еще учесть и отсутствие реального боевого опыта… В общем, весело.

– Ну и что ты на это скажешь, пловец?

– А чего говорить-то, командир. Плохо дело. Тут без Кима-Пака не обойтись. Не вытянут ребята, заблудятся, как пить дать заблудятся.

– Вот и я о том. Тут даже я маху дам легко. Дело к вечеру. Вызывай Кима.

– Пака.

– Ну да, Пака.

– А чего его вызывать – через час вернется с бельем из стирки.

– Тогда готовь снаряжение – пойдем я и ты. Возьмем один скутер, чтобы Пак по́том не изошел, волоча нас: на самых малых оборотах нормальное ему подспорье будет. Крючья-то в днище вкрутили?

– Все готово, командир.

– Вот и ладушки.

– Господина, фрукта покупай, фрукта свежий, хороший, очень вкусна.

– Опоздал, дружище. Уже давно закупились. Где раньше-то был?

Команда на крейсерах была смешанной, так что японцев там присутствовало совсем мало. Вот и вахтенный матрос у трапа – по виду англичанин. Неплохой, по всему видно, парень – Киму даже на секунду стало его жаль, к тому же он не военный – просто перегоняет этот клятый крейсер, вот и все. Но потом сомнения и жалость отходят в сторону. Да, парень ни в чем не виноват, но, если сейчас не разобраться с этим крейсером, скольких вот таких ни в чем не повинных парней он отправит на тот свет, служа под ненавистным японским флагом? К японцам у Кима был свой счет.

Лодку свою Ким-Пак провел от носа к трапу, двигался медленно – как видно, лодочник сильно замаялся за этот трудный и длинный день, но нужда гнала его вперед: пока солнце еще не село, можно было попытаться снять еще какую деньгу.

Ориентироваться в этих мутных водах, плотно заставленных различными судами, не показываясь на поверхности, было практически нереально – вот и приходилось использовать лодочника. С этой целью в дно лодки вкрутили пару крюков, к которым линем подцепили скутер. Давая самые малые обороты, он как на веревочке шел за ней, ведомый к своей цели. Придерживались четырехметровой глубины: дыхательные аппараты замкнутого цикла и электродвигатели скутера никоим образом не выдавали пловцов; мины двигались на буксире, имея плавучесть, позволяющую им держаться на этой же глубине. За последнюю держался Зубов – эдак и его буксировали, и он сможет контролировать заряды, чтобы не прилипли к корпусу там, где не надо, не то потом замучаешься отдирать: тут уж и семь потов сольешь, и без рычага никак, – благо полярность у мощных магнитов была одинаковой, так что друг от дружки они только отталкивались.

Пока огибали корабль, Зубов успел прилепить две мины, ориентируясь по всплескам весел: как весло плеснуло, так и пора. По идее, должны были заминировать два соседних отсека. За то, что мина при взрыве будет снесена ударной волной, не переживали, так как взрывателей было два – один на часовом механизме, второй маятниковый: случись сильное сотрясение от гидроудара – взрыватель откликнется мгновенно, так что мины должны были сработать практически в один момент.

У «Касуги» задержаться вообще не удалось: здесь на вахте у трапа находился не улыбчивый англичанин, а надутый спесью японец, по виду самый обычный крестьянин, но преисполненный самурайским духом и презрением ко всем иноплеменникам, а уж к азиатам тем паче. Он даже не стал интересоваться у корейца, зачем тот пожаловал, а тут же, требовательно взмахнув рукой, показал, чтобы Пак отваливал в сторону. И пригрозил применить оружие, если тот не послушает. Насчет оружия Пак сильно сомневался, но, изобразив испуг, резко ударил веслами по воде, спеша покинуть опасное место и тем самым подавая сигнал об установке мины. Зубов дисциплинированно прилепил последний сюрприз и перерезал линь. Что могли, они сделали – теперь все зависело от воли Господа и от инженеров концерна: насколько хороша уже их работа. Каждая из мин была оборудована хитрой системой подрыва с небольшими турбинами. Когда корабль набирал ход в семь узлов, эти турбины запускали часовой механизм, а через двенадцать часов шток отходил, высвобождая боек взрывателя мгновенного действия. Довольно хитро, но иначе никак: к моменту подрыва гарибальдийцы – их так отчего-то называл Гаврилов – должны были находиться в открытом море, а учитывая, что в путь обычно отправлялись с утра, трагедия должна была произойти не только в открытом море, но еще и ночью.

– Ты хорошо подумал, Арым?

Ой как не хотелось терять уважаемому Лао своего работника! А что, работник и есть: он, Лао, взял его под свое крыло – пусть только кто пикнет на Пака, – а тот в свою очередь половину своего заработка ему отдает. Очень удобно.

– Да, уважаемый. Большое вам спасибо за заботу, но и вы поймите. На этой яхте во время последнего шторма смыло за борт матроса, и мне предложили его место. Такое бывает только раз в жизни.

– Да-а, Арым, повезло тебе.

– Вы не поможете мне продать мою лодку?

– Отчего не помочь! А давай, я ее и куплю. Цену дам стоящую.

Стоящая цена оказалась ровно в два раза ниже, чем уплатил в свое время сам Пак, ну да и пусть. Конечно, уважаемый Лао тот еще прохиндей и симпатий не вызывает, но вот смог помочь – так пускай еще немного подзаработает.

Ясным январским днем белоснежная яхта «Светлана» покидала рейд Сингапура – того самого, что «бананово-лимонный». Здесь ей больше делать нечего: с одной стороны, поставленную задачу пловцы выполнили, а с другой, раз уж сложилось все так удачно и время позволяет, Семен хотел поспеть еще в одно место.

Зимнее холодное Желтое море, небо, затянутое тучами, темные неприветливые волны, ветер, бьющий в лицо и бросающий обжигающие холодом соленые брызги. На палубе находиться нет никакого желания, но никуда не денешься: яхта идет под парусами. Машина тоже работает – нужен максимальный ход, а если машина станет, то винт значительно снизит скорость. И куда гнать? Ветер довольно свежий, судно идет весьма бодро, но в Гаврилова словно бес вселился – гонит и гонит. Холодно, зараза. После теплых южных широт, в которых провели столько времени, этот зимний холод вкупе со всепроникающей сыростью выматывает душу. Вот и цель их бега по волнам – серый неприветливый Чемульпо. Господи, да что все так уныло-то!

Вечером двадцать пятого января «Светлана» вошла в гавань, но вглубь не пошла, остановившись буквально на входе, – весьма странное поведение для яхты с путешественниками на борту. Понятно, что эксцентричный владелец может себе позволить многое, но к чему такой экстрим?

– Семен Андреевич, может, все же объясните, чего мы так гнали-то? – Зубов подошел к Гаврилову, замершему у борта яхты и внимательно всматривающемуся в воды бухты.

– Про войну-то веришь?

– Если говорите вы, то верю.

– А что ты видишь тут, в порту?

– А что я вижу? Ну стоят военные корабли да пара судов – и что с того? – недоумевающее пожал плечами Зубов.

– А что за корабли видишь?

– Англичанин, француз, американец, вон того флага не знаю…

– Итальянец, – вставил Семен.

– Ага. Вон японец, а те два наши.

– Вот самое главное ты и оставил напоследок.

– Вы про наших, что ли? Так, а что им сделается, порт-то вроде не японский.

– Это только пока. Как только японцы захотят начать войну с нами, они в первую очередь займут Чемульпо: очень удобно, чтобы войска перебрасывать из Японии.

– Да вам-то откуда знать?

– А они по-другому не смогут поступить.

– Ну, может, и так, вы человек образованный… А нам-то что делать? Будем минировать японцев, как только они появятся?

– Хорошо бы, да не получится. Видишь, какое течение? Опять же вода мутная, так что без всплытия промажем в десяти случаях из десяти возможных. А если японцы придут днем, то и вовсе дело глухое. Да-а, думал я, что все тут непросто, а тут вообще все хреново.

– Семен Андреевич, я вот тут думал, думал – и никак не могу понять: откуда вы все это знаете? Ну и про прииск, и про Японию, и, как понимаю, к войне мы готовились давно уже – чай, не первый год всякие премудрости готовим, взять тот же НИИ. Странно это.

– Значит, тебе недостаточно просто верить мне?

– Достаточно, – решительно мотнул головой Максим.

– Но вопросы остаются?

– Вы это… Если не хотите, то не отвечайте, мы и без того готовы, тут не сомневайтесь.

– Да нет, все правильно. Вера – это одно, а нужно еще и знать почему и зачем. Остальным сам объяснишь или собрать надо всех?

– Не надо всех. Сам объясню.

– Ну тогда слушай. Если коротко, то о том, что случится война с Японией, не догадывается только дурак или тот, кто не интересуется тем, что творится в мире. Если бы вы не изнывали целыми днями на тренировках, а почитывали газеты и слушали, о чем разговаривают на рынке да в лавках, то уже давно это поняли бы. Мне, как ты понимаешь, тоже особо этим заниматься некогда, а вот Антон Сергеевич – он и в Петербург ездит, и вообще общается со многими. Мы вначале хотели просто заработать как можно больше и, как патриоты своей Родины, обеспечить процветание нашей стране… Опять же нашим рабочим живется куда вольготнее – разве это плохо? То-то. У нас есть правило: сначала разработать новинку, опробовать ее, а потом постараться начать изготавливать самим. Создали новинку, наладили производство – и нате вам: и рабочие места, и товар, и прибыль. Отсюда и такая служба безопасности, чтобы никто ничего не смог украсть. А как стало ясно, что войны с Японией не избежать, мы и заволновались. Ну за что они будут воевать в первую очередь? Что им понадобится от этой войны? Молчишь… Ну так я тебе объясню. Порт-Артур, Владивосток, Камчатка.

– Так ведь там везде предприятия концерна… – задумчиво произнес Зубов.

– Правильно. Вот и выходит, что мы готовимся не просто помочь нашей Родине в будущей войне, но еще и защитить себя, а также людей, за судьбу которых несем ответственность, чтобы им и дальше жилось хорошо. Вон Панков и Марков обосновались в Авеково и Магадане, иные в иных местах, опять же и вас куда-то нужно пристраивать – ведь слово вам дано, а на деле вы у нас пока получаетесь без кола и без двора.

– Ну это вы зря. Деньжат у меня в банке скопилось уже преизрядно, мне с вами интересно, и всем, кто в боевых отрядах, также, а насчет спокойной жизни – это еще успеется. Был один, кто уже хотел на покой податься, да вы ему всю охоту отбили.

– При чем тут Николай и я? Ты ведь об этом?

– Да не подумайте ничего такого, Семен Андреевич. Это я просто к слову. Так что найдется причина какая – так мы не постесняемся на покой попроситься и верим, что получим, но пока нам так интересно. Да только неужто у вас все только к деньгам сводится?

– Нет, не только. Я по-настоящему люблю Россию и, придется, грудью встану за нее.

– Уже стоите. Так что делать-то будем? Я так понимаю, что если мы ничего не сможем поделать, то надо уходить.

– Успеем. Надо подумать и как-то вытащить отсюда наши корабли.

– А если сами уйдут?

– Тогда подождем и, если все само срастется, просто уйдем: мы под американским флагом, так что препятствий нам чинить не станут. Передай капитану: нечего стоять тут на отшибе, пусть перегоняет яхту поближе к берегу – здесь нам ничего не высидеть.

Уже на следующий день Зубов в очередной раз убедился в правоте командира. После полудня в порт вошли японские корабли, а часть из них остались у входа в гавань. С военных транспортов начали выгружаться войска. Три японских крейсера и четыре миноносца встали неподалеку от русских кораблей – не иначе как прикрывая на всякий случай суда, с которых началась выгрузка. Еще три стояли подальше, считай, на входном фарватере, как раз неподалеку от того места, где поначалу бросила якорь их яхта.

Зубов поначалу посетовал на то, что они сменили стоянку, но по зрелом размышлении понял: шансов удачно заминировать хоть один корабль у них не было. Да что же это получается? О чем думают эти командиры с эполетами на плечах? Как такое вообще возможно? Ну раз уж так, то уходить надо – вон какая силища припожаловала. «Варяг» – он, конечно, смотрится вполне грозно, но и японцы не на лоханках: вон у входа стоит громадина как бы не побольше русского крейсера. Про «Корейца» лучше вообще не вспоминать – он не смотрится даже на фоне мелких крейсеров, какой-то маленький и неказистый. Но нет, стоят себе спокойно и ничегошеньки не делают.

– Максим.

– Да, Семен Андреевич.

– Собирайся, с собой пару человек. Возьмите по паре наганов да по паре гранат.

– Может, маузеры?

– Слишком громоздкие, особо не спрячешь. Наганы поповоротистей будут, да и не собираюсь я воевать – так, на всякий случай. Давай, живо.

– Есть, командир.

– Смотри в городе не брякни это – «командир».

– Понял, не маленький.

Семен проводил его задумчивым взглядом – сам он уже был готов, оставалось дождаться только сопровождения. Эти сутки в Чемульпо он провел не без пользы дела. Вернее, Гаврилов не был в самом Чемульпо, а на поезде отправился в Сеул, где посетил российское представительство, желая выяснить, что там известно о происходящем между Россией и Японией. Узнать удалось мало. Но даже то, что стало ему известно, свидетельствовало о том, что отношения ухудшаются с каждым днем, если не с каждым часом. Посетил телеграф, откуда отбил во Владивосток телеграмму об удачно протекающей сделке: правда, есть кое-какие нюансы, но если их удастся удачно разрешить, то сделка обещает большие прибыли. Антон все поймет правильно, поворчит – не без того, – ну и пусть, не может Семен иначе. Удалось выяснить и то, каким образом поступают депеши в посольство. Познакомился с уже немолодым чиновником, ответственным за переписку. Интересный такой дядька, домовитый и очень жадный. За то, чтобы воспользоваться правительственной линией, пользующейся первоочередностью, содрал по полной. Ну да, все к лучшему в этом лучшем из миров.

Парни появились уже через пять минут. Оперативно. Молодцы. Времени до отправления поезда на Сеул более чем достаточно. Успевают с запасом. А в столицу Кореи нужно было до зарезу. Во как нужно. Антон его без соли сожрет. Ну и пусть.

«Варяг» прибыл в Чемульпо двадцать девятого декабря, сменив на службе стационера, обеспечивающего интересы России в этом порту, крейсер «Боярин», который вскоре убыл в Порт-Артур: руководство решило, что нет необходимости содержать здесь слишком большие силы. Вскоре убыла и канонерская лодка «Гиляк» с секретными депешами, а еще несколько дней спустя ей на замену появилась канонерка «Кореец». Служба стационера отличалась невероятной скукой, но если кому и было скучно, то только не командиру «Варяга».

Руднев Всеволод Федорович никогда не выделялся как знающий и умелый командир в отличие от своего предшественника. Многие отмечали, что уровень подготовки команды начал значительно скатываться с занимаемых ранее позиций, дисциплина стремительно падала, экипаж разбалтывался. Старания офицеров крейсера хоть как-то поддерживать порядок успеха практически не имели. Как гласит известная поговорка, рыба гниет с головы. Руднев оказался не тем командиром, который нужен был для командования кораблем, – по большому счету, он и сам понимал это и, возможно, именно потому с головой окунулся в политическую жизнь, где чувствовал себя как рыба в воде.

Стоит ли его осуждать за это? Пожалуй, что и нет. Тем более что человеком он был не робкого десятка – ну вот было у него другое призвание, не ту стезю он в свое время избрал, вот и вся вина. Новая роль дипломата ему пришлась куда больше: он без конца проводил время в посещениях командиров других стационеров, дипломатических приемах, не раз и не два ездил в Сеул к послу Павлову, окончательно забросив крейсер и свои служебные обязанности как командира боевого корабля. Тем временем на «Варяге» жизнь словно замерла – матросы предавались безделью и унынию. А что прикажете делать, если увольнений на берег нет и даже водку выдавать перестали? Скука.

И вдруг – как гром среди ясного неба: ультиматум от японского адмирала, требующего после полудня выйти из нейтрального порта, – в противном случае он атакует «Варяга» и «Корейца» прямо на якорной стоянке. Нельзя сказать, что это явилось большим сюрпризом: войны с Японией ожидали, но ведь посол не сообщал ничего подобного, более того – он утверждал, что никаких сведений о резком изменении обстановки между Японией и Россией он не имеет.

Вчера, двадцать шестого января, он отправил в Порт-Артур «Корейца» с дипломатической почтой, но тот не смог покинуть рейда. В узком проходе ему заступили путь три крейсера и четыре миноносца японского императорского флота, при этом выпустив по крейсеру три торпеды, а в ответ на это капитан второго ранга Беляев приказал открыть огонь из револьверной пушки. Успели сделать два выстрела, но потом опомнились, так как уже приближались к нейтральным водам, хотя успели повредить машину японского миноносца. Да и бог с ними. Хуже другое: в виду русских кораблей, под прикрытием своих крейсеров, японцы приступили к высадке десанта. Вот это уже было куда серьезнее – ведь японцы взяли на прицел русские корабли.

Руднев отправился к старшему стационеров на рейде командору Бэйли, командиру английского крейсера «Тэлбот», – тот обещал непременно заявить протест по поводу враждебных действий японцев по отношению к русским в нейтральном порту.

А сегодня поступил этот вызов на «честный» бой. Сомнительное заявление, учитывая явный перевес японцев. О каком поединке может идти речь? Ну да не суть. Хуже то, что подобные письма были отправлены и на другие корабли-стационеры. Разрешить дело мирным путем никак не удавалось: командиры нейтральных стран вроде как и были готовы поддержать нейтралитет порта, но, с другой стороны, были уже и готовы покинуть его до указанного японцами срока – шестнадцать ноль-ноль.

Вот тут-то Руднев и закусил удила. Ну не военным человеком оказался он по натуре: принять эффектную позу, гордо вскинуть голову и сказать, что русские привыкли не считать врага, а бить его, – смелое и гордое заявление. Только вот драться «Варяг» не мог: в данной ситуации он был в силах только прорываться, выжимая все возможное из машин. А как же «Кореец»?.. К тому же предстояло принять верное решение, чтобы впоследствии оно не аукнулось: ведь могут выдвинуть обвинение, что командир не смог в полной мере использовать нейтралитет корейского порта, чтобы сохранить корабли. Задачка не из легких. Но решение выйти в бой принято, офицеры его поддержали – остальное покажет время. В крайнем случае можно будет отвернуть и возвратиться в порт.

Беляев, не желая задерживать «Варяга», предложил разделиться и постараться самостоятельно выйти из трудной ситуации, но Руднев отказался от подобного решения. В предстоящем бою он сильно рассчитывал на два восьмидюймовых орудия канонерки, так как сам крейсер имел только шестидюймовые. То, что тихоходный «Кореец» будет сдерживать крейсер, Руднева не убедило.

Совещание уже заканчивалось, когда доложили о прибытии курьера со срочным известием от посла Павлова. У Руднева было мелькнула надежда, что не все еще потеряно. Он лично исчерпал уже все свои ресурсы на дипломатической ниве, стараясь избежать боя, но, может, не все столь безнадежно и Павлов сумел-таки найти выход…

Не судьба. Это было распоряжение наместника царя на Дальнем Востоке вице-адмирала Алексеева. Распоряжение четкое и емкое, не подразумевавшее никаких недоговоренностей. Если коротко, то наместник приказывал командиру «Варяга» идти в Порт-Артур, минуя какие бы то ни было нейтральные порты. Если случится так, что путь окажется прегражденным, прорываться с боем, развив полную скорость, на которую вообще способен крейсер, ни на минуту не сбавляя хода, не прибегая ни к каким маневрам. Крейсер обладает достаточной скоростью – и чтобы прорваться, и чтобы уйти от возможной погони. Ровно через двадцать часов на траверзе Порт-Артура крейсер будет встречен основными силами флота Тихого океана.

Командиру «Корейца», дабы не стеснять своим тихим ходом «Варяг», предписывалось, используя низкую осадку корабля и мелкие глубины в шхерах близ Чемульпо, прорываться самостоятельно и по способности. В случае невозможности прорыва Беляеву дозволялось самостоятельно принять решение либо о принятии решительного боя, либо о выбросе на мель и уничтожении корабля, дабы тот не достался противнику. В случае прорыва в открытое море иметь курс на Порт-Артур, на траверзе которого его будут ожидать через двое суток.

Вот как хочешь, так и понимай, но ни влево, ни вправо шагнуть – ни-ни. Приказ не подразумевал под собой никаких коллизий. Никакой тебе дипломатии, никакого намека на нейтралитет порта: прямолинейно, по-военному четко. Есть воинский долг. Извольте исполнять.

В душе Руднев испытал облегчение, так как решение было принято за него, а ему оставалось его только исполнить. Опять же это ни в коей мере не умаляло его достоинства перед командирами стационеров, которым он с гордым видом сообщил и намерении принять бой. Подспудно еще имелась надежда на то, что японцы все же не столь уж и хорошие вояки, – как известно, любой предмет цивилизации в руке дикаря превращается в бесполезную вещь, – так что, возможно, все не так плохо.

В одиннадцать тридцать русские корабли снялись с якоря и двинулись на выход с рейда. До острова Идольми условлено идти вместе. Руднев не спешит. «Варяг» картинно медленно движется мимо итальянского крейсера, на котором выстроился экипаж, провожая русские корабли на смертельную схватку. Взгляд на другие корабли иностранцев – там тоже заметно движение. Что ж, желаемое достигнуто: неизгладимое впечатление он произвел – теперь пора выполнять свой воинский долг и распоряжение наместника.

«Кореец» за это время успел уже набрать максимальный ход, и, учитывая попутное течение, его скорость никак не меньше семнадцати узлов – так быстро этот кораблик еще не бегал в своей жизни. «Варяг» тоже ускоряется. В тот момент, когда он поравнялся с канонеркой, та уже приближалась к Идольми, крейсер продолжал двигаться вперед, развив максимальную скорость, какую вообще можно развить без большого риска при движении по фарватеру, а с учетом попутного течения – это около двадцати узлов. В машинном отделении прекрасно осознают, что их жизни в настоящий момент зависят не от таланта командира, не от точности стрельбы комендоров: сейчас все решают машина и скорость.

Ради этого механики готовы пойти на многое, вплоть до перекрытия предохранительных клапанов, чтобы поднять максимально возможное давление пара, – оно превышает то, что было применено на испытаниях, а тогда крейсер сумел перевалить двадцатитрехузловую отметку. Есть кое-какие неполадки – опять же подшипники на валах могут перегреться, с этим уже были проблемы. Но кто сказал, что нельзя? В особых условиях, кратковременно, вполне возможно – все же это позволит оторваться от погони. А условия куда уж особеннее. Другое дело, что моряки к этому готовы, но команды выдать полный ход нет. Опасно: чем выше скорость, тем больше радиус разворота, что совсем не желательно в узости прохода. «Варяг» и без того идет с запредельной для этого места скоростью.

Семен наблюдал за происходящим, находясь на вершине горы острова Идольми, вытянувшегося своеобразной каплей в сторону выхода из фарватера. Несмотря на то что склоны были покрыты лесом, сама вершина была голой, словно плешь. Ветра практически нет, соответственно нет и волны, воздух чистый и прозрачный – идеальные условия для артиллерийской дуэли, вот только Гаврилов был бы рад несколько иному раскладу.

Рядом расположились два кинооператора из команды Гаврилова. Один из них снимал русские корабли, другой – японские, так как охватить их разом никак не получалось. Ничего, потом смонтируют.

Эта блажь принадлежала Звонареву. Имеющиеся кинокамеры были слишком громоздкими и далекими от совершенства, поэтому была выделена отдельная статья и привлечен специалист для разработки более совершенного аппарата. Звонарев всерьез хотел озаботиться кинохроникой. Сейчас синематограф был в самом зачаточном состоянии, но у него был огромный потенциал. В Порт-Артуре была организована целая студия. Киносъемки с полей сражений… Это не только история – это большие прибыли, очень большие. Другое дело, что готовы были только четыре кинокамеры, кстати, с пружинным заводом, а не с допотопной ручкой, и куда более компактные. Пленка закупалась за границей, но это несущественно – главное, что ее было в достатке.

Две камеры с проверенными операторами, фактически сотрудниками службы безопасности, были направлены с Семеном. Процесс подготовки боевых пловцов они собирались ставить на поток, а для обучения нужны и учебные кинофильмы. За прошедшие месяцы они уже успели отснять многие километры пленки, которые затем будут смонтированы в учебные пособия, но это не для широкого круга. Гаврилов не смог удержаться, чтобы не запечатлеть бой «Варяга» и «Корейца»: вот это уже можно будет продать. Какую сумму за это можно получить, он даже не представлял.

По фарватеру слева и сзади от занимаемого Семеном наблюдательного пункта сейчас весьма ходко шли два корабля – первым «Кореец», вторым, отставая примерно на четыре кабельтовых, «Варяг». Справа расположился «комитет по встрече» из шести разномастных крейсеров, что, впрочем, не делало их менее грозными противниками, и трех миноносцев. Вот русские прошли определенную точку. Теперь им уже не отвернуть вправо, и японские крейсеры приходят в движение – русским никуда не деться. У них только один выход: идти прямо или, после Идольми, отворачивать влево. И в том, и в другом случае адмирал Уриу перехватывает Руднева. Вот если последнему удастся оттеснить японцев дальше по проходу – тогда у него появятся варианты, чтобы уйти одним из трех проходов, открывающихся после этого острова.

Семен внимательно наблюдает за происходящим: оптика у него прекрасная, приближение великолепное. Нет, всех деталей при осмотре кораблей ему не рассмотреть, но видно все же хорошо. Вот противники движутся на пересечку, хотя сейчас они друг друга не видят, будучи в створе острова. «Варяг» обходит «Корейца», оставляя его сзади и слева. Но вот остров больше уже не может служить препятствием – и японцы открывают огонь. По всему видно, что они собираются вести бой на больших дистанциях. Их можно понять: «Асама» имеет четыре восьмидюймовых орудия против двух у «Корейца», основная артиллерия «Варяга» состоит только из шестидюймовых. Бой идет на острых углах, поэтому обе стороны могут вести огонь, задействуя только малую часть своей артиллерии. Но японцы, используя большее количество кораблей, все же одновременно могут противопоставить куда большее число стволов, нежели русские.

Первый залп. Хорошо бьют японцы – не все, но все-таки, – с первого же залпа берут русских под накрытие. Попаданий нет, но вокруг «Варяга» вздымаются водяные столбы. Нет, это не всплески, а именно разрывы: японские снаряды обладают очень чувствительными взрывателями, которые детонируют при ударе о воду.

Русские ответили. Видны всплески со значительным недолетом, а это говорит только об одном: неверно определено расстояние и соответственно выставлен угол возвышения. Похоже, занятия по боевой подготовке на русском крейсере были в загоне, а это дело такое: чуть запустил – и пожалуйте результат. Или отсутствие оного, что, впрочем, тоже результат, правда, отрицательный. Японцы тоже не все снайперы – многие снаряды прошли с недолетом и перелетом, но как минимум половина из них упала рядом с целью.

Артиллерийская дуэль длится уже несколько минут, ни одна из сторон не добивается успеха. Японцы никак не могут достичь попаданий, русские… Нет, ну обидно же! Мажут и мажут безбожно! Более или менее действуют комендоры с «Корейца» – их снаряды ложатся вблизи от крейсера, который Беляев выбрал себе в качестве цели, другие корабли закрывает вырвавшийся вперед «Варяг» – кого именно, Семен разобрать не мог, но вроде «Такачихо», – однако попаданий нет. «Варяг» вообще выпускает снаряды в белый свет как в копейку – такое впечатление, что дальномерщики называют среднепотолочные цифры, основываясь на только им известной методе. Да стреляй комендоры на глазок – и результат был бы таким же, а может, даже и лучше.

Семен наблюдал за происходящим, сжав челюсти так, что побелели скулы. За последние годы он сильно изменился. Взваленные на него обязанности и специфика работы сами наложили на него свой отпечаток, сделав его более хладнокровным и сдержанным, выявили его скрытые способности к управлению людьми, чего он о себе никогда не мог и помыслить, всегда бегая как черт от ладана от командных должностей. Но, окажись сейчас поблизости от него этот герой боя, ставшего легендой, – он просто и без затей набил бы ему морду. Не можешь командовать – не лезь. Положить людей в героической атаке может любой олигофрен в форме дебильности. Не виноват матрос в том, что его в свое время не обучили хорошо пользоваться дальномером, – в этом вина командира, который не озаботился боевой подготовкой. Вон «Кореец» – да, не попадает, но японцы совсем не чувствуют себя как на курорте, после каждого выстрела канонерки опасаясь попадания, а соответственно делают ошибки и безбожно мажут, хотя, может, и там такие же неучи.

На баке «Варяга» вспухает клуб черного дыма: японцы добились-таки первого попадания. Но не единственного – вслед за первым разрывом еще два, причем один из них отличается от первых двух: понятно, восьмидюймовый прилетел. Отчего-то вспомнилась песня Высоцкого «Вдали пожар и смерть»… Пожар действительно разгорелся, без смертей, скорее всего, тоже не обошлось. Семен наблюдал, как мечутся фигурки команды корабля, но доподлинно разобрать, что там творится, не мог. Сейчас надо постараться еще увеличить ход – возможность такая есть, японцы ведут огонь на отходящих курсах и, как видно, неплохо пристрелялись, так что увеличение хода несколько собьет пристрелку. Правда, опасно в узости прохода, и не больно-то он и глубок, но что-то делать надо – сейчас идет война, и риск – это непреложный спутник командиров всех степеней. Либо, наоборот, уменьшить ход, что собьет пристрелку еще больше, но это нежелательно: во-первых, русские идут на прорыв и скорость играет немалую роль, во-вторых, сокращение дистанции сделает огонь русских хоть сколько-то эффективным, чего не скажешь, если скорость будет уменьшена и японцы сохранят свое преимущество в дуэли на больших дистанциях. Можно еще применить маневр, но Семен не советовал бы этого делать. Ширина фарватера вполне позволяла подобное, да вот заклиненный не вовремя руль мог стать очень большой проблемой – эдак можно и на мель выскочить под огнем противника. Так что Рудневу оставалось только рвать по прямой, проламываясь сквозь японцев, как носорог сквозь заросли. Правда, у этого животного шкура достаточно толстая и не особо страдает от ссадин и царапин, чего не скажешь о «Варяге», но, как говорится, на войне как на войне.

«Кореец» отклонился в сторону, склоняясь в сторону прохода к Мозампо. Два японских концевых крейсера идут ему наперерез – если ничего не произойдет, канонерка не успеет войти в проход: все же скорость крейсеров повыше, – но, как видно, они не больно-то и спешат сокращать дистанцию – два восьмидюймовых орудия внушают уважение.

«Варяг» получает еще одно попадание, каким снарядом – Семен затрудняется определить, тот разрывается внутри корпуса, но, видно, все же восьмидюймовым: крейсер содрогнулся всем корпусом и словно запнулся, скорость начала снижаться, Гаврилов как будто чувствовал это. И вдруг раздался взрыв, который заставил обратить на себя внимание, так как выбивался из общего звукового фона. Он едва успел перевести оптику на японские корабли, когда заметил, как «Асама» окутывается черным дымом… Нет, не так: ее словно какой-то страшной силой распирает изнутри и разбрасывает по морю обломки корпуса, мгновение – и от носовой части ничего не остается, а останки корабля, окутанные дымом и паром, ныряют в морскую гладь, словно рыбка. Это что же получается – русские комендоры добились-таки своего единственного попадания, и снаряд, пробив броню борта и переборки, угодил в артиллерийский погреб? Бред. Понятно, что у японского крейсера броня не столь уж высокого качества, но ведь и расстояние не меньше двадцати кабельтовых. Может ли шестидюймовый снаряд на такой дистанции обладать такой энергией? Сомнительно.

Гаврилов оторвался от оптики и посмотрел на стоящего рядом Зубова. Тот выглядел ничуть не менее ошарашенно, во все глаза пялясь в море.

– Не иначе как в артиллерийский погреб угодили. А, командир?

– Возможно. Возможно, – взволнованно, но все же с задумчивым видом произнес Семен.

Потом взгляд в сторону кинооператоров – у них четкий приказ снимать, что бы ни произошло, ни на секунду не отвлекаясь и не выключая камер. Даже смена кинопленки и перезавод аппаратов должны быть синхронными, чтобы потом можно было реально, в хронологическом порядке совместить действия русских и японских кораблей. Ничего, он потом посмотрит, что там было и как.

Бой на время словно замирает: все слишком удивлены произошедшим. Обе стороны прекратили огонь, на русских кораблях, скорее всего, сейчас все охвачены небывалым ликованием. Есть от чего. Японцы просто растеряны. И их понять можно. Тем временем корабли продолжают двигаться прежними курсами. Японцы словно убегают, русские гонят их перед собой. Только «Чиода» спешно отворачивает в сторону, чтобы не врезаться в останки крейсера, так как до этого шел у него в кильватере, но тоже не стреляет.

Наконец все вновь пришли в себя, и бой возобновляется с новой силой. «Кореец» дает очередной залп из носовых орудий. Ну вот. Давно бы так. ОБА снаряда попадают в «Такачихо». Один снаряд бьет по мостику, выворачивая металл, – похоже, хана боевой рубке, но в дыму не больно-то и рассмотришь. Второй прошивает борт и разрывается где-то в недрах крейсера, который тут же окутывает сначала паром, а затем и дымом разгорающегося пожара. Давно бы так. Корабль резко теряет скорость, и идущий следом, это, кажется, «Акаси», вынужден немного отвернуть. Его и без того малорезультативная, мягко говоря, стрельба превращается в сущий фарс, так как снаряды летят вообще в непонятном направлении.

Два крейсера, один из которых под флагом адмирала Уриу, вновь открывают огонь по «Варягу» – и вновь один из снарядов бьет в борт русского корабля под правую скулу. Судя по всему, как минимум подводная пробоина.

Отвернувший «Чиода» задействует все орудия левого борта, но прицел уже сбит, и им не удается взять под накрытие русский крейсер. «Варяг» может ответить только одним носовым орудием: всплеск снаряда наблюдается с явным перелетом. Впрочем, русским этого не видно – всплеск укрыт корпусом японца, а вот взметнувшегося огромного водяного столба под левым бортом «Чиоды» не увидеть просто невозможно. Не иначе как снаряд угодил в торпедный аппарат – иначе никак такого не объяснить даже самому махровому приверженцу российского оружия: нет у снарядов столь огромной разрушительной силы. Другое дело, что два чуда совершились буквально за пару минут, причем если попадание в торпедный аппарат хоть как-то можно было притянуть за уши, то снаряд среднего калибра, преодолевший броневой пояс и угодивший в артиллерийский погреб, выглядел просто фантастикой.

Нет, на войне есть место случаю, истории известны примеры, когда в безнадежной, казалось бы, ситуации командиры и их подчиненные, стоявшие до конца, выходили победителями против превосходящего противника. Но, как бы выразиться поточнее, такое количество благоприятных случайностей на единицу времени… Бред. Нет, все случается, но всему есть придел. К тому же на этот раз Семен готов был поклясться, что видел всплеск от снаряда. А может, померещилось?

– Та-ак, якорная цепь. Значит, кот из дома – мыши в пляс?

– О чем это вы, Семен Андреевич?

Семен Андреевич, значит. А рыльце-то в пушку, или морда в сметане, или на воре шапка горит? Ну раскудрить тудыть твою через коромысло!

– Мне есть необходимость проводить инвентаризацию снаряжения? – буравя злым взглядом Зубова, прорычал Гаврилов. Медведь. Вот как есть медведь. Того и гляди разорвет на части.

– Нет, – понурившись, выдохнул Максим.

– Никто не пострадал? – совладав с собой и вздохнув, поинтересовался Семен.

– Не знаю. – Плечи Зубова опустились еще ниже.

– Мне что, все клещами из тебя тянуть?! Якорь тебе в седалище! Доклад, унтер Зубов! – опять взревел Гаврилов. Вот поди не отреагируй на такой рык.

– Есть, доклад, – вскинулся Зубов, вперив взгляд в начальника.

Все просто как мычание. Зачем изобретать велосипед, если он уже есть, – можно только немного модернизировать: ну там ручные тормоза приделать или несколько звездочек на заднее колесо, чтобы, значит, скорости разные. Да, течение быстрое, и никто на крейсерах, что были на рейде, глаз не сомкнул – к ним никак не подобраться без всплытия. Опять же если промазал, то скутер обратно, может, и вытянет, но сколько он на максимальных оборотах отработает? Заряда батареи может и не хватить, и, скорее всего, и не хватит. А вот те, что стоят вдалеке, в нейтральных водах, – с ними очень даже может получиться. Далеко, правда. Вот тут-то велосипед и пригодился.

Пока Гаврилов с парнями был в Сеуле, откуда вернулся только утром, группа пловцов под командованием Пака, впрочем уже Кима, вполне незаконным путем завладела лодкой, а попросту – умыкнула ее. После чего, взяв на буксир скутеры и погрузив снаряжение и мины на борт, весело повизгивая и усиленно работая веслами, они устремились в дальнюю дорогу. Как дальше развивались события, Зубов не знал. До первого взрыва он даже не догадывался, удалось ли им вообще добраться до цели. Но, как видно, все срослось. Знал только, что забрать их нужно было где-то ниже по течению: они подадут сигнал – если днем, то дымом, если ночью, то светом фонаря.

– Ну и как это понимать?

– Я и сам ничего не знал. Узнал, только когда мы вернулись.

– А потом почему не доложил? Молчишь. Ну тогда я скажу. Парни, разгоряченные греблей, полезли в ледяную воду. Даже если у них все срослось удачно, несмотря на теплую поддевку, они как минимум заработают воспаление легких. Тепла после такого плавания им не найти, так что заболеют гарантированно, если сердце от переохлаждения не остановится и не отдадут богу душу. Это одно, второе – это оборудование. Ты понимаешь, насколько важно сохранить все это в тайне?

– Теперь да.

– Ни хрена ты не понимаешь! Дай только бог, чтобы с парнями и снаряжением все было в порядке, – я с вас семь шкур спущу. Уклунки.

– Но вы ведь говорили, что в таком снаряжении больше полутора часов можно… – нерешительно начал было Зубов, но Семен его перебил:

– Можно и в куда более холодной воде, вот только нужно надевать сухое белье и на сухое тело, а эти уклунки наверняка обо всем напрочь забыли. – С уверенностью этого утверждать было нельзя, но только тренировок в студеной воде у парней не было, а потому опасения их командира, что они могли все напутать, были небезосновательными.

Процедив последнее сквозь зубы, Семен вновь вооружился биноклем. К тому моменту как закончился этот разговор, ситуация несколько переменилась. На корме «Варяга» вовсю бушевал пожар, из артиллерии действовало только одно шестидюймовое орудие и пара трехдюймовок, остальные либо были неисправны, либо просто не могли стрелять. У японцев возгораний вроде бы не наблюдалось, хотя над крейсером, получившим пару попаданий от «Корейца», еще вился дым, сам он отваливал в сторону своей якорной стоянки, одна труба не действовала – как видно, досталось ему изрядно, он едва ковылял и немного рыскал по курсу. Огня он не вел.

Осмелевший и воодушевленный Беляев, получив теперь наконец возможность поддержать огнем «Варяга», так как тот несколько вырвался вперед, сделал первый залп по головному японскому крейсеру – им был «Нанива» под адмиральским флагом. Снаряды упали по бортам крейсера, цель попала под накрытие, но попаданий не было. Если бы он был развернут бортом, то возможно… А так – мимо. Вот вроде бы и причина отойти, так как «Акаси» сближается с парой крейсеров, все еще ведущих бой, – при этом он усиленно обстреливает канонерку из орудий правого борта, имея возможность задействовать их все, но у него пока не получается даже взять русских под накрытие.

И тут происходит то, чего так боялся Семен. Если бы японцы не понесли столь существенных потерь, то они продолжали бы вести бой на отходе, постепенно открывая одну из лазеек для русских, которой бы они и воспользовались, не случись ничего непредвиденного. Но потери были просто ужасными. «Чиода» уже практически опрокинулся – в бою он не принимал участия с момента взрыва, – «Асама» уже на дне, немногие моряки еще продолжают бороться за жизнь в ледяной воде, но долго им не протянуть: спасать их некому. Адмиралу Уриу предстоит нести ответ за потерю двух крейсеров в бою со всего лишь одним крейсером и канонеркой. Выпустить русских он уже никак не мог. Отряд начал разворачиваться к противнику левым бортом, чтобы выйти на пересечку курса: потери и без того ужасны, адмиралу больше нечего терять. Все четыре крейсера, идя уступом, сосредотачивают огонь на «Варяге», напрочь игнорируя «Корейца» и его восьмидюймовые орудия.

Вода вокруг русского крейсера вновь вскипела от множества падающих снарядов. Вот опять попадание в правый борт: гарантированная пробоина, и на этот раз – это не носовой, самый маленький отсек, – еще два попадания в носовую часть палубы и в район боевой рубки. Что там произошло, непонятно. Вероятно, Руднев как раз хотел предпринять маневр, чтобы выскочить из-под огня, но, как видно, руль заклинило. «Варяг» начал циркуляцию вправо, явно неуправляемый. Снаряды сыпались на него ливнем, но тот, находясь в постоянном движении, уходил из-под накрытия. Будь руль завален больше – и корабль, описав циркуляцию, лег бы на обратный курс, но руль заклинило в неудобном положении, дуга, описываемая крейсером, была слишком пологой, и судя по всему, его просто должно было вынести на мелководье, за островом Идольми. Появился крен на правый борт, пока незначительный, но, скорее всего, он будет расти – пока не критично: вероятно, водоотливная система работает не в полную силу.

Наконец корабль вновь управляется, и ему удается заложить более крутой поворот, избегая посадки на мель. Но он опять разворачивается к противнику избитым правым бортом. Несмотря на это, в строю четыре шестидюймовых орудия, дистанция едва ли пятнадцать кабельтовых, осатаневшие японцы наседают, ничуть не опасаясь русского или наплевав на опасность. «Варяг» дает залп – и сразу же добивается попадания в «Наниву»! Старый крейсер держит удар, но окутывается паром – видно, перебит паропровод. Ответные залпы японских крейсеров – и сразу два попадания, которые вызывают пожар где-то в недрах русского крейсера.

Теперь противники идут сближающимися курсами, русский старается обогнуть Идольми и войти в главный фарватер – видимо, он уже и не думает о прорыве, – японцы стремятся отрезать его от возможности ускользнуть в нейтральные воды. Уриу явно жаждет крови: его флагман потерял в ходе, но упрямо тянет за остальными кораблями, волочась в хвосте, вместе с «Такачихо», – при этом они ведут непрерывный обстрел русских.

Беляев имел возможность уйти в тот момент, когда осатаневшие японцы разом навалились на «Варяга», но «Кореец» не стал продолжать прорываться к проходу – в конце концов, в приказе была приписка «действовать по способности», вот он и действует. К черту все, «сам погибай, но товарища выручай». Именно так его учили в свое время, именно так он служил все это время. Канонерка быстро, насколько это вообще возможно, сократила дистанцию, ведя непрерывный обстрел теперь уже головного «Ниитаку», но попаданий пока не добилась. Однако теперь угол уже не такой острый, и «Ниитака» получает возможность ввести в бой два орудия с правого борта по канонерке, одно орудие способна ввести «Акаси» – и ее первый же снаряд попадает в носовую часть палубы: первое попадание и первые жертвы. Но Беляев продолжает сближаться с противником. Вот наконец сумятица, вызванная попаданием, проходит, орудия вновь готовы к бою. Залп. Есть. Головной «Ниитака» получает восьмидюймовый гостинец в борт выше ватерлинии, содрогнувшись всем корпусом, из пробоины вырывается черное облако – как видно, попали в угольную яму. Но вскоре два других японских крейсера также получают возможность вести огонь по канонерке, одновременно не прекращая обстреливать крейсер. Снаряды начинают падать довольно густо, но попаданий пока нет.

– Семен Андреевич, эдак и в нас могут садануть.

– Ерунду не городи. Или решил отвлечь, чтобы я забыл про ваши выкрутасы?

– Вы забудете, – многозначительно вздохнул Зубов, но потом встрепенулся: – А здорово все же ребята сработали: р-раз – и двух крейсеров как не бывало.

– Здорово, здорово, – уже значительно успокоившись, вздохнул Гаврилов. – Вот только бесполезно. Сдается мне, «Варягу» конец все одно. Дай-то бог, чтобы это никак не связали с подводными диверсантами.

– А что так-то? Ну свяжут, а что они могут?

– Много чего, олух ты царя небесного. Могут на каждой стоянке начать выставлять противоминные сети или просто сети: как только сеть зашевелилась, бомбу за борт – и получите оглушенного диверсанта. Ну это как вариант. Другой вариант – их подводные пловцы, атакующие наш флот. Сложного-то ничего, важна идея, а если еще и наше снаряжение к ним попадет… Лучше сразу повесьтесь, ей-богу, проще будет.

Тем временем, несмотря на плотный огонь, «Варяг» все же пробился к основному фарватеру – было заметно, что движется он с натугой, крен увеличился еще больше, но до угрожающего все еще далеко. Как и ожидал Гаврилов, крейсер отвернул в сторону гавани. «Кореец», успевший получить еще одно попадание, поковылял за ним: теперь нечего было и думать, чтобы уходить, момент был упущен. Японцы преследуют их, но недолго – как только русские пересекают границу нейтральных вод, Уриу все же прекращает погоню и обстрел, русские для него теперь недосягаемы. Находящиеся в гавани корабли нейтральных стран – весьма весомый аргумент. Не дай бог попасть в кого – это похлеще потери двух крейсеров будет. Русским деться некуда, а он подождет. В конце концов, он объявил иностранцам, что в шестнадцать часов войдет на рейд и даст бой «Варягу», если тот не выйдет. Он вышел, но спор еще не закончен, а потому Уриу подождет, а как подойдет время, войдет и поставит на этом точку.

Гаврилов стоял на палубе «Светланы» и смотрел на то, как недавно еще гордый красавец, а теперь избитая гора покореженного металла стоит на якорной стоянке. Крен значительно увеличился и продолжал угрожающе расти. Судя по рассказам Антона, крейсер в прошлой истории пострадал значительно меньше, «Кореец» вообще не получил попаданий. Но в этот раз все было по-другому. Конец один: вон прославленный «Варяг» стоит и кренится на правый борт, все больше окутываясь дымом разгорающегося пожара, с его борта сходят уже последние члены экипажа, вот с палубы сходит высокий офицер, весь в бинтах, прямо как в той песне: «Голова обвязана, кровь на рукаве…».

«Корейца» уже отвели в сторону, с него также спешно сходят, и шлюпка отваливает от борта. Гребцы усиленно налегают на весла, стремясь как можно быстрее отойти от корабля. Наконец раздается оглушительный взрыв.

– Мы сами взорвали «Корейца», и нами потоплен «Варяг».

– Складно, Семен Андреевич.

– Складно, Максим, складно. Ладно, давай сниматься с якоря: пора ребят разыскивать.

Он постарался лишить Руднева и Беляева выбора, подбросив им фальшивую телеграмму от наместника царя на Дальнем Востоке. Парни пошли дальше и с риском для жизни сумели заминировать два японских крейсера, причем один из них основной противник «Варяга», но даже потеря двух крейсеров ничего не решила – старушка вцепилась в русский крейсер мертвой хваткой и не пожелала нипочем его выпускать. Что же, по меньшей мере, минус два крейсера, а вскорости станет известно, насколько удачно или неудачно, об этом думать не хотелось, сложились дела с «Нисином» и «Касугой». Если все нормально, то затея с пловцами уже себя оправдала, уменьшив японский флот на три броненосных крейсера. Конечно, «Чиода» вроде как тоже броненосный, но этот так, мелковат, и артиллерия так себе, к полноценным броненосным его никак не отнесешь.

Парней нашли быстро. Не рассмотреть «Светланы» с ее распущенными парусами нужно было сильно постараться, как, впрочем, и черного столба дыма от подожженной лодки. Пламени практически не было – не иначе как забросали чем-то, чтобы чадило получше. Ну да и бог с ним. Главное, нашлись.

Снаряжение было в полном порядке, если не считать напрочь разряженных аккумуляторов. С парнями тоже все слава богу: не забыли-таки, что обряжаться нужно только в сухую поддевку. Шерстяная, облегающая тело, вкупе с резиновым гидрокостюмом с манжетами, она вполне позволяла пробыть в ледяной воде около полутора часов без каких-либо последствий для здоровья. Но парням досталось – двое умудрились обморозить себе руки, один лицо и уши, слоник, тудыть твою, только один обошелся без какого-либо ущерба для здоровья, но довольно щерились все. Герои, якорь вам в седалище.

– За успешно проведенный рейд и потопление двух крейсеров противника объявляю благодарность и премирую группу десятью тысячами рублей. За самоуправство, нарушение дисциплины, самовольное оставление расположения в боевых условиях объявляю десять суток ареста и хозработ. Лично прослежу, черти полосатые.

– Есть, десять суток ареста и хозработ. – Вот вроде и наказали, а лыбятся, словно золотой нашли, хотя и нашли, чего уж там, но только, сдается, не деньгам они радуются.

– Здравствуй, Сережа.

– Здорово, медведище! – Ну а как его еще-то назвать, если сграбастал в объятия так, что ни вздохнуть, как говорится, ни… Одним словом, ничего не получится. – Ты чего так задержался, должен был еще вчера прибыть?

– Должен был, да вот в Дальнем подзадержался.

– А телеграмму дать не мог?

– Как-то из головы выскочило, что ты здесь.

– И вообще – что ты там делал? Ах да. Ну и как тебе Дальний? – ухмыляясь, поинтересовался Звонарев.

– Ничего особенного, я на него в свое время насмотрелся. Давай лучше пройдем в мою каюту. – Дело происходило на палубе «Светланы». Едва заметив, что та входит в гавань, Звонарев тут же бросился к ней, оседлав концерновский катер. Сергей ничуть не возражал против уединенной беседы. – Я тут на рейде случайно заметил «Енисея» и «Боярина». Поправь, если я ошибаюсь, но сегодня первое февраля, или я что-то напутал? – когда они уже находились в каюте, тихо спросил Гаврилов.

Понятно, что вокруг только проверенные люди, которым было известно достаточно многое, да только не все, а потому поберечься стоило.

– Тогда все сначала. В Артуре ничего не изменилось, «Ретвизиан», «Цесаревич» и «Паллада» подорваны, все как в известной истории. Утром был артиллерийский бой, но опять-таки никаких изменений. Вот только…

– Что «только»?

– Понимаешь, жаба задушила отдавать «Маньчжурию», с ее грузом. Одним словом, вечером я вышел в море, поутру повстречал транспорт и сообщил его капитану, что лучше бы сменить курс. К Дэве он не попал, но откуда ни возьмись появился японский миноносец, который все же едва не уволок пароходик. В общем, сожгли мы его, а потом то ли артиллерийский погреб взорвался, то ли запасная торпеда, но он затонул. «Оборо» – в известной нам истории он в числе погибших не числился.

– Нормально. Значит, ты решил, что раз пошла такая пьянка и Антон все одно вызверится, попытаться спасти «Боярина»?

– Не только «Боярина», но, как видишь, и «Енисея», и, что важнее, его командира Степанова. Золотая голова, скажу тебе, но тогда погиб глупо – каста, мать ее, не захотел оставить корабль.

– Но как тебе это удалось?

– Да просто все. Так как никто меня слушать не стал бы, да и мины все одно нужно ставить, свел знакомство со Степановым. Он был просто в трансе от нашей идеи мины с якорь-тележкой. А что – и дешево, и сердито. Так вот напросился я к нему на борт, а с собой потащил Фролова с «горским» – ну вроде как испытать в море, если вдруг какая мина всплывет. Всплыли несколько мин, ну мы их и расстреляли из пулемета. Кстати, машинкой все впечатлились – затискали пулеметик, чуть воронение не стерли, ну и постреляли, не без того.

– А подорвался бы «Енисей», дурья ты башка?

– Я что, камикадзе? Держался бы подальше, да и Фролова зря, что ли, с собой тащил? Вырубили бы Степанова и эвакуировали. «Боярина» потом как-то перехватывали бы, но все срослось. Слушай, ну и геморрой они устроили из установки мин – неудивительно, что наша задумка произвела такое впечатление. А у вас как? Где вас вообще носило?

– Антон решил, что два итальянских крейсера – для японцев слишком жирно будет. Вот и решили мы их заминировать и отправить на встречу с Нептуном.

– Понятно. Кстати, могли бы и сказать. Развели секретность дальше некуда. Ладно, так, значит, так. И что итальянцы?

– Все прошло как по маслу. Ну или почти как по маслу. Гарибальдийцев мы заминировали, а там все зависит от того, насколько хорошо были сработаны мины.

– Ты говори, да не заговаривайся. Мины сработаны в лучшем виде.

– Тогда на этих двоих тоже можно ставить крест.

– Что значит «тоже»?

– А то и значит. Знаю, Антон с меня голову снимет, но не мог я иначе. Крейсеры заминировали без проблем – я даже не ожидал, что все так легко пройдет, да так, что еще и большая фора по времени вышла, вот и рванул я в Чемульпо.

– И?.. – Звонарев даже подался вперед.

– И ничего. Нам Антон рассказывал, что «Варяг» мог бы прорваться: и огневой мощи, и скорости у него для этого было в достатке, но Руднев никак не мог бросить «Корейца», уничтожить тоже не мог – как-никак казенное имущество и за это придется держать ответ, – а канонерка вязала его по ногам и рукам. Вот и решил я разрубить этот гордиев узел. Подкупил чиновника в посольстве, тот сварганил фальшивую телеграмму от наместника – мол, «Варягу» прорываться с боем и на полном ходу уходить в Артур, «Корейцу» действовать по способностям и шхерами тоже к Артуру.

– А заминировать японцев не пытался? Те вроде в гавань заходили…

– Как же, были. Вот только вода мутная, течение такое, что твои скутера не вытянут: раз промахнулся – второй попытки не будет, на яхту тоже не вернуться, глухой номер. Но мои орлы сподобились. Пока я в Сеул катался организовывать фальшивку, они сплавились к якорной стоянке у острова Ричи и заминировали-таки «Асаму» и «Чиоду».

– Ни «Варяг», ни «Кореец» в Артуре не появлялись. Может, в каком нейтральном порту появятся.

– И не появятся.

– Не сработали мины?

– Отчего же, очень даже сработали.

– Значит, старуха вцепилась мертвой хваткой. – Звонарев не спрашивал – это звучало как утверждение.

– Не то слово, – тяжко вздохнул Гаврилов. – «Асама» булькнула враз, так что только пузыри пошли, сдетонировал артиллерийский погреб. «Чиода» тоже недолго трепыхалась. Вот только адмиралу Уриу это настолько не понравилось, что он как бешеный набросился на наши корабли. Даже торпедировали «Варяга», когда он отходил в гавань. Миноноску, камикадзе хренову, «Кореец» приголубил из восьмидюймовки, да так удачно, что тот едва на дно не отправился, но сумел добраться до мелководья.

– Вас не вычислят?

– А как нас вычислишь? Был бой, а в бою все возможно, к тому же затонули крейсеры не на мелководье, опять же там течение. «Асаму» разворотило так, что только на металлолом, «Чиода» не стоит потуг по ее подъему. Может, когда-нибудь, чтобы обезопасить плавание, но это когда еще будет.

– Понятно. И так как время еще оставалось, ты решил попытаться спасти «Боярина».

– Потому и пер, не жалея ни себя, ни людей, ни машины. «Енисея» спасти никак не успевал, а вот с крейсером хотел попробовать. Аника-воин, блин. Ни хрена-то у меня не выходит, вот ты – красавец, обставил по всем статьям. Но я так понимаю, Антон теперь нам точно холку намылит.

– Правильно понимаешь. Эх, жаль, ты не сумел снять бой.

– С чего бы это? Очень даже снял, да еще и с самого удобного ракурса: с вершины горы на Идольми.

– Не может быть!

– Еще как может.

– Да ведь это такое… Такое… Я помолчу про историческую ценность, но ты хотя бы представляешь, сколько мы сможем заработать только на этом?

– Пока нет. А ты?

– И я пока нет. Но много. Очень много.

– Слушай, Сергей, ведь ты не хотел во все это вмешиваться. Между тем то, что ты делаешь, никак не назвать стоянием в стороне.

– Понимаешь, Семен. Есть такое слово – присяга.

– Ты ничего не напутал? Присягу-то ты давал СССР.

– Присягу я давал в первую очередь своей Родине и ее народу, а какие при этом звучали слова – не суть важно, главное – то, как ты это понимаешь. Так вот это все та же Россия, и я ей уже однажды присягнул. Присягнул, не вызубрив текст присяги, а сердцем. Громко сказано, да?

– Нормально сказано – ни прибавить ни убавить. Но вот что ты скажешь Анечке?

– А ничего не скажу, отобью телеграмму или письмо отпишу. В конце концов, с Антоном передам о моем решении – он все одно здесь должен будет появиться. Вот пусть и отдувается любимчик наших жен.

– Ох и тяжко ему придется.

– Ничего, выдержит.

– Сергей, ты бы того… Подумал хорошенько, ведь тут не шутки будут твориться.

– Я последние несколько месяцев только об этом и думаю. Не могу я по-другому, понимаешь. Не могу – и все тут.

Глава 2. Назначение.

Все складывалось как нельзя лучше, и Петр Афанасьевич даже старался об этом не думать, чтобы, не приведи господи, не сглазить. В его доме вновь царили тишина и благолепие. Впрочем, может, так все и должно было быть.

Известие о том, что его дочь безнадежно и безответно влюблена в Песчанина, он воспринял крайне негативно и был готов рвать и метать. Тем паче когда его юная и неразумная дочь решила вдруг ухаживать за больным Антоном Сергеевичем. На его взгляд, это было столь же неверно, сколь и непристойно. Однако ему пришлось убедиться в том, что характером дочка удалась именно в него, – такая же непреклонная, своенравная и целеустремленная.

Ладно бы этот промышленник отвечал ей взаимностью – ан нет. Песчанин часто общался с Петром Афанасьевичем, и надо признать, что это общение последнему было приятно. Дело обстояло вовсе не в том, что на малоизвестного офицера вдруг обратил свое внимание такой крупный и богатый промышленник Дальнего Востока. Деньги для Науменко значили мало. Ему было приятно именно общение с этим человеком.

Так сложилось, что Петр Афанасьевич стоял у истоков развития минного дела в русском флоте вместе с Макаровым, однако если последний являлся весьма разносторонней личностью и был способен управлять флотом, то Науменко прекрасно осознавал, что ему это не по силам, и завидовать тут было нечему. Однако он прекрасно разбирался в минном деле и был яростным сторонником активного использования в войне на море легких сил.

И тут вдруг в лице Песчанина, который сам подошел к нему, он получает не благодарного слушателя, а яростного сторонника его идей. Мало того – этот молодой человек, будучи столь далеким от военной службы, настолько глубоко и предметно рассуждал на эту тему, что повергал Науменко в оцепенение. Не раз Петр Афанасьевич указывал Антону Сергеевичу на его дилетантские ошибки в рассуждениях о тактике использования эсминцев в боевых действиях, а затем, когда спор уже оканчивался, он не мог успокоиться и продолжал всесторонне обдумывать прошедший разговор. Вот тут-то он и впадал в оцепенение. Он запирался в кабинете и подолгу обдумывал их разговор, чертил графики, диаграммы, схемы…

Так и сложилось, что на сегодняшний день у него на руках оказались рекомендации по использованию легких сил в условиях современной войны. Его личная концепция видения этого вопроса. Но к сожалению, он не имел никаких шансов чего-либо добиться, хотя и чувствовал, что сегодня способен организовать взаимодействие нескольких дивизионов эсминцев совместно с крейсерами в боевых условиях.

Однако он не мог себе и представить, что в то время, когда он и Песчанин увлеченно беседовали и обсуждали столь далекие от сердечных разговоров материи, его дочь, с жадностью ловя каждое их слово, все больше укреплялась в своей любви к Антону.

Упорство, с которым дочь добивалась его разрешения ухаживать за Антоном Сергеевичем, вдруг убедило Науменко, что это не детская влюбленность, а вполне сформировавшееся чувство уже выросшей девушки, оставившей своих любимых кукол пылиться на полке в память о безвозвратно прошедшем детстве.

Он не был готов противопоставить этому что-либо и потому принял единственно правильное решение. Просто отошел в сторону и стал наблюдать за тем, что из этого получится, готовый в любую минуту ринуться на защиту своей единственной дочери.

Однако здесь его ждало разочарование: защищать никого не пришлось. Молодые прекрасно поладили, и сегодня все шло к тому, что у него должен был появиться до неприличия богатый зять. Впрочем, молодые не особо торопились – во всяком случае, даже о помолвке пока речь не заходила. Хотя тут-то, изведав нрав Светланы, отец был склонен думать о том, что от венца уклоняется именно Антон, а это его несколько беспокоило. Он любил Свету и переживал за нее, поведение же ее возлюбленного ему казалось несколько странным.

В кабинет, где сидел, размышляя над всем этим, Петр Афанасьевич, постучались, и, когда он разрешил войти, в дверях предстал тот, о ком, собственно, и думал глава семьи.

– А-а, Антон Сергеевич. Здравствуйте. Вы, верно, к Светлане?

– Да нет, я к вам.

– Неужели решились-таки просить руки этой егозы? Ну не стоит краснеть, как красна девица. Я уж и смирился с этим, и считаю выбор моей дочери верным, а вот ваша нерешительность мне, признаться, непонятна.

– Петр Афанасьевич, вы слышали, Макаров прибыл в Порт-Артур – и тут же принялся наводить порядок в доме. В день его прибытия наконец сняли с мели «Ретвизиан» и завели на внутренний рейд. Эскадра ликует и считает это добрым предзнаменованием.

– Степан Осипович не даст скучать этим лежебокам и научит воевать, не боясь высунуть свой нос в море, – деловито заявил Науменко.

– Вы ведь знакомы с ним?

– Да, я одно время служил вместе со Степаном Осиповичем.

– Теперь наконец настало время и вам походить в море и пощипать японцев.

– Не думаю, что это так. – Увидев недоумение во взгляде Песчанина, Науменко грустно улыбнулся и продолжил: – Понимаете ли, Антон Сергеевич, я служил вместе с Макаровым, даже был дружен с ним, хотя и служил-то непродолжительное время, но за это время успел с ним сильно повздорить, а Степан Осипович, при всей своей, надо признать, гениальности, человек весьма злопамятный.

– Но если ему показать вашу работу, над которой вы столь упорно трудились последний год, то это его убедит в том, что вас по меньшей мере неразумно держать в экипаже.

– Отнюдь. Если бы я уже командовал кораблем к моменту его назначения, то он относился бы ко мне совершенно объективно, но назначать меня на командование он не станет. Да и никто не станет. Сегодня стоит вопрос не о моем назначении, а уже о пенсии. Ну пока идет война, меня на всякий случай еще попридержат, а вот как только она окончится, меня с чистой совестью отправят на пенсию, да и пора уже.

– Петр Афанасьевич, но ведь вы столько сил вложили в эту работу, да и мои скромные рассуждения смогли использовать.

– Хочется славы, молодой человек?

– Не славы. За Россию обидно. НИИ под патронажем концерна за последние несколько лет разработал много интересного и весьма полезного. А где результат? Разработанный Горским пулемет остался невостребованным. Работа Назарова произвела впечатление, но умников под шпицем не задела за живое. Сегодня американцы подбираются к Игорю Ивановичу, чтобы заполучить лицензию на производство его двигателя, а у нас даже не чешутся – так и гонят самодвижущиеся мины по старинке. Миноносец, разработанный совместно с вами, остался невостребованным: дороговат – из-за сварного корпуса цена вышла несколько завышенной. Те же «Сокола́», при схожих размерениях, строят более чем в полтора раза дешевле. Но ведь это только начало: именно за сваркой будущее! Но этого не понимают. В Нижнем Калашников сумел разработать новые котлы, испытания прошли успешно, эсминец бодро ходит с нефтяным отоплением. И что? Вот уже больше полугода вопрос с переоборудованием кораблей новыми котлами висит в воздухе. Мало того – на строящиеся корабли все так же планируется угольное отопление. Единственно что – вцепились в гирокомпасы, но этот вопрос настолько злободневен и настолько уже назрел, что это неудивительно. Однако это застарелый вопрос, решение уже назревшей проблемы, а чтобы посмотреть в будущее… Ваша работа – это взгляд в будущее. Миноносцы – это оружие береговой обороны, скорость, сильное вооружение и экономичность. Это оружие нападения, причем в отрыве от основных баз, но идея, получается, опять не востребована.

– Ну этого утверждать наверняка нельзя. Я направил рукопись наместнику – он не чужд новаторству и ярый сторонник современного флота, – возможно, что и выйдет.

– Возможно. Но я не хочу надеяться на авось. Вы думаете, зачем я стараюсь общаться с вами настолько часто, насколько это вообще возможно?

– Честно признаться, в последнее время мне кажется, что причина очевидна, – улыбнувшись, заметил моряк.

– Я люблю Свету, – спокойно ответил Антон. – Однако причина не в ней, а в вас. Я прошу вас, чтобы этот разговор остался между нами. Дело в том, что я намерен сам вести «Росич» в бой и доказать морскому ведомству, что наш корабль стоит запрошенной за него суммы и того, чтобы флот обратил на него внимание.

– А почему не передать корабль флоту в столь тяжкое для России время? Ведь вы патриот своей Родины и сами всегда утверждали, что для достойной жизни вам нет необходимости в слишком больших деньгах.

– Потому что я знаю, что будет, – запальчиво возразил Песчанин. – На эсминце столько новшеств, что экипаж придется готовить не меньше года, но даже если и это опустить, то я попросту не верю в то, что его смогут достойно использовать. Взять хотя бы героическое сидение в луже нашей эскадры, – не скрывая сарказма, закончил он.

– Значит, вы твердо намерены принять самостоятельное участие в боевых действиях, – растерянно заключил Науменко. – Но каким образом?

– Хотя бы на первых порах. А каким образом? Пусть это пока останется секретом. Скажу только, что я не нарушу ни одного из существующих законов. И за то, что я обрел в этом уверенность, я должен благодарить вас: вы объяснили мне, как до́лжно действовать эсминцу в бою.

– Бог мой! Она меня проклянет.

– Что случилось, Петр Афанасьевич?

– Так, значит, то, что вы все еще не сделали предложения Светлане, объясняется тем простым обстоятельством, что вы боитесь погибнуть и сделать ее несчастной?..

Молчание Песчанина, сосредоточенно изучающего свои туфли, было самым красноречивым ответом.

– Петр Афанасьевич, я попросил бы вас не распространяться на эту тему.

– Да-да. Конечно. Но если с вами что случится, как я посмотрю в глаза своей дочери?

– Она молода и, если что, еще полюбит и будет счастлива.

– Ох, молодой человек, я, конечно, не знаток женской психологии, но я прожил с двумя женщинами довольно продолжительный срок. Уверяю вас: лучшее, что вы можете сделать, – это жениться на Светлане, если только вы ее действительно любите. Что касается моего благословения, то можете считать, что вы его уже получили.

– Но…

– Она будет еще более несчастна, если так и не познает радости супружества с любимым человеком, – не скрывая горестного выражения, не дал договорить Песчанину Науменко. – Я прошел не через одну войну – и, как видите, жив и здоров. Не нужно думать о плохом – оно и не случится.

– Спасибо, Петр Афанасьевич.

– Полноте. Сделайте мою дочь счастливой. А о плохом и думать не могите. Я рад, что моя дочь будет спутницей жизни человека, для которого слова «честь» и «Родина» – нечто большее, чем просто слова.

Наместник его величества, главнокомандующий морскими и сухопутными силами на Дальнем Востоке вице-адмирал Алексеев находился в своем кабинете – и при этом его настроение никак нельзя было назвать безоблачным. Он сидел за столом с таким выражением лица, что, казалось, у него сейчас случится нервный срыв. Его адъютант, будучи хорошо осведомленным о нраве своего начальника, предпочел сделать так, чтобы его не было ни видно, ни слышно, покуда буря не минует.

Наконец не выдержав, Алексеев поднялся из-за рабочего стола и, заложив руки за спину, стал нервно прохаживаться по кабинету, непрерывно сжимая и разжимая кулаки.

Это было просто неслыханной дерзостью. Сегодня утром в Порт-Артур прибыл адмирал Макаров и, вместо того чтобы засвидетельствовать свое почтение наместнику, да что там почтение – доложиться о прибытии главнокомандующему, – с вокзала отправился на эскадру. Макаров успел побывать на верфи, ознакомиться с ходом ремонтных работ на подорванных судах. Посетить некоторые корабли эскадры, поднять свой флаг на крейсере «Аскольд», принять дела у бывшего командующего вице-адмирала Старка. Он принял участие в снятии с мели броненосца «Ретвизиан», кстати прошедшем успешно, что также подпортило настроение Алексееву, так как предыдущие две попытки были неудачными.

Все это ставило Алексеева в глупое положение. Он весь день провел в своем кабинете, ожидая появления этого выскочки-крючкотвора, чтобы сразу расставить все точки и показать новому командующему, кто есть кто, а вместо этого напрасно прождал подчиненного, который и не спешил прибывать с докладом.

Наконец устав от бездействия, Алексеев вызвал к себе адъютанта и приказал занести почту. Офицер понял, что его начальник находится в крайней степени раздражительности, так как обычно работал с бумагами в первой половине дня. Поэтому он вошел в кабинет, держа в руке папку с корреспонденцией и довольно пухлый конверт. Молча подойдя к столу, четко отдав честь, положил бумаги на стол наместника, хотя обычно и позволял себе некоторую вальяжность и краткие комментарии о некоторых документах.

Внимание Алексеева в первую очередь привлек пакет, в котором оказалась внушительная пачка исписанных аккуратным почерком листов. На первом листе значилось: «Тактика морского боя, вчера и сегодня».

– Что это? Очередной опус какого-нибудь выскочки?

– Прошу прощения, ваше превосходительство, но я только выполнял ваше распоряжение.

– О чем вы?

– Согласно вашему распоряжению вся корреспонденция должна в обязательном порядке проходить через вас. Если же у вас недостанет времени ознакомиться со всей корреспонденцией, мне надлежит в краткой форме изложить суть, – четко, вытянувшись в струнку, доложил адъютант.

– И о чем же сей опус? – взвесив на руке довольно внушительную рукопись, поинтересовался наместник.

– О вопросах тактики в морских сражениях. Работа очень тесно переплетается с работой адмирала Макарова, но и во многом дополняет ее, однако общая концепция остается единой. Правда, автор не рассматривает вопросов, связанных с линейными кораблями, делая упор только на легких силах, миноносцах и крейсерах второго ранга.

– Плагиат, – уверенно констатировал Алексеев.

– Я, конечно, не такой большой специалист в вопросах новшеств, как вы, – подпустил немного лести адъютант, – но это, скорее, независимая работа человека, у которого взгляды совпадают со взглядами Степана Осиповича. Да и потом, для того чтобы иметь возможность написать плагиат, необходимо как минимум видеть оригинал, а работа Макарова не публиковалась.

Лейтенант сам не знал, как так случилось, что он занес этот труд именно сейчас, забывая про него на протяжении довольно длительного времени, – вероятно, сказалось напряжение целого дня и он схватил первое, что подвернулось под руку.

– То, что эта работа не публиковалась в России, не значит, что нет иностранных изданий. Науменко. Он вам случайно не знаком? – задумчиво поинтересовался Алексеев.

– Капитан второго ранга, до недавнего времени командовал эсминцем, переведен в экипаж согласно регламенту. В этом году должен был быть уволен по достижении предельного возраста, но война внесла свои коррективы – пока остается в экипаже, по окончании войны, скорее всего, его все же ожидает пенсия.

– Откуда такая осведомленность?

– В прошлом году, во время нашего пребывания во Владивостоке, я увлекся его дочерью, – смущенно ответил молодой человек.

– И как, успешно? – улыбнувшись, поинтересовался наместник, который и сам был не лишен слабости к девицам.

– Увы, ваше превосходительство, я опоздал. К тому моменту, когда она попала в поле моего зрения, она была настолько увлечена одним промышленником, что к ней невозможно было и подступиться.

– Что еще можете сказать о Науменко?

– В молодости он служил вместе с Макаровым, у них даже из-за чего-то произошла ссора, в результате чего они прекратили общаться.

– Точнее не известно? – не на шутку заинтересовался наместник, уже начиная прикидывать, как можно будет использовать этого Науменко, чтобы насолить неуемному адмиралу.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, но нет. Я не знал, что этот вопрос может вас заинтересовать.

– Хорошо, можете идти.

Алексеев, сам будучи моряком, живо интересовался всеми нововведениями на флотах других стран и внимательно следил за развитием отечественной военной мысли. Поэтому он без особых усилий принялся за подвернувшееся чтиво и вскоре увлекся им настолько, что на время позабыл о непочтительном подчиненном. Впрочем, утверждать, что он был сторонником выдвигаемой идеи о приоритете в ведении боевых действий легких сил, было бы неверно, так как он считал, что войны на море выигрываются соединениями линейных кораблей в генеральных сражениях.

Имя капитана второго ранга Науменко ему ни о чем не говорило, однако вопросы, поднимаемые и рассматриваемые им в этом труде, были весьма злободневными и очень тесно переплетались с теми проблемами, которые освещал в своей книге Макаров. Алексеев был знаком с трудом Степана Осиповича, и, будь этот труд написан кем-нибудь из более достойных, на взгляд Алексеева, людей, он отнесся бы к нему с большим вниманием. Науменко тоже для него был выскочкой, но этого выскочку он хотел использовать в своих целях, а потому к его работе Алексеев подошел очень внимательно, чтобы, не приведи господи, не ошибиться.

Он еще продолжал читать рукопись, когда в кабинет вошел адъютант и доложил о прибытии Макарова. Действуя по наитию, Алексеев быстро сложил листы рукописи и положил ее в стол, чему лейтенант немало удивился, но, разумеется, предпочел промолчать.

К моменту появления в кабинете Макарова Алексеев решил сменить тактику и встретил его довольно приветливо, не выказывая своего неудовольствия.

– Неуемная у вас натура, Степан Осипович. Не успели появиться, как сразу же окунулись с головой в проблемы эскадры. Как мне доложили, вы успели исколесить чуть не все корабли.

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Дело в том, что я предполагал, что вы находитесь в Мукдене, в своей ставке, иначе первым моим шагом было бы доложиться о прибытии.

– Бросьте, Степан Осипович, я вас прекрасно понимаю. Вам досталось командовать эскадрой в нелегкое время и в далеко не самых благоприятных для нас условиях, чего уж чиниться. Какими, на ваш взгляд, должны быть ваши первоочередные шаги?

– Во-первых, я ознакомился с ходом восстановительных работ на подорванных кораблях и пришел к выводу, что господа офицеры не спешат способствовать в ремонтных работах служащим порта, что вполне допустимо в мирное время и весьма пагубно в военное, когда каждая боевая единица на вес золота. Поэтому мною сегодня определены сроки ввода в строй поврежденных кораблей, и, думаю, в скором времени мы сможем преподать Того пару уроков вежливости. Но и до того эскадра не станет коптить небо на внутреннем рейде. Я планирую регулярные выходы в море для маневров и, по возможности, уничтожения отдельных отрядов японского флота, если таковая возможность появится.

– Не кажется ли вам, что уповать только на волю Божью – дело несколько недостойное? – не скрывая сарказма, высказал Алексеев.

– Но я и не собираюсь уповать только на волю Провидения. Того не сможет вести блокаду Порт-Артура, оперируя своим флотом в полном составе. Поэтому нам остается только ждать, когда он, зарвавшись, совершит ошибку и нам удастся прижать один из его отрядов. К сожалению, в настоящих условиях рассчитывать на что-либо большее мы не можем.

– Что же, возразить мне вам нечего. Делайте то, что считаете нужным. Если понадобится моя помощь, то я к вашим услугам.

– Ваше превосходительство, как вам, возможно, известно, мною была написана книга «Рассуждения по морской тактике», – тут же решил перейти к делу Макаров. – Однако морское ведомство не сочло возможным напечатать ее, хотя я неоднократно настаивал на этом. Я считаю, что сегодня эта книга крайне необходима, в особенности здесь, на кораблях эскадры. Так вот, если вас не затруднит, то я просил бы вас способствовать скорейшему напечатанию этой книги.

– Мне знакома ваша новая работа. Однако должен вас разочаровать, помочь вам в этом предприятии я не могу: я, к сожалению, не имею отношения к военно-морскому ведомству, – с некоторой ленцой, не скрывая своего удовольствия от сказанного, ответил наместник.

– Неужели ваше мнение ничего не значит? – не скрывая раздражения, поинтересовался Макаров. – Я, конечно, могу на свои средства напечатать эту книгу, но если она будет напечатана за счет военно-морского ведомства, то это будет означать, что они поддерживают мою концепцию, а значит, для офицеров эта работа может служить как руководство к действию.

– Я так понимаю, если работа будет напечатана в Мукдене под моей редакцией, а не под редакцией военно-морского ведомства, вас это не устроит?

– Дело не в том, что это не устроит меня, – это не устроит флот. Сейчас уже начала формироваться вторая эскадра, и эти рассуждения будут крайне полезны для офицеров, которые будут направлены сюда.

– В мою канцелярию поступила рукопись одного офицера. Что удивительно, проблемы, рассматриваемые в этом труде, те же, что затронули и вы. Просто поразительно, насколько одинаково могут мыслить люди. Я не спешил подписывать эту работу в печать, так как сначала хотел поговорить с вами, но если вы считаете, что печать книги в Мукдене – не ваш уровень… Что же, я отдам распоряжение о напечатании этой работы, так как считаю, что эта книга действительно необходима, и именно здесь. Правда, труд не столь разносторонен, как ваш, автор затрагивает только новую тактику для легких сил…

– А вы не боитесь, что это может быть плагиатом? – резко поинтересовался Макаров.

– Не думаю. Быть может, это ваш ученик – тогда неудивительна такая тождественность мысли.

– Как фамилия офицера?

В ответ на это Алексеев безразлично пожал плечами, словно не понимая, чем могло быть вызвано такое неудовольствие Макарова, и позвонил в колокольчик. На зов тут же явился адъютант.

– Лейтенант, кто являлся автором той рукописи о новых принципах тактики?

Адъютант, конечно, сначала удивился забывчивости наместника, но затем быстро сориентировался и, изобразив напряженную работу мысли, после некоторой паузы наконец ответил:

– Если не ошибаюсь, ваше превосходительство, кажется, Наумов, но я сию минуту могу посмотреть по журналу и доложить точно.

– Быть может, Науменко? – поинтересовался Макаров.

– Так точно, Науменко, – без паузы подтвердил предположение адмирала лейтенант.

– Это ваш ученик? – полюбопытствовал Алексеев.

– Нет, сослуживец. Когда-то мы вместе служили, и он так же, как и я, был увлечен принципами основополагающей роли в ведении войны на море легких сил. – По тому, как ответил Макаров, Алексеев пришел к выводу, что между ними действительно когда-то пробежала черная кошка и злопамятный Макаров все еще не забыл об этом. Наместник решил это использовать. – Я уверен, что речь может идти только о тождественности мысли.

Алексеев вновь сделал для себя зарубку, обратив внимание на то, что Макарову это высказывание далось с трудом, а сама работа больно задела за живое.

– Степан Осипович, я вскорости отбываю в Мукден и прослежу за напечатанием этой книги в первую очередь, после чего приложу все усилия для того, чтобы она была как можно быстрее переброшена в Артур. Но прежде мне хотелось бы получить ваше авторитетное мнение. Я понимаю, что вы ограничены во времени, но не могли бы вы ознакомиться с этой работой до моего отбытия в ставку? Мне не хотелось бы потворствовать плагиатору, если это окажется так. И позвольте вновь предложить вам напечатать ваш труд в Мукдене.

– Благодарю, ваше превосходительство, но я считаю, что мой труд должен быть опубликован под эгидой военно-морского ведомства, и никак иначе. Но обещаю вам, что, как только получу рукопись, со всем вниманием и тщанием ознакомлюсь с нею.

Когда новый командующий эскадрой убыл, Алексеев тут же вновь вызвал к себе адъютанта и приказал сегодня же передать рукопись Науменко Макарову и подготовить распоряжение о немедленном ее напечатании в Мукденской типографии. При этом он прямо-таки сиял от удовольствия.

Алексеев не был консерватором, но и о себе был довольно высокого мнения – он считал, что неплохо разбирается в вопросах, касающихся флота, а потому Макаров для него был в первую очередь выскочкой, который позабыл свое место. Но этот выскочка пользовался уважением его величества и был назначен командовать эскадрой личным императорским указом, а значит, с ним необходимо было считаться, но кто мешает слегка попортить кровь неуемному адмиралу?

И вот появляется труд, который абсолютно тождественен работе Макарова, и тот ничего не может противопоставить, так как эта работа полностью перекликается с работой самого адмирала, но в то же время, в отличие от работы Степана Осиповича, выйдет в свет. Алексеев был несказанно рад, что подвернулся великолепный случай и против истины не погрешить, и заодно утереть нос этому выскочке.

Что же касается Макарова, то он ушел от Алексеева действительно сильно расстроенным. Во-первых, он окончательно убедился в том, что его книга не будет напечатана, во-вторых, ему было неприятно, что обошел его человек, которого он знал довольно давно. Макаров, конечно, не питал любви к Науменко, однако должен был признать, что этот человек действительно мог создать подобный труд, так как их взгляды во многом совпадали. А потом, тот не был тем человеком, который осмелится на плагиат, это Макаров должен был признать при всей своей к нему неприязни.

Степан Осипович был прав в своих умозаключениях, но отчасти. Дело в том, что Науменко действительно не был способен на плагиат, и тем не менее именно это фактически и сделал, хотя, надо отдать ему должное, и не знал об этом. Дело в том, что Песчанину крайне была необходима консультация от знающего и прогрессивно мыслящего офицера флота. Он собирался вступить в схватку с противником, незнакомым ему, в незнакомых условиях. Он мог предполагать действия противника в своей современности, но в это время существовали другие реалии, концепции и взгляды на одни и те же вещи. К примеру, если при стечении определенных обстоятельств его современники были бы вынуждены отступить и это было бы правильно, то нынешние моряки могли вполне предпочесть героическую гибель или безрассудную атаку, и наоборот. Нюансов было великое множество. Так уж вышло, что в беседах с Науменко Песчанин неоднократно оперировал высказываниями из известного труда Макарова, а Петр Афанасьевич, будучи весьма неглупым человеком, сумел додумать и сформулировать в конечную мысль все разрозненные высказывания Антона, но при этом привнести свое независимое мнение, будучи незнакомым с работой прославленного адмирала. Но именно по этой причине его работа только перекликалась с работой Степана Осиповича, но была полностью самостоятельной.

Светлана была в полном смятении. Она попросту не знала, как быть. С одной стороны, ее удерживала здесь наконец обретшая взаимность любовь. С другой – ее толкала в дорогу любовь к отцу и желание постоянно находиться с ним рядом. Какое из чувств доминировало, она понять не могла, как ни старалась.

Она так и провела все утро, то лихорадочно собирая свои вещи, то вдруг замирая на месте в полной нерешительности. Продолжалось это до той поры, пока не пришел Антон и не обнаружил суматошных сборов.

– Что за столпотворение, Вера Ивановна? – поздоровавшись, поинтересовался он, не скрывая своего крайнего удивления.

Он стал частым гостем – настолько частым, что бывал в их доме каждый день. Еще вчера ничто не указывало на то, что сегодня все семейство будет застигнуто им буквально на чемоданах.

– Переводят нас, Антон Сергеевич.

– То есть как это?

– Верочка, не нужно путать молодого человека. Здравствуйте! – Появившийся в дверях кабинета глава семьи имел весьма недовольный и пришибленный вид. – Вот, как видите, угораздило меня на старости лет получить назначение. Отбываю в Порт-Артур для вступления в командование миноносцем «Страшный», который только что вступил в строй. А мои домочадцы решили ехать со мной.

– Но помилуйте, ведь там идут настоящие боевые действия – как можно забирать с собой семью? – не скрывая своего волнения, произнес Антон.

Но эта реакция была вызвана не столько ведением боевых действий в районе Порт-Артура и не тем, что в опасности могла оказаться Светлана, сколько тем, что Антону была прекрасно известна история этого эсминца, который должен был погибнуть в неравной схватке с японскими кораблями. В день гибели «Страшного» события начали нарастать как снежный ком, вызывая цепную реакцию и раскручиваясь все сильнее, что едва не привело к схватке русской и японской эскадр, но Макаров решил уклониться от боя. Столкновения с Того в этот день не было, но зато произошло другое событие. Возвращаясь в Артур, русский флагман подорвался на мине, в результате чего затонул, – погиб и прославленный адмирал. Известно ему было также и то обстоятельство, что капитан второго ранга Науменко никогда не командовал этим кораблем, и более того – не было такого командира и на других кораблях, даже на тральщиках. Похоже, действия этих прохиндеев уже начали оказывать свое влияние.

Антон и предположить не мог, что назначение было вызвано вовсе не вмешательством его друзей и что здесь он был виноват сам, подтолкнув Науменко к написанию своей книги. Закончив работу, старый моряк не нашел ничего более умного, как направить ее наместнику, которого почитал ярым сторонником флота, коему не чуждо было ничто новое. Так уж сложилось, что его давняя размолвка с Макаровым, а также неуемный характер последнего подвигли Алексеева в пику командующему флотом продвинуть на должность командира эсминца человека, тому неугодного.

– Здесь тоже стреляют, – резонно возразила Вера Ивановна, памятуя ту единственную бомбардировку Владивостока за всю войну, предпринятую в середине февраля адмиралом Камимурой. – Негоже, когда семья в разлуке. Двух сынов схоронили – и до сего дня нас могло разлучить только море, так что я еду с Петрушей, что бы он ни говорил.

– Но Светлана… – До Антона вдруг дошло, что вот и та, что стала ему дорога, собирается отправиться туда, где в скором времени будут кипеть самые настоящие боевые действия.

– Антон Сергеевич, пройдемте. – Петр Афанасьевич пропустил Песчанина в кабинет и закрыл дверь. – Дело в том, – сразу перешел он к сути, – что я и впрямь никогда не разлучался с семьей. Я уходил в море, нередко на боевые задания, но всегда знал, что меня ждет семья. Так что удержать Веру не имею никакой возможности, однако мне не хотелось бы везти в Артур Свету. А потому у меня к вам есть один весьма важный вопрос. Вы собираетесь делать ей предложение или и дальше будете изображать из себя юного гимназиста?

– Я не предполагал, что все сложится так… – Антон и вправду не предполагал этого. Вероятно, оказываемое влияние на ход исторических событий начало выливаться на тех, кто хотел оказать давление на старушку, или на тех, кто оказывался им дорог. Именно это имел в виду Песчанин, но Науменко понял его по-своему.

– Тем не менее все складывается именно так, и никак иначе, – вздохнул кавторанг. – Я уже потерял двух сыновей, которые умерли от холеры, и у меня нет никого дороже Светы, удержать моих женщин от поездки у меня недостанет сил. Послезавтра я уезжаю к месту службы, а до того времени хотел бы знать, что у Светланы все в порядке. Вы будете ей хорошим мужем, а все дурное выбросьте из головы.

– Думаю, просить у вас руки вашей дочери будет несколько глупо: вы только что вручили ее мне.

– Это так.

– В таком случае я должен поторопиться. Необходимо уладить все формальности.

– Вот это деловой подход. Да, Антон Сергеевич, я знаю, что вы так и не удосужились обзавестись собственным жильем. Так вот, я прошу вас не торопиться с этим вопросом. Поживите пока в нашем доме – заодно и присмотрите за ним, пока мы не вернемся, – а там, даст Бог, отстроите собственные хоромы. А потом, Светлане здесь будет куда уютнее.

– Благодарю, Петр Афанасьевич. Что же, одной проблемой меньше. Побежал решать остальные, – как можно бодрее ответил Песчанин.

Он все же надеялся, что изменения, которые уже начались, коснутся и судьбы «Страшного». В конце концов, Науменко был умудренным опытом и знающим командиром. Но для страховки все же нужно будет кое-что предпринять.

– Ну вот и ладненько, – не скрывая облегчения, заключил Петр Афанасьевич.

После того как Песчанин поспешил раскланяться с домашними и умчался, так и не успев пообщаться со Светланой, последняя даже прослезилась. Так уж повелось, что они в последнее время очень часто виделись и подолгу оставались наедине. Она, так сказать, брала реванш за все те встречи, которые бывали у них, но только общался Антон при этом с ее отцом.

Увидев пригорюнившуюся дочь, Петр Афанасьевич испытал перед нею чувство вины. Он, конечно, хотел бы пышной свадьбы для своего единственного ребенка и не пожалел бы для этого своих сбережений, но жизнь вносила свои коррективы.

Сбережения были, и весьма солидные: концерн не скупясь оплатил его консультации по проектированию миноносца, вот только в металле он оказался совсем не таким или, точнее, почти. Форма полубака была совсем не той, что планировалась, минных аппаратов не было, была только артиллерия, а сам кораблик отчего-то превратился в сторожевой. Антон Сергеевич пояснил, что флот не заинтересовался проектом, так как тот оказался слишком дорог, да и артиллерийское вооружение слишком слабым, с этим Науменко был согласен, но Песчанин все-таки настоял на двух орудиях и четырех минных аппаратах, а теперь получалось, что минного вооружения вовсе нет. С другой стороны, а зачем промысловой страже мины?

– Значит, так, мои дорогие. Антон Сергеевич только что просил руки Светланы, и я дал свое согласие.

– Как?.. – Что и говорить, удивление дочери было настолько сильным, что она попросту лишилась дара речи.

– А ты разве против? – ухмыльнулся отец. – Антон Сергеевич убыл, как я понимаю, решать вопрос с венчанием. А потому слушай мою команду. Верочка, ты временно прекращаешь сборы, а ты, егоза, – окончательно. Я принял решение: вы пока поживете здесь, так что свои немногочисленные пожитки соберет и перевезет сюда твой муж. Ну будущий муж. Сейчас приведите себя в порядок – и вам предстоит поход к модистке. Свадьба, конечно, неожиданная, но без свадебного платья моя дочь в церковь не пойдет.

– Ой, папка! – Света бросилась на шею отцу и стала целовать его, обильно орошая слезами счастья.

Как ни стремительно развивались события, Антон не позволил пустить их на самотек. Все знавшие его отмечали его особенность действовать решительно и предусмотрительно в кризисных ситуациях, а куда уж кризиснее. Поэтому первой к кому он отправился и сообщил эту новость, была Звонарева, – по счастью, у нее в это время была и Лена Гаврилова. Они, конечно, тут же высказали, что они думают об умственном развитии Антона, но затем быстро взяли себя в руки и дали ему недвусмысленные указания, что и как ему делать.

В общем, не успели мать и дочь собраться, как у них дома подобно шквалу, налетающему на ничего не подозревающее судно в открытом море при солнечной погоде, появились Гаврилова и Звонарева, тут же перехватывая инициативу в свои руки.

– Нет, ну как вам это нравится? То как телок ходил, два слова связать не мог, то ни с того ни с сего берет и делает предложение, – прямо с порога начала заводиться Аня.

– А он и не делал мне предложения, – растерянно оборвала ее речь Света.

– Как так?

– Он поговорил с папой и попросил моей руки.

Женщины дружно перевели взгляд на Петра Афанасьевича и, получив утвердительный кивок, разом разразились смехом.

– Ой, я не могу. Нет, ну этот мужлан, как видно, неисправим, – сквозь смех заключила Лена. – Ну до чего же они с Семеном похожи – я из него так же по каплям тянула признание в любви и предложение. Но Антон, надо заметить, оказался несколько изворотливее – сразу через голову, к главе семьи. Хитрый ход.

В ответ на это высказывание Науменко только улыбнулся. Ну не говорить же, что у Антона не хватило ни ума, ни решительности и на этот шаг и что все было проделано именно его будущим тестем.

– Значит, так, Вера Ивановна, вы, пожалуйста, не беспокойтесь, вам в скором времени предстоит поездка, так что мы вашу дочь похищаем и сами позаботимся о платье: завтра она предстанет в ослепительном наряде, это я вам гарантирую. Собственно, по этой причине мы и приехали, – начала распоряжаться Гаврилова.

Возражать ей никто не стал, да она и не вносила никаких предложений, а просто констатировала, что и как должно происходить.

Солнечный луч, описав дугу, замер на лице Светы, и она сразу же открыла глаза. В первое мгновение ее охватила паника, и она резко отпрянула от мужчины, на груди которого только что покоилась ее голова. Но испуг на ее лице вскоре сменился пониманием, а затем она вся засветилась таким неподдельным счастьем, что, казалось, сама начала излучать свет подобно небесному светилу.

Ей в мельчайших деталях вдруг вспомнился вчерашний день. Небольшая церквушка на окраине Владивостока, она с Антоном у алтаря, священник, ведущий службу, венцы над их головами и стоящие позади друзья и близкие, которых было не так много ввиду спешности церемонии, но от этого было все же не менее радостно и тепло на сердце.

Затем было дружное застолье в их доме, которое, впрочем, продлилось не так долго, так как гости поспешили откланяться: родителям невесты уже завтра предстояла дальняя дорога к новому месту службы ее отца.

Потом настала ночь, и воспоминание об этом заставило замереть готовое разорваться от счастья сердечко девушки. Она долго и всем сердцем стремилась к этому, не спала ночами, переживала, когда ее не отвечающий взаимностью избранник уезжал в одну из своих нескончаемых деловых поездок. Наконец все это было позади, и теперь этот мужчина целиком принадлежал ей.

Блаженно улыбнувшись, она вновь положила голову на грудь лежащего на спине Антона, который продолжал спать, негромко похрапывая.

От этого движения ее законный муж сразу же проснулся и, через мгновение осознав, что происходит, нежно обнял молодую супругу и прижал ее к своей груди. При этом они оба, словно сговорившись, блаженно вздохнули, после чего тихо рассмеялись.

– Доброе утро, – мягко проговорил Песчанин.

– Доброе.

– Ну и как нам спалось?

– Если честно, то поначалу мне вообще не спалось.

– Ну это понятно…

– Я не о том, – вдруг покраснев и смутившись, возразила Света. – Ты знаешь, что ты безбожно храпишь? – словно пытаясь отомстить за свое смущение, мстительно заявила она.

– Да, мне говорили об этом.

– Кто? – резко садясь на кровати, спросила она.

– Семен, да и Сережа тоже, – ничего не понимая, ответил Антон, а затем, улыбнувшись, привлек ее к себе. – Несуразный мой ребенок. Давай договоримся, что ты не станешь меня ревновать к делам давно и окончательно минувших дней. С того момента, как я имел удовольствие очнуться от горячки в доме у Звонаревых, для меня нет и не может быть других женщин, по этой причине я прошу тебя: веди себя не как девочка-гимназистка, а как взрослая женщина. Договорились. Фотиния. – Вчера он сильно удивился, когда священник затянул: «Венчается раб божий Антон рабе божьей Фотинии…».

– Это крестильное имя. Просто отец хотел назвать меня Светланой, но в святцах такого имени нет. Но все и всегда называли меня Светланой. Давай не будем ничего менять?

– Давай, – легко согласился Антон. – А что, я действительно громко храплю?

– Ну-у, я бы не сказала, что громко. В отличие от папы, который иногда, засыпая на диване, рычит словно тигр в клетке, ты храпишь, скажем так, несколько поделикатнее, то есть не так громко. Но заснуть это все же мешает.

– Кстати, уже девять часов, и сдается мне, нам пора вставать. Через три часа у твоих родителей поезд.

– Ты так спешишь? – спросила Света, игриво поглаживая грудь мужа.

– Света, прекрати.

– Почему?

– Потому что нужно проводить родителей. Но уверяю тебя: я позволю тебе взять реванш позже.

Глава 3. «Страшный».

– Ваше превосходительство, капитан второго ранга Науменко по вашему приказанию прибыл.

– Здравствуйте, Петр Афанасьевич. Присаживайтесь. – Макаров радушно указал на кресло напротив себя. – Как служится на новом месте?

Науменко расположился в указанном кресле в каюте адмирала на крейсере «Аскольд» и приготовился к нелегкому разговору. Другим он и не мог быть: между ними пролегли старые, с многолетней историей противоречия.

– Благодарю, превосходно. Мне, как старому моряку, везде любо, где есть возможность служить на корабле, – признаться, в экипаже служить радости мало, – угрюмо ответил Науменко. Ему было прекрасно известно о том, что Макаров не поддержал его назначения, но был вынужден уступить настойчивости наместника, вдохновленного его работой.

– Петр Афанасьевич, я недавно получил экземпляр вашей книги и, признаться, был рад, что вы меня не разочаровали, – задумчиво начал Макаров. – Вы, вероятно, в неведении, что я написал практически такой же труд, однако ваша работа оказалась более удачливой и ее, в отличие от моей, напечатали, но меня поразило другое – то, как тождественно мы с вами мыслим. Не знай я вас так хорошо, я решил бы, что у меня бессовестно содрали мою работу. Впрочем, если вы ознакомитесь с моей, то, возможно, придете к тем же выводам.

– Прошу прощения, ваше превосходительство…

– Бросьте. Я же сказал, что считаю эту мысль абсурдной. Вам, наверное, известно, что я противился вашему назначению, – несколько замявшись, продолжил адмирал. – Но должен признать, что, ознакомившись с вашей работой, я пришел к выводу, что это один из немногих случаев, когда наместник оказался абсолютно прав, настояв на своем. – Затем, усмехнувшись, продолжил: – Впрочем, я уверен, что вызвано это одним только желанием побольнее уязвить мое самолюбие. Грешен, люблю, чтобы меня ценили по заслугам.

Макаров поднялся и стал молча прохаживаться по каюте, Науменко не оставалось ничего другого, как наблюдать за командующим, находясь в своем кресле. Но вот Макаров остановился и, не глядя на собеседника, спросил, резко меняя тему беседы:

– Как Вера?

Было прекрасно видно: этот вопрос дался ему настолько трудно, что он буквально выдавил его из себя.

– Слава богу, – спокойно ответил Петр Афанасьевич. – Она здесь, в Артуре. Не усидела во Владивостоке – по всем местам службы со мной прошла.

– Как вы жили-то все эти годы? Извини, конечно, можешь не говорить… – смутился Макаров от собственного вопроса.

– Отчего же… – задумчиво ответил Науменко. – Правда, рассказывать-то особо нечего. Было у нас двое сыновей, да только схоронили мы их на Каспии: холера. Веру тогда с трудом удалось спасти. Решили завести еще ребенка – родилась дочь, чему несказанно удивились доктора, так как были уверены, что детей она больше иметь не сможет. Перед самым моим отбытием сюда выдали ее замуж за прекрасного человека… – Когда он заговорил о дочери, его лицо озарилось неподдельным счастьем.

– И сколько ей?

– Девятнадцать. Кстати, ее-то муж и подвигнул меня к написанию этой книги. Мы с ним часто и подолгу разговаривали на тему о тактике ведения морского боя. Занимательный молодой человек. Военного образования не имеет, но в вопросах военно-морского флота даст сто очков вперед любому кадровому моряку. Вы должны были о нем слышать – это один из руководителей концерна «Росич».

– Это тот концерн, который в прошлом году буквально огорошил всех целым рядом изобретений, а главное, гирокомпасом?

– Именно тот. Возможно, вы не знаете, но именно в НИИ, организованном концерном, Назаров сумел доработать свой двигатель для самодвижущихся мин. Если первый вариант был довольно пожароопасен, то сейчас он вполне надежен.

– Вот только морское ведомство опять оставило эту идею без внимания?

– Я слышал. Обидно, хорошее было бы подспорье. Кстати, и для меня, грешного, нашлось занятие. Довелось поучаствовать в проектировании миноносца, который задумали создать учредители концерна, вот только задумку до конца не довели.

– Что так?

– Насколько мне известно, морское ведомство проект не заинтересовал, вот и перепрофилировали кораблик в сторожевик: охранять природные ресурсы на Камчатке – с артиллерией, но без минного вооружения.

– Позвольте, это не тот ли, что был передан комитету охраны природных ресурсов?

– Именно.

– Ну этот проект, признаться, не вдохновил и меня. Водоизмещение малое, сейчас во всех флотах мира уходят от этого, запас хода незначительный, скорость двадцать пять узлов, артиллерия слабая, два минных аппарата, к тому же неподвижные. Единственное, что заслуживает внимания, – это котлы с нефтяным отоплением: им удалось решить проблему, которая стоит уже давно, вот только умники под шпицем не спешат этим воспользоваться.

Услышав такие характеристики, Науменко хотел было возразить, но поспешил прикусить язык, так как вдруг вспомнил просьбу Антона о сохранении тайны об истинных параметрах корабля. Что же, возможно, зять знал, что делал. Петр Афанасьевич решил в этом ему подыграть:

– Возможно, вы и правы, Степан Осипович, да только Антон Сергеевич не так прост. Он – делец. Ему и его друзьям за короткий период удалось создать поистине экономического монстра здесь, на Дальнем Востоке. Основать научно-исследовательский институт, и часть результатов его работы вы наблюдали воочию. Кое-что остается невостребованным, но время все расставит по своим местам. Поверьте, учредители концерна просчитывают свои действия на несколько ходов вперед, и у меня сложилось такое впечатление, что они неуклонно движутся к намеченной цели. То, что сейчас кажется глупостью или блажью, завтра может обернуться чем угодно, только не фиаско.

– Что ж, ему виднее, как делать дела, но, признаться, вы меня заинтриговали, и я хотел бы поближе познакомиться с этим молодым человеком, – задумчиво проговорил Макаров.

– Степан Осипович, у меня есть просьба или предложение.

– Слушаю вас.

– Я о новом минном вооружении. Негоже, чтобы задумка Назарова просто так пропала, – она необходима, и именно сейчас. Где, как не на войне, можно испытать в действии все новое? Ведь кроме усовершенствования двигателей мин он разработал и усовершенствование существующих минных аппаратов, которые при выстреле не дают вспышки, что демаскирует ночью.

– У вас есть конкретные предложения?

– Не у меня. Хотя я горячо поддерживаю эту идею. Я прошу вашего разрешения на модернизацию минных аппаратов на «Страшном». Флоту это не будет стоить ровным счетом ничего – концерн «Росич» все сделает за свои средства. Мало того, у них уже имеются и два аппарата новой конструкции, и запас мин для моего эсминца. Установка займет не больше чем полдня.

– Стоит ли так горячиться? Оружие явно еще не испытано.

– Песчанин утверждает, что и мины, и аппараты уже прошли все испытания и зарекомендовали себя в высшей степени. Помнится, мы с вами не боялись экспериментировать в ходе турецкой кампании.

– Что же, если вы так уверены, – утвердительный кивок, – я даю свое разрешение. – А затем, вновь несколько раз нервно прошедшись по каюте, адмирал опять резко сменил тему беседы: – Петр Афанасьевич, наша неприязнь – это дело давно минувшей молодости. Я, конечно, не отрицаю, что был тогда довольно горяч, и потому прошу у вас за это прощения. – И, не слушая, что ему ответит собеседник, продолжил: – Дела складываются таким образом, что на сегодняшний день мне необходим каждый офицер, имеющий боевой опыт и не боящийся новаторских идей. В вашем лице я вижу единомышленника и именно такого офицера. «Страшный» только недавно вошел в строй, команда не сплавана, офицеры из молодой поросли, но мне известно, что с первого дня вы самое серьезное внимание уделяете боевой подготовке, буквально вздохнуть не даете своим людям, постоянно отрабатывая боевые нормативы, и уже достигли кое-каких результатов. Я говорю это потому, что вынужден использовать ваши знания и опыт на острие меча нашей эскадры. Мы не в состоянии дать открытый бой Того, а потому я вынужден на порядок активизировать действия легких сил. Это значит, что вам в числе немногих имеющих такой бесценный опыт предстоит участвовать в боевых операциях.

– И вы боитесь, что все подумают, будто вы решили таким образом посчитаться со мной?

– Не все, – тяжело вдохнув, возразил он.

– Она никогда не позволит себе так думать о вас, да и я тоже, – твердо заявил Науменко. – И вообще, если уж мы пришли к общему мнению по нашей давней ссоре, то не согласитесь ли отобедать у нас? Вера будет очень рада.

– Непременно. Вот только выдастся свободная минута.

Макаров был абсолютно прав, говоря о том, что Науменко, не щадя ни себя, ни команду эсминца, все свободное время, а также выходы в море проводил в постоянных учениях. Люди буквально валились с ног – и офицеры, и матросы за последние две недели позабыли, когда в последний раз бывали в увольнительной. Они знали только одно: если выпадала свободная минута, то ее надлежало использовать с максимальной возможностью для сна, так как заданный темп выдержать было под силу далеко не всем.

Сам Науменко, уже немолодой мичман, боялся, что не выдержит того темпа, который сам себе задал. Однако он прошел не одну военную кампанию, а потому прекрасно осознавал, что от того, насколько слаженно будут действовать его подчиненные, зависят не только их жизни, но и его собственная. Поэтому в тот момент, когда его вдруг посещала крамольная мысль сбавить обороты, он с удвоенным рвением начинал учения заново, доводя действия команды до автоматизма.

Когда эсминец выходил в море, учения продолжались буквально все время похода. Комендоры заряжали и разряжали орудия, время от времени производя стрельбу по учебным целям, привыкая к новым оптическим прицелам. Эти прицелы в настоящее время только поступали на вооружение, и ими были оснащены лишь броненосцы и крейсеры. «Страшный» был приятным исключением из правил. Впрочем, заслуги командования в этом не было – это была заслуга Песчанина, который, не имея возможности чем-либо помочь тестю, попросил Звонарева передать оптику для вооружения эсминца со складов концерна. И вот эта-то оптика повергла Петра Афанасьевича в шок. Мало того что она давала вполне приличное приближение, в отличие от известных аналогов, так еще была оснащена внутренней вертикальной и горизонтальной шкалой: по вертикальной наводчик, наводя перекрестие панорамы на цель, без труда задавал угол возвышения по шкале удаления до цели, по горизонтальной – выверял упреждение. Оставалось только дать точные данные по удаленности и скорости противника.

Вечер выдался хотя и пасмурным, но теплым, и Науменко, присев в плетеное кресло на палубе эсминца, рассматривал панораму города, готовящегося скрыться под покровом ночи.

– Отдыхаете, Петр Афанасьевич?

Науменко перевел взгляд на подошедшего и быстро, но без суеты поднялся, приветствуя командира отряда миноносцев Бубнова.

– Прекрасный вид, не находите?

– Да, красиво. Но нам с вами не до красоты. Через час быть готовыми к выходу в море. Идем к островам Элиот. Поищем японский флот, а при удаче подпалим им хвост. Есть сведения, что там концентрируются десантные суда и флот Того.

– Кто пойдет?

– Из нашего отряда – вы, «Сторожевой», «Расторопный» и «Смелый». Еще четыре эсминца из первого.

– Кто пойдет старшим?

– Сам и пойду на «Расторопном». Да, Петр Афанасьевич, я знаю вас довольно давно, так что прошу вас: если вдруг случится разминуться – постарайтесь уклониться от боя, если столкнетесь с японцами. Скорее всего, на их стороне будет и численный перевес, и превосходство в скорости. Мы и без того несем большие потери. И месяца не прошло, как потеряли «Стерегущего».

– Вы это предупреждение только для меня приберегли?

– Да нет. Просто вы первый, к кому я заскочил после получения задачи. Добро, мне еще остальных предупредить.

После того как Бубнов убыл, Науменко подозвал вестового и приказал вызвать офицеров.

– Господа, нам сегодня предстоит поход в составе еще трех эсминцев нашего отряда в район островов Элиот для обнаружения флота противника. Доложите о готовности.

– Личный состав здоров и в полном наличии на борту. Минное и артиллерийское вооружение исправно, боекомплект полный, – доложил вахтенный офицер, который исполнял также обязанности минного и артиллерийского офицера, лейтенант Малеев – единственный из его офицеров имевший боевой опыт. Сам Петр Афанасьевич также обладал таковым, но это были дела давно минувшие, восходящие еще к последней русско-турецкой войне.

– Новые минные аппараты трудностей не вызовут?

– Нет, Петр Афанасьевич, да и нового-то там только устройство порохового генератора. Господи, ведь ничего сложного – а поди ж ты, никто раньше не догадался.

– Машины исправны, угля полный запас, – лаконично доложил механик Дмитриев.

– Что с главным валом?

– Все в порядке, Петр Афанасьевич, подшипники заменили еще час назад, так что проблем не предвидится. – Истребитель только вошел в строй, но неполадки все же случались: что делать, испытаний в полном объеме корабль так и не прошел.

– Навигационное оборудование в порядке, – закончил доклад штурман мичман Акинфиев.

Антон очень хотел обеспечить «Страшного» гирокомпасом – ведь трагедии, произошедшей с эсминцем, во многом способствовало то, что он попросту заблудился. Однако жизнь вносит свои коррективы. Переданный гирокомпас для эсминца Макаров попросту замылил, передав его на «Новик», который также не чурался ночных вылазок. С этим ничего поделать не могли: ведь прибор был передан в первую очередь эскадре – вот и распорядился командующий им как рачительный хозяин. Хорошо, хоть на прицелы не замахнулся: они были к малокалиберным орудиям, и им самое место именно на миноносце, а на том или ином – это уже особой роли не играло. К тому же они для всех проходили полевые испытания, а Науменко на эту роль подходил как никто другой.

Имелись на «Страшном» и два спаренных пулемета системы Горского – они были куда лучше время от времени дававших сбои «максимов»: что делать, этот легендарный пулемет все еще был сыроват. Было еще кое-что. На эсминец были переданы четыре самодвижущиеся мины с модернизированными двигателями по системе Назарова, а также немного переделаны сами минные аппараты. Теперь параллельно трубе аппарата располагалась труба порохового генератора, так что вышибной заряд, воспламеняясь в ней, через дроссельпламегасительную камеру и угловой спусковой клапан подавал газы в саму трубу, которые и выталкивали мину. Так что при выстреле мины противник не видел всполоха самого выстрела. Ну об этом уже говорилось.

– Поход будет проходить в ночных условиях, так что я попрошу вас, Андрей Михайлович, внимательно изучите карту течений в том районе: я предполагаю, погода ухудшится, так что придется идти по счислению.

– Есть, – покраснев, коротко ответил штурман, отчего на лицах офицеров обозначились лукавые улыбки.

Так уж вышло, что в самом начале Науменко взял за правило натаскивать штурмана для движения в условиях нулевой видимости, для чего штурманский стол и днем и ночью накрывали брезентом, лишая мичмана возможности ориентироваться визуально. Поэтому он прокладывал курс, полагаясь только на счисления, под светом фонаря. Не раз бывало, что отметки на карте штурмана не совпадали с истинным местонахождением эсминца. В основном это происходило оттого, что он неверно оперировал данными о течениях, которые, разумеется, вносили свою лепту в движение корабля. Ну и девиация – куда же без нее, родимой. В последнее время молодой офицер уже не делал грубых ошибок, и тем не менее Науменко решил, что будет нелишним слегка подстегнуть Акинфиева.

В восемнадцать тридцать два отряда эсминцев покинули порт и, построившись в две кильватерные колонны, двинулись по направлению к островам Элиот. Как и предполагал Науменко, погода испортилась: пошел мелкий дождь, и море заволокло туманом. Радовало хотя бы то обстоятельство, что море было спокойным.

Акинфиев, едва только они покинули базу, прикипел к своему посту и скрупулезно делал отметки на карте. Сегодня ошибаться было никак нельзя. Это уже были не учения, и хотя стол и был прикрыт брезентом, это было сделано не для проверки его знаний, а для защиты от непогоды.

Малеев и Дмитриев находились на ходовом мостике. Первый нес вахту, второй решил подышать свежим воздухом: машины работают исправно, люди свои обязанности знают и четко выполняют, так что есть возможность подышать. Чтобы скоротать время, вели неспешную беседу, облокотившись о перила мостика.

– Старик совсем загонял матросов – того и гляди буза поднимется, – глубоко затягиваясь спрятанной в кулаке папиросой, проговорил Дмитриев.

– О чем ты, Паша? – не поддержал его Малеев. – Да мы радоваться должны, что на вновь вставший в строй эсминец назначили офицера с таким опытом. А что касается матросов, то они, конечно, кряхтят и бубнят себе под нос разные недовольства, да только они не дураки – понимают, что иначе никак нельзя. Команда хотя и несплаванная, но большинство не первый год на флоте.

– Да что может понимать простой матрос? Ему бы отдохнуть да поспать вволю. Знаешь, как оно: матрос спит – служба идет.

– Вот в этом и беда многих господ офицеров.

– В чем? – удивленно поинтересовался Дмитриев.

– В том, что в нижних чинах видят только тупое быдло, которое постоянно нужно понукать и подгонять. А вот наших матросиков ни понукать, ни подгонять не нужно. Я сам наблюдал, как один из матросов набил морду другому за то, что тот вместо обычного брюзжания слишком резко высказался по отношению к старику. Я сделал вид, что ничего не заметил. Но и сам подумай: насколько хорошо стали действовать твои машинисты, а мои минеры, да и вообще команда? Так сразу и не скажешь, что это несплаванный экипаж. За короткое время Петр Афанасьевич сумел сплотить людей, а это дорогого стоит.

– Нет, результат налицо, да только и медведя в цирке на велосипеде учат ездить.

– Ты неправ. Однажды, еще будучи гардемарином, я остался жив только благодаря тому, что боцман матюгами и тычками вдолбил в меня простые истины – как надлежит действовать по тому или иному свистку боцманской дудки. Наше учебное судно попало в шторм, и меня приложило хорошенько о фальшборт, после чего выбросило в море. Меня нашли только через шесть часов, и я все это время был без сознания. А всего делов-то – услышал трель боцманского свистка и по привычке, вбитой многими тренировками и, чего там скрывать, зуботычинами нашего боцмана, надел спасательный жилет, не думая, а на одних рефлексах.

– Погоди. Ты хочешь сказать, что на учебном судне нижний чин вот так, за здорово живешь, бил гардемаринов?

– Было дело.

– И его не отдали под суд? Да куда смотрел старший офицер?

– А что было делать Отто Вильгельмовичу? Ну не дубасить же нас, сорванцов, самому! – улыбнувшись, ответил Малеев. – Да и не в обиде мы. Правда, был один, который попытался официально доложить, но мы ему быстро темную устроили. Дядьку Степана мы крепко любили.

– Ваше благородие, – вдруг подбежал к ним один из сигнальщиков, находившихся на носу.

– Что случилось? – встревоженно поинтересовался старший офицер.

– Так что, мы потеряли впереди идущий эсминец.

– Как так?

– Ну шел он впереди и шел, а потом огонь на корме пропал – видно, свернул, а самого-то не видать.

В этом не было ничего удивительного. Навигационные огни были давно погашены, и корабли шли друг за другом, ориентируясь только по фонарям, установленным на корме и устроенным таким образом, что свет в них виден, только если смотреть строго сзади, поэтому при резком повороте этот фонарь вполне легко было потерять из виду. К тому же мерзкая морось, начавшаяся пару часов назад, перешла в ливень, видимость упала практически до нуля.

– Срочно вызови командира. – Приказав это матросу, Малеев недовольно заметил, обращаясь уже к Дмитриеву: – Какой может быть поиск в таких условиях? Мы японцев заметим, только если упремся им в борт.

Через минуту на мостик поднялся командир и, приняв доклад от лейтенанта, недовольно поморщился. Он и сам прекрасно понимал, что поиск превратился в бесполезное мероприятие. Когда планировался поход, ожидалась темная безлунная ночь, что само по себе предопределяло очень плохую видимость, однако пошедший проливной дождь еще больше усугубил положение. Ни о каком выполнении боевой задачи теперь не могло быть и речи, да и какая, к черту, боевая задача, когда невозможно рассмотреть свои собственные корабли. Сигнальщиков Науменко не винил. По большому счету, их вины в случившемся не было никакой.

– Андрей Михайлович, где мы в настоящий момент находимся? – поинтересовался он у штурмана.

– В пяти милях от архипелага.

– Ермий Александрович, продолжать выполнение задания, предельная внимательность, выставить дополнительных наблюдателей, команде полная боевая готовность, скорость снизить до шести узлов. Вопросы?

– Вопросов нет, Петр Афанасьевич.

Примерно через час стало очевидным, что они окончательно заблудились. Единственное, в чем был уверен штурман, так это в том, что они находятся среди островов архипелага. Впрочем, в этом не было никаких сомнений. Какая-либо качка пропала совершенно, а это могло говорить только об их нахождении в одной из проток между островами, но очертаний берегов они рассмотреть не могли из-за нулевой видимости: дальше десяти метров разглядеть что-либо вообще было невозможно. К этому моменту эсминец уже буквально крался, имея ход всего в два узла.

Наконец откуда-то слева послышался лай собаки, которой вскоре начали вторить еще две.

– Ваш бродь, не иначе рыбачья деревенька, – доложил лейтенанту сигнальщик Серегин. – Маленькая совсем и не далее как в полукабельтове.

– А почему маленькая, ты видишь что-то?

– Дак собак только три.

Но в этот момент, словно опровергая слова сигнальщика, вновь раздался лай, на этот раз прямо по курсу, а затем еще, но уже справа. Быстро сориентировавшись, Малеев бросился к переговорной трубе и дал команду в машинное отделение:

– Стоп машина. Малый назад. Командира на мостик. – И когда Науменко незамедлительно прибыл по вызову, доложил: – По всей видимости, большая деревня, расположилась в бухте, так мы прямиком на нее и вышли.

– Ваш бродь, берег. Мы с пяток сажен не дошли, – опять доложил Серегин.

Действительно корабль успел остановиться и начал отходить от приблизившегося вплотную берега. Если бы команда лейтенанта Малеева задержалась хоть на несколько секунд, «Страшный» неминуемо сел бы на мель.

Прощупывая шестами дно, эсминец медленно направился в обратный путь, передвигаясь со скоростью неспешного прогулочного шага. Сесть на мель вблизи предполагаемой временной военной базы японцев было бы равносильно подписанию смертного приговора «Страшному».

Наконец по прошествии примерно полутора часов блужданий по протокам эсминец закачался на свежей волне. Все, выбрались. Ну и слава богу.

– Ермий Александрович.

– Да, Петр Афанасьевич.

– Курс на Артур. Скорость восемнадцать узлов.

– Может, увеличим хотя бы до двадцати? Как, Паша?

– Лучше не надо, – осмотревшись, проговорил механик. – Волна, нагрузки на машину и без того приличные, если увеличить ход, то возможны искры или факелы. По-моему, нам сейчас лучше не выставляться напоказ.

– Все верно, – улыбнулся Науменко.

Да, экипаж был собран с бору по сосенке, но ему повезло – и офицеры, и матросы были толковыми, с такими воевать одна радость. А то, что не притерлись еще… Вообще-то этот вопрос спорный: за неполный месяц люди уже успели попривыкнуть друг к дружке. Нет, той слаженности, присущей людям, подолгу служившим бок о бок, еще нет, но и сборной команду уже никак не назовешь. Море и война быстро сплачивают. Вот пройдет еще месяц в беспрерывных боях и походах – и экипаж будет понимать друг друга с полуслова, с полувзгляда.

«Страшный» взял курс на Артур, набрав крейсерскую скорость в восемнадцать узлов. Дождь уже закончился, видимость улучшилась, правда, появился слабый туман, но это ничего – туман им в подспорье: если повстречаются японцы, глядишь, и разминутся. А пока вот так, не спеша, тишком, бочком – как говорится, береженого бог бережет.

Все же скорость была приличной, и они должны были прибыть в Артур часам к семи. Беспокойный адмирал запланировал выход эскадры в море, но их, скорее всего, не задействуют: как-никак из ночного похода. Науменко решил сегодня изменить своему правилу и все же дать увольнительную личному составу, да и сам он планировал попасть домой. В конце концов, пора было привести свое обещание в исполнение и пригласить на обед Макарова.

Оставив Малеева в одиночестве стоять вахту и отпустив подвахтенных, Науменко ушел в свою каюту – это им, молодым, все нипочем, а он уже подустал, надо бы хоть часок вздремнуть. Акинфиев и Дмитриев переглянулись и также направились в кают-компанию. Курс задан, машины работают исправно – чего всем на мостике толпиться. Отдельная каюта была предусмотрена только для командира: офицеры отдыхали в кают-компании на диванах – ну да кто скажет, что миноносцы отличаются комфортом? Не раздеваясь, оба офицера легли отдыхать. Сон пришел легко, едва только они смежили веки.

В третьем часу дождь прекратился, туман практически рассеялся. В это время от сигнальщика по правому борту поступил доклад о двигающихся параллельным курсом нескольких кораблях, судя по размерам – эсминцев. Отряд двигался схожим с ними курсом на Артур. Команда разом встрепенулась и напряглась. Затем кто-то высказал предположение, что это, возможно, второй отряд, под командованием Елисеева: ведь японские миноносцы несли службу на блокировании крепости в ночное время, днем уступая эту работу крейсерам и появляющимся время от времени у крепости главным силам. На палубе физически ощутилось облегчение.

– Ну вот, не так скучно будет возвращаться в Артур, в компании своих, – высказал свою мысль Малеев.

– И не так страшно, – поддержал его штурман Акинфиев. – Едва были обнаружены неизвестные корабли, Ермий Александрович тут же свистал всех наверх: мало ли что.

– А вы что, Андрей Михайлович, боитесь? – поддел его вахтенный начальник.

– Не боятся только дураки, – резонно возразил ему мичман тоном задетого за живое человека. – Между трусостью и страхом есть большая разница.

– О-о, простите, не хотел вас обидеть.

Науменко в этот момент внимательно изучал в мощный морской бинокль, тоже подарок от зятя, двигающиеся параллельным курсом корабли и с улыбкой вслушивался в беззлобную перепалку офицеров. Позади были часы, полные напряжения, впереди – дорога домой, и он не хотел портить поднявшегося настроения своих подчиненных. Однако вскоре улыбка с его лица сошла, и он стал сосредоточенно изучать что-то, быстро переводя окуляры оптики с одного корабля на другой. Рано расслабились. Ох рано.

– Ваш бродь, это японцы, – встревоженно доложил старший сигнальщик.

– Ты уверен, Серегин? – вдруг всполошился Малеев.

– Так точно. Те два, что в голове, похожи на наши, но двое в конце – точно не наши.

Уверенность, с которой высказался старший сигнальщик, прослуживший уже пять лет и успевший понюхать пороху, заставили похолодеть сердце Малеева. Не доверять мнению матроса у него не было никаких оснований. Науменко сам регулярно гонял сигнальщиков, заставляя опознавать эсминцы русской эскадры по силуэтам, вырезанным из бумаги. По таким же силуэтам они учились опознавать корабли японского флота.

– Молодец, Серегин. В Артуре с меня причитается бутылка казенки, – спокойным голосом развеял последние сомнения своих подчиненных командир.

– Рад стараться, ваш бродь, – радостно поблагодарил матрос, впрочем не забывая, что в утреннем воздухе звуки разносятся довольно далеко, а потому произнес он это вполголоса. Правда, до противника было не меньше восьми кабельтовых, но это полезная привычка для матроса ночного охотника. О том, что до порта они могут и не добраться, он даже не подумал. А зря.

– Ермий Александрович, примите на румб левее. Не резко, эдак тихонько. Посмотрим, что они будут делать.

«Страшный» стал понемногу отворачивать в сторону, начав отдаляться от японского отряда, а в том, что это японцы, Науменко уже не сомневался. Поначалу расстояние между кораблями начало увеличиваться, но затем стало очевидным, что японцы также приняли влево, стремясь сохранить дистанцию. Вот и ладушки. Теперь стало совершенно ясно: противник опознал русский корабль и ждет рассвета, чтобы он не мог затеряться во все еще ночном море, а с рассветом навалится на него. Либо, если у них нет уверенности, опять же хотят дождаться рассвета, чтобы убедиться, что над ними развевается одинаковый флаг. Ночью можно было общаться только световым кодом, но нарушать световую маскировку они не хотели. Вот и правильно, «Страшному» сейчас совсем не с руки вступать в переговоры.

Теперь курс держали, больше не пытаясь предпринимать никаких маневров. Японцы успокоились и продолжали двигаться параллельным курсом, уравняв скорость с русским эсминцем. К чему что-либо предпринимать? Скоро рассвет. Если свои, то с радостью пообщаются. Если русские, то им не уйти.

– Ваше мнение, господа. Что будем делать?

Хотя и стояла ночь и рассмотреть лица было трудно, тем не менее все взоры обратились на мичмана. Он самый молодой – ему первым и держать слово. Традиция давняя, и ничто не могло повлиять на ее неукоснительное соблюдение. Конечно, на корабле командует командир, и никак иначе, но узнать мнение офицеров никогда не лишне, к тому же время это позволяло.

– Японцев больше, и у них преимущество в ходе. Как только мы изменим курс, они тут же последуют за нами – как минимум хотя бы проверить, что это за миноносец, – и тогда нам не избежать боя.

– Что же вы предлагаете, Андрей Михайлович? – нервно поинтересовался у штурмана лейтенант. Нервы – они ни у кого не железные. – Идти вместе с ними в Артур? Судя по всему, они движутся туда…

– Это тоже не выход, – вздохнув, возразил Акинфиев. – Скоро рассветет, и японцы увидят, что рядом с ними противник, и тогда – непременно неравный бой. Я предлагаю напасть первыми.

– А как же страх? – улыбнувшись, поинтересовался Науменко, однако в его голосе также чувствовалось напряжение, как и у всех присутствующих. – Неужели не страшно?

– Я уже говорил, Петр Афанасьевич, что между страхом и трусостью большая разница. Мне, конечно, страшно, но я не вижу другого выхода.

По выражению лиц офицеров и слышавших разговор нижних чинов Науменко понял, что все солидарны с мнением мичмана. Однако они смотрели на своего старка в надежде, что вот сейчас он найдет выход из сложившейся ситуации – и все встанет на свои места. Но правда заключалась в том, что он не видел иного выхода. Предложение мичмана, на его взгляд, было единственно верным. Но высказаться должны были все, раз уж есть такая возможность.

– Павел Михайлович?

– Я предлагаю отходить. Темнота продержится еще какое-то время, тем более что у нас имеется эта новинка – дымовые шашки. Испытаем их.

– Ермий Александрович?

– Дым – это, конечно, хорошо, вот только не столь уж и продолжительно он держится. Это вполне приемлемо, чтобы выйти из-под накрытия и оторваться, но преимущества в ходе у нас нет. Я предлагаю ненавязчиво увеличить ход. Хотя бы до двадцати узлов, может, чуть больше. Уголь у нас хороший, спасибо Сучанску, так что факелов быть не должно; море поутихло, «Страшному» будет не так трудно. К рассвету будем уже милях в семи от Артура. Если японцы активизируются – тогда бой на отходных курсах, ну и дымы, куда же без них.

– Господа, боюсь, что у нас нет иного выхода, как принять бой, а потому я хочу, чтобы это произошло не на условиях, которые поставят японцы, а на тех, которые зададим мы. Тогда, возможно, у нас появится шанс. – Обсуждение закончено, теперь ему следовало принимать решение, и он его принял. Голос Науменко вновь звучал уверенно и твердо, как во время учебных выходов. – Итак, экипажу занять свои места по боевому расписанию, хождения прекратить. Ермий Александрович, Андрей Михайлович, отправляйтесь к минным аппаратам.

Акинфиев хотя и был штурманом, но в боевой обстановке был готов принять обязанности минного офицера, Малееву же приходилось брать на себя обязанности по руководству артиллерией. Но ситуация складывалась таким образом, что, по всей видимости, Науменко хотел разом использовать два минных аппарата.

– Минами по такой маленькой и верткой цели, с такой дистанции… Я, конечно, понимаю, что у нас четыре мины, новой конструкции, но порядка восьми кабельтовых? Они успеют увернуться.

– Не успеют. Вы забываете, что вспышек от выстрелов наших аппаратов видно не будет. Минной атаки они не ожидают, расстояние слишком велико. Скорость у нас равная, дистанция постоянная. Идеальные условия для атаки. Берите на прицел два миноносца в середине строя. Из расчета нашей скорости восемнадцать узлов.

– Может, все же обеими минами по одному ударим? Все шансов больше, – засомневался Малеев.

– Нет. Выцеливайте два корабля. Потому и посылаю двух офицеров как наводчиков. Прежде чем стрелять, изготовьте к перезарядке запасные мины – это сэкономит время. Ни о чем больше не думайте. Главное – перезарядка аппаратов, об артиллерии и остальном я позабочусь сам.

– Они наверняка за нами наблюдают. Если выстрелят оба аппарата одновременно, то корабль может накренить, что не пройдет незамеченным.

– Так стреляйте по всплеску первой, а лучше с задержкой секунд в шесть. Дистанции все же немного отличаются, а лучше бы, чтобы рвануло одновременно или с минимальным разрывом. Все, господа, за дело. Серегин.

– Я, ваш бродь, – угрюмо ответил старший сигнальщик, у которого эйфория от обещанной награды в виде бутылки казенки сменилась осознанием того, что вот они, четыре японских корабля против одного русского. Но страха нет. Сосредоточен и готов к бою. Вот и ладно.

– Ты хорошо помнишь инструкцию по пользованию дымовыми шашками?

Это была еще одна небольшая страховка со стороны Песчанина: уж больно он волновался за тестя. Не хотелось раскрываться раньше времени, но выхода не было, а потому на «Страшный» были переданы десять «экспериментальных» шашек с черным дымом. Даст бог, примут за дым от пожара.

– Чего же там помнить, ваш бродь. Выдернуть чеку – и всего делов-то.

– Расположи в кормовых держателях четыре шашки. Как только услышишь команду, тут же запаливай две из них.

– Ясно. – Матрос козырнул и стремглав бросился выполнять приказ.

– Павел Михайлович, отправляйтесь к машинам. Будьте готовы по первому требованию выжать все, на что только способны машины, а придется – и больше.

– Есть. – Этот тоже сосредоточен и серьезен, но настрой решительный.

Нет, все же повезло ему с экипажем. В такой компании и помирать не страшно. Тьфу ты, о чем это он. С таким настроением нельзя идти в бой. Либо все будет хорошо, либо очень плохо. Если второе, то хуже уже некуда, так как сдаваться он не собирается. Слишком жива в памяти гибель «Стерегущего», экипаж которого бился до последнего: ни один из команды так и не спасся. Есть предположение, что, когда японцы взяли миноносец на буксир, кто-то из оставшихся в живых открыл кингстоны и затопил корабль вместе с собой. Вот достойная смерть. Хотя бывает ли смерть достойной? Несомненно. Если уж и доведется погибнуть, то сделать это нужно так, чтобы оставшиеся в живых имели пример того, как следует сражаться. Так было всегда, так будет и впредь. Есть то, что неизменно в этом мире, что бы ни случилось.

Не суетясь, медленно перемещаясь по палубе, команда эсминца готовилась к неравному бою. Они не собирались убегать – они намеревались сами атаковать врага. Так уж сложилось, что в гонке на морских просторах им нипочем не выиграть у японцев, имеющих преимущество минимум в три узла. Оставалось только принять бой со вчетверо превосходящими силами. Нет, не так. Навязать бой по своим правилам.

Науменко вновь внимательно осматривает противника в бинокль. Тут главное – не ошибиться. Потому как если это не противник, а свои… Да нет же, все верно, если двух головных еще можно принять за своих, то два в конце кильватера никак не могут быть русскими. Впрочем… А ведь идут-то они не кильватером. Нет, точно в строю пеленга: уж больно дистанция между ними мала. Эдак, идя в кильватере, недолго и до столкновения. Они сейчас примерно посредине, значит, дистанция до головного и замыкающего должна быть примерно одинаковой.

– На дальномере?

– Есть, на дальномере.

Эти новые дальномеры, которые начал производить концерн, были очень хороши. Труба с разлетом 1,8 метра разместилась на специально сделанной для этого площадке позади и немного выше ходового мостика, что позволяло вести круговой обзор, ну или почти круговой, так как дым из труб все же представлял собой некоторую проблему, хотя сами трубы были ниже линии наблюдения. Сам дальномер был куда удобнее применяющихся сейчас микрометров: он не боялся качки, его не нужно было задирать на мачту, так как он работал не в вертикальной, а в горизонтальной плоскости. Но самое главное – он обеспечивал высокую точность определения расстояния на дистанции до ста кабельтовых. А на флоте их пока не было – это тоже подарок от друзей зятя.

– Дистанция до головного?

– Десять кабельтовых, – следует вскоре доклад.

– Дистанция до замыкающего?

– Восемь кабельтовых.

Что и требовалось доказать. Идут строем пеленга, причем ближе к «Страшному» идет замыкающий. Странно: уж больно тесное построение. Может, они начали сходиться после того, как обнаружили «Страшного»? Не суть. Сейчас главное – сделать так, чтобы они ненавязчиво подставились под мины. Тихонько так, аккуратно, прикинувшись ветошью. В идеале, конечно, лучше бы, чтобы просвет вовсе пропал, но даже незначительное его уменьшение значительно увеличит шансы попадания торпед.

– Машина, уменьшить ход до семнадцати. – Вот так вот, тихонько, тихонько.

Казалось бы, ничего не произошло, но вскоре Петр Афанасьевич начал замечать, что головной все же слегка отдалился, переменили свое положение относительно «Страшного» и остальные. Вот они уже идут вровень не со вторым, а с третьим миноносцем. Головной сбрасывает ход, второй замешкался, и зазор заметно сокращается, третий также реагирует с запозданием, о четвертом и говорить не приходится. Науменко видит только силуэты кораблей, что творится на палубе – не рассмотреть, так что, скорее всего, и японцы не видят их приготовлений, но на всякий случай маскировка не помешает.

Командир бросает взгляд в сторону аппаратов. Малеев и Акинфиев замерли на местах наводчиков, на аппараты наброшены куски брезента, придав им несуразную форму, так что если японцы что и видят, то им ничего не разобрать. Хотя что они могут увидеть? Ага, запасные мины уже готовы к заряжанию: только поверни аппарат – и можно заряжать. Вот только мины все еще в трубах, ну да это мы мигом.

– Ермий, готовы?

– Готовы, командир.

– С богом!

Брезент сдернут. Первый, пошел. Хлопок – эсминец мелко вздрогнул, выталкивая длинную сигарообразную тушу, которая со всплеском падает в воду и, быстро набирая максимальную сорокаузловую скорость, устремляется к кораблям противника. Секунды текут, растягиваясь в целую вечность. Второй, пошел. Вновь хлопок, дрожь, всплеск – и пенный след, устремившийся к своей цели. Аппараты быстро разворачивают и начинают перезаряжать, люди работают молча и слаженно, как на многократных тренировках, никто не суетится, не путается друг у друга под ногами, каждый знает, что ему следует делать. Для того и слито семь потов на эту палубу, чтобы сейчас все работало как часы.

Часы. Науменко смотрит на секундомер, тут же переводит взгляд на японцев. Нет, вроде ничто не изменилось, ничего не заподозрили. Взгляд на орудийную платформу, возле которой пригнулся расчет. Все верно, нечего отсвечивать: бог весть какая у них там оптика и насколько глазастые сигнальщики, с их хваленым кошачьим зрением. Отдавать приказ им рано, так как сразу после атаки Петр Афанасьевич планирует отворачивать на сто двадцать градусов и, прикрывшись дымами, уйти. Если кто и успеет сделать выстрел, так это кормовое орудие, ну еще с правого борта. По одному, не больше, потому как после все заволочет дымом. Опять взгляд на секундомер. Медленно. Как все же медленно течет время. Японцы. Вроде уравняли скорость, начинают приводить в порядок строй, но зазор между кораблями сократился еще больше. Все, минута двадцать секунд.

– Серегин, дымы!

– Есть, дымы! – слышится отдаленный голос, а затем над кормой начинает вспухать черный столб дыма. Пока он еще не набрал силы, но облако растет с каждой секундой.

Отворачивать? Рано. Время. Почему нет взрыва? Промазали? Обеими минами? Черт, нужно было сблизиться, вот сейчас они уже должны заметить прошедшие мимо пенные следы от мин – и откроют огонь. Господи, прости меня, грешного.

Взрыв. Белопенный фонтан взметается вверх, выше мачт. Головной миноносец, словно норовистая лошадь, взбрыкнул, корма сначала подпрыгнула, а затем резко осела в воду. Вероятно, все же скорость разнилась, так как головной заполучил не свою торпеду: она предназначалась для второго.

Взрыв. Такой же фонтан в носовой части четвертого в строю: все же промазали по третьему, но достали последнего. Опять ошибка со скоростью, но все, что ни делается, все к лучшему. Эвон – двумя торпедами да две цели, еще и с такого расстояния. Понятно, что целились не в них. Ну да Науменко не в обиде. Из-за фонтана не видно чуть не трети корабля, но видно, что его слегка подбрасывает, словно наскочил на какую-то неровность; и с секундной задержкой, фонтан еще не начал опадать, еще один взрыв – они словно наложились один на другой, – второй разметал белопенный султан воды. Никак сдетонировали боевые части запасных мин – они должны складироваться где-то в том месте. Миноносец словно нырнул в пучину. Вот он был – а вот только мелькнула в воздухе корма, и все.

– Лево на борт!

– Есть, лево на борт!

– Машина, полный ход! Самый полный!

Эсминец кренит на правый борт, люди хватаются кто за что, чтобы не слететь в холодное море. С кормы звучит выстрел сорокасемимиллиметровой пушки, ей вторит бортовая. Запоздало рявкает носовое орудие, стреляет уже на предельном углу – снаряд, понятное дело, падает с большим упреждением по курсу японцев.

Корму заволакивает черным дымом. Петр Афанасьевич еще успевает увидеть вспышки на японских кораблях, несколько снарядов падает по правому борту с недолетом: не ожидали такой прыти. Один ухает с левого, поблизости от борта, взметнув водяной султан, обдавая людей и палубу водой и осколками. Но пока Бог миловал – вроде все на ногах. Нет, вон один из матросов хватается за предплечье, зло выматерившись, но затем смотрит на руку и, в очередной раз чертыхнувшись сквозь зубы, продолжает заряжать аппарат, на рукаве появляется темное пятно. Понятно. Царапина, но обожгло чувствительно.

Снаряды падают часто и густо, вздымая фонтаны воды, но пока огонь противника идет вхолостую: за черными клубами дымовой завесы рассмотреть русский корабль не получается, поэтому они просто садят по стелющемуся над водой черному облаку. «Страшный» все время идет в повороте, угрожающе кренясь на правый борт, но послушен воле рулевого. Дым спрятал эсминец, но он также укрыл и японцев. Не суть. В планы Науменко вовсе не входит вступать в бой даже с двумя неповрежденными эсминцами: силы все одно неравны, у них вооружение посерьезнее будет. Кстати, что там со вторым эсминцем? Тонет или мина угодила в кормовой отсек? Тогда, может, и выстоит: этот отсек не так уж и велик. Ничего не видно. Но это и хорошо. Значит, и японцы их не видят. До рассвета еще больше часа, видимость после дождя, конечно, улучшилась, но ночь все еще не собирается уступать своих прав, а значит, можно оторваться и затеряться.

Хорошо бы, второй миноносец только серьезно повредило. Бросить товарища они не смогут, так что с ним останется хотя бы один, а вот ринется ли вдогонку за русским последний эсминец – сомнительно. Хотя может. Самурайский дух и все такое. Вполне может. Но если это случится, то лучше уж подальше – все же меньше шансов, что второй вмешается в единоборство. А потому – уходить. Уходить как можно дальше.

Шашки догорают. Хорошая придумка. Вот ведь не военные и не моряки, а какую ладную вещь изготовили – и ведь ничего особенно сложного, просто подобрать химический состав: эдак можно и днем в прятки играть. Жаль только, недолго – всего-то три минуты горит шашка. Ага, стало быть, пора.

– Серегин, поджигай вторую пару!

– Слушаюсь, ваш бродь!

Взгляд на лаг. Двадцать семь узлов. Это даже больше, чем ожидалось. Дмитриев сейчас выжимает из машины все, что только возможно, так как максимум, что им удавалось до этого выжать из машин, – это двадцать шесть узлов. Так долго продолжаться не может: машины работают уже за пределами своих возможностей. До Порт-Артура еще примерно двадцать миль. Час ходу, и даже чуть меньше, но это если скорость останется прежней, а это, увы, невозможно. К тому же над трубами уже видны факелы. Сейчас, пока шашки прогорают, это не имеет значения, но позже, когда дым рассеется, они как маяк укажут японцам, в какой стороне искать миноносец. Нет, нам этого не надо. Науменко склоняется над переговорной трубой:

– Павел Михайлович, уменьшите ход и придумайте что-нибудь с факелами, не то они как путеводная звезда.

– Понял.

Голос механика звучит как из преисподней – Петр Афанасьевич даже сомневается, все ли тот расслышал, но ход заметно падает, а вскоре и факелы пропадают. Науменко наблюдает за лагом – ага, двадцать один узел. Он подает команду телеграфом – вот и ладушки, устанавливается скорость в двадцать узлов. Вот так и пойдем.

Дым начинает рассеиваться: шашки выдохлись. Науменко вместе с сигнальщиками всматривается в горизонт, силясь хоть что-то рассмотреть. Ничего. Это хорошо. Конечно, возможно, японцы где-то рядом, но никого не видно, а значит, и они, скорее всего, никого не замечают. Очень может быть, что они сейчас движутся в разных направлениях. Вот лучше бы так. Хватит на сегодня геройств.

Взгляд на палубу. Аппараты уже заканчивают перезаряжать. Вот и прекрасно – негоже иметь не готовое к бою оружие, тем более главное оружие этого кораблика. Что ни говори, а роль истребителя минных катеров и миноносок, охрана броненосцев и крейсеров от минных атак – она только второстепенная, главная – это минная атака вражеских кораблей, и желательно как можно большего тоннажа.

Рассвет. Хорошо-то как. Воздух чистый и свежий. Понятно, что позади бессонная, можно сказать, ночь: ту пару часов, что ему удалось урвать, назвать сном язык не поворачивался – только раззадорили. Но рассвет словно вселяет новые силы, плечи сами собой расправляются навстречу свету: все же человек – дитя солнца, а не луны, потому и предпочитает день ночи. Усталость еще навалится, потом, а вот сейчас ощущается прямо-таки прилив сил. Хорошо.

– Справа сто пятьдесят, наблюдаю дымы.

Петр Афанасьевич подносит к глазам бинокль. Все же хорошую оптику делают в концерне – жаль только, как говорит Антон Сергеевич, линзы сами делать не могут: тут нужен и опыт, и оборудование, и специалисты, но вот подбирая нужный набор линз, им удалось получить очень хороший прибор наблюдения.

Так и есть, дымы. Низко стелются над водой, не иначе как идут очень ходко, эдак на максимуме возможного. Два корабля. Ба! Да ведь это старые знакомые! А кому еще-то столь целеустремленно, пережигая уголь и насилуя машины, нестись по морским просторам? А что с третьим – затонул? Или сумели спасти и, убедившись в отсутствии угрозы затопления, отправились в погоню за обидчиком… В любом случае появились они не вовремя. До Порт-Артура уже меньше часа ходу, но это расстояние нужно еще пройти. Ночное происшествие заставило русских сделать значительный круг, стряхивая противника с хвоста. Но, как видно, они решили особо не заморачиваться и пошли прямиком к Артуру: а куда еще направятся русские, если не в свою гавань? Что же, их расчет оправдался полностью. После дождливой ночи морскую гладь заволокло рваными клочьями тумана, так что заблаговременно обнаружить их не удалось.

Рядом замер Дмитриев – он также старается рассмотреть преследователей, но его подзорная труба слабовата, так что он бросает вопросительный взгляд на командира.

– Павел Михайлович, сдается мне, это наши старые знакомые. Как, машины потянут гонку?

– Что окажемся быстрее японцев, не гарантирую, но постараемся держать максимум возможного.

Механик быстро сбегает с мостика и ныряет в нутро корабля. Теперь очень многое зависит от машин. Мелькнула было мысль опять воспользоваться дымами, но Науменко отказался от этого. Поставить завесу на довольно продолжительное время все одно не получится – туман уже рассеивается, так что это не поможет. Их можно будет использовать, только если понадобится сбить пристрелку артиллерии, получить кратковременную передышку, но не более.

«Страшный» медленно начинает наращивать скорость, палуба под ногами мелко задрожала, ясно указывая, что машины натужно работают, выдавая всю мощь, на которую способны. Есть шанс, что все же удастся оторваться, если японцы все время шли полным ходом: котлы-то, чай, у них не бездонные, не сдержать им столько пара, так что долго продержать такого хода они не смогут. Нет. Смогут. Вон вроде как тоже увеличили ход – значит, шли не на пределе. Догонят.

Японцы, рассмотрев убегающую добычу, которая вдруг возжелала оказаться охотником, начинают садить с дальней дистанции. Пока о попаданиях говорить не приходится: снаряды падают со значительным недолетом. Повторные выстрелы. Ага, дали перелет. Еще выстрел. Взяли в вилку, очередной гостинец падает с незначительным недолетом, что вполне уже можно классифицировать как накрытие. Огонь тут же усиливается. Ну, значит, и нам пора вступать в дело. Жаль, носового не получится применить: под неудобным углом сейчас японцы. Отвернуть? Нет. Нельзя. Нужно тянуть к Артуру кратчайшим путем.

Снаряды падают в непосредственной близости от корабля, попаданий пока нет, но вот один из матросов переломился пополам, поймав животом осколок от разорвавшегося рядом с бортом снаряда. Двое подхватили его и утащили в кают-компанию, где организован лазарет. Вот и первая жертва.

Кормовое орудие стреляет в ответ, но сорок семь миллиметров – это несколько несерьезно против семидесяти пяти. В перестрелку включается орудие по правому борту: один из эсминцев входит в его сектор обстрела. Науменко вспоминает о расположении артиллерии на «Росиче»: да, сейчас семидесятипятимиллиметровое орудие в качестве ретирадного никак не помешало бы.

Командир ведет корабль, время от времени совершая зигзаги, но на такой скорости резкого поворота не сделаешь, а потому и пристрелки не сбить. Дистанция медленно, но неуклонно сокращается. Но все, чего хотел, Петр Афанасьевич уже увидел.

– Серегин, дымы!

Вновь за кормой стелется черный шлейф дыма, укрывая как русский корабль от японских, так и японцев от русских. Коордонат вправо[5] – и корабль уходит от пристрелки. Снаряды противника рвут воду там, где, по идее, должен находиться русский, но его там уже нет.

– Машина, держать двадцать три узла.

Нет, так не уйти. У противника явное преимущество в ходе, а если продолжать убегать, то и в артиллерии. Без ввода в дело носового орудия толку не будет: мелким орудиям, ведя огонь на отходе, никак не нанести повреждений, чтобы сбить скорость преследователей. Нужно принимать бой.

– Семигулин.

– Я, ваш бродь.

– Сейчас мы выскочим из дыма – сади по головному.

– Есть, садить по головному.

Еще доворот, «Страшный» описывает дугу и вырывается из облака дыма. Вот они, милые. Наводчик носового орудия приникает к прицелу, орудие рявкает. Недолет.

– На дальномере!

– Пятнадцать кабельтовых!

– Семигулин!

– Есть пятнадцать кабельтовых!

Снаряд уже в стволе. Выстрел! Всплеск рядом с бортом вражеского корабля. Бортовое орудие присоединяется к носовому. Кормовое молчит. Шашки еще не до конца прогорели и закрывают дымом весь обзор. Серегин, видя бесполезность завесы, бросается к ним, обжигая ладони, выхватывает их из держателей и одну за другой выбрасывает в море. Японцы отвечают. Снаряд бьет по надстройке, раздается оглушительный взрыв, затем стоны и крики. Попали-таки, сволочи. Дальномерщик не прекращая, как заведенный, надрывая голос, продолжает выкрикивать дистанцию так, чтобы его слышали наводчики. Кормовое вновь стреляет, вслед раздается выстрел носового. Есть! Молодец, Семигулин!

Горизонт уже полностью чист, видимость улучшилась. Вот и солнышко. Науменко бросает взгляд на запад – там уже различима кайма высокого берега: судя по всему, до Артура миль десять. Нет, не оторваться.

«Страшный» предпринимал неожиданные маневры, то бросаясь в сторону, то резко изменяя скорость движения, что в значительной степени снижало эффективность огня японской артиллерии, но вместе с тем способствовало сокращению расстояния с противником. Русские были более удачливы, а может, сказывалось наличие новых прицелов и беспрерывные изматывающие тренировки: их огонь был более результативным. Но сокращение дистанции в конечном итоге должно было сыграть с русским эсминцем злую шутку: на стороне японцев было явное превосходство в артиллерии, и по мере сокращения расстояния между ними эффективность ее огня должна была возрасти.

В течение почти часа корабли противников предпринимали различные маневры, в ходе которых один из них всячески старался выйти из-под огня и не позволить приблизиться к себе, а другие всячески старались вновь взять его под накрытие и как можно больше сократить разделявшее их расстояние.

Науменко стремился вести корабль так, чтобы максимально приблизиться к берегу. Моряки обеих противоборствующих сторон старались всячески избегать сближения с берегом: акватория была слабо изучена. Не знал ее и Петр Афанасьевич, но в этот момент он решил вверить свою жизнь и жизни экипажа в руки Песчанина, по указанию которого на «Страшный» был передан новый комплект карт. Оказывается, представители концерна скрупулезно обследовали акваторию Квантуна. Господи, да чем только они не занимались!

Еще два раза прибегали к дымовой завесе, чтобы выгадать хоть сколько-то времени, дабы перевести дух. Однажды – чтобы справиться с пожаром в районе надстроек. За это время на «Страшном» вышли из строя два сорокасемимиллиметровых орудия. На палубе лежало не менее полутора десятков убитых и не менее десятка раненых, которых уже никто не уносил, так как не хватало людей для борьбы с пожаром и обслуживания оставшихся двух орудий.

Однако русским также удалось поджечь один из эсминцев – тот вынужден был временно выйти из боя и прекратить огонь, так как начавшийся пожар на удивление очень быстро распространился чуть не по всей палубе.

Но оставшийся в строю эсминец, пока не получивший ни одного попадания, так как Науменко приказал сосредоточить весь огонь на головном – он в настоящий момент боролся с пожаром, – вел ураганный огонь по «Страшному». Теперь настал черед заняться последним непострадавшим противником, но противопоставить ему русские моряки могли только два орудия, что, изредка рявкая, выбрасывали снаряды по противнику, так как у них не хватало обслуги.

Но один – это уже не два. Как-нибудь с божьей помощью… Вдруг рядом с бортом падает снаряд, фонтан воды взметается ввысь, затем, опадая, заливает водой всю палубу и истерзанный мостик. Что за черт?

Увлекшись противоборством, Науменко не заметил, как к месту боя подтянулись два японских крейсера. Эти-то откуда взялись?!

– Право на борт!

Но рулевой не выполняет команды, мало того – эсминец ведет влево. Достали-таки рулевого японские осколки – он заваливается набок, обливаясь кровью и доворачивая штурвал. Петр Афанасьевич бросается на место рулевого и сам становится к штурвалу. Нет, с этими чертями им не сладить, порвут на части.

– Машина, полный вперед! Самый полный, Паша! Давай, родной! Выноси!

В ответ из утробы машинного отделения что-то утробно пробулькало, за шумом не разобрать, но ноги ощутили, как палуба слегка завибрировала.

– Самохвалов, к штурвалу!

Матрос из обслуги орудия тут же перемахивает через легкое ограждение ходового мостика. Обязанности рулевого худо-бедно могут выполнить все моряки, а вот с дальномером управится далеко не каждый. Дальномерщик же лежит в углу площадки, скрючившись в позе эмбриона, упершись спиной в стойку лееров. Уже бездвижный и не подающий признаков жизни.

– Правь вон на ту скалу!

– Есть!

Опять взрыв: нет больше носового орудия. И расчета нет. Петр Афанасьевич едва не улетает за леера – удалось удержаться, только ухватившись за дальномер. Самохвалов валится на спину – его тело приняло на себя все осколки, которые могли задеть Науменко. Царствие тебе небесное и спасибо. Хорошо все же стреляют японские комендоры – да и немудрено с такого-то расстояния. И как он их не разглядел раньше?

Перед своим славным концом Семигулин успевает-таки сделать последний выстрел. Японский истребитель вдруг словно запнулся и окутался клубами пара – и стал резко терять ход. Понятно. Либо главный паропровод, либо один из котлов.

Науменко вынужден вновь встать к штурвалу: больше некому. «Страшный» продолжает исправно слушаться руля. Ну хоть что-то. На ходовой мостик быстро взбирается один из матросов и сменяет командира. Вот это вовремя. Петр Афанасьевич опять бросается к дальномеру. Исправен? Порядок. До головного крейсера семнадцать кабельтовых, второй значительно мористее. Вокруг рвутся снаряды, но главный калибр пока молчит, перезаряжается.

– Ермий, до головного семнадцать кабельтовых! Наша скорость девятнадцать узлов! Обоими аппаратами!

– Понял!

– Серегин, дымы!

– Есть, дымы!

Снаряд бьет под основание ходового мостика, матрос у штурвала отваливается в сторону. Сколько раз уже рядом с ним за сегодня проходит костлявая, но гибнут молодые, а вот он, уже поживший на этом веку… Потом. Все потом. Опять к штурвалу.

«Страшный» разворачивается кормой, под углом к головному крейсеру, и начинает набирать ход. К берегу, как можно ближе к берегу. На корме вспухает черный дымовой шлейф – пока слабый, но он нарастает с каждой секундой. Оба аппарата разворачиваются в сторону противника. Для минной атаки далековато, японцы ее и не ждут, но это если обычными минами. А вот вам привет от лейтенанта Назарова, только бы не промазали… Акинфиев сидит на месте наводчика, схватившись за бок, с перекошенным от боли и ненависти лицом. Малеев все еще не получил ни царапины, вот только уже без кителя – это он сбросил его, когда тот загорелся при тушении пожара, – сосредоточен и серьезен. Кой черт серьезен: вон как самодовольно щерится. Понятно, предвкушает удивление японцев. А и то: дистанция как-никак для самодвижущихся мин просто запредельная. Первая, пошла! Вторая, пошла! На японском крейсере вспухли едва различимые дымки, звуков выстрелов не слышно, но два снаряда уже рвутся по бортам кораблика, а третий разрывается на палубе, попав точно в кормовой аппарат. Акинфиев!!!

Останки аппарата вздыбливаются искореженной сюрреалистической конструкцией – словно сработанная безумным скульптором статуя, – кормовое орудие срывает с места. Всех, кто был поблизости, сносит существующим лишь мгновение смерчем. Малеева отбрасывает в сторону, и он падает без движения. Но машины продолжают натужно работать, и «Страшный» понемногу увеличивает ход. Страшно представить, что было бы, если бы снаряд ударил на несколько секунд раньше, пока мина была в аппарате. Но думать об этом некогда.

Взрывом выворотило и выбросило за борт и дымовые шашки, так что прикрыться больше нечем. Но должно остаться еще две шашки. Снаряды рвутся рядом с кораблем. Пока удается избежать попаданий, бросая эсминец из стороны в сторону, но долго такое продолжаться не может.

– Серегин, дымы!

Нет Серегина. Погиб вместе с остальными на корме. Петр Афанасьевич осматривается, пытаясь увидеть хоть кого-нибудь, так как не может оставить штурвала. Раненые, стонущие и беспомощные, и помочь им некому, убитые, останки тел, залитая кровью палуба. Господи, спаси и сохрани! Науменко бросается к переговорной трубе.

– Паша, срочно на палубу! Прихвати хоть пару человек – я здесь один!

Опять к штурвалу. И как только еще управление не повредило? Тьфу ты. Вовремя помянул, ничего не скажешь. Из машинного появляются потные и разгоряченные Дмитриев и трое матросов. Картина, представшая перед ними, вгоняет их в ступор. Есть от чего. Но некогда.

– Паша, дымы! Шевелись!

Механик кивает – мол, понял. Осталось только две шашки. Он быстро вставляет их в держатели – проволоку покорежило, но он все же прилаживает шашки и дергает чеку. Ничего. Дергает на второй. Пошел дым. Три минуты. У них есть три минуты, пока их не будут видеть японцы. Много это или мало? Иногда это мгновение, иногда – вечность. Все зависит от конкретной ситуации. Вот сейчас это кажется мгновением, так как нет времени перевести дух. Да и дым от одной шашки получился несколько жидковатым. Но этого хватает, чтобы хоть как-то сбить прицел комендоров.

Взрыв. Что там произошло, из-за дыма не разобрать, но уже то, что хоть одна мина не прошла мимо, радует. Выкусите от русского эсминца. Они сделали все, что могли, и даже больше, но, как видно, приходит и их час. Справа подходит справившийся с пожаром японский эсминец, второй уже не парит, но пока не движется. Науменко осматривает избитый эсминец. А что тут поделаешь, если разбиты все до единого орудия? Машины работают на полную, но едва ли дают восемнадцать-девятнадцать узлов. От крейсеров оторваться, может, и хватит, но только не от миноносцев. Японец вновь начинает обстрел. Снаряд бьет в нос, но пострадавших нет. Матросы на корме стараются оказать помощь раненым – а что еще остается-то! Взгляд Науменко останавливается на сиротливо повисшей пулеметной спарке. Одну сорвало и покорежило, а вот эта целехонька.

– Паша, к штурвалу!

Дмитриев смотрит в сторону командира, оставляет Малеева, над которым перед этим склонился. Жив? Сейчас некогда. Науменко быстро выставил поправку, как учили те пулеметчики из концерна, – вот ведь не думал, что доведется, просто ради любопытства поприсутствовал на занятии, а пригодилось. Петр Афанасьевич приник к прицелу: японец рывком приближается. Оптика прицела приближает не так, как бинокль, но все же отчетливо видны суетящиеся на палубе миноносца члены экипажа. Получите!

Струя свинца косой прошлась по воде, борту, палубе, хлестнула по мостику, высекая искры и опрокидывая человеческие фигурки. Пулемет захлебываясь выбрасывает пули одну за другой с невероятной скоростью. Ага, вот на палубе уже никого и не видно. За щитом носового орудия спрятался наводчик, видно только ноги, но попасть не получается. Дистанция чуть больше двух кабельтовых, так что об особо точной стрельбе думать не приходится, а щита на такой дистанции не пробить. Орудие рявкает, но, как видно, грохот пуль по щиту не способствует точной стрельбе. Мимо. Все, орудие замолчало, некому подать снаряды – даже если подносчики и живы, то попрятались. На мостике тоже никого не видно: укрылись за стальной защитой. Ну и не надо. Прекратился обстрел – и слава богу.

Крейсеры куда-то усиленно стреляют, канонада вдруг разрослась с новой силой. Что бы это значило? Вокруг «Страшного» ни одного разрыва. Науменко отрывается от оптики и видит, как в стороне от японского эсминца, только что обстрелянного им, проходит другой эсминец, вокруг которого вздымаются водяные столбы.

Очумели? Чего по своим-то лупить?

Да кой черт свои! Это же наши! Вон Андреевский флаг развевается.

Эсминец некоторое время идет прямо, а затем отворачивает и начинает выписывать зигзаги, уходя из-под обстрела. А с противоположного от «Страшного» борта японского миноносца взметается водяной столб. Есть! Воспользовавшись сумятицей и тем, что японец практически неуправляем в результате пулеметного огня, «Смелый» провел минную атаку. Молодец! Немец, перец, колбаса!

«Смелый», подобно «Страшному», ночью отбился от своего отряда и возвращался в Артур. Привлеченный звуками боя и воспользовавшись тем, что на него никто не обращал внимания, он стремительно бросился в атаку, не забыв спустить флаг, чтобы запутать противника. Те, как видно, не ожидали подобной наглости от русского и приняли его за своего. Однако до конца сохранять инкогнито командир «Смелого» Шульц не стал. Перед самой атакой он приказал поднять флаг, едва заметив который японцы открыли ураганный огонь, стремясь отогнать его от своего миноносца, но он все же успел провести свою атаку. Одна из мин прошла мимо, но вторая ударила точно посредине эсминца.

Шашка прогорела. Японцы вновь сосредоточили огонь на «Страшном», так как не имеющий повреждений «Смелый» улепетывал во все лопатки. По-видимому, командиры крейсеров решили, что лучше будет все же добить один миноносец, чем только повредить два. Науменко, взглянув в сторону крейсеров, заметил, что головной сильно сел на корму и уже стоит вторым, но быстро отстает. Второй же крейсер, обойдя его, преследовал «Страшного», оба вели непрестанный огонь, но пока безрезультатно. Расстояние медленно, но неуклонно росло: все же даже израненный эсминец еще держал около девятнадцати узлов, а старенькие крейсеры не могли дать и этого.

– Паша, давай в машину. Делай что хочешь, но дай ход, сколько можно, и даже больше. Давай.

Господи, в который уже раз за сегодня он отдает эту команду. Выдержит ли машина такие нагрузки? Некогда. Должна выдержать. Иначе конец.

Науменко вновь встал к штурвалу – а что еще оставалось? Только драпать. Ну давай, родимый, выноси. Знаю, что досталось. Знаю, что на ладан дышишь. Но надо.

Разрывы по бортам. Черти, взяли под накрытие. Руль вправо, кораблик дает сильный крен, сам Науменко едва удерживается на ногах, руль влево. Что там сейчас испытывают кочегары и машинисты?

Из люка появляется всклокоченная голова матроса, лицо бледное, глаза ошалелые. Остававшиеся на палубе матросы кричат на него, загоняют обратно. «Страшный» вновь идет прямо – залп японских крейсеров уходит мимо. Выскочили из-под обстрела. Вот и ладушки.

Вновь берут под накрытие. Руль влево. И к берегу, к берегу. Ага, крейсер все же отворачивает, двигаясь параллельно берегу и продолжая обстрел. Но русский миноносец упрямо тянет к берегу, к мелям, к скалам. Науменко пошел на этот шаг, рассчитывая на карты концерна, но некогда с ними сверяться – теперь только на везение…

За это только начавшееся утро «Страшный» уже второй раз оправдывал свое название. Правда, теперь в несколько ином значении. Сначала он был страшен для врага своим убийственным началом боя, теперь же он был страшен, потому что на него невозможно было смотреть без содрогания.

Искореженные надстройки, трапы, палуба и труба создавали картину такого хаоса, что было просто удивительно, как этот корабль все еще продолжает сохранять плавучесть и способность передвигаться.

Когда «Страшный» все же оказался в гавани, на что Науменко уже успел потерять надежду, он вдруг ощутил усталость и практически без сил повалился на залитую водой, сажей и кровавыми разводами палубу, при этом его правая рука откликнулась тупой ноющей болью.

– Да-а, Петр Афанасьевич, теперь я за вами и в огонь, и в воду, – лаконично изрек так же тяжело опустившийся рядом с командиром Малеев. Жив. Все же жив. Голова перевязана, рука висит плетью, но жив.

– А как же они? – не скрывая горечи, спросил Науменко, кивая в сторону лежащих на палубе трупов, до которых пока никому не было никакого дела, так как оставшиеся невредимыми или получившие легкие ранения были заняты оказанием помощи тяжелораненым. Не пострадавших в этом бою не было: один из матросов в машинном отделении обварился в результате порыва паропровода настолько, что скончался практически на месте, – страшная смерть.

В это время ему на глаза попался лежащий изгвазданный в крови и саже клочок материи с грязным посеревшим мичманским погоном. Все, что осталось от Акинфиева.

– Бедный мальчик.

– Вы об Андрюше? – В голосе Малеева слышалось уважение и гордость. – Да, Петр Афанасьевич, этот мальчик заставил по-другому посмотреть на нашу молодежь. Ведь он боялся перед боем и не скрывал этого. Но как хладнокровно он лупил из орудия и покрикивал на бывалых матросов, когда те робели! Я даже решил для себя, что если выберемся – лично напою паренька вусмерть.

– Между страхом и трусостью есть большая разница, – устало процитировал Науменко слова мичмана перед боем, едва шевеля бледными губами.

– Теперь я это точно знаю. – Голос Малеева предательски дрогнул. – Петр Афанасьевич, да вы ранены.

Науменко растерянно посмотрел на правое плечо и удивленно заметил, что рукав кителя полностью пропитался кровью, которая успела уже подсохнуть: кровотечение остановилось само, без перевязки. Значит, его ранило чуть не в начале боя, а он и не заметил. Странные выверты все же способен устроить человеческий организм в минуты опасности.

К «Страшному» спешно направлялись шлюпки и катера – в одном из них Петр Афанасьевич узнал знакомую невысокую фигуру с развевающейся седой бородой.

Все же нужно будет пригласить Макарова на обед, отчего-то не ко времени мелькнуло в его голове.

Глава 4. Своенравная старуха.

– Антон! Папа…

– Успокойся, Света, – перебил жену Песчанин и, быстро поднявшись из-за стола, нежно прижал ее к груди. – Я все знаю. Волноваться не из-за чего. Все, слава богу, обошлось.

– Что обошлось! Папа погиб! – в истерике вскричала Света.

– О чем ты? – ничего не понимая, поинтересовался Антон.

– Вот, – обескураженная тоном мужа, растерянно протянула она ему газету.

Взяв в руки номер, он сразу же обратил внимание на заголовок, набранный крупным шрифтом: «СМЕРТИЮ СМЕРТЬ ПОПРАВ». Антон быстро пробежался по печатному тексту, выхватывая только ключевые моменты и фразы. Закончив, он зло выругался и отбросил в угол газетный лист, так встревоживший его супругу. После этого он вернулся к своему столу и, взяв с него какой-то листок бумаги, протянул его Свете, которая все это время, беспрерывно всхлипывая и размазывая по щекам слезы, словно маленькое дитя, с надеждой взирала на супруга.

– Вот. Читай.

Света судорожно вцепилась в протянутый листок, оказавшийся телеграммой, и с жадностью начала читать.

«Антон, все в порядке. Петр Афанасьевич жив, легко ранен. Уничтожено два японских эсминца. У нас потерь нет. Торговля умерла. Жду твоих указаний. Семен».

Света трясущейся рукой протянула телеграмму Антону и растерянно поинтересовалась:

– Что это? Это правда?

– Ты кому веришь – этой газетенке или Семену?

– Но ведь в газете…

– Поменьше верь тому бреду, что печатают в газетах, они еще и не то напечатают, чтобы их тираж разошелся, – зло бросил Антон. – Одно несомненно: Петр Афанасьевич действительно участвовал в каком-то бою и при этом был ранен, японцы же действительно потеряли два эсминца. Света, прошу тебя, не беспокойся – если Семен пишет, что это легкое ранение, то ничего серьезного не произошло.

– Антон, мне нужно в Порт-Артур, – вдруг решительно заявила Света.

– Я поеду туда и обо всем позабочусь, а ты останешься здесь. Я обещаю, что отпишу тебе все самой подробной телеграммой, – ласково попытался успокоить супругу Антон.

– Нет. Я должна поехать. Я здесь с ума сойду, – не желала она сдаваться.

– Это я с тобой сойду с ума. Мне необходимо поехать по делам концерна, заодно я все узнаю о Петре Афанасьевиче и позабочусь о нем, а твоей ноги и близко там не будет, – вспылил Антон.

– Но папа…

– С ним все в порядке. Там Вера Ивановна. Неужели ты думаешь, что она не в состоянии о нем позаботиться? Да и Семен с Сережей не останутся в стороне – я уверен, что самый лучший лекарь, какого только можно было найти, уже день и ночь дежурит у Петра Афанасьевича, если он вообще соблюдает постельный режим, – уже увещевательным тоном попытался успокоить расстроенную жену Песчанин.

Светлана еще некоторое время пыталась убедить его в том, что она просто обязана поехать, но всякий раз натыкалась на непробиваемую стену непонимания. Антон то уговаривал ее, то начинал сердиться, и закончилось это тем, что, обозвав его всеми непотребствами, на какие была способна вышедшая из приличной семьи девушка, она в бешенстве покинула административное здание концерна.

Антон пытался ее окликнуть, но молодая супруга осталась глуха к призывам мужа и, не сдерживая рыданий, села к первому попавшемуся извозчику. Антону только и оставалось, что бессильно взирать вослед удаляющейся пролетке, мысленно изливая на голову супруги проклятья и угрозы. Ну кто его понукал жениться на этой взбалмошной девчонке – теперь сиди и переживай, чтобы она чего-либо не натворила.

– Проблемы? – услышал он вопрос из-за спины, заданный прекрасно знакомым голосом Варлама.

– А сам не видишь? – зло огрызнулся Антон.

– Виктор, быстро проследи, куда направилась госпожа Песчанина, – обратился Варлам к молодому крепкому парню, сопровождавшему его. – Я правильно понимаю, Антон Сергеевич?

– Да, все верно. Она в таком состоянии… как бы глупостей не наделала, – устало согласился он.

Ох, Варлам, Варлам, что-то ты за птица? Эвон как оперился, чуть не всемогущим стал. Во всяком случае, весь «деловой» мир Владивостока старается сторонкой обходить Российскую слободку – вот такое название закрепилось за районом, где проживали представители концерна, – о том, чтобы кража какая, никто и помыслить не может. Любому, кого ни возьми, враз на горло наступит. Пытались как-то конкуренты устроить концерну темную, да не тут-то было: служба безопасности сработала в лучшем виде. Вообще он в какого-то серого кардинала превращается, много нитей тянется к нему – как бы проблемой не обернулось. Опять же знает он если и не все, то практически все. Опасно это. Стоп. А какой-либо повод он давал для столь категоричных мыслей? Нет! Так чего тогда? Боишься, что кто-то оттяпает у тебя империю? А она тебе нужна? Понятно, что сейчас внимание сосредоточено на Артуре, а здесь все остается на Варлама. Вот же Звонарев удумал влезть в эту мясорубку, и Зимов туда же. Так что темный кардинал вполне может все здесь прибрать под себя. Ну и пусть. Обидно, конечно, но главное сейчас не это, к тому же до Магадана ему не дотянуться. Конечно, один только НИИ чего стоит, с его лабораториями, опытным бассейном и людьми, работающими там, – все же если подгребется НИИ, то достанутся Варламу и контракты спецов. Стоп! Да что же это! Нет пока никакого повода к таким мыслям. Да, власти и знаний у него сейчас в избытке. Да, он имеет отлаженную и работающую как часы службу безопасности – куда полиции или жандармерии. Но никакого повода к подобным мыслям он не подавал, а потому – отставить пустые сомнения. В конце концов, есть чем заняться.

Вскоре молодой сотрудник службы безопасности вернулся и доложил, что госпожа Песчанина в настоящий момент находится в доме Гавриловых, и у Антона отлегло от сердца. Лена не позволит Свете совершить какую-либо глупость.

– Ты представляешь, этот чурбан накричал на меня, – всхлипывая, жаловалась старшей подруге Света.

– Вероятно, ты не захотела слушать его доводов, которые он посчитал обоснованными и исчерпывающими, – рассудительно высказала свое мнение Гаврилова.

– Но как он мог? Я так переживаю за папу, а он не позволил…

– А почему он должен был позволить тебе ехать к черту на кулички, да еще туда, где идут боевые действия? – резко перебила ее Лена. – Запомни, моя дорогая, ты теперь не восторженная влюбленная молодая девушка, а жена. Жена же должна любить, чтить и слушаться своего мужа, пока он любит ее, заботится о ней и верен ей.

– Да-а, вы-то не больно слушаетесь своего мужа. Как скажете, так он и поступает, – рыдая, попыталась огрызнуться Света.

– Это ты правильно заметила, дома я из Семена веревки вью, – смеясь, согласилась с ней Лена, – но, каким бы Семен ни считался подкаблучником, он ни разу не позволил мне вмешаться в его дела, если только не искал моральной поддержки. Ты считаешь, что я не хотела поехать с ним в Порт-Артур? Еще как хотела. Только моего медведя никакие мои доводы и уговоры не смогли прошибить – вот и сижу сейчас дома, гадаю, не накрыла ли какая бомба моего ненаглядного медвежонка, не приведи господи, – тут же истово перекрестилась она. – А тебе скажу так: если Семен пишет, что с Петром Афанасьевичем все в порядке, значит, так оно и есть. И еще – брось-ка ты читать эти клятые газеты. Если так уж не терпится узнать новости из Порт-Артура, то почаще приходи ко мне, тем более что, я так понимаю, Антон уже сегодня вечерним поездом отбудет в Мукден, а оттуда – в Порт-Артур.

– Когда еще Семен Андреевич пришлет письмо…

– Да мы будем знать все подробности раньше, чем Антон доберется до места. Я, конечно, в Артур-то не поехала, но накрепко пообещала, что если Семен не станет писать мне в неделю по два раза, то я посчитаю, что с ним что-то случилось, и приеду. Так он, хитрец, решил написать только пару слов. Понятно, лень за письмом корпеть, он писать-то не особый любитель. Так я ему в самых теплых выражениях расписала, что мне кажется, будто у него не все так замечательно, и что он от меня что-то скрывает, и когда я получаю такие короткие письма, то начинаю волноваться, и если это не прекратится, то приеду к нему.

– И что?

– Знаешь, мне, грешным делом, кажется, что он кого-то пристроил писать мне пространные письма, или я узнала что-то новое о своем муже. У него просто дар писателя. Он так живо и лаконично описывает все происходящее.

Лена заметила, что настроение Светы вдруг изменилось и в ее лице появилась сосредоточенность, которая говорила о каком-то принятом ею решении. Гаврилова без труда догадалась, о чем думала ее молодая подруга.

– И думать забудь, – вдруг резко произнесла она.

– О чем? – невинно поинтересовалась девушка.

– Я Антона люблю как брата, но с уверенностью могу тебе заявить, что подобные шутки с ним не пройдут. Если он не смог тебя достойно остудить у себя в кабинете, это ни о чем не говорит – он, скорее всего, не хотел тебя обижать: ведь еще и месяца нет, как вы поженились, – но все же повысил на тебя голос. Нет, Антон не тот человек, который станет ограничиваться полумерами. Выбрось из своей юной головки мысли о том, что сможешь им крутить, как я Семеном, потому что он тот еще битюг – мой-то гораздо покладистее. Вот родишь ему детей, поживете, притретесь – тогда только и можно будет начинать пробные шаги. Да только тогда этого уже, скорее всего, и не понадобится.

Тяжко пыхтя, паровоз втянул на вокзал с дюжину пассажирских вагонов, после чего устало вздохнул, пыхнув напоследок белым облаком перегретого пара. Трудный переход по пересеченной гористой местности, изобилующей спусками и подъемами, остался позади. Нелегкая работа выполнена успешно – очередная партия пассажиров прибыла в русский город в Китае, военный порт Российского флота на Тихом океане, оплот империи в Маньчжурии. Как ни странно, но среди пассажиров, хотя и преобладали военные, было немало гражданских. Никто не верил в то, что эта война может перерасти в нечто большее, нежели просто военный конфликт, или что русская армия и флот не сумеют быстро поставить на место этих мелких азиатов, посмевших замахнуться на Голиафа.

Порт-Артур. Здесь квартировали основные силы квантунского гарнизона, в удобной бухте расположилась эскадра. Естественная гавань, надежно укрытая полуостровом Тигровый хвост, полукольцом охватывающим ее с юга: этот природный мол надежно укрывал корабли и суда на рейде от непогоды, а в случае надобности они могли спрятаться в западном бассейне и от взоров со стороны моря, так как понижающийся к востоку полуостров к западу начинал повышаться, переходя в невысокую горную гряду. Вход в порт осуществлялся через узкий проход, который большим кораблям было возможно преодолеть только в высокую воду, во время прилива.

Вообще Порт-Артур должен был стать местом стоянки военных кораблей. Центром русской торговли в этом регионе предстояло стать молодому, только отстроенному городу в Талиенванском заливе. Однако так уж сложилось, что Дальний, несмотря на свою удобную гавань, отделенную искусственным молом, не пользовался популярностью и у деловых кругов, отдававших предпочтение Порт-Артуру. Просторный, с современной планировкой, широкими улицами, парками, Дальний пребывал в настоящее время практически в запустении.

Назначенный наместником на Дальнем Востоке Алексеев в отличие от Витте, а может, и в пику ему делал упор именно на Порт-Артур, где и построил свою резиденцию. Город быстро развивался, разделенный рекой на Старый и Новый. Старый город был типичным китайским, с узкими кривыми грязными улочками, неприметными неказистыми домишками, от его облика отдавало средневековьем и убогостью. Одним словом, мрачное впечатление. На правом берегу реки раскинулся Новый город – спланированные улицы, современные постройки, разбитые аллеи и парки, гостиницы, присутственные места. Строительный бум в Новом городе еще не прошел, однако уже имелось распоряжение, предписывавшее всем обывателям переселиться в Новый город до конца июня 1904 года. В Старом должны были остаться только казармы и иные военные объекты гарнизона.

Несмотря на обширность, внутренний рейд в западной части бухты был мелководным, примерно на трех четвертях от общей площади дно вообще обнажалось, что в значительной степени ограничивало его использование. Поэтому уже начались работы по его углублению, а впоследствии планировалось прорытие канала через полуостров Тигровый хвост, где должны были проходить коммерческие суда, для военных кораблей должен был остаться уже существующий проход, только планировалось его еще углубить.

Таким образом, Алексеев планировал превратить Порт-Артур в торговый центр региона и основную опорную базу России в Маньчжурии. Но в эти планы вмешалась война. Впрочем, ничто пока не указывало на то, что этим планам не суждено осуществиться.

Антон вместе с остальными пассажирами ступил на мощенный брусчаткой перрон и по привычке, расправив плечи, глубоко вздохнул. Нет, не то. Подобное действо во Владивостоке вызывает появление легкой эйфории, здесь же – ничего. Хотя и обстановка, и запахи очень похожи, но не пьянит воздух Порт-Артура.

– Антон!

Ага, оба-два. Ну держитесь, самовольщики. Самоуправствуем, стало быть. Ну-ну. Черт, как же он по ним соскучился! А это еще что за новости? Да что же это, сглотнуть бы подступивший твердый ком, но никак. У-у, чертяки.

Гаврилов, по обыкновению, сграбастал в свои медвежьи объятия теряющегося на его фоне Песчанина, ибо героические пропорции подпоручика, без капли жира, не шли ни в какое сравнение с телосложением Антона. Стоп! Подпоручик?! Медведище, что это ты еще успел учудить? Ладно, разберемся.

После Семена обнялись с Сергеем – ну это так, несерьезно, здесь уже доминировал Антон. Кстати, что-то загостился Звонарев, пора бы и честь знать. Нечего ему тут делать, потому как уже совсем скоро начнется. А может, и не начнется. Макаров жив-здоров, пребывает в строю и гоняет в хвост и в гриву свою эскадру, готовит к предстоящим сражениям.

Кстати, в имеющейся на сегодня действительности недостатка в угле русские корабли не испытывали, да только это никоим образом не сказалось на подготовке личного состава. Корабли все так же редко выходили в море на эволюции, предпочитая отстаиваться на рейде. Дорого. Вот и доэкономились, теперь пожинаем плоды. Можно тысячу раз обвинять моряков, но если они неуютно чувствуют себя на морских просторах, то какие из них вояки? Уверенность появляется в систематических походах, учениях, что само приводит к ознакомлению с акваторией, наконец, в элементарной наработке навыков кораблевождения, и это относится не только к офицерам, но и к матросам. Как там пелось в песне из фильма «Первая перчатка»? «Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка…» Как-то вот так.

– Ну рассказывайте, как тут у вас и что?

– Ты что же не поинтересуешься, как обстоят дела у Петра Афанасьевича и Веры Ивановны? – недоумевающе взметнул брови Звонарев.

– Об этом я поинтересуюсь у них самих. Было бы плохо – ваши физиономии выглядели бы иначе. От вас я хочу услышать нечто иное.

– Тогда пошли. Экипаж ждет, там и поговорим, – легко подхватывая чемодан Антона, предложил Семен.

– Дела складываются таким образом, что старуха вильнула-таки слегка задом, – когда они уже расположились в пролетке, заговорил Звонарев.

Экипажем управлял Семен: друзья предполагали, что предстоит разговор еще по дороге, а потому решили обойтись без кучера.

– Это я уже понял. «Енисей» и «Боярин» все еще в строю, мало того – последний, если верить газетам, имеет ничуть не меньше заслуг, чем «Новик», я бы сказал, что они яростно в этом соперничают.

– Это точно. Мы слышали о Сарычеве только то, что он смалодушничал и бросил крейсер, но на деле вполне знающий командир. Поговаривали, что, возможно, Макаров назначит его на другой корабль, так сказать, повыше классом, но этого не последовало. То ли потому что тот не находится у адмирала в фаворе, как, например, Эссен, а то ли не хватило ценза.

– Эссена все же назначили на «Севастополь»?

– Да. Честно признаться, зря. Он бы очень пригодился на «Новике», но он и сам был рад этому назначению. Как-никак, а это ступень по карьерной лестнице.

– Вы давайте о ваших выкрутасах.

– Да нечего рассказывать. Мне удалось спасти «Маньчжурию», флот получил боеприпасы и радиостанции практически на всю эскадру. Правда, телеграфистов пока недостаточно, но они вроде как тоже уже в пути. По мере пополнения штатов радиостанции устанавливаются и на миноносцах. Крепость получила продовольствие и аэростаты. Впрочем, сомнительно, чтобы их использовали здесь с умом, но тут уж постараемся.

– А как так случилось, что ни на один наш катер еще не наложило лапу морское командование? Их могли как минимум использовать в качестве тральщиков. Тем более что, я так понимаю, ты засветил его по полной…

Все верно, Антон не знал, как и что тут происходит, доподлинно, так как даже в письмах об этом не говорилось. Мало ли – цензура какая вмешается, время-то военное. Можно было бы и нарочным отправить подробное сообщение, но посчитали это лишним: ведь повлиять как-либо на обстоятельства Антон все одно не мог. Разве только удовлетворить его любопытство, но это не к спеху.

– …Вот так вот все и произошло. А что касается того, что на «росичей» еще не наложили лапу, так и тут все просто. Мы когда отошли от места гибели миноносца, я поднялся на борт транспорта. Поговорил с Мироновым. Объяснил, что мне совсем не блажит ни в героях ходить, ни под суд попадать как пират. Я даже денег ему и команде предлагал. Нормальный мужик оказался, как и экипаж. От денег отмахнулся. Сошлись на том, что при виде эсминца разбежались по сторонам, а он, видимо, из-за повреждений не смог нас преследовать. А в том, что он не дошел до своей базы, мы ни при чем. Повреждения у него имелись, в бою он участвовал, под обстрел попал – вполне мог получить и еще какие повреждения. В общем, тайна, покрытая мраком. А «росичи» все продолжают выказывать своенравный характер, и даже из акватории завода – ни-ни.

– Ясно. А ты что расскажешь, Гризли?

– А чего ему рассказывать, он еще и показать может.

– Это как это?

– Забыл про задумку вести видеоархив?

– Отчего же, помню.

– Так он заснял бой «Варяга» и «Корейца».

– Так, давайте-ка по порядку.

– Семен, сам расскажешь?

– Да чего уж там, трави, – лениво и обреченно махнул рукой Гаврилов.

– Дела-а… Это что же вы устроили, прохиндеи? Мы ведь планировали совсем другое.

– Ну так уж вышло. Вообще-то мы думали, что ты знаешь о произошедшем и сделаешь правильные выводы.

– С чего мне их делать? Если верить нашим газетам, то японский флот успел уже дважды пойти ко дну и возродиться из пепла, как птица феникс.

– Это точно. Кстати, ты еще не в курсе про гарибальдийцев?

– Как и никто в мире.

– Ну в мире-то как раз в курсе. Одним словом, американские газеты вовсю талдычат, что оба крейсера бесследно пропали при перегоне. Японцы помалкивают и никак это не комментируют, англичане проявляют с ними полную солидарность.

– А вот это уже кое-что. Значит, не смогли спастись.

– И немудрено. Они, считай, по три современные торпеды в борта заполучили, причем одновременно.

– А чего фильму про «Варяга» еще не запустили?

– Так ждем, когда действия Руднева признают героическими. Семен снял очень много. И на борту побывал, нашего доктора туда отправлял, так что съемки самые разносторонние. Уже смонтировали фильм для широкой публики, хотим устроить первый просмотр здесь, в Порт-Артуре. Для поднятия духа – самое то.

– А что, есть смысл и не для широкой публики?

– Еще какой. Наши-то оказались не столь уж и на высоте. Мазали, да так, что просто залюбуешься. Нет, когда сошлись поближе, то тоже смогли дать дрозда, но на дистанции свыше двадцати кабельтовых ни одного попадания. Кстати, те золотые выстрелы тоже видны четко. Всплески мимо цели, а японцы гибнут пачками. Но это уже только для внутреннего пользования.

– Понятно. Нужно обязательно озаботиться копией для императора.

– Уже готова. И на случай, если заинтересуются иностранцы, тоже.

– Ну а теперь давайте поговорим о вашем настоящем. Семен, ты когда успел получить подпоручика?

– А это меня произвела командующая Квантунским укрепленным районом Вера Алексеевна Стессель. Ты даже не представляешь, как она тут всем заправляет. Я, признаться, думал, что это сильно преувеличено, оказывается – преуменьшено. Анатоль боится даже чихнуть без ее ведома. Внес энную сумму на благотворительные цели: она ведь здесь председатель общества Красного Креста, – а пятьдесят тысяч в этот фонд расположили ее ко мне настолько, что она не преминула поучаствовать в моей судьбе.

– Не много?

– Нормально. Зато я теперь командир отдельной роты ополченцев с прямым подчинением Стесселю. Любить-то наш концерн на Дальнем Востоке не любят, но вот на всякий случай отношения поддерживают. Так что сейчас формирую подразделение, а уже через недельку укатим из Порт-Артура нести гарнизонную службу куда подальше, в тихое и неприметное сельцо.

– И сколько штыков?

– Три сотни. Неслабо?

– Неслабо. Я так понимаю, всех своих парней с собой утащишь?

– А кто учить их будет? Нужны унтеры. Как говорил Жуков: «Армией командуем я и сержанты». Вот только дорого нам обойдется эта учеба. Но с другой стороны, удалось заполучить шесть китайских полевых пушек. Не смотри так на меня. Да, пушчонки так себе, но переделаем лафеты – и вполне подойдут. Ты даже не представляешь, сколько здесь на складах хранится к ним снарядов: как бы не сто тысяч.

– А артиллеристов откуда возьмешь?

– Уже взял. Стессель приказал Белому выделить. Как-никак будем стоять отдельным гарнизоном, так что без артиллерии не получится. Понятно, что сбагрили то, что негоже, но, с другой стороны, не все так плохо, так как по большей части это неугодные командирам и любители похулиганить дисциплину. Но с этим мы разберемся. Главное, что командиром батареи отправили поручика Панова. Неуемная душа, все в лоб выдает, чуть не генералам дерзит. Но дело свое знает. Мы часа четыре разговаривали, я ему многое порассказал про артиллерию. Ты бы видел, как его глаза горели. Точно говорю, повезло с ним.

– А минометы?

– Под это отдельных людей не выбил, а потом, и не знает о них никто. Вот и выходит, что у меня стрелковая рота в двести пятьдесят активных штыков, отдельный взвод минометчиков пятьдесят человек при четырех минометах, я им командовать привлек Сапрыкина. Его изобретение, так что никто лучше и не справится. Ну и батарея полевых пушек. Их сейчас на заводе заканчивают переделывать, Панов там днями пропадает.

– Ты, я гляжу, совсем в сапога переквалифицировался, – поддел Песчанин.

– Кому-то в море ходить, кому-то землицу топтать. Не дави на мозоль.

– Не буду. Сережа, а ты чего тут застрял? Пора бы уже в путь-дорожку, Анечка все глаза проглядела.

– Антон, тут такое дело… – смущенно начал Звонарев. – В общем, я остаюсь.

– Нормально. Это как понимать?

– А вот так и понимай. Призвался я.

– Понятно. – А чего непонятного. Нет, непонятного очень даже много. Вот так, ни с того ни с сего, влезть по самую маковку в события, в которых вообще ни под каким предлогом участвовать не хотел. Но раз уж принял такое решение, то отговаривать его бесполезно, так как, по всему видать, оно не спонтанное, а выстраданное, и думал он над ним не день и не два. – Что я Ане-то скажу?

– Я напишу. А что сказать – сам придумаешь.

– Не было печали. И по какому ведомству, морскому или сухопутному?

– Морскому. Но в море не ходок. Я тут подал идею Макарову по поводу подвижной артиллерии. Идея ему понравилась.

– Это как?

– А просто. Бронепоезд сейчас клепаем в депо. Пять платформ. Четыре под стодвадцатимиллиметровые орудия, одна под десант, ну и два десятка пулеметов. Их моряки уже закупили.

– Как же Макаров на сушу-то ушел?

– А он тут козни плетет – хочет сграбастать под себя весь Квантун. Мол, крепость морская, и обороной до́лжно заниматься моряку. Кондратенко всячески умасливает – без сухопутного генерала ему никак, – ну и к Белому клинья подбивает: тот дружен с Кондратенко, но пока как бы блюдет нейтралитет. Как оно сложится, неизвестно, вот и занял выжидательную позицию – и вашим, и нашим.

– И что, тебя в командование?

– Смеешься? Присвоили прапорщика, форма только еще не готова, так что я вроде как десантом командую, там еще два артиллерийских офицера и командир. Ну и экипаж сто семьдесят человек.

– Идею ты подал?

– Не совсем. Тут, оказывается, еще перед восстанием «боксеров» на КВЖД поступили комплектующие для пяти бронепоездов, все это в Дальнем хранилось, а как с восстанием разобрались, так про них и забыли благополучно. Вот и вышло, что идея витала в воздухе, да и с материалами особых проблем не возникло. Мне осталось только мявкнуть Меллеру, а он уже развил бурную деятельность. Правда, пришлось в депо на сборку направить часть наших рабочих. С квалифицированными кадрами тут полный швах. Макаров привез с собой рабочих, но они все в порту, на ремонте кораблей.

– А чего же так несерьезно, сто двадцать миллиметров? Устанавливали бы уже сразу шестидюймовки.

– Тут еще какое дело. Стодвадцатки можно использовать вкруговую, с шестидюймовками такой номер уже не пройдет: платформу и опрокинуть может, значит, нужно пристраивать еще и раздвижные упоры, а это скажется на маневренности, или использовать орудия близко к оси железнодорожного полотна, что значительно сократит сектор обстрела. Да и само полотно может не выдержать таких потрясений. И без того придется отказаться от залпового огня, заменив его беглым.

– Ну а еще какие новости?

– Много чего. Предложили якорь-тележки. «Енисея» уже переоборудовали, прошел испытания, и пока все удачно. Уже поступил заказ на переоборудование «Амура». Степанов едва на дерьмо не изошел, что не смог додуматься до такого простого решения. Но молодец, препон ставить не стал, а то ведь он признанный авторитет в этом деле, – если бы уперся, то могло получиться все, что угодно.

– Я гляжу, на заводе люди пашут без продыху?

– Есть такое дело. Но не ропщут. Правда, скоро ожидаются орудия для «росичей»… – Взгляд на Антона: переброска торпед, торпедных аппаратов и орудийных стволов легла на его плечи. Утвердительный кивок. – …Значит, опять в цейтноте придется работать: нахватали задач выше крыши, не успеваем, хоть замки уже готовы. Опять же параваны передали флоту, не бесплатно. Макаров после испытаний загорелся, стал требовать, чтобы мы к тем двум комплектам еще наваяли, но тут уж мы пас: люди работают на пределе. Отправили документацию в патентное бюро, а заодно и в военно-морское ведомство, с комментариями Степана Осиповича, – даст бог, наладят производство, но сомнительно. Подразгрузимся – сами займемся. Здесь Зимов всем будет заправлять. Тоже хотел призваться, но тут уж я рогом уперся, хотел вообще его услать во Владивосток, да не вышло.

– Слушай, а как вы собираетесь использовать бронепоезд под Цзиньчжоу? Ведь именно из-за этого ты завелся?

– А там уже ветку ладит наш общий знакомый Путилов. Зимов представил ему чертежи по путеукладчику. Да-да, осуществили мы мою задумку. Так тот в депо сварганил первый экземпляр – и сейчас пользует почем зря да на Зимова косится – мол, где раньше был.

– Наворотили вы тут. Эх, не вовремя меня свалило.

– Не бухти. Все к лучшему, – отмахнулся Звонарев.

– Сухой док тоже запустить успели?

– Нет. Теперь даже если ускоримся, то раньше конца мая никак. Так что лепят кораблики по старинке, разве только при помощи наших оборудования и мастеров. Но уже совсем скоро все корабли встанут в строй.

– Я читал, мол, Макаров после боя «Страшного» чуть не генеральное сражение дал Того?

– Не было никакого сражения. Вышли наши в море, встретились с основными японскими силами, но, как и в известной истории, отошли под прикрытие береговых батарей. Так, постреляли немного. Знаешь, а ведь они прошли именно тем курсом, каким прошли в нашей истории, вот только тот участок перед тем был протрален, словно Макаров знал о постановке мин.

– А он и знал. Мало того, в нашем прошлом даже отдал приказ утром протралить опасный участок. Японцев засекли при постановке, но приняли за своих, однако по команде доложили. Просто в связи с гибелью «Страшного» события стали нарастать как снежный ком – вот в суете и забыли о тралении. Здесь когда стало известно о бое «Страшного»?

– Когда он вместе со «Смелым» вернулся в Артур. Петр Афанасьевич на свой страх и риск пошел к берегу, только так и сумел немного оторваться, а там и береговые батареи прикрыли.

– Это все и объясняет. Да-а, парни, что делать-то будем?

– Ты на нас не больно-то серчай, – прогудел Гаврилов. – Кто пекся больше всех об оснащении «Страшного»? Благодаря кому Петр Афанасьевич оказался командиром эсминца? Ты-то рассказывал, что Юрасовский принял японцев за своих и пристроился к ним в кильватер, а утром вздел Андреевский флаг и тут же получил первую плюху. А Науменко на мякину не повелся и сам насовал огурцов. Молчишь? Вот и я о том. У всех рыльце в пушку. Ясно одно: планы нужно менять. Эдак, может, и осады не будет, потому как Макаров в сторонке стоять и наблюдать за десантной операцией японцев не станет.

– Ерунда. Не будет десанта под Бицзиво, подойдут японцы посуху – времени дольше займет, но результат будет тот же. Опять же старуху со счетов не списывай: извернется как-нибудь, вот только знать бы как. А может, уже свернула?

– Не обольщайся, – вздохнул Звонарев. – Вот не верю я в то, что старуха пойдет так легко по другому пути, но на известной нам хронологии, наверное, все же придется ставить крест. Знаешь, мне как-то не по себе оттого, что мы имеем уже четыре вполне готовых вымпела и прячем их от своих же.

– Выхода иного нет. Сейчас их передавать никак нельзя: использовать их по полной никто не сможет по банальной причине – нет специалистов. Здесь мы худо-бедно имеем один экипаж – основной состав в Магадане, снег топчет. Так что не время. Понятно, что просчет, но ведь планировали совсем иначе.

Подъехали к территории завода, расположившегося в западной части бассейна, в уютной седловине, на берегу полуострова Тигровый хвост. Если дело дойдет до тесной блокады, то имеются все шансы избежать бомбардировки. Из Голубиной бухты их все же можно достать, но Макаров очень быстро отучил Того заниматься там безобразиями, поставив береговые батареи, наладив перекидную стрельбу броненосцев и устроив минное заграждение. Эти комплексные мероприятия заставили японского адмирала отказаться от сомнительного удовольствия производить бомбардировки крепости с незначительной результативностью, при возможности самому подвергаться обстрелу. Со стороны же внешнего рейда территория была в мертвой зоне. Удобное место. Вот только канал к уже практически законченному сухому доку еще не готов до конца – оставляли на потом: расстояние-то плевое. Что поделать, сейчас практически все плавсредства ушли под тральщики. Ну да как-нибудь, с божьей помощью. Тем более что сухой док флоту нужен, так что, как только наметится финишная прямая, флот выделит все необходимое.

Друзья тут же повели Песчанина осматриваться, ну и хвалиться, чего уж там, а похвалиться было чем. Антон в последний раз здесь был около года назад – за это время изменения были просто колоссальными. На заводе работало уже около тысячи рабочих. Даже если все оставить как есть, то количество защитников как минимум увеличится на тысячу штыков. Только с оружием будет недостача – этот момент был как-то упущен, – а с другой стороны, всего не обнимешь, и без того забот хватало, – вон вся государственная машина не управилась, куда уж им.

Домик, который снимала чета Науменко, размерами не впечатлял. Маленький и уютный, с небольшим ухоженным двориком. Постройка свежая – едва ли год назад поставили, – но в этом нет ничего удивительного. Новый город, а именно здесь и поселились родители Светланы, вообще стал отстраиваться совсем недавно, а до того здесь были пустующие земли. Планировка и ухоженность этого района Порт-Артура Антону понравились. Постоянно снующие туда-сюда пешеходы, проезжающие пролетки, женщины в нарядных платьях, правда, нередко встречаются и в платьях сестер милосердия, офицеры в ладно сидящих мундирах, реже – матросы и солдаты, но все опрятные: не дай бог, патруль или какой въедливый офицер повстречается. Все ведут себя спокойно – словно и не прифронтовой город. Впрочем, где тот фронт, редкие бомбардировки города на горожан особого впечатления не производят – с чего бы, их-то горе еще не коснулось, да и с результативностью у этих бомбардировок так себе.

– Господи, Антон Сергеевич… – Вера Ивановна по-бабьи всплеснула руками и полезла целоваться с зятем, не преминув уронить слезу. Все же, несмотря на расхожее мнение, с тещей ему повезло – во всяком случае, пока общение с нею никаких негативных эмоций не вызывает. Ну и слава богу, пусть так и остается. – Как там Светочка?

– Все в порядке, Вера Ивановна. Вот порывалась приехать сюда.

– Ишь чего удумала! Я надеюсь…

– Не волнуйтесь, этот ее пыл я охладил. Правда, из-за этого слегка поссорились.

– Характер решила выказать. Ничего, вот отпишу ей в самых теплых чувствах – будет знать, как мужу перечить, а вернемся – так еще и добавлю.

– Верочка, кто там? Антон Сергеевич? Какими судьбами!

Взгляд на тестя. Рука покоится на перевязи, но в остальном старый моряк бодр и, как всегда, полон сил. Да нет же, он словно помолодел. Никак Науменко адреналиновый наркоман, и война столь благотворно на него действует. Но наверное, это все же сказывается появившаяся возможность заниматься любимым делом. Что ни говори, но море и шаткая палуба – для него едва ли не самое главное в жизни.

– Здравствуйте, Петр Афанасьевич.

– Не ожидали.

– Отчего же? Я ведь говорил, что собираюсь посетить Порт-Артур.

– Ну говорить-то говорили, да только здесь ведь как бы война идет.

– А коммерция во время войны не умирает. У нас вообще, как сообщили мне Сережа и Семен, просто бум.

– Кстати, пройдемте ко мне в кабинет, я вас кое с кем познакомлю.

Кое-кто оказался мужчиной в возрасте около пятидесяти пяти лет, невысокого роста, с аккуратно подстриженными волосами с проседью, с такой же седой пышной раздвоенной бородой, внимательным взглядом, в котором читался недюжинный и сильный характер. Мужчина изучающее осмотрел вошедшего, но было еще что-то. Удивление? Под этим взглядом Антон почувствовал себя несколько неуютно. Возможно, сказалось то, что на плечах этого человека покоились погоны вице-адмирала с черными орлами, а возможно, и то, что он сразу же узнал его. Нет, Песчанину до этой минуты не разу не доводилось видеть Степана Осиповича Макарова, даже издали, но он видел множество фото, на коих тот был запечатлен.

Вот он, человек, которого он в своих планах успел списать и предопределить страшную смерть на тонущем искореженном «Петропавловске», стоит целый и невредимый. Может, старуха все же уже сошла с накатанной колеи? Как-то не верится, что этот волевой человек будет стоять в стороне и спокойно наблюдать за высадкой японских войск поблизости от крепости.

– Степан Осипович, позвольте вам представить: мой зять, Песчанин Антон Сергеевич.

– Очень приятно, – странно как-то звучит голос.

– Даже не родственники, – довольно улыбаясь, произнес Науменко – и до Антона тут же дошло, чем вызвано это удивление. Вот только он даже не предполагал, что адмирал знаком с его прапрапра… Как видно, все же он его знает.

– Вы знаете лейтенанта Песчанина?

– Да, я знаком с этим подающим надежды офицером, правда, не близко. – Кто бы сомневался. – Вы очень похожи. Вот говорю с вами, а перед глазами – он.

– Понимаю. Мы с ним случайно повстречались в Санкт-Петербурге. Можете поверить, впечатление на всю оставшуюся жизнь.

– Признаться, когда Петр Афанасьевич назвал ваше имя, то я о нем не вспомнил, но вот как только увидел…

– Надеюсь создать о себе хорошее впечатление, чтобы пришло время, когда вы будете сравнивать не меня с ним, а его со мной.

– Мне он подобное уже заявлял и, признаться, своего добился задолго до того, как стал моим зятем, – хмыкнув, заявил Науменко.

Вскоре разговор перешел в деловое русло. Как выяснилось, Степан Осипович был под впечатлением от новинок, которые сумел привнести концерн. Только то оборудование, что было установлено на «Страшном», позволило ему вывернуться из, казалось бы, безнадежной ситуации. Конечно, нельзя списывать со счетов и опыт командира, и самоотверженность экипажа, и то, что Науменко денно и нощно, не давая никаких послаблений, занимался обучением команды, но все же…

– Ваш концерн очень странный и таинственный. Уж простите, но я постарался навести о вас справки. Вас поистине окружает тайна, которая волей-неволей притягивает. – Макаров поднялся и стал прохаживаться по кабинету. В этот момент ему как никогда подходило его прозвище беспокойного адмирала – казалось, он и минуту не может оставаться без движения. Эдакий живчик. – В течение нескольких лет организованный вами НИИ был сокрыт под семью печатями – и вдруг перед самой войной разродился целым ливнем различных открытий, который не желает прекращаться по сей день. Причем все ваши открытия столь злободневны, что складывается ощущение, будто вы на протяжении многих лет готовились к этой войне, так как именно в канун нее и пролился этот дождь.

– В чем-то вы правы, Степан Осипович. Понимаете, мы с друзьями в первую очередь дельцы, и все наши чаяния направлены на извлечение выгоды. Уж простите, если разочаровал. Созданный нами НИИ в первую очередь ориентирован на извлечение прибылей, ибо ничто не может быть столь же выгодным, как что-то новое и, главное, нужное. Но если у вас сложилось впечатление, что мы только стремимся нажиться, то вынужден буду с вами не согласиться. Учредители концерна Звонарев и Гаврилов уже поступили на службу, это вам известно. А ведь они могли избежать призыва, но не пожелали остаться в стороне.

– Звонарев произвел на меня хорошее впечатление. Меллер прямо-таки загорелся его идеей о бронепоезде. Подвижная батарея береговой обороны. Просто замечательно. Не говоря уж о том, что его можно будет с успехом использовать и на сухопутном фронте. Жаль, имеется недостаток в орудиях. Шестидюймовые орудия были бы куда более предпочтительны. Но бронепоезд планируется использовать у Цзиньчжоу, а там мелководье, так что если японцы и смогут использовать корабли, то только канонерки, а с ними эти орудия вполне совладают. Но я вас прервал. Продолжайте.

– Многие из наших новинок поступают сейчас в основном на флот, но есть кое-что и для армии. Вы можете упрекнуть нас в том, что мы могли выдать это на-гора и раньше, что позволило бы значительно усилить наши вооруженные силы. Но так ли это? Вижу в ваших глазах сомнение. Все верно. Вы сами внесли множество предложений по усовершенствованиям в области военно-морского флота. И что? А ничего. Не хотят у нас в России прислушиваться к новому, потому что новое зачастую дорого стоит. Казна предпочитает поддерживать наших промышленников, продукция которых, мягко говоря, неспособна конкурировать с заграничной, и так во всем. Да, мы готовились к войне, потому как не сомневались в том, что она разразится, как и вы. Взять хотя бы ваш фантастический роман: только полный глупец не увидит, что в нем вами рассматриваются Россия и Япония.

– То есть вы хотите сказать, что занимались разработками в военной области. Но какой от них прок, если разработки остаются только разработками, не воплощенными в металле?

– А кто сказал, что мы не воплотили их в металле?

– Вы хотите сказать…

– А разве вы этого не видите? Сегодня у нас уже готовы комплектующие для переделки двигателей мин Уайтхеда под двигатель Назарова. Также разработаны новые минные аппараты, которые не дают вспышки при выбросе мины. «Страшный» на практике показал, насколько это может быть эффективно в ночном бою. Разработаны новые прицелы, которые также прекрасно показали себя в бою. Дымовые шашки. Все это уже в скором времени может быть поставлено на флот. Сразу хочу предвосхитить ваш вопрос. Нет, прицелы имеются только к малокалиберным орудиям. Спросите почему. Ответ прост. Мы вполне могли детально разработать их, что невозможно без практических стрельб, а возьмись мы за разработку прицелов к большим калибрам – и имели бы на руках сырой, никуда не годный образец, а эти прицелы мы уже производим.

– Значит, вы в состоянии поставить их на флот?

– Нет. К сожалению, сейчас все перечисленное мною можно начать производить или модернизировать существующие образцы, но готовой продукции нет. Мы ведь дельцы, а какой делец будет производить товар, который неизвестно, купят ли? Вот, к примеру, наша идея по якорным минам. У нас имелись опытные образцы, и не более. Идея себя оправдала, а значит, и налажено производство якорь-тележек. Парованный трал – также были готовы только два опытных образца. Опять идея себя оправдала, и сегодня имеющиеся комплекты вовсю используются флотом, вот только изготовить их сложнее, чем якорь-тележки, а потому сейчас мы просто не в состоянии наладить их производство. Пулеметы Горского, на которые мы также не получили государственного заказа, но уже начали производить. В весьма ограниченном количестве, но они уже есть. Пока в них не возникло острой необходимости, поэтому они продолжают оставаться на складе.

– Петр Афанасьевич весьма высокого мнения об этом пулемете. Мы даже закупили два десятка на строящиеся бронепоезда.

– И немудрено. На сегодняшний день он на порядок надежнее пулемета Максима, дает гораздо меньше задержек, прошел не просто штатные испытания, а прямо-таки варварские, в самых ужасных полевых условиях, в том числе и в условиях Крайнего Севера и на море. Единственный его недостаток перед «максимом» – это то, что он не в состоянии вести такой же интенсивный огонь ввиду неминуемого перегрева ствола, но он задумывался в первую очередь как ручной пулемет – оружие как обороны, так и наступления. С «максимом» не больно-то и побегаешь, а вот «горский» специально для этого и планировался.

– Не находите, что это существенный недостаток?

– Отнюдь. Расчет пулемета включает в себя два человека, и они должны будут переносить на себе весь боезапас, а унести много у них не получится, соответственно они будут вынуждены вести менее интенсивный огонь, чтобы экономить патроны. Иными словами, средняя боевая скорострельность составит примерно сто пятьдесят выстрелов в минуту, а с этим его ствол вполне справится без какого-либо ущерба.

– Вы весьма разносторонний человек. Ну а что вы мне можете рассказать о вашем детище? О сторожевом корабле? Ведь под шпицем отвергли ваш проект, но вы с маниакальным упорством принялись его осуществлять. Допустим, первый вы решили передать управлению государственных имуществ. А что планируете делать с остальными?

– Первый мы подарили не без прицела на личную выгоду. Мы ведь развиваем рыбную отрасль, а браконьеры нам первые конкуренты. Управлению подобную покупку никак не осилить. А последующие продадим. Сегодня тот край начал свое развитие, и потенциал у него большой, так что одному кораблику с этой задачей не справиться даже на западном побережье, про восточное я скромно промолчу. Военным некогда заниматься этим – в конце концов, у них иные задачи, и сегодня это стало очевидным как никогда. Так что нужны расширенные штаты промысловой стражи или передача этих функций пограничникам. А если вспомнить еще и о побережье Сахалина… Ведь даже самому недалекому понятно, что во многом благодаря именно нашей рыбке Япония располагает сильным флотом. По имеющимся у меня данным, прибыли от незаконной добычи наших природных ресурсов на Сахалине и Камчатке исчисляются десятками миллионов рублей. Стоит ли экономить пару миллионов на закупку сторожевиков, а также на их содержание, чтобы предоставлять такие гешефты Японии? На мой взгляд, даже если не начать разрабатывать эту жилу самим, то стоит выложиться, чтобы не позволять это делать другим. Не позволяя, таким образом, ковать на эти деньги оружие, которое потом будет стрелять в нас же. А потом, в будущем мы неизбежно займемся разработкой этой жилы. Так стоит ли позволять ее губить сегодня? Ведь они не просто воруют наши природные ресурсы, они как хищники грабят их, считай, уничтожают. Ценная порода рыбы интересует их только как материал для производства тука, чтобы удобрять их поля.

– Тут ведь какое дело. Об этом было известно и раньше. Так отчего ситуация должна измениться?

– А война все изменит. Если мы проиграем, то мои прогнозы неверны и японцы чуть не официально получат добро на разграбление наших морских ресурсов. Тогда концерн будет в проигрыше. Если выиграем, то это будет стоить большой крови, а значит, выводы будут сделаны. Тогда мы на коне.

– Но ведь ваш головной корабль оказался весьма своенравным и несовершенным. Или я обладаю неверной информацией?

– Да нет, все так, – тяжко вздохнул Песчанин. Отчего-то вралось легко и даже с каким-то воодушевлением, что ли. – Идея хороша, но с воплощением пока не ахти. Не хотелось бы признавать, но, похоже, в связи с сопутствующим всем нашим начинаниям успехом, мы слегка зарвались и поторопились. Сварные корпуса оказались недостаточно прочными – все же река, где испытывались первые ласточки, и море – совсем разные стихии. С машинами тоже не все слава богу. Теперь приходится ломать голову над тем, как это можно устранить, а тут еще и война. Но мы выкрутимся.

– Давайте вернемся к насущному. Меня очень заинтересовали ваши новинки, тем паче прошедшие неожиданные испытания на «Страшном»: они зарекомендовали себя с наилучшей стороны. Вы можете начать переделку минных аппаратов и мин уже сейчас?

– Несомненно. Если с кораблями мы пока прогорели, то здесь все в порядке. Я думаю, в течение пары месяцев мы сможем перевооружить все миноносцы, с полным комплектом мин.

– Только миноносцы?

– Степан Осипович, признаться, мне непонятна блажь наших моряков по вооружению крейсеров и броненосцев минными аппаратами. Понимаю ваше возмущение. Да, я не моряк в прямом смысле этого слова, хотя и командую «Росичем», так как еще являюсь и промысловым надзирателем. Но давайте рассуждать логически. На сегодняшний день ход боевых действий показывает, что дистанция боя редко когда доходит до двадцати пяти кабельтовых, в основном дальность куда выше. Даже усовершенствованные назаровские двигатели дают максимальную дальность в двадцать два кабельтовых. Каков смысл присутствия на больших кораблях этих минных аппаратов? Я уж молчу о той опасности, что исходит от них. Японский крейсер «Чиода» погиб в результате детонации торпедного аппарата, в который попал снаряд, не будь того минного аппарата – и ничего фатального не произошло бы.

– Ну это так называемый золотой выстрел. Явление весьма редкое.

– Как выяснилось, не столь уж и редкое, – решил вставить свое слово Науменко. – Страшно подумать, что случилось бы, не успей мы выпустить мины по японцам: ведь один из снарядов угодил прямиком в минный аппарат. На миноносцах этот риск вполне оправдан – ведь мины основное их вооружение, – а вот на больших кораблях… Я полностью согласен с мнением Антона Сергеевича.

– И что вы предлагаете? – Адмирал внимательно смотрел на Песчанина, и тот продолжил:

– А снять с них минные аппараты. На заводе они будут переделываться и поступать на вооружение миноносцев. Переустановить вооружение мы сможем в течение дня, было бы оно только готово. Таким образом, боеготовность легких сил никоим образом не пострадает. Подготавливаем вооружение, к примеру, для четырех миноносцев – акватория нашего завода вполне вместит такое количество – и за день перевооружаем их. Уже через два месяца я гарантирую перевооружение всех миноносцев. Можно бы и раньше, да вот только слишком много задач сегодня стоит перед нами, так что раньше никак. К тому же необходимо будет задействовать людей и на модернизацию самих мин. Процесс уже налажен, так что не вижу трудностей.

– Я подумаю над вашим предложением. Во всяком случае, в отношении броненосцев эта идея не вызывает отторжения.

– Кстати, раз уж зашел разговор насчет этого. Вернее, не совсем об этом, но все же. Степан Осипович, как вы считаете, есть ли необходимость в наличии на броненосцах и крейсерах мин заграждения? По-моему, от них исходит куда большая опасность, чем польза. К тому же, насколько мне известно, уже сейчас ощущается недостаток в этом оружии.

– Знаете, Петр Афанасьевич, а ведь я согласен с вами. Вот человек, далекий от флота, а рассуждает весьма здраво. Не до́лжно мне об этом говорить, ну да бог с ним. Я уже отдал приказ о сдаче мин заграждения в порт. Кстати, надо бы поинтересоваться, как там идут дела. Да, возвращаясь к пулеметам. Флот готов закупить у вас по одной спарке для миноносцев. Как, осилите?

– Да хоть завтра. Пулеметы имеются в наличии на Артурских складах концерна. Кстати, спарки весьма легко разбираются, и в наличии получается два ручных пулемета – это на случай, если моряков будут использовать в качестве десанта.

– Вы настолько уверены, что морякам предстоит участвовать в боях на суше?

– Скажем так, я не исключаю такой возможности, а потому просто представил дополнительную характеристику этого оружия. Кстати, ваше превосходительство, у меня есть еще одно оружие, которое не может не заинтересовать защитников крепости, и в особенности моряков. Вот только это не орудия, не корабли и вообще не оружие в прямом смысле этого слова.

– А если без загадок?

– Вы слышали о синематографе?

– За кого вы меня принимаете, молодой человек?

– Простите. Никоим образом не хотел вас обидеть.

– Никоим образом и не обидели. Но при чем тут синематограф?

– Дело в том, что представителям нашего концерна удалось заснять бой «Варяга» и «Корейца». Бой снимался с двух камер, одна из которых снимала наши корабли, а вторая японские. Как считаете, поднимет ли показ этого фильма боевой дух наших армии и флота?

– Вы шутите?

– Нет. Я вполне серьезен.

– Но как вам это удалось?

– Просто мой компаньон Гаврилов случайно оказался в Чемульпо, и, как только ему стало известно, что предстоит бой, он поспешил отправиться на Идольми, с вершины горы которого и заснял все происходящее.

– Это нужно не только здесь, но и в России. Стоит ли говорить, что эта война непопулярна, а ее начало выставило флот в столь негативном свете, что… А когда можно просмотреть этот фильм?

– Да хоть сегодня.

– Что вам для этого нужно?

– Да ничего особенного. Если просмотр будет днем, то затемненное помещение, а если вечером, то достаточно просто белой простыни.

– Тогда сегодня же вечером. В штабе флота. Я приглашу все командование гарнизона и всех командиров кораблей, а затем продумаем, как можно будет организовать более широкий просмотр. Вот только… Я бы озаботился отправкой копии его императорскому величеству.

– Копия в самое ближайшее время будет направлена. Она готова, но с почтовыми отправлениями…

– Проведем это по флоту: так все дойдет куда быстрее.

– Хорошо.

– А вы сможете организовать съемки для хронологии?

– Разумеется. У меня есть четыре человека, умеющих обращаться с камерами, и изрядный запас пленки.

– Великолепно. Пожалуй, я возьму их под свой контроль.

– Только с одним условием, ваше превосходительство.

– Слушаю.

– Концерн будет иметь эксклюзивное право на весь материал, который не относится к секретному, с правом продавать его. Это принесет прибыль нам и послужит пропаганде во славу России.

– Не вижу в этом ничего невозможного.

Беседа продолжалась еще около двух часов. Говорили на многие темы, с чем-то Макаров соглашался, что-то отвергал, указывая Антону на его неверное суждение и просчеты, в чем-то был просто некомпетентен и обещал обязательно свести Песчанина с Кондратенко, так как на сухопутном театре этот генерал, будущий герой обороны Порт-Артура, во всяком случае в известной друзьям истории, был для Макарова непреложным авторитетом.

В гостинице Антон появился довольно поздно, так как после разговора с адмиралом ему пришлось организовывать просмотр кинохроники высшим командованием, где присутствовал и его квантунское высочество, который тут же перехватил пальму первенства у Макарова и решил лично озаботиться доставкой пленки во дворец, с чем адмирал скрепя сердце вынужден был смириться. Отношение императора к действиям Руднева были уже общеизвестны, и Алексеев решил заработать несколько очков в свою пользу, что, впрочем, хотел проделать и сам Степан Осипович, но решил не обострять и без того сложные отношения с наместником.

Как ни настаивали родители Светланы, Антон отказался остановиться у них, тем паче что еще не успел отвыкнуть от кочевой гостиничной жизни: не так уж и давно он обзавелся своим жильем. Да и не обзавелся пока еще. Но строительство уже началось. Что бы с ним ни случилось, оставлять жену бедной вдовой он не собирался. Помимо дома у его жены уже были документы на счета за границей, завещание оформлено должным образом. В этом плане он не был одинок: Гаврилов и Звонарев также позаботились о будущем своих семей. Они собирались ввязаться в величайшую авантюру – ни много ни мало переписать историю, хотя об этом никто и понятия не имел, а потому не исключали того, что старуха размажет их по дороге в тонкий блин. Но отступать никто не собирался. Изменения уже начались, пока незначительные, неспособные оказать необратимого влияния на ход событий, но они уже имели место. Только одно было очевидным: по всему выходило, что на известной им хронологии придется поставить точку. События, скорее всего, будут развиваться в прежнем ключе или, по меньшей мере, стремиться к этому, а вот им придется рвать жилы, чтобы заставить их течь по-иному. Если бы они только знали, насколько это окажется верным.

Бронепоезд, как говорится, впечатлял. Нет, ничего общего с виденным им в фильмах о Гражданской войне он не представлял. По сути, с теми железнодорожными линкорами он был схож только паровозом, угловато обшитым броневыми листами, да такими же угловатыми тендером и стальным вагоном для десанта, с довольно широкими двустворчатыми дверьми – всего их было четыре, по две с каждого борта, они предназначались для десантирования экипажа. Над стальной крышей тендера возвышались две башенки – как видно, одна из них была для командира, вторая для дальномера: все же этот стальной монстр предназначался в первую очередь для береговой обороны, а потому определение расстояния до цели становилось ничуть не менее важно, нежели само артиллерийское вооружение. А вот остальные части бронепоезда не впечатляли, так как являлись просто железнодорожными платформами, одна из них была уже закончена. Бронированные борта возвышались едва ли на метр и если и могли кого укрыть, то только в том случае, если экипаж пригнется при близком разрыве снаряда. Но зато они не мешали по полной использовать орудие, ствол которого при отрицательных углах наводки проходил над верхним срезом с минимальным зазором. А вот само орудие, уже установленное и оснащенное щитом, прикрывающим не только с фронта, но и частично с боков, уже вполне внушало к себе уважение. Понятно, что это не главный калибр броненосцев, но сто двадцать миллиметров – это тоже не пасхальное яичко. Признаться, поначалу Антон ожидал увидеть куда более основательное бронирование, а оно вон как. Просто маневренная батарея.

Самые обычные четырехосные платформы прямо на глазах усиливались, модернизировались и превращались в основание для морских орудий, которые должны были сказать свое веское слово в предстоящих боевых действиях. Конечно, могло сложиться и так, что вместо грозного рыка прозвучит жалкое блеяние, но отчего-то верилось, что этот стальной монстр заставит себя уважать.

Снующие туда-сюда рабочие, беспрерывный визг пневматического инструмента. Была у друзей задумка привнести в этот мир подобное – как выяснилось, с этим они опоздали, он уже имелся, правда, был пока еще не столь распространенным, но все же. Летели во все стороны искры от электросварки, капал плавящийся металл из-под автогенов. Стучали молотки и кувалды. Тарахтели, словно пулеметы, отбойные молотки. Крики, шум, гам, гремящий металл. Все это перерастало в непередаваемую какофонию, в которой ковалось новое оружие.

Повсюду были складированы стальные листы, которым в скором времени предстояло занять свое место на этих четырехосных платформах, над которыми, казалось, в самой извращенной форме сейчас издеваются рабочие под руководством инженеров. Нелишним будет заметить, что и эти платформы появились здесь благодаря провалившимся во времени, так как были специально закуплены для перевозки угля из Владивостока, которого теперь было не сказать что в избытке, но вполне достаточное количество.

Подполковник Меллер, этот самородок-артиллерист, а точнее, наверное, все же инженер с невероятным чутьем, предпочитал использовать в своем арсенале все только самое современное, разумеется, если имел таковую возможность. Ему она была предоставлена в том объеме, в каком он только мог пожелать. За те полтора месяца, что он провел здесь, его неуемной натуре было где развернуться.

Первое, с чего он начал свое пребывание в крепости, – это с детального обследования складов арсенала, что достались России после занятия Порт-Артура. Господи, чего только здесь не было. Это была настоящая пещера Али-Бабы. Он даже сумел разыскать автомобиль, правда, управлять им и обслуживать никто, кроме него, не мог, а потому тот попал в безраздельное пользование подполковника. К слову сказать, это был единственный автомобиль на весь Квантунский полуостров. Время от времени можно было наблюдать, как на улицах или в районе мастерских появлялось это тарахтящее чудо.

Неуемная натура Меллера толкала его от одного к другому, не давая остановиться ни на минуту. Причем брался он за многое. Его не остановила проблема с трещиной в стволе главного калибра «Петропавловска», с которой он великолепно справился. Как не останавливало и занятие проектированием укреплений. Он успел поучаствовать в переоборудовании батареи Электрического Утеса, которая и в этой истории была чуть не самой боевой батареей береговой обороны. Друзьями были разработаны усовершенствования, которые позволили бы переделать лафет русской полевой пушки для стрельбы с закрытых позиций. Но так уж сложилось, что в руки попали орудия китайские, Александр Петрович в весьма сжатые сроки, буквально на коленке, в перерывах между другими вопросами, как-то походя сумел разработать порядок переделки лафетов. И мало того – даже выдал примерные характеристики, которые будут соответствовать обновленным пушкам, – кстати заметить, его прогнозы оправдались с поразительной точностью. Заинтересовался он и разработкой концерна для русской пушки. Правда, после вдумчивого изучения чертежей он потерял к ним интерес, так как новатор не нашел, что еще можно предложить. Зато в бронепоезд он вцепился мертвой хваткой: вот где было разгуляться его деятельной натуре.

– Сережа, а тебе не кажется, что он только отдаленно походит на бронепоезд? Это, скорее, подвижная батарея. По-моему, трехдюймовки – самое то и по размерам, и по скорострельности.

– Так это и есть маневренная береговая батарея, – подтвердил догадки Песчанина Звонарев, вытирая руки уже слегка запачканной тряпицей. – А вот непосредственно для сухопутного направления уже строится вполне полноценный бронепоезд из четырех платформ, на двух четыре орудия по оконечностям, – вот они будут уже не за щитами, а в самых натуральных башнях на стальных корпусах. Плюс два десантных вагона. Его тоже сейчас собирают. Тоже курирует Меллер. Занятная, скажу я тебе, личность, такое впечатление, что слова из песни «а вместо сердца пламенный мотор» – ни дать ни взять про него.

– Слушай, а кто же будет чинить пути, или этот вопрос не прорабатывался?

– Смеешься? Разумеется, экипаж. Сейчас их гоняет в хвост и в гриву Путилов на прокладке дороги – так сказать, нарабатывают навыки. Ага, и он здесь. – Путилов, инженер-железнодорожник, когда-то проектировал и строил узкоколейку на Сучанское месторождение, где концерн наладил добычу угля. И вот теперь новая встреча. – А к бронепоездам будут цепляться еще и по три двухосные платформы с материалами – одна как трал пускается впереди состава, остальные две сзади.

– А где второй собирают?

– Здесь, разве не видишь?

– Да что тут рассмотришь. Ты хочешь сказать, что строится сразу два бронепоезда?

– Да. Только когда будет готов второй, сказать не возьмусь.

– Понятно.

– О, а вот и начальство пожаловало, – задорно проговорил Сергей, указывая на компактную группу генералов и адмиралов в сопровождении офицеров званием пониже.

Антон узнал многих, благо успел познакомиться во время показа фильма. Были среди них и генералы Кондратенко и Белый, которые в известной ему истории являлись одними из самых деятельных руководителей обороны крепости.

– Любуетесь на воплощение в жизнь предложения Сергея Владимировича? – улыбнувшись, поинтересовался Макаров, после того как с приветствиями было покончено.

– Признаться, пока и посмотреть-то не на что.

– Ну на корабли во время закладки тоже не особо посмотришь, однако потом результат радует глаз.

– Согласен, все это относительно. Как я понимаю, основная задача у бронепоезда будет прикрытие флангов сухопутных позиций?

– И это тоже, но не только, – с хитрецой прищурился Макаров.

Понятно: как видно, Звонарев все же был прав, когда говорил о том, что Степан Осипович плетет интриги, чтобы сграбастать всю полноту власти в свои руки. В пользу этого говорило и его постоянное общение с Кондратенко и Белым. Да и можно ли было ожидать иного, если в известной Антону истории было то же самое, вот только японская мина все расставила по-иному, – здесь у него шанс все еще был.

– Знаете, Степан Осипович, а ведь у меня есть предложения по укреплениям на перешейке. Вот только не знаю, к кому с этим обратиться.

– К сожалению, я не имею никакого отношения к организации укреплений. Не моя епархия, знаете ли. Но вам повезло, так как со мной Роман Исидорович.

– Увы, но и я должен вас разочаровать, хотя, насколько мне известно, прислушаться к вашему мнению стоит. Во всяком случае, пока все, что исходило от концерна, не было лишено смысла. Однако я занимаюсь устройством укреплений непосредственно Порт-Артура. – Видя разочарование, написанное на лице Песчанина, а возможно желая угодить Макарову, у которого этот делец пользовался, по-видимому, уважением, генерал поступил несколько дипломатически: – Прошу, знакомьтесь – подполковник Рашевский Сергей Александрович. Он тоже не занимается позициями на перешейке, но является моей правой рукой в плане возведения укреплений. Как, Сергей Александрович, согласитесь выслушать новатора?

– Всегда приятно пообщаться с умным и разносторонним человеком. А об учредителях «Росича» каких только разговоров не ходит.

Антон внимательно посмотрел на известного ему по множеству прочитанных книг офицера. Что и говорить, впечатления он не производил. Весь его облик больше подходил какому-нибудь земскому врачу – он даже отдаленно походил на Антона Павловича Чехова, – но никак не военному. Высокий, худощавого телосложения, с густой шевелюрой и с пенсне на носу. Но из-за стекол взирали глаза умного человека, и еще: есть такие лица, на которые едва взглянешь – и оно тут же располагает к себе и безошибочно говорит о том, что перед тобой честный человек. Вот именно такое лицо и было у инженера Рашевского.

– Очень приятно, Песчанин Антон Сергеевич. Если не против, не будем мешать и отойдем в сторону.

Когда они отделились от группы высших офицерских чинов, занявшихся рассмотрением строящегося бронепоезда, выслушивая разъяснения материализовавшегося словно из воздуха Меллера, Песчанин достал из портфеля альбом и протянул его Рашевскому. Подполковник самым внимательным образом стал рассматривать представленные там чертежи и схемы, проверяя снесенные на поля выкладки расчетов, при этом беззвучно шевеля губами.

– Это что еще за ДЗОТ, похоже на блиндаж. Только в три наката плюс изрядный слой земли.

– Так и есть. Деревоземляная огневая точка, просто так и со вкусом, – улыбнувшись, разъяснил Антон.

– Это, я так понимаю, бойницы?

– Амбразуры для установки пулеметов.

– Но, судя по всему, они отчего-то расположены перед линией траншей и ориентированы по флангам. По-видимому, предусматривается фланговый огонь?

– Именно. Если амбразуры устроить по фронту, то такая огневая точка будет быстро выявлена, так как своим огнем полностью себя демаскирует, при фланговом же огне засечь ее гораздо труднее. К тому же сегодня все армии уже отошли от плотных построений, наступление осуществляется цепью, при фланговом огне в значительной мере уменьшается интервал между соседями в цепи, а следовательно, и увеличивается эффективность огня. Но на особый случай можно предусмотреть амбразуру и по фронту. На Цзиньчжоуском перешейке можно устроить с десяток таких огневых точек. И линия обороны окажется практически неприступной. Такое полевое укрепление не разберет и прямое попадание шестидюймовой мортиры.

– Пожалуй, что так и есть. Но как минимум двадцать пулеметов? Сомневаюсь, что столько будет выделено командованием. Или вы опять хотите продать свои? – хитро прищурившись, поинтересовался инженер.

– Ну для чего-то же мы налаживали их производство.

– Удастся ли убедить Стесселя пойти на такие затраты? Он, знаете ли, консервативен. Мною было внесено предложение об устройстве орудий на закрытых позициях, но я столкнулся с глухой стеной непонимания. Считается, что, сберегая плоть солдата, мы оказываем непоправимый ущерб боевому духу.

– Глупость.

– Я бы на вашем месте поостерегся делать подобные высказывания, – посуровел голос офицера. Как видно, ему было неприятно, что гражданский проходится насчет умственных способностей командования. Угадывалось и то, что он пожалел о своем высказывании, в сердцах озвученном не к месту.

– Вы уж извините, но если я вижу глупость, то никак иначе ее назвать не могу. Живой солдат – угроза для врага, раненый – обуза для своих, мертвый – невосполнимая потеря, а уж тем более в условиях, когда нет возможности ее восполнить. Значит, мои прикидки никого не заинтересуют?

– Нельзя утверждать наверняка. Я сегодня же все внимательнейшим образом просмотрю, хотя все указывает на то, что идея стоящая. К тому же не так дорога: возвести такое сооружение недолго, вот только пулеметы… Такое количество пулеметов быстро уничтожит наши запасы на складах.

Что и говорить, настроение инженера отнюдь не воодушевило Антона. По всему было видно, что идея ему понравилась, но от него ничего не зависело, было сомнительным даже то, что ему будет позволено применить предложения Антона на оборонительных рубежах крепости. Хотя тут-то, возможно, он и попытается использовать ноу-хау, если только удастся впаять пулеметы Стесселю. Но опять сомнительно. Вот когда крепость окажется отрезанной – тогда да, только не сейчас.

Впрочем, разницы никакой, стремление получше укрепить перешеек, похоже, останется только стремлением. Позиция на перешейке была неудобной, так как простреливалась артиллерией с трех сторон, что само по себе уже предопределяло ее падение. Однако если удастся вовремя запустить подвижную батарею, или, если угодно, бронепоезд, хотя Песчанин никак не хотел его так называть – все же это название у него вызывало совсем иные ассоциации, – то все могло быть не так плохо. Во всяком случае, вначале, так как прорыв войск Оку наметился именно на левом фланге, который подвергся артиллерийскому обстрелу с моря. Сейчас эта проблема должна была быть во многом решена. Конечно, сто двадцать миллиметров – это не шестидюймовые орудия и уж тем более не восьми-, но тоже не подарок и делов должны были наделать. Но, несмотря на это, опасность прорыва позиций была вполне реальна. Понятно, что изначально по плану они должны были вмешаться позже, но коли уж так сложилось, то…

А может, все же не вмешиваться? Ну, допустим, им удастся сдержать японцев на цзиньчжоуских позициях – что выходит в этом случае? А ничего не выходит. Там уже командует Фок, а стало быть, толку все одно не будет: не станет он держаться за ту позицию. Вот Сережа… Получается, что Звонарев непременно будет участвовать в том бою. Ну и что, ведь он не станет идти в штыковую, их задача – обеспечение артиллерийской поддержки. Прорвутся японцы – бронепоезд спокойно отойдет, попытаются взять нахрапом – получат по зубам от двух десятков пулеметов. Тут главное, чтобы командир этого сухопутного линкора сам не отправился крушить правый фланг японцев. Тут все зависит от того, что Путилов успеет сотворить с дорогой. Если успеет закольцевать… Лучше не надо. Тогда есть все шансы, чтобы поезд прошелся по позициям японцев, но тогда подвергнется опасности. А под обстрелом морских орудий он, значит, будет в безопасности? Нет, нужно срочно как-то вытягивать оттуда Звонарева. Но как?

– Сережа, – когда большое начальство убыло, обратился Антон к Звонареву, – может, ну его, этот бронепоезд, да и не бронепоезд это, а так. Может, все же организуем перевод на другой?

– Ты что же, думаешь, что его не успеют достроить? Или хочешь упрятать меня за крепкой броней?

– Ну это…

– Так кто из нас наседка?

– Ты не передергивай. Ты весь изводился по поводу наших обычных путешествий, а сам собираешься в самое пекло.

– Не выйдет.

– Что «не выйдет»?

– Строительство второго бронепоезда пока замораживается. Рабочих не хватает. Меллер, неуемная душа, на складах нашел еще четыре стодвадцатимиллиметровых орудия Викерса, вместе со станками, правда, все комплектующие были разбросаны не пойми как, но ищущий да обрящет. Так что в срочном порядке начинаем ладить вторую подвижную батарею. Да еще и вагон погреба начинаем делать из двухосных платформ, чтобы запас снарядов посолиднее был. Управиться должны будем гораздо быстрее – все же паровоз уже практически готов.

– А паровоз-то потянет?

– Потянет. Брони-то практически никакой, а основной вес именно она и дает. Так что будет у нас две батареи, да еще подчиняющиеся морскому командованию, считай, Макарову.

– Понятно, – безнадежно махнул рукой на Звонарева Антон. С другой стороны, он и ожидал чего-то подобного. – С укреплениями, по ходу, ничего не выгорит.

– А если непосредственно к Третьякову? Это ведь ему там насмерть стоять.

– Попробую, но сомневаюсь, что будет положительный результат. Насколько мне помнится, несмотря на то что он был далеко не глупым командиром полка, он все же ходил в любимцах у Фока, а этот уже сдал позиции на перешейке, только ждет, чтобы японцы подошли.

Надежда на то, что командир выставленного на передовые позиции полка будет несколько меньше прислушиваться к мнению из штаба, развеялась в прах. Третьяков с пониманием выслушал предложение Песчанина, а затем вежливо заметил, что подумает. На этом все и заглохло. Он так и не решился вносить изменения в уже утвержденный план строительства полевых укреплений. Что еще можно было предпринять в данной ситуации? Да пожалуй, и ничего. Разительные перемены могли произойти только при смене командования. Даже старый маразматик генерал Надеин – и тот сделал бы больше для обороны перешейка, а стало быть, и полуострова в целом, хотя бы потому что стоял бы на позициях до последнего. А чего вы хотите, старая школа, ветеран русско-турецкой войны, герой Шипки, соратник знаменитого генерала Скобелева.

Посетил Антон и Гаврилова, уединившегося неподалеку от китайской деревеньки с труднопроизносимым названием, которого Песчанин так и не запомнил. Что сказать. Новоявленный подпоручик, командир отдельной ополченческой роты, с завидным упорством выбрасывал на ветер деньги концерна, мошна которого была и без того не бездонной. Вокруг полевого лагеря постоянно слышались винтовочные выстрелы, злое таканье пулеметов, залихватское «ура», разрывы гранат, рявканье полевых пушек, глухие и вместе с тем звонкие хлопки минометов. Одним словом, вся эта какофония безошибочно указывала на то, что здесь происходит самый настоящий бой, причем бой напряженный и кровавый.

– Семен, а тебе не кажется, что ты того… Сейчас в Артуре сдуру решат, что тут началась десантная операция японцев, и начнется.

– Во-первых, здесь очень неудобное место для десанта и только полный идиот решит высаживать тут войска. Я бы не стал высаживать даже свою роту. Во-вторых, эти учения согласованы лично с генералом Стесселем, или с Верой Алексеевной, что, впрочем, одно и то же. Он, кстати, порывался здесь присутствовать, но супруга настояла на том, что это лишнее.

– Чего это она? Удобная возможность, чтобы муженек поиграл в солдатиков, понюхал пороху и в то же время был бы в полной безопасности.

– Я был очень убедителен, когда просил Веру Алексеевну упросить его превосходительство дать мне немного времени, чтобы привести подразделение в порядок.

– Ну и подношение в фонд Красного Креста?

– Это как водится. Слушай, ну и аппетиты у ее превосходительства. Чтобы иметь возможность спокойно проводить учения, мне пришлось раскошелиться еще на двадцать тысяч.

– А насколько ты еще облегчил нашу мошну? – обведя рукой окрестности, поинтересовался Антон. – Сомневаюсь, что квантунское начальство санкционировало выделение такого количества боеприпасов, а уж о том, чтобы выкупались у нас пулеметы, минометы и гранаты, я вообще ничего не слышал.

– Не тот случай, чтобы считать деньги.

– Семен, а обязательно на учениях использовать боевые гранаты?

– Для других нет, пусть учатся уже в бою, а для моих обязательно, хотя бы по одной. Остальные – только учебные хлопушки. Вот мины и снаряды – другое дело, там лишь бы вес соответствовал.

– Можно подумать, все остальное бутафорское и ничего не стоит.

– Антон, ты чего это? Я гляжу, как только Сережа в армию, прошу прощения, во флот подался, так вы с ним местами поменялись. Теперь ты над златом чахнешь?

– Будешь тут чахнуть. Пока вы тут веселились, я там в дела по самую маковку влез – ох и расходов у нас. Как только все потянем?

– Тебе не кажется, что уже немного поздно?

– Да нормально все. Людей-то подготовить успеешь?

– Должен. В роте все с боевым опытом – мало что из стражи посманивал еще до войны, так и остальных подбирал только из тех, кто участвовал в подавлении восстания, так что с подготовкой должно все срастись. К тому же рота – это так, одно название, скорее уже батальон, жиденький такой.

– Структуру расскажешь или тайна?

– Смейся, смейся. Да в общем-то все просто. Отделение, взвод, рота. Отделение: командир, пулемет с первым и вторым номером, снайпер, шесть стрелков. Взвод: командир и три отделения. Рота: командир, старшина, санитар, связист, ординарец, он же посыльный, два ездовых, три взвода, итого сто человек. Две роты, двести человек. Минометная батарея: командир, санитар, связист, ординарец и четыре отделения по десять человек, итого сорок семь человек. Взвод огневой поддержки: командир, два отделения по девять человек и четыре пулемета, девятнадцать человек. Комендантский взвод: командир, отделение обеспечения, отделение связи, медицинское отделение, отделение снайперов, всего тридцать один человек. Командир батальона и его два ординарца. Триста человек, как в аптеке. Ну еще артиллеристы при шести орудиях общим числом семьдесят человек. Сила.

– Ты это называешь «просто»? Ну и наворотил. Только по комендантскому взводу непонятно, вроде выходит четыре отделения, а всего тридцать один человек.

– Так там полноценное отделение только одно, да и то если в бой придется ввести, а так – на все руки мастера плюс повар. Связистов пять, медиков тоже пять, снайперов фактически тоже пять, а пятеро корректировщики.

– Это же сколько пулеметов ты сграбастал только в свою роту?

– Тридцать, – тяжко вздохнул Семен. – Восемнадцать в ротах, по одному у минометчиков, артиллеристов и отделения обеспечения, восемь во взводе огневой поддержки.

– Двадцать девять получается.

– Ну один я для себя лично захапал. Так, на всякий случай.

– Лихо. На весь Квантунский укрепрайон – пятьдесят три «максима», а у тебя на неполные четыре сотни три десятка.

– Боишься за упущенную выгоду? Тогда можешь удержать с меня.

– Ты идиот?

– Да ладно тебе. Шучу я.

– А что по планам? Как собираешься действовать?

– Так далеко еще не заглядывал. Война план покажет. Хорошо уже то, что в отдельном подчинении. Мы ведь на такой подарок и не рассчитывали. Как там с грузами, не пришли еще?

– На днях должны будут подойти первые вагоны. Ну и дерут эти железнодорожные чиновники, почище Веры Алексеевны будут.

– А чего ты хотел? Сейчас первоочередными идут военные эшелоны.

– Ты тут в связи с воинскими обязанностями как, разведку не запустил?

– Обижаешь. Ким и с ним еще пять человек базируются на Квантуне. Все же гад Сережа. Мог бы и компактную радиостанцию изготовить.

– Радуйся, что хоть такая есть.

– Ага, радуйся, только на отдельной повозке ее и перевозить, да еще и с мягкими рессорами и амортизаторами. Я вот думаю, если снаряд в какой «росич» засветит, это что же, хана связи получается?

– Получается, что так. Не факт, что с первого же попадания, но жидковатая конструкция. Работают над упрочнением ламп, но пока слабо получается. Так Кима удалось снабдить радиостанцией?

– Удалось. Он ее на какую-то гору по частям поднял, где никаким солдатам места нет, что русским, что японским, там в пещерке и расположил. Вот только передачу возможно вести при наличии двух человек – один динамо крутит, велосипедист, блин, второй осуществляет связь. Может, лучше было бы какой спиртовой двигатель туда закинуть?

– И обеспечить полную шумоизоляцию…

– Это да.

– Значит, связь с Артуром надежно работает?

– Проверено.

– Кормить-то будешь?

– Вообще-то обед только через час, у меня, как ты понимаешь, отдельного котла нет. Так что придется потерпеть.

– Ну и зверь же ты. Ладно, куда тебя девать, потерплю.

Невзрачный, маленького роста китаец медленно брел по одной из вечерних улиц Дальнего, неся на спине какой-то тюк. По всей видимости, вес у того был немалый, так как китаец время от времени останавливался и, приподняв соломенную остроконечную шляпу, постоянно съезжавшую ему на глаза, утирал заливающий глаза пот. Постояв с минуту, оглядывая ленивым взглядом прохожих, он тяжко вздыхал, а затем взваливал на спину свою поклажу и продолжал свой путь.

Выйдя за город, он направился к одной неприметной деревушке, разительно отличающейся от новенького, построенного по самым современным европейским меркам города. Здесь все оставалось в старом и привычном китайском стиле. Глинобитные глухие заборы и столь же глухие стены выходящих на узкие кривые улочки фанз. Вскоре он подошел к невзрачной калитке в глухом заборе, в последний раз остановившись перед ней и неторопливо, с ленцой оглянувшись, решительно постучал в нее. Когда калитку открыли, китаец взвалил на себя тюк и вошел внутрь, не обращая внимания на посторонившегося мужчину, по виду тоже китайца.

В небольшом дворике располагалась ничем не примечательная фанза, одна из стен которой выходила на улицу и являлась частью ограды. Не останавливаясь, путник проследовал прямо в дверь постройки. Внутреннее убранство не восхищало взор, более того – там не было ничего лишнего, только топчаны, где можно было отдохнуть после тяжелого трудового дня, маленький очаг, на котором готовилась нехитрая снедь, да низенький столик, вокруг которого были набросаны циновки.

Внутри уже располагались четверо китайцев, которые внимательно смотрели на вошедшего. Все указывало на то, что этого горемыку здесь хорошо знают. А горемыку ли? Едва он оказался за забором, скрытый от посторонних взоров, он тут же преобразился, выпрямившись и расправив плечи. Его до того казавшаяся тщедушной фигура теперь уже указывала на то, что это тело отличается силой и ловкостью. Движения стали мягкими и плавными, не лишенными грации хищника.

Сбросив наконец в последний раз свою ношу на пол и окончательно позабыв о ней, китаец снял шляпу и присел на одну из циновок. Словно и не было долгого пешего перехода, а нелегкая поклажа не оказала на него никакого влияния. О том же, что в тюке был вовсе не пух, указывал пот, заливавший лицо китайца, вот только было очевидно, что до усталости еще очень далеко и он вполне себе способен проделать этот путь вновь.

– Докладывайте, Куцуми, – устало проговорил майор Ямомото, а это был именно он. После начала боевых действий его перевели на Ляодунский полуостров. В его задачу входила организация разведывательной деятельности в Дальнем, а в этой лачуге базировалась одна из его разведывательных групп.

– Нам с Такэо три дня назад удалось устроиться на пароход «Бывалый» – у них образовалась вакансия среди кочегаров. Капитан жаден и в качестве замены решил нанять китайцев, – презрительно улыбнувшись, ответил лейтенант Куцуми.

– Мы, конечно, азиаты, но китайцы вполне могут отличить нас от своих, – недовольно заметил майор.

– По этой причине нам и пришлось устраиваться вдвоем – мы пока единственные китайцы в команде, и надеюсь, так оно и будет до отплытия. Впрочем, оно назначено на завтра, так что не думаю, что здесь будут какие-либо трудности. Да и не так много китайцев, которых можно нанять на пароход, – все же они здесь по большей части крестьяне.

– Что с грузом?

– Нам удалось переправить на борт и заложить в трюме сорок килограммов пироксилина, все готово к взрыву.

Так уж сложилось, что в Дальнем складировалось большое количество имущества, принадлежащего флоту. Макаров решил переправить его в Порт-Атур, так как оно было необходимо именно там, где имелся военный порт и производственные мощности. Каким образом принадлежащее флоту оказалось в Дальнем, где не было ни одной его службы, было непонятно, ну да еще и не такие казусы случались в матушке-России. Переправить сухопутным транспортом не представлялось никакой возможности – больно уж многие старались ставить препоны беспокойному адмиралу, а потому он принял решение перевезти груз на корабле, для чего и был привлечен пароход «Бывалый», который в настоящий момент состоял на службе, реквизированный для нужд флота.

– Мне не нужны смертники, ваши жизни принадлежат императору, а потому если есть возможность произвести подрыв и при этом остаться в живых, мы должны использовать этот шанс, – наставительно заметил Ямомото, не сводя внимательного взгляда с собеседника.

– Я постараюсь остаться в живых, но… все в руках богов, – тоном человека, отдавшегося в руки судьбы, ответил лейтенант.

– Понимаю. Ваш брат погиб в бою со «Страшным», первым приняв на себя подлый удар русских, однако он мог спастись, но не пожелал покрыть себя позором и предпочел погибнуть со своим кораблем. Смело. Достойно высших похвал. Но глупо.

– Как вы смеете! Он погиб на боевом посту… – возмутился высказыванием в адрес своего старшего брата Куцуми.

– У императора не так уж и много опытных военных моряков, как может показаться на первый взгляд, – бесцеремонно оборвал подчиненного Ямомото. – В строй вводятся новые корабли, ими нужно командовать и передавать свой опыт молодым. Вы думаете, что он это сможет сделать со дна моря? Я очень сильно сомневаюсь в этом. Это непростительная глупость – имея возможность спастись, не пожелать покинуть тонущий корабль. Поэтому приказываю продумать все таким образом, чтобы и речи не могло быть о геройской смерти. Вы по образованию минер – вам и карты в руки. И не нужно смотреть на меня как собака на кошку. Вы можете меня ненавидеть сколько душе угодно, но приказ выполните. Вы также являетесь носителем бесценного опыта, и я не желаю, чтобы этот опыт был безвозвратно утерян. Вам ясен приказ, лейтенант? – суровым тоном закончил майор.

– Так точно, – угрюмо ответил Куцуми.

Майор Ямомото отличался нестандартным мышлением, за что его недолюбливало начальство, весьма своеобразным чувством чести и собственного достоинства, что вызывало негативную реакцию среди офицеров. Однако когда нужно было сделать что-либо хорошо, а уж тем более если дело было щекотливым, поручали именно ему.

Так вышло и в этот раз, когда понадобился руководитель для законспирированной разведывательной группы на Квантунском полуострове. Проанализировав обе не увенчавшиеся успехом операции по закупориванию прохода в Порт-Артурскую гавань, он пришел к выводу, что адмирал Того делает ставку не на те силы. Он действует так, как и следует действовать адмиралу, то есть применяет военные хитрости из разряда не пятнающих честь и достоинство, или попросту напролом, задействуя в операциях десятки судов. Разуверившись в возможности заградить проход брандерами, он решил завалить его минами. Так уж сложилось, что проведение этой операции в составе трех дивизионов эсминцев, один из которых с двумя крейсерами осуществлял прикрытие двух других, совпало по времени с разведывательным рейдом русских. Как результат произошел бой, итогом которого были потопленные три японских миноносца, поврежденные крейсер и последний из миноносцев. Причем крейсер нуждался в доковом ремонте, который можно было осуществить только в Сасебо. На взгляд же Ямомото, здесь необходимо было действовать более тонко, иными словами, методами рыцарей плаща и кинжала.

Между Дальним и Порт-Артуром все еще сохранялось каботажное судоходство, правда, суда выходили до крайности редко и только по острой необходимости, но все же выходили. Если русское судно под русским флагом войдет в проход, то его не задержат. Без сомнения, досмотрят, но, убедившись, что судно действительно русское, пропустят. А вот тут самое важное – как сделать так, чтобы это судно затонуло при прохождении входного створа.

Рассказав об этом старшему одной из групп, лейтенанту Куцуми, он приказал продумать этот вопрос в деталях – и тот не разочаровал его. Правда, в глазах молодого человека он заметил блеск, который говорил о том, что мальчишка решил погибнуть геройской смертью, дабы прославить свой род подобно старшему брату. Вот только ничего геройского в той смерти Ямомото не видел, мало того – осуждал ее. Поэтому ему пришлось сделать выговор и дать понять, что глупая гибель не сделает его героем.

Наконец все было готово. Завтра с рассветом русский пароход выйдет из Дальнего, неся на борту военный груз, время подобрано правильно – как раз с блокирующей линии сходят крейсерские силы и выходят броненосные, «Бывалый» должен будет появиться вблизи Порт-Артура, когда ему смогут преградить путь только эсминцы, но им, разумеется, не дадут сделать этого легкие силы русских.

Конечно, нельзя было допускать, чтобы груз попал в Порт-Артур, а потому можно было бы передать сведения о готовящемся выходе – и тогда судно перехватили бы на выходе из Дальнего, но у Ямомото было свое, особое мнение на этот счет.

На рассвете пятнадцатого апреля пароход «Бывалый» с военным грузом на борту вышел из Дальнего и, миновав минные заграждения, взял курс на Порт-Артур. Погода по-весеннему была теплой, и, судя по всему, день обещал быть солнечным, что не совсем радовало капитана корабля Марченко. Будь его воля – он постарался бы выбрать денек с пасмурной и желательно туманной погодой, однако флотские решили по-иному. Им больше подходила именно ясная погода. Время было подобрано таким образом, чтобы на блокирующей линии оставались только эсминцы, так как их можно было легко отогнать. А вот в условиях плохой видимости они были не в состоянии обеспечить охранения парохода с грузом. Ну да им виднее – главное, чтобы он благополучно добрался до Артура, остальное его интересовало мало.

Плавание проходило спокойно, и ничто не предвещало беды. Правда, на подходе к Порт-Артуру их обнаружили и пошли наперерез четыре японских миноносца, однако, заметив идущий на сближение отряд русских миноносников и чуть приотставших два крейсера – «Новик» и «Боярин», – те отвернули, вероятно посчитав, что не стоит вступать в бой с превосходящими силами из-за сомнительного удовольствия потопить русский пароход. Бой со «Страшным» и «Смелым» научил японцев быть более осмотрительными.

Выполнив свою задачу, крейсеры, словно легкокрылые чайки, в сопровождении миноносцев проскользнули в гавань. Вслед за ними, дымя трубами и натужно урча машинами, двинулся и «Бывалый».

Куцуми оперся о лопату, вслушиваясь в дыхание натруженных машин. Судя по изменившемуся ритму, судно сбросило ход, а это было возможно только при входе во входной створ. Он устало отер пот, отчего на лице остались черные разводы, и, болезненно сморщившись, уже не в первый раз огладил живот.

– Эй, китаеза, ну чего замер? Опять живот, что ли? – недовольно поинтересовался старший кочегар.

– Митрич, да не ругай ты его, – вступился за «китайца» один из кочегаров, – видать, наша каша ему непривычна, вот и мается. Нехай идет в кубрик. Мы уж, почитай, дошли и без него справимся.

– Справится он, – недовольно пробурчал Митрич.

– Моя лаботай. Моя не ходи кублик, – виновато затараторил Куцуми.

– Да иди уж, – махнул на него рукой Митрич и, подхватив уголь лопатой, забросил его в топку.

Лейтенант больше не стал испытывать судьбу и с виноватым видом, словно побитая собака, побрел из кочегарки. Разумеется, до кубрика он так и не дошел. Найдя укромное место, он прильнул к иллюминатору и стал всматриваться в пейзаж за бортом, не забывая поглядывать за тем, чтобы никто его не заметил.

«Бывалый» медленно втягивался в проход, следуя малым ходом. Вскоре он приблизился к самой горловине между Тигровым хвостом и западным склоном Золотой горы. Дальше было тянуть нельзя. Счет пошел на минуты.

Куцуми сорвался с места и стремглав помчался вниз, в глубь парохода, где они устроили закладку мины. Подбежав к устроенному у самого борта, ниже ватерлинии, тайнику, он установил на часовом механизме время до взрыва в одну минуту и, убедившись, что адская машина заработала, приготовился было бежать, но вдруг обнаружил, что он не один.

– Ты чего это тут делаешь, Ли? – подозрительно глядя на кочегара, проговорил здоровенный мужчина в годах, являвшийся боцманом.

– Моя заблудилася, – виновато промямлил лейтенант, мысленно отсчитывая секунды до взрыва.

– А чего это у тебя там за спиной?

– Тама нициво нет, – продолжал мямлить японский разведчик, уже понимая, что выжить ему не удастся. Если просто попытаться прорваться, то шанс выжить был, однако не было уверенности в том, что боцман бросится за ним в погоню, а не станет проверять, что этот «китаец» делал в этом месте. А насколько было известно Куцуми, боцман в прошлом своем служил минером, потому существовала возможность того, что он сможет разобраться, что к чему, и выдерет провода адской машинки, предотвратив этим взрыв.

Когда боцман к нему достаточно приблизился, Куцуми, не надеясь повалить столь внушительного противника, полоснул ему по глазам растопыренными пальцами и нанес сокрушительный удар ногой в солнечное сплетение. Противника, равного по комплекции, это сразу сломало бы, но боцман вдвое превосходил по массе японца и от природы был крепок как дуб.

Он сначала взвыл как ошпаренный, закрыв враз заслезившиеся глаза, затем глухо хекнул от удара и попятился на пару шагов. Привычное к потасовкам во всех портах мира тело сработало само собой, нож словно по волшебству возник в руке русского моряка, и он, не видя ничего, наугад полоснул им перед собой, не давая противнику к себе приблизиться. Сделано это было вовремя: шедший на сближение для завершающего удара японец только чудом сумел рассмотреть тускло сверкнувшее лезвие и едва успел отшатнуться, отделавшись легкой царапиной на левом предплечье.

Боцман продолжал беспрерывно выписывать пред собой замысловатую дугу, без какой бы то ни было системы, не давая таким образом противнику ни приблизиться, ни выбить из руки оружие. Наконец зрение начало постепенно проясняться, и он увидел смутные очертания врага. Но в этот момент японец все же смог приноровиться и выбить оружие из рук русского, в результате этого он замешкался, и боцман, уже обезоруженный, обхватил его медвежьей хваткой и стал сдавливать, словно паровой пресс.

Куцуми беспрерывно молотил русского по глазам, ушам, наносил многочисленные удары ногами по болевым точкам, но русский богатырь продолжал сжимать свои объятия, неумолимо и безжалостно.

Последней мыслью затухающего сознания диверсанта было одобрение своим действиям, тому, что он поставил часовой механизм только на одну минуту, отводя себе время на спасение впритык. Схватку он проиграл, но и русский не сумел победить его, теперь ему ни за что не успеть.

Отбросив бесчувственное тело в сторону, боцман, превозмогая боль, бросился туда, где копошился «китаец», однако единственное, что он успел, – это заметить циферблат адской машинки и дернувшуюся в последний раз секундную стрелку.

Последний, шестиметровый ящик поднялся с платформы и, плавно описав дугу, опустился на борт «Ласточки», как ласково именовали свою самоходную баржу представители концерна. Без этого плавсредства заводу никак, ибо вела к нему единственная разбитая грунтовая дорога, выйти на которую можно было, только преодолев часть Старого города, затем Новый город, а уж потом – в обход бухты по Тигровому полуострову до территории завода. Баржей получалось гораздо быстрее, и груза она могла взять чуть не пять вагонов, так что выгода со всех сторон. Едва ящик занял свое место, как двое матросов споро отцепили стропы и крюки, медленно поплыли вверх и в сторону. Разгрузка наконец была закончена, и рабочие устало присели перекурить.

Антон отбросил в сторону окурок и, дружески хлопнув Зимова по плечу, велел направлять «Ласточку» к их причалу. Все шло как нельзя лучше. Конечно, у него были большие надежды на Макарова, но полагаться на него он не собирался. Впрочем, изначально предполагалось, что адмирал погибнет, а уж договориться с остальными он и вовсе не надеялся. Не стали бы разоружать корабли русские «флотоводцы», и все тут. Вот если найдется уже готовое вооружение – тогда дело другое.

Руководство завода Леснера было просто на седьмом небе от свалившегося на них счастья. Еще бы: прижимистые флотские не больно-то и давали разгуляться, делая закупки мин в час по чайной ложке, а потому в свалившийся заказ на сотню мин они вцепились как голодный в краюху хлеба. К тому же были заказаны и сорок шесть минных аппаратов. Чего это там чудят на Дальнем Востоке? Для чего на охране рыбных промыслов понадобились самодвижущиеся мины? В конце концов, это не их дело. Есть большой заказ, ну и слава богу, а остальным пусть занимаются полиция и жандармерия.

– Ну как, теперь твоя душенька довольна? – усмехнувшись, поинтересовался Сергей, который по случаю прибытия состава решил оторваться от своих забот по оборудованию бронепоезда.

– Будет довольна, когда мы наконец завезем еще и топливо, – также улыбаясь, ответил Антон.

Основные запасы уже были в крепости, вот только, как говорится, запас карман не тянет, а потому в дополнение к имеющемуся было закуплено еще. Но состав где-то затерялся по пути, и когда прибудет, и прибудет ли вообще, было неизвестно. Радовало хотя бы то, что «Чукотке» нипочем не израсходовать на стояночные нужды даже треть мазута, а значит, она придет в Артур с более чем половинным запасом.

В этот момент Песчанин взглянул в сторону прохода и удивленно заметил, что вслед за легкими крейсерами и эсминцами на внутренний рейд втягивается грузовое судно. Странно. Ему казалось, что всякое судоходство здесь прекратилось. Или кто-то сумел прорвать блокаду?

– Что это? – поинтересовался он у Звонарева.

– А ты думал, что здесь все так плохо? К нам все еще заходят торговые суда и поддерживаются каботажные перевозки с Дальним. Правда, сейчас это крайне редкое явление, но случается.

В этот момент Песчанин вдруг заметил, как под правым бортом парохода вдруг вспухла вода, а затем вверх взметнулся фонтан воды. Пароход, словно подстреленный зверь, споткнулся и стал заваливаться на правый борт, заодно разворачиваясь поперек прохода.

Предпринять что-либо никто не успел. Впрочем, предпринять ничего и нельзя было, так как пароход был старой постройки и не оснащен водонепроницаемыми переборками, а потому затонул весьма быстро. В первую минуту все оцепенели от неожиданности, потом пришли в себя. Как ни странно, но первыми среагировали капитаны двух буксиров, которые направили свои суденышки к тонущему сухогрузу, однако времени в их распоряжении практически не оставалось. Они еще успели подать концы на пароход, чтобы оттянуть его от прохода или хотя бы развернуть повдоль него, но было слишком поздно. «Бывалый» уже принял угрожающий крен и наконец лег на левый борт, оглушительно рванули котлы, до которых добралась забортная вода.

Песчанин замер, словно окаменел. Ему было доподлинно известно, что японцы провели несколько попыток по закупорке прохода, но им это так и не удалось. А тут он стал свидетелем того, чего не должно было произойти.

Да, история начала-таки движение по новому сценарию, но с маниакальным упорством не желала сворачивать с генерального курса. Антон знал, что сегодня на реке Ялу японские войска начали боевые действия против сухопутных сил. А вскоре, убедившись в недееспособности русского морского командования, японский флот должен был приступить к десантной операции у Бицзиво. Оставшись в живых, Макаров должен был активно противодействовать этому, однако произошло нечто из ряда вон. Русские все же не могли сколь-нибудь активно помешать этому. Теперь в море могли выйти только эсминцы, лишенные какой-либо поддержки. Броненосцам и крейсерам выход с внутреннего рейда на ближайшие пару недель был заказан. И это при самых оптимистических раскладах.

– Черт. Этого не может быть, – выйдя из оцепенения первым, проговорил Звонарев.

– Может, Сережа, – ворочая желваками, сквозь зубы процедил Песчанин. – Похоже, пора мне возвращаться во Владивосток, потому как еще немного – и такой возможности уже не будет. Но сначала…

– Мальчишка!!! Да как вы посмели!!! – Борода торчком, словно бивни боевого слона, усы вздыблены, куда самому разлихому казаку, галстук висит несуразной тряпицей, ворот рубахи распахнут от резкого рывка – видать, крепко сперло дыхание.

А что, вполне объяснимая реакция. Ну а как прикажете реагировать, если вы испытываете острую нехватку в эсминцах, буквально пылинки с них сдуваете, несете потери и не имеете возможности хоть как-то их восполнить? Если вам элементарно не хватает сил для организации систематического траления, а тут выясняется, что где-то в загашнике имеются еще восемь миноносцев, вполне боеспособных, и не просто боеспособных, а самых настоящих ночных охотников, но от вас их упорно скрывали! И это на фоне того, что вся ваша эскадра, до последнего крейсера, сейчас заперта на внутреннем рейде порта и не имеет никакой возможности его покинуть. При всем при этом идет война. Вам надлежит противодействовать высадке вражеской армии на побережье Квантуна, но вы не имеете для этого никакой возможности. Миноносцы и канонерки худо-бедно еще смогут выйти в море, но не с ними же вести войну, в самом-то деле. Конечно, для прославленного флотоводца и признанного авторитета в морской тактике и командующего эскадрой все это не должно являться причиной, чтобы потерять над собой контроль. В конце концов, имея боевой опыт, вы умеете держать в руках свои эмоции. А если все это наваливается разом? В один день?

– Ваше превосходительство, я попросил бы вас сдерживаться, – холодно бросил Песчанин.

– … – Макаров только хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, опешив от такой отповеди.

– Я не вижу причин для подобной реакции. Да, я скрыл, что корабли вполне боеспособны. Вы видите в этом преступление? Я – нет. В конце концов, они предлагались военно-морскому ведомству, и от них отмахнулись. Не моя вина в том, что в Порт-Артуре не было сосредоточено необходимого количества кораблей. Не я бездарно проспал атаку японских миноносцев и позволил нанести тяжелые потери в первые же минуты войны. Не я держал корабли в нейтральных портах, которые на деле оказались нейтральными только номинально. Это корабли концерна, и построены они на деньги, которые никоим образом не принадлежат казне. Я понимаю, в каком сейчас вы положении, но попросил бы не перебрасывать с больной головы на здоровую. Как видите, едва мне стало известно о том, что рейд способны покинуть только легкие силы, я пришел и обо всем честно рассказал. Хотя убейте меня, не знаю, стоило ли это делать.

Макаров резко сел в кресло и, откинувшись на спинку, с минуту сидел не шевелясь. Не в его принципах было сносить подобные высказывания, а уж тем более от малознакомых людей. Но с другой стороны… А чего это он так взъярился? Понятно, что трудный день. Понятно, что все планы летят прахом. Понятно, что теперь у Того развязаны руки и он немедленно предпримет десантную операцию. Но так срываться… Нужно успокоиться. В конце концов, этот делец ни в чем не виноват. Он вложил в эти корабли немалые деньги, и ему вовсе не блажит, чтобы у него их попросту реквизировали. Всему есть причины.

– Вас не затруднит еще раз повторить то, что вы сказали относительно этих кораблей? Нет, не так. Назовите наконец их истинные характеристики, черт вас дери!

– С удовольствием, – мягко улыбнувшись, ответил Антон. По всему видно, буря миновала и намечался конструктивный разговор. Это хорошо – он боялся, что сам сорвется, так как уже начал закипать, горя праведным гневом. – Итак, миноносцы класса «Росич»…

Он говорил спокойно и обстоятельно, стараясь ничего не упустить и не повторяться, высказываясь четко и лаконично. Сейчас не та ситуация, чтобы разводить воду. Буря-то утихла, но нужно было еще какое-то время, чтобы улеглась последняя волна. По мере рассказа Макаров привел в порядок мундир, огладил усы и бороду, менее чем за минуту превратившись опять в выдержанного и рассудительного командующего эскадрой. Наконец доклад был окончен. Понятно, что Антон не был его подчиненным, но сухие характеристики уж больно походили именно на доклад. Песчанин выжидательно посмотрел на Степана Осиповича.

– Итак, в акватории завода сейчас имеются восемь миноносцев, а девятый стоит вмерзшим во льды Охотского моря.

– Не совсем так, ваше превосходительство.

– Бросьте, вы не на службе, обращайтесь ко мне по имени-отчеству. И еще. Прошу прощения за то, что сорвался. Нервы, знаете ли.

– Я все понимаю, Степан Осипович, и уверяю вас, предвидел подобную реакцию.

– Итак. Как понимать ваши слова?

– Дело в том, что практически полностью готовы только четыре миноносца, и только два из них прошли ходовые испытания, два закончены, но никаких ходовых испытаний не проходили. Остальные четыре будут готовы для ввода в строй в течение месяца. На готовых «росичах» пока не установлено вооружение. Однако оно уже на заводе и может быть установлено в ближайшую неделю. Необходимо время для сборки орудий. Минные аппараты будут смонтированы в ближайшие четыре дня. К сожалению, не хватает людей. Но один миноносец мы можем подготовить уже в течение суток. К сожалению, по большому счету это и все, что реально сможет получить эскадра.

– Вот только что было восемь – и на выходе один.

– Дело в том, что на «росичах» установлено специфическое оборудование, и без специалистов использовать его невозможно. Я говорю в первую очередь о турбинистах и акустиках. Все остальное освоить нетрудно, а в радио просто отпадает необходимость, так как оно несовместимо с вашими искровыми телеграфами. Если турбинистов худо-бедно еще можно подготовить в сжатые сроки, то с акустиками этот номер никак не пройдет. Для овладения этой специальностью нужен как минимум год и музыкальный слух.

– Ничего не понимаю. Но ведь и без акустиков их можно использовать?

– Можно, но тогда уж они не будут ночными охотниками, а превратятся в обычные миноносцы, впрочем, где-то даже будут проигрывать им, так как имеют неподвижные носовые аппараты. Одним словом, сейчас в Артуре имеется команда только для одного миноносца, но они специалисты, которые могут использовать возможности корабля по максимуму, вот только командир не имеет боевого опыта.

– А имеющие боевой опыт командиры не имеют понятия, как обращаться с новым кораблем. Блестяще.

– Я этого не говорил. Так уж сложилось, что сейчас здесь находятся сразу два человека, способных вести в бой этот миноносец. Один – это я. Конечно, я не имею боевого опыта, но боевой потенциал миноносца мне знаком лучше, чем кому бы то ни было. Всю прошлую навигацию в Охотском море я гонял «Росича» в хвост и в гриву, выжимая из него все, на что он способен. Сейчас миноносец имеет полный штат, от турбинистов до артиллеристов, и их подготовка ничуть не уступит подготовке личного состава на эскадре, а скорее, даже превзойдет. Денег на подготовку мы не жалели. Второй – Науменко. – «Света меня со свету сживет, и с Верой Ивановной, похоже, отношения испортятся напрочь, ну да потерявши голову по волосам не плачут». – Петр Афанасьевич принимал непосредственное участие в его проектировании – другое дело, что мы скрыли от него, какова будет настоящая силовая установка, не знал он и о гидрофонах: все же секретная разработка. Но наездник из него получится великолепный, все же чего он не знает, быстро постигнет благодаря сегодняшнему капитану Панину. Остается только доукомплектовать экипаж комендорами и минерами – и одна боевая единица у вас в наличии.

– Иными словами, вы предлагаете использовать только один корабль вместо четырех. Но каков смысл в постройке такого количества кораблей, если специалистов и так и эдак не будет?

– А вот этого я не говорил. Специалисты есть, и весьма хорошо подготовленные.

– Дайте-ка я догадаюсь. Они находятся в Магадане.

– Мы предполагали, что война начнется неизбежно, но даже не думали о том, что так скоро. – Лгать, только лгать. Не говорить же всей правды – эдак и до психушки недалеко. – Оттого и серия не закончена, и специалисты отрезаны ледяными торосами. В этом году мы предполагали перебраться в Артур, в Магадане должен был оставаться только головной «Росич», и с началом войны тут же представить готовый дивизион эсминцев в распоряжение флота. Такая скрытность обусловлена тем, что «росичи» должны были как снежный ком свалиться на голову японцев. К тому же новая установка беспроволочного телеграфа позволяет поддерживать связь на качественно новой высоте, а это совершенно иной уровень взаимодействия.

– Не такой уж и снежный ком. Они ведь могут действовать только в прибрежной полосе, в непосредственной близости от базы.

– И это говорит автор проекта «Великий князь Константин»? – Песчанин имел в виду то обстоятельство, что в русско-турецкую войну, служа на Черном море и командуя этим кораблем, Макаров был автором идеи корабля-матки, который доставлял минные катера в район боевых действий, спускал их на воду, а затем, после выполнения задания, вновь брал их на борт и уводил оттуда. Малым катерам ни за что было не осилить больших расстояний, а вот так – вполне возможно, мало того – был и положительный результат.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что мы основательно готовились к предстоящей войне. Я хочу сказать, что вместе с «Росичем» во льдах Охотского моря, скрытая от глаз, находится матка этих миноносцев. Конечно, «Чукотка» неспособна поднять на борт миноносцы, но этого и не требуется. Они имеют достаточную мореходность, чтобы самостоятельно перемещаться по морям. «Чукотка» имеет на своем борту достаточный запас топлива, в походных условиях она способна одновременно осуществлять заправку мазутом сразу четырех эсминцев и несет достаточно большой запас топлива, самодвижущихся мин, мин заграждения, продовольствия, пресной воды и всего остального. Это база для миноносцев в открытом море, где предусмотрены также и условия для отдыха экипажей. Вы понимаете, насколько может это оказаться важным в условиях настоящей войны? Простите, задал глупый вопрос: кому, как не вам, понимать это. К тому же «Чукотка» также имеет нефтяное отопление, а следовательно, не дает демаскирующего дымного шлейфа. Да, я скрывал эти корабли, но представьте, каков был бы эффект от их появления на коммуникациях Японии. Не только в Цусимском проливе, но и на восточном побережье Японской империи.

– Нескромный вопрос. А как вы планировали вступить в бой – ведь вы хотели начать именно с демонстрации? Как вы собирались избежать обвинения в пиратстве?

– А для чего одному из предприимчивых магнатов Дальнего Востока поступать на службу в управление государственных имуществ на должность промыслового надзирателя и дарить этому управлению миноносец? В случае войны в Магадане было бы создано ополчение, оно, наверное, уже и создано, а «Росич» вошел бы в его состав, я же официально являюсь его капитаном.

– Вы – авантюрист.

– Есть такое дело.

От разгневанного адмирала не осталось и следа. Сейчас перед Песчаниным находился холодный и расчетливый флотоводец, который полностью ушел в свои мысли. Макаров поднялся из кресла и стал медленно прохаживаться по своей каюте, что-то прикидывая и беззвучно шевеля губами, вероятно ведя сам с собой какой-то диалог. Наконец он остановился посреди каюты и, уставившись в какую-то одному ему видимую точку, зло улыбнулся. Ох и не завидовал Антон тому, кому эта улыбка адресовалась.

– Антон Сергеевич, вы не откажетесь от призыва на флот?

– Но…

– Формальности – это моя забота, никоим образом вас не касающаяся.

– Но…

– Я не собираюсь держать вас в Охотском море. Вернее, я понятия не имею, где вы будете находиться, может, и в Охотском море тоже, но уж активного участия в боевых операциях вам не избежать.

– Готов! – тут же выпалил Антон, не веря в происходящее.

– Итак, мы имеем девять вымпелов и три командира. Нужны еще шесть командиров и двадцать четыре офицера. Не говоря об экипажах.

– Простите, если я правильно понимаю…

– Вы все верно понимаете. Да, мы сейчас в тяжелой ситуации, но один миноносец погоды не сделает, не сделают и четыре неполноценных, а вот раскрыться раньше времени мы рискуем. Не надо знать его превосходительству вице-адмиралу Того о моих планах раньше времени. Этот тур остался за ним, но партия еще не окончена. Если вам все это время удавалось сохранить секретность, думаю, и в будущем это будет возможно?

– Несомненно.

– Великолепно. Помните тот наш разговор о переделке минных аппаратов на миноносцах?

– Да, помню.

– Так вот этого не будет. Более того, не будет и переделки мин. Ничего, мы ведь собирались воевать с тем оружием, что у нас было, вот и повоюем. Не нужно Того знать о наших новых возможностях. Пока не время. Вы получите для переделки все самодвижущиеся мины с броненосцев, а также все запасные мины с крейсеров. Также с броненосцев вам будут переданы минные аппараты.

– Гхм.

– Вы что-то хотите сказать?

– Дело в том, что не далее как вчера вечером прибыл состав, которым были доставлены все минные аппараты для «росичей», самодвижущиеся мины в количестве ста штук и необходимая артиллерия.

– Великолепно. Мины уже переделаны?

– Нет. Как и артиллерия. Мы решили применить новые замки, которые позволят увеличить скорострельность.

– У вас будет на это время. Вернее, не у вас, а у заводского начальства. Потому что вы отправляетесь в Магадан. Как, сумеете доставить «Росича» и матку?

– Да легко.

– Вот и хорошо. Но работы по модернизации мин придется ускорить максимально. Они пригодятся не только для ваших «росичей», но и для эскадры в целом.

– А кто будет командовать отрядом? – уже понимая, куда клонит Макаров, не удержался и спросил Антон.

– Мало что вы авантюрист, так вас еще и амбиции через край перехлестывают.

– Я… Да я… Да у меня и в мыслях…

– Ну-ну, чего вы начали вдруг заикаться. У меня в мыслях тоже не было. Петру Афанасьевичу уже давно пора вырасти, а вот на пенсию пока рановато. Как, будете служить под началом у тестя?

– А куда я денусь.

– Я даю вам сроку до первого июня. В этот день матка и головной «Росич» должны быть в Артуре. А мы пока займемся подготовкой офицеров и остальных экипажей. Господи, дай только все сохранить в тайне. И запомните: тишком, бочком, не ввязываясь ни в какие приключения. На подходе к Артуру свяжетесь по радио. Какова дистанция связи у ваших радиостанций?

– В телеграфном режиме сто миль, в телефонном – двадцать.

– Что значит «в телефонном»?

– Я ведь говорил, что это качественно новый уровень беспроволочного телеграфа. При помощи этого радио можно просто разговаривать друг с другом, как по телефону. Понимаю, что вам хотелось бы заполучить эти аппараты на эскадру, – поймав взгляд Макарова, поспешил возразить Песчанин, – но дело в том, что система пока несовершенна, а потому от сотрясений, вызванных, скажем, попаданием снаряда, вполне может выйти из строя. А потом, они изначально предназначались для ночных охотников, для маневренного боя с быстро меняющейся обстановкой.

– Хорошо. Убедили. Итак, выйдете на связь и сообщите о вашем подходе, вас непременно встретят. Не смотрите на меня так – я в лепешку расшибусь, пойду на любое преступление, но освобожу проход в самые сжатые сроки, какие только возможны. Но только боюсь, что к тому моменту Порт-Артур уже будет отрезан от России. Все. Улаживайте здесь ваши дела – и в путь. Чтобы завтра уже вас здесь не было. И еще. Как только сообщение Артура с Россией прервется, представитель концерна должен будет предъявить мне всю необходимую документацию на приобретение всего того, что будет использовано флотом. Я, конечно, не военно-морское ведомство, но при особых условиях имею кое на что право. Не хочу, знаете ли, чтобы вы понесли невосполнимые убытки.

Вот так и закончился этот разговор, столь негативно начавшийся для Песчанина. Антон еще только садился в катер, на котором прибыл на «Аскольд», где держал свой флаг адмирал, а по трапу уже сбегал адъютант, который, вскочив на палубу адмиральского катера, тут же приказал рулить в минную гавань. Ага. Не иначе как понесся за Науменко. «Страшного» уже спустили на воду, но ремонтные работы все еще продолжались, и Петр Афанасьевич почти все время проводил на его борту. К тому же бо́льшая часть команды была из экипажа, людей нужно было учить, несмотря на продолжающиеся ремонтные работы, так как, когда они будут закончены, придется вновь выходить на боевое дежурство.

– Здравствуйте, Петр Афанасьевич.

– Здравия желаю, ваше превосходительство.

– Вы, наверное, гадаете, по какой такой надобности могли понадобиться начальству, от которого предпочитаете держаться подальше, да еще и столь срочно?

– Есть немного. Признаться, забот в настоящий момент у меня хватает. Ремонт на «Страшном» уже практически закончен, команда назначена, и сейчас горячая пора, нужно сколачивать людей.

– А что, Петр Афанасьевич, по окончании войны вы, вероятно, собрались на пенсию?

– Так возраст уже.

– По-моему, это будет ошибкой для флота – терять такого офицера, а потому мне кажется, вам пора бы уже и расти.

– Ну тут уж от меня ничего не зависит.

– Отчего же. Значит, так. Сегодня же сдадите «Страшного» Малееву – по-моему, вполне дозрел. Вас я назначаю командовать новым миноносцем, мало того – предлагаю на выбор любой из восьми. – В глазах старого боевого товарища Степан Осипович увидел огонек понимания. – Вы все верно поняли. Я принял решение о закупке кораблей у концерна. Как только нас отрежут от России… – Сказав последнее, Макаров как-то посмурнел. Вот сколько раз за сегодня он говорил об этом – и каждый раз не сомневался в правоте своих слов, а осознание этого как неизбежного пришло только сейчас. – …Ваш зять оказался еще тем прохиндеем. «Росич» в прошлую навигацию прошел всесторонние испытания и проявил себя в высшей степени хорошо. Все выявленные недостатки учтены при постройке серии, так что особых проблем возникнуть не должно. Во всяком случае, с теми двумя, что прошли испытания, проблем не возникло. Как, довольны, что будете ходить на своем детище?

– Не скрою, доволен.

– Вот и замечательно. Но есть одно «но». Сейчас готовы только четыре миноносца, примерно через месяц будут готовы еще четыре, но информация эта секретная. Вас я назначаю командиром истребительного отряда. Начинайте подбирать офицеров. Берите всех, кого посчитаете нужным, никто никому препятствий чинить не будет. Единственное условие – все они должны быть добровольцами.

– Предполагается горячее дельце?

– Очень горячее. Настолько горячее, что, надеюсь, у Того волосы на голове зашевелятся, вместе с Микадо. Ваша задача в настоящий момент – подготовка экипажей, учеба, учеба и еще раз учеба. Если и случатся выходы в море, то только для учений. Как все это организовать, чтобы не привлекать внимания, представители концерна знают прекрасно – столько времени всех за нос водили. – Это уже с налетом сожаления.

А кому понравится узнать, что его обвели вокруг пальца? С другой стороны, он уже отдавал себе отчет в необходимости этого. Передай концерн свои корабли флоту, смогли бы их использовать с должной эффективностью? Сомнительно. Чего греха таить, даже в себе он сомневался – ведь когда еще матку вырвут из ледового плена, а миноносцы нужны были всегда, так долго ждать не был готов даже он. Сейчас ситуация отличалась тем, что, пока будут подготовлены экипажи, в Артур уже прибудут готовые специалисты, так что нечего было пороть горячку. Правда, это отнюдь не умаляло необходимости готовить кадры: война – она и есть война, а потому предстояла их естественная убыль в результате ранений и, чего уж, гибели. Трудно рассуждать о людях как о цифрах в статистических отчетах, но иначе командиру нельзя. Свихнешься. Или не сможешь отдать в нужное время нужный приказ.

– Может, все же повременим, Степан Осипович? Время сейчас горячее, каждый миноносец на счету. Я думаю, без потерь никак не обойдется, а у нас всего-то двадцать вымпелов.

– Это уже не ваша забота, Петр Афанасьевич. Для вас все это осталось в прошлом, сегодня вы должны заботиться только об укомплектовании отряда и подготовке личного состава. Отправляйтесь к своему дражайшему зятю – кстати, с сегодняшнего дня ему присваивается звание прапорщика и он поступает на службу, – с ним определитесь, сколько и каких именно специалистов не хватает. Не затягивайте, забот у него много, а времени остается все меньше и меньше, и уже завтра предстоит дальний путь.

– Вы хотя бы намекнуть можете, что именно планируете?

– Глубокий рейд по японским морским коммуникациям. Уничтожение максимального количества транспортов, а случится – и боевых кораблей. Но это уже будете решать вы, как и то, где именно и каким образом действовать.

– Но для этого нужна матка. Запас хода у миноносцев куда как скромен – и тысячи миль не наберется, по проекту было восемьсот, – а там что они еще намудрили, неизвестно, но все одно не больше тысячи.

– Есть матка. Причем отопление котлов тоже нефтяное, что будет способствовать маскировке. Ох и не завидую я японцам. Эти красавцы, оказывается, выдают при полной загрузке тридцать пять узлов, да за вами никто просто не сумеет угнаться. Все, Петр Афанасьевич, можете приступать к работе.

– Разрешите, ваше превосходительство… – В каюту вошел средних лет лейтенант, высокого роста, стройного телосложения, так и просящийся на плакат с агитацией в пользу флота. Глядя на него, тут же начинаешь понимать, что именно таким и должен быть настоящий морской офицер: просто картинка. Многие, столь подчеркнуто выступающие образцом для подражания, на деле оказываются пустышками, но за два месяца Макаров успел хорошо узнать своего флаг-офицера: Дукельский был именно тем, за кого его безошибочно принимали, – знающим и толковым офицером.

– Да.

– Прибыли капитаны второго ранга Бубнов и Елисеев.

– Пусть проходят. Петр Афанасьевич, если у вас пока нет вопросов, можете идти. Господа, – это уже к появившимся кавторангам, командирам отрядов миноносцев. – Сложившаяся ситуация вам известна. Назвать ее рядовой не могу, но идет война, и от просчетов и случайностей никто не застрахован. Что имело место, трагическая случайность или злая воля, мы еще разберемся, но в настоящий момент приходится думать несколько об ином. Итак, вся наша эскадра до последнего крейсера заперта на внутреннем рейде. В море способны выйти только ваши миноносцы и канонерки. Соответственно задачи значительно расширяются. Канонерки взваливают на себя основной груз по обеспечению безопасности прохода. Насколько показывает практика, малые калибры не могут в достаточной мере эффективно способствовать их остановке. Крейсеры заперты, так что остаются канонерки. На месте адмирала Того я непременно постарался бы развить успех и закупорить проход еще сильнее. Каждую ночь на дежурство будут выходить четыре миноносца и все четыре канонерки. В случае появления брандеров миноносцам не размениваться на бесполезный артиллерийский огонь, если только не для подавления огня с брандеров. Приказываю использовать мины.

– Дороговатое удовольствие, – с сомнением высказался Бубнов.

– Не дороже возможности эскадры беспрепятственно выходить в море, – отмахнулся от подобного высказывания Макаров.

– Ваше превосходительство, неплохо было бы наладить дополнительное освещение.

– С броненосцев будут сняты наиболее мощные прожекторы и установлены на берегу, необходимые распоряжения я уже отдал, так что в ближайшие сутки на берегу появится еще несколько прожекторов. Это то, что касается прохода. Теперь самое главное. Миноносцы каждую ночь будут выходить в море для производства поиска десантных судов противника. Уверен, что японцы в самое ближайшее время предпримут десантную операцию. Сохранять осторожность, стараться избегать столкновений с военными кораблями, ваша задача будет – в первую очередь транспорты. Еще до высадки нанести как можно бо́льшие потери, лишить армию столь необходимого им военного и огневого снаряжения – вот первоочередная задача. С эскадрой Того мы еще посчитаемся.

Глава 5. Бой за проход.

«Фью-у-у-у… Бых-ш-ш!!!» – Белопенный водяной столб взметнулся на многометровую высоту и, достигнув своего пика, с гулким шипением опал, большая волна устремилась от центра взрыва и без труда достигла скалистого берега, жадно его лизнув.

«Фью-у-у-у… Бабах!!!» – взметнулся черный султан, разбросав по сторонам тонны земли и раздробившегося камня и укутав окружающее пространство густым пылевым облаком, и также опал.

Обстрел назвать эффективным никак нельзя, но со своей задачей он справляется. Русские баржи поспешно начинают отходить, чтобы укрыться за возвышенностью Тигрового хвоста. Она здесь не так высока, и в принципе их могут достать и там, но, как только плавсредства отходят от затопленного парохода, правый борт которого выступает из воды, обстрел тут же прекращается. Основная цель достигнута: операция по подъему затонувшего судна прервана, а большего и не надо.

Нет никакого смысла разбрасывать драгоценные снаряды и лишний раз подставляться под русские выстрелы. Японцы движутся вне зоны действия береговых батарей, что весьма удивительно, – выходит, сведения о дальнобойности их орудий были неточными: даже самая дальнобойная после переделки орудийных лафетов батарея Электрического Утеса неспособна до них добить. Макарову нечего противопоставить противнику, кроме восьми орудий «Пересвета» и «Полтавы», но за все время им так и не удалось добиться ни одного попадания: что поделать, дистанция для прицельного огня просто запредельная, во всяком случае в настоящее время. Можно взять под накрытие какую-то площадь, что вполне устраивает японцев, да еще и при взрывающихся от удара о воду фугасах, и абсолютно не годится для русских, коим нужно обязательно добиться прямого попадания, так как русские взрыватели при падении в воду попросту не срабатывают.

Работы сорваны. Спасательная команда прекратила свою работу, теперь можно и отойти. Как ни мала возможность схлопотать русский фугас, но она все же есть. Броненосцы отворачивают и начинают отходить, вскоре они уже вне досягаемости русских кораблей.

Два японских броненосца в сопровождении трех крейсеров и четырех эсминцев спокойно лежат в дрейфе. Не могут до них добросить свои снаряды и русские броненосцы, а потому вновь наступает тишина. Помешать наглым япошкам ничем нельзя. Оставалось только скрипеть зубами и кипеть от бессильной злобы. Так как стоило только попытаться возобновить работы, броненосцы противника тут же приходили в движение, описывая эллипс, и все повторялось. Пробовали ставить дымовую завесу, но безуспешно. Координаты им известны, а потому они тут же принимались обстреливать участок с затонувшим «Бывалым», и при этом эффективность обстрела не больно-то и страдала. Предприняли попытку ставить ложную завесу, чтобы вынудить противника напрасно бросать снаряды, но японцы не скупились, правда, при этом бросали снаряды пореже, но от этого возможность потерь совсем не уменьшалась. Однажды они даже умудрились положить снаряд рядом с баржей – понятно, что не попали, баржа получила некоторые повреждения, но много ли вреда ей причинят осколки, а вот среди команды чуть не половина получила ранения различной тяжести, из них двое водолазов. Не так много специалистов, чтобы подставлять их по-дурному.

Вот уже четвертые сутки на траверз Порт-Артура подходят подобные отряды, чтобы воспрепятствовать работам по освобождению фарватера. Всегда действуют одинаково. Впереди идут миноносцы и, если замечают, что спасательные работы еще ведутся, передают сигнал на броненосцы. Те изменяют курс, и когда перед ними открывается вид на проход – тот уже в зоне обстрела. После этого отходят к крейсерам, всегда держащимся в сторонке, там же ложатся в дрейф и миноносцы.

Но не всегда это было так. В течение трех дней ничего не происходило, и моряки усиленно работали над подъемом судна, предпринимая одним им понятные действия. За работой весьма пристально наблюдали как гражданские, так и военные. Все эти дни адмирал Того тоже не бездействовал, проходя парадным строем перед крепостью, дразня Макарова. Вероятно, японский адмирал не терял надежды раззадорить Степана Осиповича, надавить на его самолюбие и выманить его на бой. Время безвозвратно уходило, а к десантной операции все еще не приступили: наличие вполне дееспособной эскадры поблизости от места предполагаемой высадки вносило свои коррективы. Но русские попросту игнорировали японцев. Наконец перед Артуром появился вот такой небольшой отряд. Не иначе как разведка японского генерального штаба наконец сработала и передала сведения флоту.

В первый день, несмотря на появление японцев, русские продолжали работы. Самураям это явно не понравилось, и они начали обстрел. Снаряды давали большой разброс, а потому о прицельной стрельбе говорить было нельзя, но тем не менее определенный квадрат они заваливали своими чемоданами довольно густо. Появились первые раненые, а один из матросов был убит. В конце концов один из снарядов угодил в баржу, затопив еще и ее в довесок к уже покоящемуся на дне фарватера пароходу. Но баржа – это не пароход, с ней можно справиться относительно легко и быстро, а вот работы вокруг «Бывалого» пришлось в срочном порядке сворачивать. «Пересвет» и «Победа» попытались было воспрепятствовать этому безобразию, но безрезультатно: попаданий добиться им так и не удалось, хотя в тот день было выпущено никак не меньше сотни снарядов.

Вот так с тех пор и повелось. Русские производили работы в темное время, а с наступлением рассвета отходили от парохода подальше. Если они мешкали, то броненосцы давали пару выстрелов – мол, не наглейте, мы все видим.

– Ну как, Петр Афанасьевич?

– В яблочко, Сергей Владимирович. Практически тот же маршрут подхода и дрейф на том же месте. И если верить вашим наблюдениям, так уже четвертый день подряд. Один раз – случайность, четыре – это уже статистика. У вас сильно развита интуиция. Я, к примеру, не пришел к этому, а вы в первый же день сразу смекнули.

– Так как? Вы пойдете к Макарову?

– Прямо сейчас и направлюсь.

Звонарев мысленно потер руки. Как только он увидел, что эскадра Того проходит парадным строем перед крепостью, он тут же вспомнил о том, что происходило после гибели Макарова в известной ему истории.

После гибели «Петропавловска» и повреждения «Победы» русская эскадра окончательно заперлась на внутреннем рейде, не пытаясь даже высунуть оттуда нос, хотя ни одна из попыток закупорить проход так и не увенчалась успехом. Японцы, осуществляя блокаду, а возможно провоцируя противника, проходили мимо крепости в кильватерном строю на расстоянии примерно десяти миль от крепости, с маниакальным упорством следуя одним и тем же маршрутом. Русские решили воспользоваться этой оплошностью и выставили минное заграждение поперек курса, которым обычно двигалась эскадра адмирала Того. Не сказать, что данная идея была воспринята командованием с воодушевлением – ведь мины предстояло выставить в нейтральных водах, – но все же добро было получено и мины выставлены. В результате этой операции японский флот в одночасье лишился сразу двух броненосцев.

Здесь ситуация несколько отличалась, так как корабли противника не проходили церемониальным маршем мимо крепости, а, обстреляв при необходимости проход, ложились в дрейф. Но так же с маниакальным упорством придерживались одного и того же маршрута, а дрейфовали в одном и том же месте, сносимые течением, но, подработав машинами, вновь занимали удобную позицию для наблюдения за входным створом.

В первый же день Сергей решил, что, возможно, история может и повториться. Наутро, выкроив свободное время, он прибыл на завод и организовал на гребне склона Тигрового дальномерный пост. Ну как организовал. Принесли дальномер, установили на треноге, благо их прибор с горизонтальной ориентацией был куда более практичен и неприхотлив в использовании, чем существующие образцы. Определили курс противника, аккуратно нанесли его на карту. На третий день наблюдения, когда выяснилось, что Того действует так же, как и в известной ему истории, Сергей уже хотел было направиться к Науменко, но решил повременить и сделать, так сказать, контрольный выстрел. На следующий день действия японцев резко изменились, так как они пришли с меньшими силами и не собирались просто дефилировать мимо крепости, а открыли сосредоточенный огонь по району затопления парохода.

Все надо было начинать сначала. Так как он не мог постоянно находиться здесь – он ведь в первую очередь был приписан к бронепоезду, строительство которого уже подходило к концу, – он оставил дальномерщика, небезызвестного Панина. Который засек еще и отход японцев на закате.

Три дня наблюдений выявили абсолютную тождественность действий японских кораблей как на подходе, так и на отходе. Чем Звонарев остался весьма доволен. Если на минирование нейтральных вод пошел осторожный Витгефт, то Макарову сам бог велел, тем паче что если в известной истории минное заграждение было выставлено на расстоянии в десять миль, то здесь речь шла всего о восьми. Хотя чего уж там, все одно нейтральные воды. Но подобной бяки японцы не ждут и здесь.

Сам отправиться к Макарову Звонарев не мог, но к Науменко обратиться – никаких проблем, а уж он-то вхож к адмиралу. Главное – убедить его в этом. Но убеждать не потребовалось, так как, едва изучив пометки на карте и лично определив положение кораблей, Петр Афанасьевич буквально загорелся этой идеей.

– Петр Афанасьевич, тут еще вот какое дело.

– Да, Сергей Владимирович.

– Я, кажется, понял, как Того сумел в кратчайшие сроки увеличить дальность своей артиллерии. Если я прав, то и нам это не составит особого труда.

– Интересно.

– Все просто. Если подтопить корабль с одного борта или загрузить под завязку бункера с этого борта, перетащив с противоположного, то можно добиться крена, а стало быть, и угол возвышения орудий увеличится, а отсюда и дальность. Вы заметили, что они обстреливают проход только с правого борта? Это лишний раз подтверждает мои догадки.

Нет, Звонарев не был гением, хотя и считался весьма неглупым человеком. Это была не его идея, просто он когда-то увлекался историей – не так, как Антон, но все же. В Первую мировую русский броненосец «Слава» в противостоянии с немецкими дредноутами столкнулся с тем, что немцы могут безнаказанно его обстреливать, так как его орудия не добивали до противника. Тогда командир принял решение подтопить броненосец с одного борта и добился того, что его снаряды также стали доставать немцев. Сергей просто вспомнил об этом, а как это использовать – пусть уж решает Макаров: ему куда лучше известны и конструкция, и характеристики русских кораблей.

Макаров встретил Науменко в своей каюте – ну как встретил, он даже не оторвался от чего-то там, что изучал у себя на столе, а лишь махнул рукой – мол, привет, не отвлекай. Петр Афанасьевич и не стал отвлекать. Через минуту адмирал наконец оторвался от какой-то карты и наконец уделил внимание посетителю.

– Что-то вы в неурочный час, я вас не вызывал – стало быть, что-то случилось?

– Не совсем, Степан Осипович, но все же.

– Я слушаю вас, Петр Афанасьевич.

– Я к вам с предложением немного потрепать японцев.

– Взгляните сюда.

Макаров показал на лежащую на столе карту, и Науменко послушно заглянул в нее. Обидно, но Звонареву не быть автором этой идеи, хотя несомненно он был первым, так как на макаровской карте было только три отметки с маршрутами движения, что свидетельствовало о том, что за наблюдения принялись на день позже, чем Сергей Владимирович, но, как говорится, кто успел, того и тапки.

– Уж не об этом ли вы хотели мне поведать?

– Да, ваше превосходительство, только на моем образце четыре пометки. Однако, как вижу, я несколько припоздал.

– Я тоже, – вздохнув, произнес адмирал. – Видно, старею, не та хватка. Эту карту и свои предложения по минированию представил мне командир «Амура» Иванов.

– Не думаю, что это повод для расстройств.

– Не скажите. Вы вон все рассмотрели, а меня только и хватило, что зубами скрежетать, – вздохнул адмирал.

– Если быть откровенным, то идея не моя. Это Звонарев, друг и компаньон моего зятя, с первого же дня принялся делать измерения.

– Это тот, что подал идею с бронепоездом? – Было заметно, что Макаров сильно приободрился. Да, его обошли на повороте, причем выходит, что дважды, но не его сверстники, а молодежь – молодым вообще свойственны безрассудность и горячность. Вот есть противник, и есть возможность его достать, так чего еще нужно-то? Макаров понимал, что и сам додумался бы до подобного, но все дело в том, что он четко знал: ставить мины в нейтральных водах нельзя, – а потому его мысли и не гуляли в эту сторону. А вот Иванов и Звонарев не заморачивались на эту тему ни минуты.

– Именно он.

– Ну и что вы по этому поводу думаете?

– А что я могу думать, если сам пришел к вам, чтобы озвучить эту идею. Да, связываться с нейтральными водами может выйти накладно, но ведь и японцы не больно-то рефлексировали, когда угрожали нашим кораблям в Чемульпо и Шанхае.

– Вот и я так думаю.

– Какие корабли вы намерены использовать для постановки?

– А разве у меня есть выбор? Разумеется, миноносцы.

– Я спрошу по-другому. Какие миноносцы вы хотите использовать?

– Намекаете на «росичей»?

– Намекаю. Миноносцы для этой цели использовать считаю неразумным: не так много мин они могут нести, а установка весьма медленна. Другое дело «росичи»: на них уже предусмотрены рельсы под якорные мины, как на «Енисее», мины будут поставлены в кратчайшие сроки.

– Не сидится вам на берегу, Петр Афанасьевич. Нет, «росичей» я выставлять напоказ не стану, даже в Порт-Артуре. Незачем о них знать раньше времени, а здесь японских шпионов все еще хватает. А вот провести операцию по минированию – это сам бог велел.

– Степан Осипович, вы, конечно, простите, но, признаться, отсиживаться в тылу, когда у отрядов Елисеева и Бубнова не осталось никаких сил, мне совесть не позволяет. За последнюю неделю они уже потеряли два миноносца, четыре ушли в ремонт, практически все корабли имеют те или иные повреждения. Я понимаю, вы хотите нанести внезапный удар по японским коммуникациям, но ситуация складывается таким образом, что мы, по сути, лишены какого бы то ни было выбора.

В словах Науменко был резон. Сейчас на плечи миноносников лег такой груз, что им в одиночку, без прикрытия и надежды на помощь приходилось отдуваться за всю эскадру. Каждую ночь миноносцы выходили в море, прокрадывались сквозь блокирующую линию японских миноносцев, придерживаясь береговой линии. Держаться близ побережья, изобилующего мелями и подводными скалами, было очень опасно, оттого все и старались держаться мористее: как таковые, эти места не были хорошо знакомы русским морякам. Опять сказывалась тяга командования к экономии как угля, так и ресурса кораблей: как следствие – редкие выходы в море и самое поверхностное знание морской обстановки. Но как выяснилось, концерн позаботился и об этом. Карты, переданные в свое время на «Страшный», отличались просто невероятной точностью, во всяком случае в отличие от тех, что были у русских моряков. Как? Когда? Для чего? Все эти вопросы не имели ответа, а Песчанин только улыбаясь отшучивался – мол, не зря ведь, вот и ладушки. А потом без зазрения совести огласил свою цену за комплекты новых карт.

Так вот, Макаров установил на двух эсминцах, на которых ходили командиры отрядов, по гирокомпасу, снабдил миноносников комплектами карт – и они очертя голову бросились бороздить прибрежные воды, без труда минуя блокаду. Японцы излишне приближаться к берегу все же опасались.

За эти несколько дней легкокрылые вестники смерти успели набросать мин в предполагаемых местах высадки десанта. Однажды даже атаковали конвой японских транспортов, сумев потопить три из них, один повредить, – он все же остался на плаву достаточное время, чтобы выброситься на мель. Не обошлось и без боя с кораблями охранения, результатом которого стала гибель одного миноносца и повреждение еще нескольких, четыре пострадали весьма серьезно – их сейчас в скором порядке ремонтировали, два из них к утру должны были встать в строй. Погиб и еще один миноносец, но произошло это не в бою. Ночью он потерял ведущего и двигался самостоятельно – то ли подвела девиация, то ли течение не было учтено в должной мере, но он наскочил на скалу. Команда покинула корабль, а сам он был взорван.

– Все это эмоции, не имеющие к делу никакого отношения. Я понимаю, что вам не терпится вступить в бой, и морально вы чувствуете вину перед остальными. Но что вы имеете? Один корабль с подготовленным экипажем, и это все. Каков прок от использования вашего миноносца, кроме как засветить его перед противником? А я сомневаюсь, что концерну удалось настолько качественно скрыть всю информацию, что японцам ничего не известно о строительстве кораблей. Наоборот, они о них прекрасно осведомлены, но также знают и то, что концерн с ними сел в лужу. Ваш отряд – это козырь в моем рукаве, и я его разыграю только тогда, когда буду к этому готов, когда вы будете к этому готовы.

– Ваше превосходительство, в случае подрыва на минах хотя бы одного корабля нужно будет как-то развить успех, необходима минная атака, дабы противник потерял хотя бы один корабль.

– Разумеется, я не собираюсь стоять в сторонке и наблюдать за происходящим. Все наличные силы будут выведены в море и укроются за Лаотяшанем. Как только и если только японцы наскочат на мины, миноносцы и канонерки устремятся в атаку.

– Канонерки?

– Понимаю, скорость у них такова, что эпитета «устремятся» к ним никак не отнесешь, но все же будем надеяться, что уж тринадцать узлов они худо-бедно дадут, а значит, меньше чем через десять минут будут на дистанции открытия огня. Отправлять шестнадцать миноносцев против двух броненосцев, трех крейсеров и четырех миноносцев без поддержки – не очень хорошая мысль.

– По-моему, выдвигать в атаку весь подвижной состав – не очень хорошая мысль.

– Отчего же?

– Случись тяжелый бой, а это, скорее всего, неизбежно, нашим кораблям не выстоять в подобном противостоянии. Нет, отправить миноносцы, конечно, имеет смысл, но только их, без поддержки канонерок, – те слишком медлительны и, случись повреждения, вообще будут двигаться со скоростью прогулочного шага.

– Повторяю, атаку миноносцев необходимо будет прикрыть, а кроме канонерок, сделать это некому. Есть еще «Пересвет» и «Полтава» – они, разумеется, тоже не будут отмалчиваться, но на эффективность их огня рассчитывать не приходится, хотя и сбрасывать со счетов тоже не стоит.

– Может, хотя бы новые мины использовать – все же двадцать два кабельтова…

– Нет. Мины будут старого образца. – Макаров упрямо сжал губы в тонкую линию. Он прекрасно осознавал, какому риску подвергает свои корабли, но, как видно, отступаться не собирался.

Науменко никак не хотел соглашаться с Макаровым по поводу участия в предстоящем бою канонерок. В конце концов, они были практически единственными, кто нес вахту по охране похода, в их ценности в предстоящем деле он сильно сомневался, как, впрочем, и сам адмирал, но тот не видел иного выхода. А ведь выход-то есть!

– Степан Осипович, Звонарев высказал одно предположение. Он считает, что внезапно возникшая дальнобойность японских броненосцев объясняется тем, что они подтопили свои корабли с одного борта.

– Как-как? Господи, как же все просто! Я уже было уверился в том, что мы попросту не обладаем всей информацией о кораблях противника, а ларчик-то просто открывался… – Адмирал задумался на некоторое время, прошелся по каюте, затем, резко остановившись, посмотрел на Науменко: – Нет, все же пора нам на свалку. В который раз мне уже утирают нос молодые. Двадцать восемь орудий – это уже не восемь.

Рассвет как по заказу выдался хмурым и туманным, хотя на море не было никакого волнения. Русские миноносцы призрачными тенями скользнули на внешний рейд и взяли курс на юг, туда, где обычно проходили японские корабли. Время было подобрано удачно: несущие дежурство ночью миноносцы уже сошли с блокирующей линии, броненосцы и крейсеры еще не подошли. Туман не был сплошным, стелясь над морем рваными полосами, снижая видимость порой до нулевой, но все указывало на то, что он не продержится достаточно долго и уже часа через три должен истаять. Этого времени было вполне достаточно. Операцией по установке мин был назначен командовать Иванов – в конце концов, чья идея, – который сильно нервничал. Задача была поставлена весьма серьезная, а выполнение усложнялось тем, что в постановке участвовали сразу несколько кораблей, – будь здесь его «Амур», трудностей не было бы никаких, а так…

Мины выставляли в одну нитку на расстоянии двадцати метров друг от друга, при этом охватывая место дрейфа дугой, в форме скругленной в углу буквы «Г», открытой частью в сторону крепости. Как только один миноносец завершал постановку, эстафету тут же принимал следующий, разгрузившийся отваливал в сторону, а его место занимал другой. Так эта карусель и продолжалась, пока не была выставлена сотня мин. Получился своеобразный выложенный минами угол. Конечно, дорогое удовольствие, но, с другой стороны, если минная засада удастся, то веселье обещает быть знатным.

Закончив с постановкой, миноносцы начали оттягиваться в западном направлении, чтобы укрыться за Лаотяшанем, куда уже направлялись миноносцы, не участвовавшие в устройстве минного заграждения. Здесь в полном безвестии им предстояло ожидать развития событий.

Мысли, догадки, небывалое нервное напряжение. Челюсти сжаты, скулы сводит так, что кажется, будто их скрутило в тугой узел, руки живут собственной жизнью, то теребя и оправляя мундир, хотя в этом нет никакой надобности, то извлекая платочек и, помусолив его, возвращая на место, многие утирают пот – странно, вроде и не жарко, – иные нервно курят, управляясь с папиросой в несколько нервных и глубоких затяжек. Одним словом, состояние у всех взвинченное. Матросы посматривают на офицеров, бледные как полотно, – они прекрасно осознают, что происходит: у командиров нервы на пределе, но вид решительный, что внушает уверенность и подчиненным. Кто-то крестится, вознося молитвы едва шевелящимися губами, кто остервенело протирает орудие, словно это какая медяшка и ее непременно нужно надраить до зеркального блеска. Наиболее крепкие деловито проверяют работу механизмов, удовлетворенно кивая – мол, хорошо, – а чего нехорошего-то, если все уже не по разу проверено.

Взгляд на часы. Пора бы уже этим аспидам и появиться. Время, в бога, в душу. Вот азиаты клятые, разве ж можно так издеваться-то над живыми людьми? Положено вам с рассветом выходить на позицию – так и неча приказы нарушать. Или не попали на заграждение? Так чего ж тогда наши молчат! Сообщили бы – мол, так и так, пришлепали япошки, стоят себе и наблюдают, промахнулись мимо мин или не дошли до них. Хуже нет, чем ждать и не ведать, что происходит. Нервы. Все на взводе. А и есть от чего. Атака намечалась самоубийственная. Средь бела дня, да по открытому месту, идти в атаку на броненосцы и крейсеры, не имея прикрытия калибром, в одиночку. Конечно, броненосцы должны поддержать, вот только в ту поддержку не очень-то верилось. Эвон «Пересвет» и «Победа» сколь снарядов извели, и все попусту – ни разу не попали. Миноносцам явно не поздоровится – минимум двадцать минут идти под обстрелом, пока выйдут на дистанцию минной атаки. Одно хотя бы успокаивает: нипочем японцам не успеть побить всех, многие все же прорвутся к ним вплотную, а тогда только держись. Вот только кто будет теми счастливчиками?

Наконец к командиру подходит телеграфист: теперь на всех кораблях установлен беспроволочный телеграф – понятно, что лучшие образцы на броненосцах и крейсерах, а сюда сбагрили что поплоше, но и это уже великое дело. Командир резко отбросил в сторону только что прикуренную папиросу, решительно повел плечами, повертел шеей, звонко хрустнув позвонками:

– Ну наконец-то! Машина, самый полный вперед! Ну что, православные, за веру, царя и отечество!

– Ура-а-а!!!

Пошли.

На Электрическом Утесе, как прозвали защитники крепости береговую батарею номер пятнадцать за находящийся здесь самый мощный прожектор береговой обороны, а соответственно и электрическую станцию, в этот предрассветный час царил ажиотаж. Казалось, все командование эскадрой сосредоточилось сейчас здесь. И чего они тут забыли? Командир батареи капитан Степанов, который мог бесстрашно встать грудью против противника и не раз уже это проделывавший, не терявший головы в самые жуткие и отчаянные минуты, способный не только сам стойко переносить тяготы, но и увлечь за собой людей, при виде большого начальства тут же млел и впадал в тихую панику. Понятно, что командование, по сути, не его, но кто знает, чем все это обернется. Вот и сейчас он сопровождал адмирала Макарова, едва справляясь с внутренней дрожью. Он бы с удовольствием ушел куда подальше, да ведь не получится – как-никак он здесь хозяин и от сопровождения гостей никак не отвертеться.

Макаров довольно споро поднялся по ступеням на саму батарею и размашистым шагом, слегка вразвалочку, что присуще всем морякам, направился к брустверу, за которым открывался вид на морскую гладь. Часовой на батарее при виде адмирала и всей его свиты ничуть не растерялся, а, следуя строго по уставу, принял положение «смирно». Понятно, что пост, и посторонним тут делать неча, но вон он командир батареи, пусть у него штаны преют, а наше дело маленькое. Вот кабы одни – тогда да, а так – ну его к ляду. Как только компания с большими погонами миновала его, часовой повернулся и зашагал к другому флангу батареи: тут уж как-нибудь и без него.

Заняв место, откуда было удобнее всего наблюдать за происходящим, Макаров вскинул к глазам морской бинокль. Представители концерна расстарались с подношением – хороший бинокль, мощный, таких здесь раз-два и обчелся. Как пояснили Степану Осиповичу, линзы закупались в Германии, а уже во Владивостоке из них собирали различные оптические приборы. Вот только сейчас практически ничего не видно. Всю поверхность моря, расстилающуюся перед ним, заволокло рваными полосами тумана, так что особо и не рассмотришь, что там происходит. Впрочем, кое-что рассмотреть удалось: вон группа кораблей приняла вправо от прохода и медленно удаляется на запад вдоль Тигрового полуострова, а вон еще одна, эти движутся на юг. Вот они были – а вот уже их не видно, те словно растаяли в молоке тумана. Вскоре вновь появляются их смутные очертания, но уже подальше, а вот они видны ясно, вырвавшись из очередной белесой полосы, и практически тут же вновь ныряют в молочно-белую стену. Одни пропадают из виду, другие появляются, наконец не видно ни одного корабля.

Двое матросов под командой какого-то прапорщика из флотских весьма сноровисто устанавливают на треноге дальномер новой конструкции. Что это, Степанов знает, понятен ему и принцип работы, но как с ним обращаться, ему неизвестно – он вообще впервые видит этот дальномер. Однако то, что ему известно, внушает к новинке уважение, а натура знающего артиллериста подталкивает получше ознакомиться с прибором. Но не сейчас.

Еще двое прилаживают на треногах еще два каких-то аппарата, они тоже оснащены линзами, и вроде как мощными, вот только непонятно, что это. Над коробом возвышается футляр странной формы, словно внутри скрыто два колеса. Эти аппараты не меньше дальномера привлекают его внимание: тому он хотя бы может дать объяснение, а что это – даже не представляет.

– Гадаете, что бы это могло быть, господин капитан? – озорно улыбается прапорщик.

– Гхм.

– Не надо так тушеваться, человек не может знать все… – А прапорщик, как видно, из гражданских, если сам не тушуется, обращаясь к капитану. – Это кинокамера. Ну синематограф.

– Ясно. Благодарю за разъяснение. А вы, наверное, один из представителей концерна «Росич»? – вдруг догадывается он.

Это объясняет ту раскованность, с которой общается прапорщик: ходили слухи, что учредители концерна призвались на службу, – по-видимому, он один из них.

– Так точно. Прапорщик Звонарев.

– Решили запечатлеть что-то, подобное бою «Варяга»?

– Так и есть.

– Что-то намечается?

Звонарев только неопределенно пожал плечами и, вновь улыбнувшись, скосил глаза на адмирала – мол, я не могу, но если есть охота, то пожалуйте, вот тот, кто ответит на все ваши вопросы. Нет уж, спасибо.

Макаров стоит практически не двигаясь и не отводя от глаз бинокля, хотя рассмотреть толком ничего не получается. Казалось бы, сиди у себя в каюте, займись чем-нибудь, забот-то – полным-полна коробочка. Но нет. Не усидеть. Слишком много поставлено на карту.

– Ваше превосходительство. – Степанов все же нашел в себе смелость обратиться к адмиралу. После доклада там, внизу, у казарм, он не решался произнести больше ни слова.

– Слушаю вас, Николай Иванович. – О как! Нет, понятно, что примерно два месяца назад Макаров посещал батарею, мало того, тогда же им был отдан приказ о передаче на батарею сотни десятидюймовых фугасных снарядов с броненосцев, но вот то, что его помнят по имени-отчеству, Степанова сильно удивило.

– Согласно инструкции при посещении батареи старшими начальниками я обязан доложить по команде.

Ему никак не блажило оказаться между молотом и наковальней: того, что между морским и сухопутным командованием идет беспрестанная грызня, не знал только самый ленивый в Порт-Артуре, как отреагирует на это посещение батареи командование крепостной артиллерией, а главное – начальник Квантунского укрепленного района, было неясно, а потому лучше уж перестраховаться.

Макаров ничего не понимающим взглядом посмотрел на капитана, чем вверг того в оцепенение, наконец командующий флотом полностью вынырнул из своих дум, осмыслил вопрос и, добродушно улыбнувшись офицеру, ответил:

– Бог с вами, Николай Иванович, коли инструкция требует, исполняйте.

В следующую минуту он уже забыл о капитане и вновь прикипел взглядом к морю. Интересно, а что это замыслили морячки? Еще с ночи на батарею поступило сообщение, что на рассвете возможен выход кораблей, но к этому в общем-то уже привыкли. При Степане Осиповиче и броненосцы в гавани не застаивались, что уж говорить о миноносцах. Опять же время у них сейчас горячее: с тех пор как проход заперли, миноносники, считай, и в гавани не бывают – если только днем, для бункеровки или ремонта, – а так все время в море. Но обычно-то они выходили в ночь, а сейчас утро. Что-то будет?

Прошло три часа. Солнце окончательно утвердилось на горизонте, расправившись с последними клочками тумана и залив землю животворным теплом, от промозглости, наблюдавшейся на рассвете, не осталось и следа. Тепло, но не жарко. Хорошо, одним словом.

– Ваше превосходительство, разрешите обратиться. Сигнальщик с крейсера «Новик», матрос Акунин.

Дюжий матрос вытянулся в струнку, буквально поедая адмирала взглядом, но не подобострастие в нем, а только обожание и уважение. Если среди офицеров хватало как сторонников, так и противников беспокойного адмирала, то матросы поголовно его едва не боготворили. Степанов и сам, всегда будучи требовательным, проявлял заботу о нижних чинах: снимая с них стружку, никогда не давал своих подчиненных в обиду, и солдаты его любили, он знал об этом, и это грело душу. Хотя он никогда не ставил себе целью добиться этой самой любви и уважения, просто жил и служил, сообразуясь со своей совестью и своим представлением о чести. Поэтому он легко распознал, что именно переполняет матроса-сигнальщика, с недавнего времени прикомандированного к батарее для связи с флотскими.

Были до того прецеденты, даже с их батареей. Довелось им как-то обстрелять своих же, и что самое примечательное – цель маленькая, скоростная, дело было ночью, но попали. По японцам бы так. Хотя чего уж там, и по японцам били вполне пристойно, считай, каждым залпом под накрытие корабли брали, вот только в последнее время противник предпочитает вне досягаемости береговых батарей находиться. Мозолят глаза до зуда в кулаках, а не достать. Далеко.

– Слушаю тебя, братец. – Макаров старается выглядеть спокойным и уверенным, но видно, что напряжение его не отпускает.

– Связь с «Петропавловском» налажена. Прикажете протянуть телефон на батарею?

– Действуй, братец.

В связи с намечающимися событиями Макаров заблаговременно озаботился о бесперебойной связи с флагманом, для чего на телефонную станцию был отряжен специально офицер, дабы не случилось каких накладок. С армейцами приходилось воевать по самым различным мелочам. Телефонная связь с батареей имелась, вот только нужно было организовать таковую с флагманом эскадры, дабы иметь возможность отдавать приказы без проволочек, максимально урезав промежуточные звенья. Имея связь, Макаров мог отдавать непосредственно приказы в радиорубку броненосца, откуда они должны были поступать сразу на миноносцы, а также руководить стрельбой кораблей эскадры. И опять спасибо концерну. Как недавно узнал Степан Осипович, это благодаря им транспорт «Маньчжурия» сумел беспрепятственно добраться до Артура и доставить новые радиостанции на всю эскадру. Относительно спокойно, конечно.

Известно ему это стало сравнительно недавно и совершенно случайно. Не побывать в акватории порта и не осмотреть новых миноносцев он не мог, несмотря на свалившиеся заботы в связи с закупоркой прохода. Вот когда он облазил корабли от гальюна до клотика, простодушный Зимов все ему и рассказал, полагая, что раз уж командующему известно о миноносцах, то и об остальном молчать нет смысла. Макаров мертвой хваткой вцепился в растерявшегося инженера и вызнал все подробности. По всему выходило, что первые потери японцам в этой войне нанесли представители этого самого странного концерна. Ох и непросты эти дальневосточные магнаты.

Вдали появились дымы, которые могли принадлежать только группе кораблей. Ну наконец-то. Вот только бы противник не придумал какой каверзы, не то с них станется внести какие изменения, а этого сейчас не надо. Вот как заведено, так пусть и будет. Еще немного времени – и адмирал сумел рассмотреть идущие в кильватерном строю два броненосца и три легких крейсера, чуть мористее и значительно опережая движется группа из четырех миноносцев. Все как обычно. Ладно, подождем, как будет дальше.

– Ваше превосходительство, командующий укрепрайоном прибыл, – предупредил адмирала его флаг-офицер.

Макаров взглянул сначала на Дукельского, было заметно, что он пытается уловить, что именно ему сообщили, – видно, им сейчас овладело небывалое напряжение: таким рассеянным командующего еще не видели.

– Благодарю, я понял.

И вновь бинокль к глазам. Какое ему, собственно, дело до того, кто там приехал, когда тут такие дела начинаются. Вон они, родимые, движутся как хозяева. Впрочем, хозяева и есть, коли некому их приструнить и поставить на место. Ну ничего, недолго осталось, дай только бог. Господи, как он хотел сейчас оказаться на борту миноносца, как когда-то в русско-турецкую кампанию, ведь это было бы только справедливо. Негоже командующему наблюдать за происходящим боем с берега, находясь в полной безопасности: подчиненные должны видеть его флаг, знать, что он рядом. Недовольный взгляд на окружающих его офицеров штаба. Ему пришлось выдержать целую баталию по этому поводу – офицеры были готовы костьми лечь, но только не допустить его на корабли, которые сейчас готовились к броску. Причем командиры кораблей не отставали от штабных. Вон стоит Эссен, уловив недовольный взгляд, виновато понурился, но неправым себя не считает. Николай Оттович чуть не громче всех выступал против этой затеи и уж точно был первым, кто высказал эту мысль. Взгляд-то потупил – как-никак выступил против адмирала, которого безгранично уважал и был у него в любимцах, но вот виноватым себя ничуть не считает. Все правильно. Все так. Нельзя командующему идти в первых рядах, но чувство вины перед теми, кто сегодня, возможно, найдет свой конец в этих водах, никуда не делось.

– Степан Осипович, мне казалось, что, прежде чем проводить инспекцию батареи, вы должны были бы поставить об этом в известность командование крепости или хотя бы командование крепостной артиллерией. – Стессель старается быть вежливым и не выказывать недовольства, но, как видно, едва сдерживается от охватившего его негодования.

Белый тоже здесь, смотрит на Макарова несколько обиженным взглядом. Мол, как же так-то? Господи, ну как ребенок. Хороший офицер, знающий артиллерист, его заполучить в свою команду ох как полезно, опять же офицеры его безгранично уважают, но вот на конфликт со своим командованием не пойдет. Вот Кондратенко… Хотя и он тоже… А вправе ли он им за это пенять? Пожалуй, что и нет. Ведь, по сути, он просто командующий флотом, вот и все. Нет, нужно здесь все менять и сосредотачивать командование в одних руках, не то как у Крылова – лебедь, рак да щука. А что, вполне злободневно: он, Стессель и Смирнов.

– О каком инспектировании вы говорите, Анатолий Михайлович? – Ничего не понимающий взгляд на генерала, а затем на капитана Степанова, который побледнел как полотно.

– Я только доложил о вашем прибытии на батарею, – слегка запинаясь, выдавил из себя командир батареи.

– И правильно сделал, – тут же набычился Стессель.

До капитана ему не было никакого дела, но он словно бойцовский петух встал в позу: это его подчиненные, и только он будет решать, взыскивать с офицера или нет.

– Но с чего вы взяли, что я прибыл с инспекторской проверкой, да еще и в столь ранний час?

– А для чего же еще-то? – пожал плечами генерал.

– Проводится морская операция, и я здесь со своим штабом только по той причине, что здесь временно расположился наблюдательный пункт.

– Все одно вам надлежало известить командование крепости об этом, раз уж решили задействовать батарею, даже в этом качестве, – упрямо гнул свое Стессель. – А что за операция? Почему опять же без согласования, коли уж все будет происходить в виду крепости?

– Потому что в операции будет принимать участие только флот, ввиду удаленности места действия от крепости и невозможности принять в ней участия береговых батарей. – Господи, да за что же ему все это? Макаровым овладело желание осадить Стесселя, но он сдержался: не стоит обострять и без того непростые отношения. Боже, дай только терпения. – Если есть желание, можете присоединиться. А сейчас – извините.

Опять бинокль к глазам. Но ничего нового не происходит, все как обычно. Наблюдатели с миноносцев замечают, что вокруг затонувшего «Бывалого» копошатся люди и снуют баржи, передают информацию на броненосцы. Корабли меняют курс и движутся на позицию для открытия огня, крейсеры держатся на параллельном курсе, но значительно мористее – незачем им подставляться под русские выстрелы, тем более что их снаряды ни при каких раскладах не достанут до берега. Случай – это дело такое, вон в Чемульпо вообще черт знает что творилось, когда японцы решили прищемить русские корабли.

Вдруг под одним из броненосцев вспухла водная гладь, а затем в небо взметнулся водяной столб, который, казалось, поднялся выше фок-мачты, что, скорее всего, так и было. Когда фонтан опал, рассыпавшись мириадами брызг, стало заметно, что корабль слегка осел в воду. Шедший вторым мателот, чтобы избежать столкновения, отвернул вправо и, как видно, сразу стал гасить скорость, так как ход его значительно уменьшился, что было заметно даже с такого расстояния. Первый хотя и потерял значительно в ходе, продолжал двигаться вперед, и с противоположного борта вновь взметнулся водяной столб, – стало буквально видно, как корабль начал заметно оседать на нос. Вероятно, продолжая двигаться по инерции и слегка изменив курс из-за взрыва первой мины, он коснулся второй. Похоже, пострадали большие отсеки в носовой части, так как дифферент на нос нарастал с каждой минутой.

Первый броненосец все же не успел остановиться и дошел-таки до минного заграждения, коснувшись бортом одной из мин: с правого борта взметнулся белопенный султан. Сумев застопориться, поврежденный корабль начал отходить назад. Подорвавшийся на двух минах окончательно потерял ход, но миновал цепь заграждения.

Легкокрылые крейсеры после первого же подрыва развернулись все вдруг – и бросились на помощь к пострадавшим кораблям. Кому-то что-то почудилось, и орудия открыли ураганный огонь, вспарывая поверхность воды разрывами снарядов. Не иначе как приняли подрыв за атаку подводной лодки. Что же, вполне логично – они в нейтральных водах, а русские проявили себя весьма щепетильными во всем, что касалось нейтралитета, потому мысль о минировании японцам пока в голову не пришла. К тому же в Артуре имеются четыре подводные лодки, о которых они просто не могут не знать; другое дело, что их никак не получится использовать, но об этом Того, как видно, не известно, или возможность ввода этих лоханок им не сбрасывается со счетов? Тогда отчего такая беспечность в стоянке в виду крепости? Как бы то ни было, японцы продолжали разбрасывать снаряды вокруг, стреляя на любой блик, а учитывая, что погода солнечная, то в целях недостатка не было. Наконец стрельба стихла, и крейсеры осторожно двинулись к броненосцам, чтобы оказать помощь. Эсминцы, которые были значительно мористее, вовсю несутся к месту трагедии. Если там и впрямь подводная лодка, то никто лучше них с этим не справится. Хотя как бороться с подобным противником, им невдомек, ну да подвижность и маневренность у них на порядок выше, чем у крейсеров, так что и шансов гораздо больше.

В принципе можно было остановиться на достигнутом, но Макаров решил идти до конца и выжать из ситуации все, что только было можно. Когда еще представится подобная возможность пощипать японский флот, причем весьма основательно! Если удастся добить эти два броненосца, то это ослабит Того, уже потерявшего «Асаму», и заставит перетасовать колоду, ослабив отряд Камимуры, что в значительной степени развяжет руки Владивостокскому отряду.

– Похоже, первым был «Хатцусе», второй – «Ясима». – Это Эссен, не отрываясь от окуляров бинокля: сейчас на Электрическом Утесе были все командиры кораблей. А что им делать на кораблях – там вполне управятся и артиллерийские офицеры, корабли вообще не должны сниматься с якорей.

– Пожалуй, что так и есть. Макаров у аппарата, – взяв телефонную трубку, заговорил адмирал. – Передайте на ударный отряд сигнал к атаке. Сосредоточить атаки на броненосце «Ясима». – Все верно, «Хатцусе» и без того поврежден изрядно, наскочив на две мины, вполне возможно, что с него хватит и этого.

Из-за мыса Лаотяшань наконец появились русские корабли, которые вел в бой Матусевич. Отряд выдвигается четырьмя группами по четыре миноносца. Русские уже успели разогнаться и идут полным ходом, выжимая из машин все, на что только те способны. Перед этим боем кораблики основательно разгрузили, сняв все запасные мины, оставив только треть от полного запаса угля, командиры удалили даже шлюпки. Убиралось все, что могло не понадобиться при стремительной атаке и имеющее хоть какой-то вес. Скорость. Только скорость. Они должны были прибавить минимум по одному узлу.

Вот одна из групп миноносцев отделилась в сторону и двинулась на сближение с тремя японскими миноносцами, уже двигающимися на пересечку русским. Надо отдать должное японским морякам: если вначале они растерялись и действовали несколько неуверенно, то при появлении реального противника праздновать труса не собирались и бесстрашно пошли на прикрытие своих подорванных кораблей. Втроем. Четвертый, не изменяя курса, двигался в направлении броненосцев: как видно, в его обязанности входило снять с корабля командующего.

Крейсеры, бросившиеся на помощь броненосцам, вскоре вынуждены были отказаться от этой затеи. Когда до броненосцев оставалось не больше полумили, один из крейсеров напоролся на очередной гостинец от русских, сразу просев на нос и дав крен на правый борт. Это было отчетливо видно – в настоящий момент он был развернут носом к утесу.

Командиры остальных двух крейсеров тут же сообразили, что подводными лодками тут и не пахнет, а имеет место хитрая постановка мин. Уже приблизившиеся вплотную к опасности, корабли резко осадили ход и начали отворачивать в сторону. К тому же уже обозначился новый противник, в виде миноносцев, появившихся из-за мыса Лаотяшань. Нужно было прикрыть поврежденные корабли – бороться за живучесть кораблей тем предстояло в одиночку. Что же, три корабля на одну минную постановку – это очень неплохо.

Подорвавшийся на двух минах «Хатцусе» уже настолько погрузился носом, что оголились его винты. О том, чтобы спасти корабль, уже не могло быть и речи. Команда и не пыталась этого делать, спешно покидая гибнущий броненосец. Спустить шлюпки и катера уже не успевали, так что спасались, скорее всего, надев спасательные жилеты в лучшем случае, а то и позабыв о них. Сейчас было важно отплыть от места катастрофы как можно дальше, чтобы не утянуло вниз, промедление было смерти подобно.

В этот момент к броненосцу подошел миноносец и стал кого-то снимать с борта идущего ко дну корабля. Задержался он возле него ненадолго, после чего отвалил в сторону: было заметно, как с его борта быстро спустили шлюпку и ял, оставив терпящим бедствие, – это пока все, чем они могли помочь. Вода не столь уж и холодная, благо не зима, так что придется им потерпеть, вот разберутся с русскими, а тогда… Миноносец разворачивается и бросается к одному из крейсеров, что уже выходили на позицию для прикрытия двух подорвавшихся кораблей: третий прикрывать было незачем, он был уже обречен.

Два поврежденных корабля начали отходить, не отвлекаясь на спасение команды тонущего броненосца. К этому не располагали устремившиеся в атаку русские миноносцы. Отдаленно рыкнули орудия главного калибра «Ясима» – попасть в район сосредоточения двенадцати миноносцев не так сложно, площадь все же большая, но видно, что, если и выцеливался какой-либо определенный корабль, о накрытии цели не могло быть и речи. Сейчас комендоры спешно перезаряжают орудия, но это практически бесполезное занятие: бить из этих монстров по маленьким и подвижным целям – это все одно что стрелять из пушки по воробьям. Другое дело, что до них пока мог добросить свои снаряды только главный калибр.

«Страшный» только недавно вышел из ремонта, но тем не менее шел весьма ходко, выдавая почти двадцать восемь узлов. Малеев лишь удовлетворенно улыбнулся, бросив взгляд на лаг. Все же повезло им с механиком: Дмитриев сумел не просто организовать ремонт машины, но и добиться прежних показателей в работе. Очень непростое дело, надо заметить. Так что сейчас еще недавно весь израненный миноносец ничуть не уступал остальным, а даже сумел вырваться немного вперед. Понятно, что немалую роль в этом сыграло то, что миноносец был максимально облегчен, но, с другой стороны, остальные также сбросили весь лишний вес.

– Ермий Александрович, нашему отряду приказано атаковать миноносцы противника. – Это телеграфист, вольноопределяющийся, только в этом году окончивший Электротехнический в Сант-Петербурге и направленный в Порт-Артур для укомплектования штата телеграфистов, – большое все же дело эти беспроволочные телеграфы.

– Понял. – Ничего удивительного, так и планировалось. – Дуров, право двадцать.

– Есть, право двадцать.

Эсминец изменил курс, слегка завалившись на левый борт, – хороший рулевой попался при доукомплектовании, чутко чувствует кораблик, ведет мягко, но при этом о медлительности говорить не приходится, не суетится, все вовремя, все в должной мере. Малееву вспомнился прежний рулевой – лихой был моряк, вот только об удобстве команды заботился редко, будучи по характеру несколько импульсивным, но корабль чувствовал ничуть не хуже, просто они разные, ну и миноносец подстраивается под каждого из них. Но эта неторопливость и даже ленца, с которой управлялся Дуров со штурвалом, были обманчивы: в любой момент он мог буквально взорваться, заставляя кораблик выписывать самые замысловатые «па». Во многом благодаря именно его действиям «Страшный» за эти дни не получил ни одного попадания, а в переделках они успели побывать уже дважды. В первый раз шедшему рядом «Бесстрашному» не повезло – попал под накрытие, а затем был потоплен, Дуров же, развернув корабль буквально на пятачке, да еще и не снижая скорости, едва не опрокинув его, вывел всех из-под обстрела. Правда, Ермий до сих пор никак не мог понять, как тогда не улетел за борт и вообще как так вышло, что после похода все члены экипажа оказались в наличии.

Посреди гущи русских миноносцев взметнулись два водяных столба, но, как видно, никто не пострадал. Японцы, не имея пока возможности вести огонь из орудий среднего калибра, чего уж говорить о мелких, решили попытать счастья на предельной дистанции из главного. Без толку. Нет, ну а почему не попробовать, кто им запретит? Попробовали, а толку-то. Хотя… Как там говорится: если долго мучиться, что-нибудь получится. Вот же мысли дурные в голову лезут, эдак и беду накликать можно.

Отряд из четырех русских миноносцев споро двигался на пересечку трем японским, но те словно и не замечали этой опасности, упрямо правя к основному отряду русских. Сразу и не поймешь – то ли самурайский дух взыграл, то ли самоубийцы там, – но молодцы.

Заговорила артиллерия крейсеров, русские достаточно приблизились. Не имея возможности отойти, бросив на произвол судьбы два подраненных корабля, японцы решили идти в атаку, стараясь держаться так, чтобы иметь возможность задействовать как можно большее количество артиллерии. Пристрелочные снаряды легли с недолетом, но уже следующие вспарывают водную гладь в непосредственной близости от миноносцев, японцы бьют без системы, один корабль сосредотачивает огонь всех орудий на одном миноносце. Так больше шансов попасть и хотя бы вывести кораблик из боя, о потоплении сейчас вопрос просто не стоит. Броненосец и подорвавшийся крейсер тоже не отмалчиваются, ведя сосредоточенный огонь. Сначала возникла чехарда, но уже со следующим залпом они разбирают цели.

Матусевич отреагировал мгновенно, отдав приказ рассредоточиться, и стайки легкокрылых эсминцев разбегаются в стороны. Теперь они имеют возможность маневра, чтобы выскочить из-под обстрела. Японцы не разбрасываются, все так же сосредоточенно ведя огонь по одному кораблику, выбранному из множества. Вообще все происходит на удивление быстро, впрочем, может ли быть иначе в маневренном бою со скоростными целями? Тут уж нужно вертеться как угорь на сковороде, чуть прошляпил – и миноносец уже приблизился вплотную.

Малеев прекрасно понимает, что у него свои задачи, но никак не может оторвать взор от происходящего в стороне избиения его сослуживцев. Впрочем, избиение – это слишком громко сказано, пока никаких попаданий. Зараза! Не зря говорят, что дурные мысли притягивают неприятности. В один из миноносцев угодил-таки шестидюймовый снаряд. На палубе сумятица, миноносец рыскнул в сторону, но очень быстро выровнялся, похоже, и машина не пострадала, скорость не упала, но суета на палубе продолжается – видать, покосило людей. Остальные ведут атаку, выписывая несуразные зигзаги, всячески пытаясь сбить пристрелку, да только в этом мало толку, когда твоя цель все еще далеко и тебе нужно проделать весьма большой путь, прежде чем сможешь задействовать единственное оружие, способное нанести ущерб броненосцу или крейсерам.

В этот момент перед атакующими миноносцами начинают вспухать не меньше двух десятков облачков черного дыма. Из ниоткуда, прямо на воде. «Страшный» уже отклонился в сторону, а потому Малееву все прекрасно видно, становится ясным, что еще минута – и между кораблями японцев и атакующими миноносцами окажется непроницаемая для взгляда стена из дыма. Что это?

Звонарев и Науменко хотели передать на миноносцы дымовые шашки, но, подумав, Петр Афанасьевич заявил, что не представляет, как их можно использовать, не подставив под удар хотя бы часть кораблей, которые будут осуществлять прикрытие. Понятно, часть – это не все, но хотелось дать шанс как можно большему количеству. Вот тогда-то Звонарев и предложил расположить шашки на плотиках, заякорив те обычными камнями, установить электродетонаторы, соединить все в одну цепь посредством телефонного кабеля. Ему предстояло провести в воде не так много времени, так что беды выйти не должно. Плотики установили поперек примерного маршрута выдвижения для атаки миноносцев, кабель протянули к берегу, где засел с подрывной машинкой матрос. Правда, ушло того провода больше шести тысяч метров, ну да ничего ему не станется, после дела смотают, что-то потеряется, а как же без этого, но не так много.

Всего этого Малеев, разумеется, не знал, но задумке был рад, так как, хотя японцы и не прекратили обстрела, теперь они лупили куда угодно, только не по миноносцам, но их время еще придет: вот минуют кораблики стену из дыма, тогда и начнется по новой. До крейсеров останется никак не меньше мили, до броненосца – двух с половиной, а то и трех. Много. Ну да нельзя получить все и сразу.

Взгляд на тонущий броненосец. Этот уже обречен, команда спешно покидает его палубу. Плавсредства задействовать уже не получается, и люди прыгают за борт, надеясь только на спасательные жилеты: продержаться можно, а там подберут или свои, или противник, но шансы выжить все же имеются. Вон и четвертый миноносец, как видно, снял командующего отрядом с его штабом и старается доставить на один из крейсеров, выдвинувшийся навстречу миноносцам. Не повезло вам сегодня, ребятки.

И сильно не повезло. Конечно, Бубнов говорил, что их атаку будут прикрывать броненосцы, но как-то само собой подразумевалось, что два броненосца, а тут весь броненосный отряд, похоже, бьет. Это как это? Вокруг головного крейсера возникает множество всплесков, попаданий нет, но тот вынужден маневрировать, чтобы выйти из-под обстрела. Давайте, ребятки! Врежьте им! Второй крейсер, как видно, расслабился, так как идет слишком близко к берегу. А вот выкуси. Заговорила батарея номер два. Зарвался, вошел в сектор ее обстрела. Нет попаданий, но и он нервничает, меняет курс и начинает отворачивать мористее.

– Дистанция сорок кабельтовых! – Ага, это дальномерщик. Таковой пост только на «Страшном», подарок зятя бывшего командира, что, впрочем, и определило его назначение в этот отряд. Пора заняться своими баранами.

– Рудаков!

– Принял!

– Огонь!

Носовое орудие рявкает и выпускает первый снаряд. Это не Семигулин, но тоже молодец: снаряд вспарывает воду под левым бортом головного эсминца. Следом рявкают остальные орудия отряда. Снаряды падают густо. Есть одно попадание! Идея использования дальномера в этом бою принадлежала Науменко, который передал со своего отряда новые оптические прицелы для носовых семидесятипятимиллиметровых орудий, он же предложил использовать таблички с нарисованными на них цифрами. Стоящий рядом с дальномерщиком, постоянно выкрикивающим дистанцию, сигнальщик вздымал две таблички в руках, указывая расстояние до корабля, который выбран в качестве цели, орудие «Страшного» показывало, в какой корабль нужно стрелять. Понятно, что он только лейтенант, на двух других, к примеру, кавторанги, да и командиром группы был назначен Симонов на «Разящем», но, пока не выйдут на прямую наводку, музыку заказывает именно «Страшный».

Комендоры стреляют настолько быстро, насколько это вообще возможно, но больше попаданий пока нет, хотя снаряды и падают в непосредственной близости от японцев. Больше игнорировать русский отряд японцы не могут, и их орудия начинают ответный огонь, однако дистанция все еще велика для такого мелкого калибра, а потому не имеющие дальномеров японцы вынуждены стрелять на глазок, – стоит ли говорить, что их беспорядочная стрельба пока не приносит никаких успехов. При этом они продолжают рваться к основным силам. Мелкая артиллерия молчит: слишком велико расстояние. Но оно быстро сокращается.

Наконец есть еще одно попадание. Японец начал резко сбавлять ход, а из его недр наружу вырывается пар – ага, либо в машину, либо в котел. Русский снаряд сильно отличается от японского, так как не взрывается, столкнувшись с мало-мальским препятствием: он прошивает обшивку корабля и детонирует уже внутри, разумеется, если энергии в достатке, чтобы проникнуть вовнутрь, – расстояние уже вполне это позволяло. Так, с этого пока хватит.

– Дистанция до второго!

– Пятнадцать кабельтовых!

– Рудаков, огонь по второму!

– Есть!

Вновь рявкает орудие. Ему вторит уже орудие с правого борта. Японцы тоже задействуют мелкий калибр. Ну понеслась.

«Лейтенант Бураков», самый быстрый миноносец в этой войне, вынужден был подстраиваться под остальных, которые уступали ему в ходе до шести узлов. Что поделать, таков приказ: если вырваться вперед, то непременно можно вызвать сосредоточение огня сразу нескольких кораблей на нем одном, а это смертный приговор. Однако командир миноносца лейтенант Дмитриев буквально кожей чувствовал, как вибрирует его корабль от нетерпения, до предела машин еще далеко, его словно гончую сейчас сдерживали на поводке.

Вновь зигзаг, выход из-под накрытия, снаряды вспарывают водную гладь, где сейчас, по прикидкам, должен быть миноносец, один из снарядов все же отклоняется и вздымает фонтан справа по носу. Не в непосредственной близости, а в стороне, но все же один из осколков попадает в матроса из орудийной обслуги. Уже второй раненый, а ведь до сих пор удавалось избежать попаданий. Нет, так дальше продолжаться не может. Нужен рывок. Так они либо быстрее доберутся до противника, либо отвлекут огонь на себя, чем помогут остальным. О том, что эта атака может оказаться самоубийственной, отчего-то не думалось, в крови бушует адреналин, чувство опасности притупилось, всем существом овладел небывалый азарт, голова кругом.

– Машина самый полный! Саша, выжми все, что только можно!

– Понял, – слышится из утробы корабля как-то глухо и отдаленно, словно из преисподней. К черту плохие мысли! Вперед!

Палуба под ногами по-особенному завибрировала, Дмитриев почувствовал, как кораблик словно напрягся и натужно налег на винты, толкая воду теперь уже на пределе – именно на пределе, в этом не было никаких сомнений. «Лейтенант Бураков» начал ускоряться, сначала медленно, с ленцой, затем все быстрее и быстрее. Вот уже товарищи остались за кормой.

Вдруг впереди вспухли облачка дыма, которые все росли и росли, вскоре начав сливаться в сплошную стену. Что это? Да что бы там ни было, главное, что это ему на руку. Вскоре уже не видно противника, стало быть, не видно и их. Вот и славно. То, что нужно. Вот стена черного дыма, низко стелющегося над водой, приближается вплотную. Дмитриев оттесняет в сторону рулевого. «Лейтенант Бураков» проскальзывает сквозь стену дыма и как чертик из коробочки выскакивает с другой стороны. Где японцы? Ага, вот они, оттянулись правее. Вокруг одного из них видны всплески. Не иначе как броненосцы вступили в дело. Но что-то многовато всплесков. Это что же, они настолько приблизились, что все броненосцы сосредоточили на них свой огонь? Да вроде не должны. Ладно, потом. Все потом.

– Теперь держись, братцы! – азартно кричит Дмитриев, закладывая первый вираж.

До ближайшего крейсера около мили. Развернуться и атаковать? Нет. У него самый быстрый из кораблей, он сейчас выдает около тридцати пяти узлов, остальным потребуется гораздо больше времени, чтобы добраться до броненосца. А значит… Первый залп крейсера проходит мимо. Понеслась.

Началась гонка со смертью. Миноносец несся вперед, словно спущенная с поводка гончая, закладывая замысловатые пируэты, выписывая такие эволюции, что оставалось только удивляться, как люди не сыплются с палубы при таких кренах, когда корабль буквально заваливался на борт: казалось, еще мгновение – и он перевернется. Все это не способствовало быстрому сокращению дистанции, но разрыв между ним и крейсерами неуклонно рос, а расстояние до цели сокращалось. Вокруг вздымались водяные столбы самой различной величины от самых разных калибров, но кораблик был словно заговоренный.

Дмитриев с побелевшим, словно накрахмаленная простыня, лицом, с горящими невероятным азартом глазами изо всех сил вцепился в штурвал, словно от этого зависела его жизнь, да и зависела, чего уж там, вот только нервное напряжение и азарт, одновременно охватившие его, притупили чувство опасности настолько, что об этом даже не думалось. Сейчас шла игра – кто кого. Противник молотил по нему, не останавливаясь ни на мгновение, он же уворачивался с невообразимой ловкостью, словно в далеком детстве, когда так любил играть в салочки.

Коордонат вправо. Снаряды вспарывают воду слева. Коордонат влево. Вода вскипает справа. Коордонат влево. Снаряды бьют значительно правее – вероятно, японцы решили, что следующим маневром будет уход вправо. Дмитриев ведет атаку, не придерживаясь никакой системы, совершая маневры так, как бог на душу положит.

Наконец корабль вздрагивает, словно спотыкается, но в следующее мгновение несется дальше. Вот и первое попадание куда-то в корму. Быстрый взгляд назад. Есть и раненые, и кого-то вроде убило. Сейчас бы оказать им помощь. Простите, братцы. Нельзя иначе. Очередной крутой поворот, корабль угрожающе кренится, и те, кто не в состоянии удержаться, перекатываются за борт. Вот они были, а вот только кровавые разводы напоминают об их недавнем пребывании. Война – жестокая штука, с жестокой арифметикой.

Рявкает носовое орудие. Как ни сложно удержаться, комендор не желает оставаться просто сторонним наблюдателем: как только удалось улучить момент, тут же пустил в ход свое оружие.

– Чего замерли, раскудрить твою в качель! Снаряд!

Куда угодил выстрел, непонятно, да и не стремится никто рассмотреть, но подносчики привычно подают патрон заряжающему, тот заталкивает его и тут же хватается за орудие: корабль опять уходит в крен.

Громада броненосца вырастает все ближе и ближе, видно, что он кренится на левый борт, но на плаву пока держится уверенно. Он задействует всю свою артиллерию, но русский миноносец словно заговоренный. Вот на него наводится главный калибр. Двенадцать дюймов – это дело такое… Попасть из него в такую маленькую и юркую цель мудрено, но если попадет… Рявкает правое орудие. За мгновение до этого Дмитриев вновь бросает корабль в правый поворот, снаряд уходит мимо, взметнув огромный водяной столб.

Все. Дистанция минной атаки. Он смог. Он сумел. Далеко оторвавшись от своих, приблизившись к противнику буквально на пистолетный выстрел. Теперь резкие повороты ни к чему, иначе мину не выпустить. Это может стать смертным приговором. Сомнения побоку.

– Дима, минная атака с правого борта!

– Понял!

У них только один минный аппарат. Только один шанс, другого не будет, потом только отходить, уходя в отрыв. Если получится.

Что и говорить, зрелище завораживающее. Миноносцы как взбесившиеся рвутся в атаку. Они настолько стремительны в своем порыве, что, кажется, нет силы, способной их остановить. Но это только кажется. Вот один из японских снарядов, среди множества выпущенных ими, все же находит свою цель. На одном из миноносцев вспухает черное облако. Что-то великовато для снаряда – если только не двенадцатидюймовый, но это вряд ли. Миноносец резко теряет ход, вскоре дым рассеивается, и становится ясно, что одна из труб просто пропала. Подраненный кораблик, потеряв в скорости, продолжает рваться в атаку, временно оставленный в покое противником: хватает тех, кто все еще в хорошем состоянии. Вскоре его обходят миноносцы из второй волны, но командир и не думает сдаваться. Вперед! Только вперед! На азарте! На злости! Через «не могу»! Но только вперед!

Вспухает стена дымовой завесы, японцы начинают мазать, так как такую стрельбу прицельной никак не назовешь. Молодец прапорщик, хорошая задумка, и исполнение не подкачало. Пора.

– Андрей Константинович, команду на броненосцы. – Это Макаров артиллерийскому флагману. А кто еще должен руководить стрельбой?

Капитан второго ранга Мякишев, не прекращая наблюдений в окуляры дальномера, начинает диктовать в трубку данные, сейчас связь установлена со всеми броненосцами одновременно, и артиллерийские офицеры, получая данные, быстро дублируют их на плутонги. Очень много было сделано для осуществления сегодняшней операции – и не скажешь, что уложились только в одну ночь. Опять отличился концерн, предоставив и организовав установку около тридцати телефонных аппаратов, благодаря чему значительно сокращалось время на получение и введение данных в действие, в результате чего те практически не успевали устаревать. Все, теперь, пока не прекратится обстрел противника, Мякишев, считай, сросся с дальномером и телефонной трубкой.

Слышится залп. Еще бы его не услышать, когда вон они, корабли в акватории, выстроились в две линии. Хорошо, хоть орудия отвернуты в сторону от Электрического Утеса, не то эдак и оглохнуть можно. Главный калибр – дело такое… очень серьезно. А когда бьют практически одновременно почти тридцать орудий…

Вновь бинокль к глазам. Удачный залп. Нет, попаданий пока нет, но вот снаряды падают в опасной близости от головного крейсера, идущего несколько мористее. Второй вроде увлекся и вошел в зону действия береговой батареи номер два. Те не стали дожидаться особого приглашения, дали залп. Попаданий нет, но цель взята под накрытие. Все же с начала войны артиллеристы поднаторели в своем деле. Макаров так, чтобы не было заметно, скосил взгляд на Стесселя – тот самодовольно улыбается. Говорите, операция чисто морская, а вот эвон наша береговая батарея как едва не причесала одного из япошек. Погодите, то ли еще будет. Ну и пусть его. А артиллеристы молодцы. Вот только успеют ли дать еще один залп? Пожалуй, что и нет: крейсер быстро отворачивает и начинает удаляться от берега. Так же поступает и головной. Им и без того проблем хватает с миноносцами, теперь еще в артиллерийскую дуэль вступать? Да и не могут они, не тот калибр. А тут еще и эта дымовая завеса. Нужно отходить, а то сейчас как повыскакивают из нее миноносцы – будет веселье.

Что это? Один из русских кораблей постепенно вырывается вперед. Проскальзывает сквозь стену дыма и оказывается в поле зрения японских кораблей, те тут же открывают огонь. Не имея других целей, к ним присоединяются и два поврежденных. И тут начинается. Его маневры… Да нет же. Не учат такому ни в каких флотах мира. При эдакой манере не нужно будет никаких японских снарядов – он сам опрокинется. Но вот не опрокидывается. В нарушение всех наставлений. В нарушение всех научных выкладок и практического опыта, он словно птица, бьющаяся в клетке, то мечется, то несется по направлению к противнику, то отворачивает от него. Совершает крутые повороты, с опасными кренами на немыслимой для этого скорости. Под суд шельмеца! Но молодец!

– Дмитриев пошел. – Эссен ни на минуту не отрывается от окуляров бинокля.

– Перевернется, – возбужденно вторит ему Шенснович, командир «Ретвизиана».

– Не выдержал, – мрачно говорит командир «Аскольда» Граматчиков.

– Немудрено, у него преимущество в ходе узлов на шесть, – подводит итог присутствующий здесь же Науменко.

«Лейтенант Бураков» рвется вперед, словно взбесился. Господи, да при такой манере хода у него нет никаких шансов выскочить из этой переделки, хорошо, хоть из-за дымов уже появились остальные миноносцы и крейсеры переносят огонь на них. Против маленького миноносца остается только броненосец, но противоминной артиллерии у него в избытке, теперь в дело вступают и самые малые калибры. Уже развернувшийся броненосец, идя малым ходом, старается держаться так, чтобы на отходном курсе задействовать как можно большее количество артиллерии.

– Андрей Константинович, сосредоточьте огонь на броненосце, иначе он выйдет из зоны обстрела.

Ага. Легко сказать – на две цели не разорваться, тем более что крейсеры представляют большую опасность для миноносцев, но адмирал прав, главное – это броненосец. Залп. Корабли посылают снаряды по старым установкам. Есть! Два попадания! На головном крейсере возникает пожар. Интенсивность стрельбы его артиллерии падает, но Мякишев не ликует. Некогда. Он сосредотачивает свое внимание на броненосце, перенацеливая броненосный отряд.

Дмитриев, словно позабыл обо всем, упорно рвется в атаку. По нему садят из всех орудий уже два корабля: подорвавшийся на мине и также отходящий крейсер переносит огонь орудий, неспособных вести огонь по миноносцам, на «Лейтенанта Буракова».

Немного в стороне разгорелась горячая баталия между семью миноносцами, которые, позабыв обо всем, рвут друг друга на части. Вот на одном из русских кораблей начался пожар. Ему бы выйти из боя, справиться с огнем, но куда там. Науменко с замирающим сердцем следит за этим миноносцем. Что и говорить, «Страшный» в своем репертуаре – на острие атаки и в самом пекле, вот и огребает по полной. Но Малеев и не думает выходить из боя. С пожаром разбираются на ходу, не прекращая жаркой схватки, паля из всего, из чего только можно. Там уже форменная свалка, расстояния доходят до одного кабельтова, а то и меньше, иной раз миноносцы проходят едва не впритирку. В мощный бинокль видно, как беснуется пламя на стволах пулеметов, поливающих свинцовым дождем всех, кто только попадается в поле зрения. Если при помощи оптики еще можно разобрать, где свои, а где чужие, то при простом взгляде это уже невозможно – сплошная мешанина из кораблей, беспрестанно мечущихся среди себе подобных. Бардак.

Тем временем «Лейтенант Бураков» прорывается сквозь линию мин, благо те слишком глубоко, чтобы ему помешать. Вот он уже приблизился на дистанцию выстрела, делает доворот, на этот раз рулевой выравнивает курс корабля – не иначе как решили использовать свой единственный минный аппарат. Он движется так с десяток секунд, вокруг рвутся снаряды – и наконец сразу три попадания одно за другим, в довершение рявкает главный калибр, который легко отличим среди беспрерывного грохота отдаленной канонады. Снаряд попадает в носовую часть, кораблик вздрагивает, а затем стремительно на ровном киле уходит под воду, словно подводная лодка. Когда он практически погружается, оставляя над водой только надстройки, вода вокруг вскипает и все заволакивает паром, словно взорвалась мина: не иначе вода добралась до котлов, и они взорвались. Спасся ли кто там? Вряд ли. Слишком все быстро произошло.

Один из миноносцев вырывается вперед, отвлекая на себя все внимание комендоров с подраненного снарядами крейсера. Слишком стремительно меняется ситуация, установки, которые имели место при предыдущем залпе, при следующем уже никуда не годятся. С другой стороны, артиллеристы уже бьют прямой наводкой. Вот головной миноносец получает несколько попаданий кряду и начинает быстро крениться на правый борт. Скорость падает – видать, не одна пробоина там, затем раздается отдаленный, но опять-таки выделяющийся на общем фоне хлопок, миноносец окутывается белым дымом… Да нет, не дымом, а скорее, паром. Забортная вода добралась до котлов – и те разрывает, выбрасывая наружу перегретый пар. Еще немного – и русский кораблик переламывается на две части и, словно складываясь, уходит под воду, задрав нос и корму. О судьбе машинной команды думать не хочется.

Но вот на смену ему вырываются сразу два миноносца – теперь все внимание артиллеристов на них. Головной крейсер уже справился с пожаром, хотя и значительно потерял в ходе, но со стороны кажется, что орудия все в действии. Есть несколько попаданий в миноносцы, но те и не думают отворачивать, наконец как по команде они резко отваливают в стороны, снаряды, выпущенные японцами, вспарывают воду, не причинив вреда. Японец начинает отворачивать, стремясь подставить корму, чтобы винтами отбросить выпущенные в него мины, – иного объяснения этому маневру нет.

Русские броненосцы дают свой первый залп по японскому, но в последующих уже нет смысла. Незачем стрелять по бронированному монстру с сомнительным удовольствием испытать на прочность его броню. Тем более что свое он все одно получил.

Дмитриев на дне морском, наверное, сейчас на пупе извертелся от охватившей его радости: если мертвые вообще способны что-нибудь видеть и чувствовать, то это несомненно так. Русские моряки успели-таки выпустить мину, мало того – выпустить грамотно. Под правым бортом бронированного монстра взметнулся водяной столб. Якорных мин там не должно было быть, а значит, только самодвижущаяся, и выпустить ее, кроме погибшего кораблика, некому.

– Андрей Константинович, огонь по подорванному крейсеру.

Мякишев только согласно кивает и начинает диктовать следующие координаты.

Атакованному миноносцами крейсеру все же не повезло. Он сделал все, что мог, чтобы избежать попадания мин, но одна из них все же настигла его, угодив в левый борт. Сильный взрыв сотряс весь корабль, артиллерия прекратила огонь, крейсер начал крениться влево. Теперь необходимо его добить. Миноносцы, словно свора гончих, бросаются на него, тот, практически потеряв ход, огрызается всеми исправными орудиями. Вот один из русских получает сразу два попадания, второму сносит трубу – и он сбрасывает ход, потеряв на время ориентацию, так как всю палубу заволакивает дымом, но третий выпускает мину практически в упор. Взрыв! Все. Этого легкому крейсеру уже с лихвой, мина попадает в израненный левый борт. Корабль начинает угрожающе крениться, никто уже не думает о стрельбе: теперь нужно спасаться, потому что крейсер обречен.

Тем временем в мешанине из миноносцев произошли разительные перемены. Так уж сложилось, что в эту свалку корабликов как носорог вломился не поврежденный пока крейсер и идущий словно на привязи миноносец с адмиралом на борту. Подобно этому зверю, крейсер просто и без затей протаранил оказавшийся на его пути миноносец, развалив его надвое, словно топор. Тот только и успел, что окутаться паром и ухнуть в бездну. Один из миноносцев попытался атаковать его минами, но корабль быстро проносится мимо. Однако выпущенные мины не пропадают даром: одна из них находит свою цель – пройдя под кормой крейсера и отброшенная винтами, она изменила курс и попала в носовой отсек ничего не подозревающего об опасности японского миноносца, тут же значительно потерявшего ход.

К месту схватки приближаются остальные русские миноносцы, и сохранившие ход крейсер и три миноносца начинают спешно отходить. На одном из миноносцев сейчас находится японский адмирал, только что проигравший сражение. О чем он сейчас думает? Он отправлялся выполнять рутинное задание, обернувшееся полным крахом. Наверное, это все же невозможно представить, так как, чтобы такое понять, нужно пережить нечто подобное. Лучше не надо.

Экипажу подорванного миноносца предложили сдаться, но японцы, как истинные сыны воинственной богини Аматерасу, предпочли сражаться до конца. Точку в переговорах поставил приблизившийся на минный выстрел «Страшный», который выпустил сразу две мины. Видать, Малеев вконец осатанел. Если раньше он берег мины, все еще надеясь, выйдя из этой схватки, использовать их по крейсерам, то, осознав, что это ему не светит, просто использовал их по обездвиженному противнику. Плевать, что за это, возможно, его и накажут – ведь деться японцам было некуда, – но эти самураи больше не возьмут ни одной жизни. У них все же еще оставалась добрая половина артиллерии, и эти орудия продолжали садить по русским. Обе мины попали в цель, буквально одна за другой, так что водяной столб от одной еще не опал, как вверх взметнулся второй. Когда водяная стена наконец исчезла, не стало и многострадального эсминца.

Поврежденный крейсер подвергся жесточайшей бомбардировке из русского порта, в результате трех залпов он получил два попадания и полностью потерял ход, русский снаряд проник вовнутрь и разорвался в недрах корпуса, повредив машину. Что поделать, двенадцатидюймовый снаряд – весьма увесистая штука, а бронепалубный крейсер – даже не броненосный. Воспользовавшись ситуацией, к нему подкрался миноносец и в упор выпустил две мины, которые поставили точку в его мучениях.

Оставшиеся японские корабли никто не преследовал: для этого не было уже ни сил, ни возможностей. Этот скоротечный бой и без того обошелся русским слишком дорогой ценой. Погибли четыре миноносца, еще один, сильно израненный, ковыляет к берегу – достигнет ли мелководья, нет ли, пока непонятно, – остальные все сильно избиты, вряд ли найдется хоть один без повреждений.

– Вот это да-а-а!!! Вот так врезали!!!

Макаров удивленно обернулся на этот возглас, который никак не мог принадлежать мужчине. Женским его тоже не назовешь – скорее уж, детским. Детским? Степан Осипович стал озираться по сторонам. Ну все верно. Вот он, парнишка лет двенадцати, со светлыми, короткострижеными прямыми волосами. Что за черт? Откуда он?

– Саша, ты как здесь оказался?

Ага, это капитан Степанов вопрошает строгим голосом, хотя сам в таком состоянии, словно ожидает самого строгого нагоняя. Кто он ему? Вроде есть что-то отдаленно похожее.

– Вы кто будете, молодой человек? – Голос предательски дрогнул, с незначительной хрипотцой: как видно, Макаров все еще под впечатлением от развернувшейся картины.

Быстрый взгляд на присутствующих тут же генералов. Если моряки сосредоточенны и серьезны, на их лицах явно читается сопереживание произошедшему, то сухопутное начальство хотя и под впечатлением, но взирает на все относительно спокойно. Ну да. Куда им понять, что значит быть под обстрелом, не имея возможности покинуть тесное пространство. Когда от целостности нагромождения металла, именуемого кораблем, зависит твоя жизнь, так как вокруг простирается море, а ты не Иисус Христос, чтобы ходить по нем аки посуху.

– Я Саша… – понурившись, начинает мальчик, но затем спохватывается, вскидывает голову и твердо заканчивает: – Александр Николаевич Степанов.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – вновь подхватился командир батареи, – это мой сын. Постреленок, сладу с ним никакого нет.

– Полноте, Николай Иванович. Дети – они и есть дети, их любознательность ничем не удержать. Сам был таким же. Я вижу, тебе понравилось зрелище?

– Еще как!

– Так запомни его. Запомни на всю жизнь, мальчик, и расскажи остальным, как сражались русские моряки.

Саша запомнит. Он настолько запомнит, что со всем пылом и данным Богом талантом максимально точно опишет все, что сейчас происходит в Порт-Артуре. Правда, история уже пошла по несколько иному сценарию. Уже погибли те, кто должен был пережить эту тяжелую войну, и пока живы те, кто должен был уже погибнуть, но, возможно, костлявая все же заглянет к ним, кто знает, как все сложится. Но если этому мальчику доведется пережить эту войну, то люди еще прочтут его книгу «Порт-Артур», вот только, быть может, содержание ее будет сильно отличаться, а может, и нет. Начала ли история свой новый бег? Этого никто не знал. Не знали люди, живущие здесь и сейчас, потому как история для них только писалась. Не знали и трое пришельцев из будущего, так как, наблюдая вроде как за изменениями, они видели, что, по большому счету, все идет по уже известному, проторенному пути.

Тринадцатого апреля армия Куроки сбила со своих позиций отряд генерала Засулича на реке Ялу, отбросила его и выдвинулась к Фынхуанчену, создав таким образом угрозу главным силам Куропаткина и сковав его действия, что способствовало проведению десанта. Двадцать второго апреля японцы приступили к десантной операции под Бицзиво, чему никак не противодействовала выдвинутая дивизия генерала Фока. Сам Макаров попытался провести атаки с моря и имел кое-какой успех, нанеся противнику потери, но в целом это не сыграло особой роли, если позабыть о тех около двух тысяч несчастных, нашедших свое последнее пристанище на дне моря близ побережья Квантунского полуострова. Сегодня было первое мая – именно в этот день в известной друзьям истории была совершена минная постановка, в результате которой подорвались и затонули два японских броненосца, вот только командовавший на тот момент эскадрой адмирал Витгефт не организовал своевременной атаки японских кораблей. А Макаров не преминул воспользоваться успехом минного удара и атаку организовал. Так что, в общем и целом, сценарий оставался прежним, вот только с некоторыми отличиями, но коренных изменений они пока внести не могли.

Глава 6. Бронепоезд.

– Ну здравствуй, Сережа.

Гаврилов, по обыкновению, сграбастал в свои объятия Звонарева, словно они не виделись как минимум год, хотя с последней встречи прошло всего-то две недели. Проходящие мимо, не скрывая своего удивления, взирали на эту сцену встречи.

Было чему удивляться – как-никак подпоручик и прапорщик, представители офицерского корпуса. Понятно, что по призыву, кадровые военные выглядят иначе, как-то более подтянуто и чопорно, что ли. Эти вроде тоже форму носят не как гражданское платье, и сидит она на них ладно, но что-то неуловимое указывает на то, что она оказалась на их плечах совсем недавно. Отчего такое впечатление, непонятно, но вот есть – и все тут. Хотя если на прапорщике, сильно уступающем телосложением подпоручику, она новая, то на первом уже успела пообмяться, что возможно только при длительном ношении. Однако любой даже неискушенный мог определить их принадлежность скорее к гражданскому сословию, нежели к военному.

В этом не было ничего удивительного. Гаврилов все же был больше бойцом, да и не так много найдется мичманов в том флоте, где ему приходилось служить раньше, которых бы отличала строевая выправка. Это же относилось и к Звонареву. Единственный из их тройки, кого выделяла осанка и манера держаться настолько, что офицер лез даже сквозь гражданское платье, – это Песчанин. Но он – вообще отдельная статья, так как этому способствовало множество факторов, как то: преемственность в семье, в которой мужчины всегда служили в офицерском корпусе, а яблоко от яблони, как известно, далеко не падает, соответствующее воспитание, серьезное занятие бальными танцами в юности, наконец, образ офицера, сформировавшийся у него, еще когда он был мальчиком. Всего этого не было у его друзей, пришедших на флот, как говорится, от сохи. Последние же несколько лет вполне гражданской жизни выветрили и то немногое, что было.

– Слушай, Семен, ты не мог бы как-нибудь по-другому выражать свою радость? Ведь невесть что подумают.

– Боишься, причислят к секс-меньшинствам? – понизив голос и доверительно наклонившись к Сергею, озорно спросил Гаврилов.

– Ой, ну надо же, какие слова мы знаем.

– Погоди, ты еще всего моего словарного запаса не слышал. Якорная цепь.

– Весь запас – лучше не надо.

– Не буду, – легко согласился гигант. – А это, стало быть, и есть твой корабль, которому предстоит бороздить просторы Маньчжурии? – осматривая стоящий на запасных путях бронепоезд, поинтересовался он.

– Ну пока только Ляодунского полуострова, но будем надеяться, что твои слова окажутся пророческими.

– Калибр, конечно, впечатляет, но вот все остальное…

– Что, непохож на те, что ты видел в фильмах?

– Ты говори-говори, да не заговаривайся. Сколько раз повторять – это вы с Антоном, ничегошеньки в этой жизни не видели, а я – дело совсем другое.

– Это ты не заговаривайся. Где это ты мог наблюдать бронепоезда, если в последний раз их использовали только в Великой Отечественной?

Бронепоезд в настоящее время находился на запасных путях в районе депо, так что они вполне могли общаться, отойдя в сторонку и имея возможность рассмотреть его со стороны в целом. Того, что их разговор могут услышать, друзья не опасались: хотя их и было прекрасно видно, разобрать, о чем именно идет разговор, было невозможно. Если, конечно, не озаботиться каким-нибудь умельцем, вооружившимся биноклем и умеющим читать по губам. Других методов для прослушки пока не существовало – разумеется, если позабыть о стакане, приставленном к стене, и приложенном к стакану ухе.

– На Забайкальской железной дороге. Еще в шестидесятые, когда отношения с Китаем все еще были ой как далеки от дружеских, на границе появились бронепоезда – внушительное, скажу тебе, зрелище.

– Да они устарели как оружие даже во Вторую мировую.

– Ну с охраной железнодорожных узлов и сопровождением эшелонов они вполне справлялись. Или ты думаешь, их собирались использовать, чтобы давить китайскую пехоту? Так что несколько штук, вооруженных вполне современным оружием, имелись.

– Слушай, и где только тебя не носило, пока ты служил во имя чистого и светлого.

– Это точно.

– Вот только шестидесятые… Тебя же еще не было.

– А ты не лыбься. Если хочешь знать, там есть целые полустанки, на запасных путях которых и по сей день, ну пока мы там были, стоят десятки паровозов на консервации. А что, им никакой топливный кризис не помеха, угля в Сибири и на Дальнем Востоке завались, так что могут еще и сгодиться. Вот и бронепоезда имеются.

– Ну это-то, по большому счету, не бронепоезд, а подвижная батарея.

– Понятно. А я, признаться, когда ты рассказывал о нем, представлял себе нечто иное.

– Семен, ты ведь не фантазер. Ну в какую башню можно затолкать такое орудие на железнодорожной платформе?

– Тоже верно, – задумчиво проговорил Гаврилов, внимательно осматривая бронепоезд.

Он, конечно, отличался от того, что ему представлялось, но впечатление производил. Четыре платформы со стодвадцатимиллиметровыми морскими орудиями, сейчас повернутыми по оси состава, и стальными бортами не выше метра. Между орудийными четырехосными платформами уютно устроились небольшие стальные вагончики на двухосных, с башенками в виде усеченной пирамидки. Судя по конструкции, передвигаться внутри них можно было только согнувшись в три погибели, ну это если Семену, но и остальным не больно-то получится расправить плечи, потому как высота помещений получалась метра полтора, ну, может, чуть больше. Понятно: чем приземистей конструкция, тем сложнее в нее попасть. Впереди состава было две орудийные платформы с вагончиком посредине, далее следовал паровоз, о чем напоминала только труба, так как стальной короб с наклонными плитами в верхней части никак не походил на локомотив. Сразу за паровозом – тендер, над которым возвышались две башенки, одна впереди, другая сзади. Передняя, как видно, командирская, с узкими прорезями для наблюдения, а сверху что-то напоминающее перископ. Над задней был хорошо виден дальномер концерновской конструкции. Уж эти два сооружения никак не отличались приземистостью, возвышаясь над стальными вагонами как минимум на метр, а то и больше. Понятно. Паровоз никак не урежешь и в землю не вобьешь. А тендер… В конце концов, он выступает как единое целое с ним, опять же командиру и дальномерщику обзор нужен.

За сердцем бронепоезда шел стальной вагон такой же приземистой конструкции, только покоился он на большой четырехосной платформе, имея две двустворчатые двери. По стенам проходили бойницы, не иначе как под пулеметы, и опять же с башенкой, вот только перископ наблюдался лишь на командирской. Далее опять две орудийные платформы с маленьким вагончиком между ними. Да, то, что он сейчас видел, сильно отличалось от видимого раньше, но все же уважение внушало.

– А что это за вагончики между орудиями?

– Вагоны погреба. На сами платформы в боеукладку умещается только сотня выстрелов, так что посчитали – запас будет не лишним. Всего по три сотни выстрелов на орудие. Опять же две дополнительные огневые точки: там по одному пулемету с борта будет располагаться.

– А сколько всего?

– Считай сам. По два на каждую платформу плюс четыре в десантном.

– Шестнадцать пулеметов. Солидно, ничего не скажешь. А дальномер намертво приделан?

– Нет. Он в случае надобности может быть выносным, на этот случай и полевые телефоны есть, и два связиста предусмотрены. Плюс телефоны на каждую платформу.

– Я вот смотрю, а что же, орудия будут только по оси работать, с незначительными отклонениями? Непонятно, как в такой тесноте они будут разворачиваться.

– Да просто все, как мычание. Борта, что будут с тылу, откидываются и превращаются в пол, по которому и перемещается обслуга.

– А экипаж?

– Сто семьдесят человек, из них десанта сотня, офицеров четверо. Командир, два артиллериста, на каждом по два орудия и я, командир десанта.

– Неслабо. Но если так, то чего же тогда не видно морячков, едва пара десятков вокруг снуют? В увольнительную спровадили, что ли?

– Да какие сейчас увольнения, еще в таких количествах. Большинство экипажей на строительстве обходного пути под Цзиньчжоу, учатся пути укладывать. Случись повреждения, кому-то надо их ликвидировать. Но не сегодня завтра уже вернутся. Пора приступать к обучению.

– А пути-то чем ладить будете? Нужно ведь материалы с собой таскать.

– Будут еще три открытые маленькие платформы – одна спереди и две сзади. На них и погрузим все необходимое.

– Паровозик-то потянет?

– А куда он денется. Потянет и больше, еще запас по мощности останется. Тут еще какая изюминка. Отопление котлов у него на мазуте, так что по дыму нас особо и не засечешь.

– По-моему, Антону не понравится, как ты разбазариваешь мазут. Он ведь в первую очередь для катеров. Дополнительное топливо ведь не завезли.

– Значит, для батарей будет во вторую. Да не журись, все будет нормально. Мы с Антоном заранее все обговорили. Кстати, идея с мазутом – его, форсунки у «росичей» позаимствовали, из запасных. Недополученный мазут он перенаправит в Циндао, кораблем, под нейтральным флагом, так что «Чукотка» достаточно пополнит там запас. В общем, не самый насущный вопрос. Ну, по мне, все предельно ясно. А что у тебя? Как планируешь действовать?

– Планов как у Наполеона, а вот с реализацией… По-хорошему, нам бы выдвинуться к Бицзиво, там сейчас Фок доблестно наблюдает за высадкой японцев и ничегошеньки не делает. Но под каким соусом это проделать, ума не приложу.

– Думаешь, сумел бы приостановить высадку?

– С моими-то орлами? Да легко. А если бы еще и эти батареи туда двинуть… Кстати, вторую успеют сладить?

– Не вопрос. Уже завтра выйдет из депо.

– Понятно. Вот и выходит, что ты первым примешь участие в боях: мне пока из моего тихого поселения ходу нет.

– Тихого, скажешь тоже. Мне Антон порассказал, как ты там тишину блюдешь.

– Теперь уже, считай, тихо. Как из орудий и минометов садить перестали, так тише и стало. Опять же гранатами больше на балуемся, попробовали – и ладушки, остальное, как говорится, все для фронта, все для победы.

– Так что, будешь сидеть тихо и сопеть в дырочку?

– Не совсем. Послушай, как считаешь: кто вступит в командование дивизией, если устранить Фока?

– Семен, ты это… Понятно, что Степанов в своем романе расписал его как откровенного предателя, да слухи всякие нехорошие ходили про японское золото, но, может, и дурь все это. Просто воевал человек как умел, но безнадежно отстал от современности.

– А солдатушкам за эту дурь кровью платить?

– Ты не заводись. Лучше вспомни, что нами планировалось изначально. Вся эта кровь должна была обильно слиться в маньчжурскую землю, а мы собирались взирать на это со стороны. Теперь мы хотим сберечь жизни, а пока получается совсем наоборот. Скольких морячков уже потеряли, а ведь в нашей истории многие из них живы остались. Так что на нас эта кровь. Может, потом все и лучше будет, но эта кровь на нас. А еще кровь тех японцев, что Макаров отправил на дно. Не знаю, сколько там было человек, но три транспорта – это не фантики, так что тысяча – это по самым скромным прикидкам. Прибавь тех, кто погиб на японских броненосцах и крейсерах: в плен-то попало и тысячи не наберется, а сколько было в экипажах…

– Кстати, что тут было, рассказать не хочешь? Мы там только сплетни и слышали.

– А чего тут рассказывать. Повадились японцы стеречь проход, чтобы мы не смогли поднять пароход…

– А я, грешным делом, когда услышал, решил, что эта идея твоя, – дослушав рассказ друга, разочарованно протянул Гаврилов.

– Дак и была моей. Во всяком случае, за наблюдения я принялся на день раньше, чем Иванов. Но так уж сложилось, что протянул, а Иванов… Если он и в известной истории первым до этого дошел, так чему тогда удивляться.

– Тоже верно. Так как там насчет дивизии? Да не смотри ты так на меня. Жив останется твой Фок. У меня снайпера из якутов и чукчей, помнишь? Так что если надо, то и прыщ отстрелят, ничего лишнего не повредив. Засадят ему гостинец в плечо так, чтобы не насмерть, но и без больнички никуда, даже на инвалидность переводить не будем.

– С чего это он мой, – обиженно буркнул Звонарев, но видно, что на его лице аршинными буквами было написано облегчение. Кто они, по сути, чтобы вершить суд? Вот то-то и оно. А так – и волки сыты, и овцы целы. Затем, немного подумав, выдал: – Думаю, все же назначат Надеина. В конце концов, он командовал участком фронта при обороне Порт-Артура.

– Вот и ладушки. Он хоть и старый крендель, но о геройском стоянии на Шипке не позабыл, так что будет держаться за Цзиньчжоу, как за ту болгарскую горушку. А то как-то нехорошо получится. Ты тут днями и ночами мастеришь береговую батарею, а все прахом пойдет. Кстати, а что тут решили с пулеметчиками? Или сунули в руки машинку – и иди управляйся как знаешь?

– Ну где-то так.

– Выходит, артиллеристов учить собираетесь, а пулеметов набрали чуть не два десятка и в ус не дуете.

– Ты хочешь поязвить или есть предложение?

– Я тут четверых с собой прихватил… Как, прикомандировать сможем?

– Я думаю, проблем не будет. Только зачем четверо?

– По два на бронепоезд. Кстати, смотри, чтобы Фролов и Васюков непременно к тебе попали.

– Поня-атно. Значит, телохранителей назначил.

– Понимай как знаешь, но сделай так, как я прошу. Пожалуйста.

– А на второй-то знающие бойцы пойдут?

– Здесь не переживай. Оба с боевым опытом, во время восстания не по тылам объедались, пулеметы изучили на ять, так что ни мне, ни тебе краснеть не придется.

– Постараюсь. Слу-ушай, ты знаешь, кого я встретил, когда увязался за Макаровым на Электрический Утес? Вот не поверишь. Я там видел Степанова, ну того самого, что еще должен будет написать роман «Порт-Артур».

– Ого. И как он?

– Да носится по батарее белобрысый двенадцатилетний пацан, седых волос отцу прибавляет. Даже во время обстрела батареи не могли его удержать в каземате – все норовил посмотреть, как там батя супостата гоняет.

– Эх, где мои двенадцать лет. Слушай, а за всей этой кутерьмой парнишку-то не потеряем?

– Кто ж его знает. Было бы жаль. Но что мы-то поделать можем?

– И то верно. Антону бы сказать.

– И что он вынесет для себя из общения с мальчишкой? А потом, думаешь, ему неизвестно, что этот мальчик здесь и где именно его искать? Пустое это.

– Лады. Значит, парней я тебе пришлю завтра поутру. Я их в город отпустил – пусть развеются немного.

– Давай. Все одно люди еще не подошли. Кстати, поехали и мы где-нибудь посидим. А то с завтрашнего дня мне уже будет не продохнуть.

– А давай.

«Тяжело в ученье – легко в бою». Эх, Александр Васильевич, Александр Васильевич. Все так, все верно, но как непросто. Вроде и не первогодки матросы, а вот не ладится, хоть тресни. Понятно, не тому их учили. Если у артиллеристов все более или менее – ну не на корабле орудия, так что с того, считай, та же тесная палуба. Конечно, приходится учиться совсем уж непривычному, но, с другой-то стороны, стрельбу с закрытых позиций уже отрабатывали, когда гоняли Того в Голубиной бухте. Ясно, что там были не эти комендоры, но опять же не с нуля все ладить. А тут…

Если с нахождением на бронеплощадках и самим десантированием еще туда-сюда, все же привычны к корабельной тесноте, то после начинается форменное безобразие. Ни тебе рассыпаться грамотно, чтобы не попасть под обстрел, ни залечь, так чтобы все как надо, с этим вообще труба. Моряк – это тебе не пехтура серая суконная, – элита. Это с какого такого перепугу брюхом пыль мести, какие такие перекаты и перебежки с паданием в ту же землю, а тут еще и дождик зарядил… Мало того что идею Звонарева переодеть в форму цвета хаки на смех подняли даже офицеры, так еще и мараться лишний раз никто не хочет. А ведь не раз и не два отрабатывается десант.

Понятно, что приказ взбалмошного прапорщика выполнят, но до чего же с неохотой. Если бы не было молчаливой поддержки лейтенанта Покручина, то, возможно, все прошло бы куда проще. Но матросы чувствовали, что командир бронепоезда взирает на это как на некое баловство. Придет время – и матросы с залихватским «полундра» разорвут на части любого противника. Это вам не пехота, забитая и замученная, это моряки, народ задорный, храбрый, с куражом, а иным в море и делать нечего. Вот только Звонарев считал, что для проявления беспримерной храбрости матросикам как минимум нужно сохранить в целостности свое бренное тело, а его-то они беречь не хотели.

– И чего вы беситесь, Сергей Владимирович? Ну не с руки нашим матросам уподобляться пехоте, вот и проявляют ленцу. Попомните мои слова, как дойдет до дела, вы еще поражаться будете их храбрости, они еще покажут себя, да так, что стрелки будут с опаской на них поглядывать, а японцы при их виде рыдать.

– Поймите, Роман Дмитриевич, что для этого еще нужно живым остаться. Сдуру поймать пулю любой может, а какой от этого толк. Вы думаете, пехота зря в землю зарывается да учится к каждому холмику припадать, как к мамке?

– Все понимаю, но морскую натуру не переделать.

– Это вы сейчас так говорите, а они, посматривая на вашу поддержку, куражатся, как дети малые, но один-два боя – и будут кланяться и пулям и осколкам, станут искать любую возможность, чтобы избежать смерти или ранения, да вот только опыт этот дорогого будет стоить.

– Вас послушать – так моряки никогда на суше не воевали. Бывало такое, и не раз, и всегда с честью выходили, да наперед пехоты. Так что вы бы не больно-то усердствовали. Вот то, что стрельбы наладили, это дело. Правда, как бы по шапке не дали за эдакий перерасход патронов.

– Людей учить нужно, а без практических стрельб толку не будет. Кстати, надо бы организовать стрельбы и для комендоров, да и вам потренироваться не мешало бы. Отработка нормативов – прекрасно, но практики ничем не заменить.

– Вот смотрю я на вас и диву даюсь: ведь гражданский по сути человек, а говорите правильные вещи…

Вот так вот, как до стрельб или артиллерии – так полная поддержка и понимание, как отработка действий в пешем порядке – полное неодобрение. Поди пойми его, а ведь далеко не глупый человек, весьма неглупый. Придется что-то придумывать. А пока:

– Роман Дмитриевич, я думаю, все же нужно убедить Степана Осиповича разрешить практические стрельбы.

– Вообще-то это епархия моя и артиллерийских офицеров. Но вы правы, не думаю, что командующий будет против. Уж по пятку снарядов кинуть всяко-разно будет нужно.

– У меня есть предложение.

– Интересно… – Что и говорить, послушать этого прапорщика и впрямь было интересно.

Его новый подчиненный был одним из учредителей «Росича», а этот концерн уже успел снискать себе славу ящика фокусника, из которого всякий раз появлялись весьма занятные вещи. Взять хотя бы их дальномеры – такие, кстати, были установлены и на бронепоездах: мало того что они были куда практичнее и точнее микрометров, которые использовались в настоящий момент, так еще и обеспечение высокой точности измерений до ста кабельтовых тоже о чем-то говорило. Чего только не было в запасе у этих ребят. Идея новых мин с якорь-тележкой, или парованный трал: установи такой на броненосце – и проход тралить не надо, только успевай расстреливать всплывающие на безопасном расстоянии от борта мины. Потом, всегда можно было отмахнуться, как от этой его блажи сделать из моряков пехотинцев, а вот выслушать вреда точно не будет.

– Вот взгляните. – Звонарев выложил перед ним лист карты. Карта как карта, только разлинеена на квадраты, как и те, что передали представители концерна морякам, хотя и сухопутная.

– Не объясните?

– Разумеется. Это карта Квантуна, общая, так сказать. Цифры в квадратах – номера листов. Допустим, нам нужны окрестности станции Нангалин, тогда мы берем лист номер шесть. – Звонарев извлек лист карты с номером шесть в углу. – Здесь вся карта также поделена на квадраты, но только сторона квадрата составляет версту…

– Стало быть, сухопутная система исчислений.

– Мы ведь на берегу, так будет удобнее.

– Ну это кому как.

– Не забывайте, что такие же карты мы постараемся вручить и сухопутному командованию, – они куда детальнее имеющихся, здесь я голову на отсечение даю. А для наилучшего результата тут единообразие нужно.

– Что же, с умными доводами спорить трудно. Давайте дальше.

– Каждый квадрат мы мысленно делим еще на шестнадцать квадратов и движемся от левого верхнего угла по часовой стрелке, описывая своеобразную улитку. Вот так вот. К примеру, наша батарея…

– Бронепоезд.

– Я склонен воспринимать ее как подвижную батарею. Но не суть, пусть это будет любая другая батарея. Допустим, нам необходимо накрыть вот этот участок. – Сергей произвольно указал точку на карте. – Для этого мы даем координаты: лист шесть, квадрат двенадцать три, по улитке семь.

– Командир батареи, имея такую же карту, получив ориентиры, наносит удар сюда, – с ходу уловил Покручин. – Но квадрат все же получается великоват, сторона выходит сажен сто.

– Дается пристрелочный выстрел, а дальше даются уточнения – по недолетам, перелетам и отклонениям вправо, влево. Исходя из доклада корректировщика вносятся необходимые поправки. А вот готовальня для работы с закрытых позиций.

– Дельно. Вы возьметесь провести занятия с нами?

– Я – нет, из меня тот еще артиллерист, а вот один офицер из отдельной роты моего компаньона с радостью поделится с вами своими наработками. Правда, он учился на старых китайских полевых пушках, но не думаю, что принципы будут отличаться, только характеристики орудий.

– Я вижу, у вас здесь и побережье имеется. Выходит, эти карты можно использовать и для береговой обороны, и опять-таки с закрытых позиций это тоже возможно.

– Точно. Совсем как в Порт-Артуре, еще совсем недавно.

– Вот это уже совсем другое дело – это не матросов перековывать в пехоту.

– А что, такое понятие, как морская пехота, вами отвергается напрочь?

– Здесь главное: морская.

Понятно, кто о чем, а вшивый о бане. Ну нормальный ведь человек, новинку просек на раз, не стесняется поучиться у сухопутного артиллериста, а как только речь заходит о десанте… Моряки – и никаких гвоздей. Так, это все полемика, но как быть с людьми, терять их из-за глупости вовсе не хочется. Звонарев все еще пребывал в расстройстве чувств, когда вышел из штабного вагона и столкнулся с Фроловым.

– Что, командир, не ладится?

– Тьфу ты, Николай, эдак и заикой можно остаться.

Фролов вместе с Васюковым уже второй день находились в распоряжении Звонарева, и столько же в его фактическом подчинении были матросы десанта, наконец снятые со строительства дополнительной ветки. Но прошедшие уже полтора дня назвать продуктивными было никак нельзя. Время неумолимо отсчитывало последние дни и часы. До боя на цзиньчжоуских позициях оставалось девять дней, вернее, восемь, так как если изменений не произойдет, а они, судя по всему, не предвиделись, то наутро девятого дня и начнется. Слишком малый срок, чтобы научить людей многому, но вполне достаточный, чтобы преподать хотя бы малое.

– Не, это вам не грозит. Кто-кто, а вы заикаться нипочем не станете. Так что, их благородие не желает влезать в учебу десанта?

Для этих двоих это тоже было зубной болью. Моряки посматривали на новоявленных инструкторов свысока: еще бы, пехтура. Уже не раз сдружившиеся не на шутку унтеры едва сдерживались, чтобы не начать наводить порядок в подразделении по-гавриловски. Останавливало их то, что фактически Звонарев представил их как инструкторов по изучению пулемета, что сильно ограничивало их круг влияния. Вот пулеметчики – те да, зауважали пехотных унтеров, так как оценили виртуозность, с которой те управлялись с новым оружием, а для остальных они были никто и звали их никак.

– Сергей Владимирович, вы бы представили меня и Филю как инструкторов по боевой подготовке.

– Да здесь и нет таких названий.

– Да нам-то без разницы. Назовите своими помощниками по боевой подготовке, перед строем назначьте, так чтобы последний глухой слышал ваши слова. Тогда мы уже будем действовать как бы от вашего имени. Для морячков все будет полегче через себя переступать.

– Думаешь, переступят?

– А куда они денутся.

Десантники замерли в общем строю, словно каменные изваяния. Но даже в таком, по-уставному строгом, построении чувствуется их немая издевка над командиром. А то! В море не хаживал, соленых брызг не хватал, в шторм вахту не стоял, не чувствовал, как палуба уходит из-под ног, а душа уходит в пятки оттого, что потеряна опора, не набивал он и шишек об окружающий тебя повсюду металл, – а туда же, командовать морским десантом. И эти два скомороха притулились рядышком и тоже в струнку вытянулись, да только куда им до моряков. Вот они: лихо заломленные бескозырки с развевающимися лентами, залихватски подкрученные усы, молодцеватый вид продубленных всеми ветрами морских волков. Орлы!

– Это унтер-офицеры Фролов и Васюков. Вам они хорошо известны. До этого момента они занимались только подготовкой пулеметчиков, но сейчас я назначаю их моими помощниками по боевой подготовке. Их команды выполнять как мои, если кто-то захочет выказать норов, пусть лучше подумает, стоит ли оно того. У англичан есть хорошее правило: поднятие руки на солдата его величества приравнивается к поднятию оной лично на короля. Хорошая постановка вопроса, я буду придерживаться той же самой. Понимаю. Вы моряки, и научить вас морским премудростям им не светит, но они и не собираются этим заниматься. Оба они, в отличие от вас, имеют боевой опыт ведения войны на суше и принимали самое активное участие в подавлении недавнего восстания, так что им есть чему научить слишком много возомнивших о себе моряков. Здесь перед строем я заявляю: все, что они предпримут, будет сделано по моему одобрению и поддержано мною всецело.

Строй стоит молча, как и положено, поедая начальство взглядом. Вот только как-то неуловимо видно, что если они раньше еще худо-бедно мирились с тем, что ими командует не хаживавший в море прапорщик, то это его заявление разверзло между ними непреодолимую пропасть. Ну что же, цыплят по осени считают, бог даст, все еще образуется. Только бы парни не перестарались, так как краем глаза Сергей уловил в их взгляде что-то эдакое… Нехорошее, одним словом.

– Фролов – старший. Командуйте, унтер.

– Есть, ваше благородие. Р-рота-а! Напра-во! На стрельбище! Бегом марш!

«Ты-ды-дыщ-щ…».

Дружный залп из сотни винтовок бьет по ушам так, что невольно вспомнились события двухлетней давности, когда в этих же краях приходилось биться с осатаневшими «боксерами». Понятно, что те, по сути, воевали за свою родину, а они сами выступали в роли захватчиков, вот только дрались тогда китайцы настолько яростно и остервенело, что по-иному и не скажешь.

Сейчас десантная рота выстроена в две шеренги – одна ведет огонь с колена, другая стоя. Отрабатывается залповый огонь. Впереди, на взгорочке, в полусотне саженей расположился сплошной ряд из пяти десятков мишеней, которые и надлежит поразить стрелкам. Вот они и поражают, судя по фонтанчикам вокруг мишеней, каждый в силу своих способностей, так что тут впору заниматься не отработкой залповой стрельбы, а индивидуальной подготовкой. Но это пока не входит в планы унтеров. Сейчас нужно выгнать всех на поле, перед мишенями, так чтобы все до единого.

– Разряжай! Винтовки оставить на огневом рубеже! К мишеням марш! – Голос Фролова звучит уверенно и властно – чай, не первый год унтерскую лямку тянет, хотя кто он по сути, и сам уже и не знает: то ли стражник, то ли сотрудник службы безопасности, то ли ополченец, теперь вот еще и в десанте доведется служить. Господи, не свихнуться бы, сколько всего наворотилось. Но жуть как интересно – ничего общего с прошлой жизнью, полной безнадеги: кровь бурлит, глаза горят огнем. Вот всю жизнь так прожить – другой и не надо. Хотел было, да не срослось, а раз так… Ну так, значит, так.

Матросы дружной гурьбой повалили к мишеням, сыпля шутками и прибаутками, подначивая друг друга и беззлобно отвешивая тумаки.

– Господи, ну прям дети, – не выдержав, ухмыльнулся Васюков. Сейчас на позиции остались только они вдвоем.

– Ага, дети и есть, – соглашаясь, хохотнул Фролов. – Филя, ты все помнишь?

– Да помнить-то помню, – сразу посерьезнел друг, – вот только боязно. А ну как попаду в кого. Это ж военный трибунал, тут никаким Сахалином не отделаешься.

– Промажешь – так дадим деру, я под расстрел или петлю не пойду. Да чего ты хмуришься? Как на казенку спорить, так ряд бутылок с одной очереди разбиваешь, а как для дела нужно…

– Дак люди ведь, Николай.

– Ничего. Как говорит командир: а ты через «не могу». Просто представь, что всех энтих архаровцев положат, если мы им науку не подадим, – так тебе сразу и полегчает. Все, я пошел.

– Коля.

– Ну чего тебе еще?

– Ты это… Прежде чем сигнал подавать, там какую кочку найди, ладно?

Фролов внимательно посмотрел на друга, который находился в полном расстройстве чувств. Понятно, что парню сейчас не по себе, ну а кому это делать, если не ему? Охотник не в одном поколении, вполне способный потягаться в стрельбе с инородцами, опять же пулемет у него в руках как живой.

– Ладно, – серьезно кивает Николай и решительно направляется к уже толпящимся у мишеней матросам. Вот же блаженный. Он что же думает, что Фролову вот так вот просто идти на рубеж? Ведь страшно. Одна надежда на талант друга, а он – нате вам здрасте, сомневаться решил. И что теперь? А ничего, решил – делай. Вот только еще страшнее стало. Ну, Филя. Ну, погоди.

Матросы ведут себя с барской ленцой, всем своим видом выказывая свое превосходство, но только до того момента, пока не поступает конкретная команда, – тогда уж они со всем старанием и прилежанием, а вот чуть ножкой не шаркая. Во всем этом чувствуется вызов и насмешка, но что ты им предъявишь, ведь команды-то выполняют. Излишне усердно? А как еще нужно исполнять команды командира? Вы конкретно укажите, что не так, господин унтер-офицер.

– Ну что, орлы, как отстрелялись?

– Господин унтер-офицер, разрешите доложить. Матрос Мамонов. Супостат изничтожен полностью!

Вот же достали! Да когда это только закончится! Страха как не бывало, одна злость. Ну мать-перемать! Так, значит! Фролов плотоядно улыбается, словно волк, попавший в овчарню: если тот вообще умеет улыбаться, то его оскал должен соответствовать улыбке Николая, страшной и многообещающей. Он видит, как с лиц матросов, кто посмышленее, сходят ехидные усмешки, а в глазах начинает появляться необъяснимая тревога. Боитесь? Правильно боитесь.

– Стало быть, изничтожили врага. Молодцы. Хвалю. А теперь глядите в сторону огневого рубежа. Противник силами одного человека, вооруженного пулеметом, завладел нашим оружием. Приказываю. Атаковать противника и отбить наше оружие. Вперед!

Фролов взмахивает рукой – и тут с позиции, которую только недавно занимала рота, раздается захлебывающееся «та-та-та-та-та», и так до бесконечности. Одна сплошная, непрерывная очередь. Пули бьют в землю у самых ног, поднимая частую непрерывную цепь из фонтанчиков. Нервы у матросов сдают, и они валятся на землю, ища укрытие. Фролов помнит, что обещал другу, но азарт захлестывает его настолько, что он оборачивается в сторону падающих подчиненных и с нескрываемым торжеством, медленно опускается на траву. Последним.

Убедившись, что больше ни одна фигура не отсвечивает, Васюков, уже успев позабыть о страхе, уверенно и самодовольно дает следующую очередь над головами, стараясь бить впритирку, так, чтобы все ощутили противный и завораживающий посвист смертоносного свинца. Так, чтобы небо показалось с овчинку. Кто сказал, что эти снобы достали только его друга? Да ничуть не бывало! У него, может, руки еще больше чешутся. Пули летят совсем низко, а потом, коротко пропев свою пугающую «фьють», с противным стуком ударяются в щиты. Этот дробный стук вкупе с ломящим зубы свистом заставляет гордых морячков вжиматься в матушку-землю так, словно роднее нее у них никого и нет на всем белом свете.

Наконец пулемет замолкает. Однако желающих подняться пока нет. Первым все с той же ленцой встает Фролов. Неторопливо отряхивается с застывшей на лице улыбкой. Хорошо-то как. Наконец-то отпустило.

– Ну и чего разлеглись? Где ваша хваленая «полундра»? Что, от одного стрелка в штаны наложили? Встать!

Матросы поднимаются, вот только глаза их начинают наливаться гневом. Фролов быстро окидывает взглядом всю картину – удовлетворение становится полным. Поднимаются все, и увечных не наблюдается. Вот и ладушки. А это что за…

Старый морской унтер с некогда пышными и завитыми мыльным раствором, а теперь всклокоченными, с торчащими из них обломками сухих травинок усами бросается вперед, словно рассвирепевший медведь. Медведь? Но не гризли ведь, в самом-то деле! Уход влево, рука выбрасывается вправо, встречное движение. Нападающий только взбрыкивает ногами и летит на землю, смачно приложившись о нее спиной. Господи, только бы не убить.

Второй, с незначительной задержкой, также идет в атаку. Сломать! Растоптать! За поруганную гордость! За секунды страха, показавшиеся вечностью!

Не судьба. Фролов встречает его прямым ударом ноги в грудь – и того буквально сносит, опрокидывая наземь.

Третий уже не несется очертя голову. Нет, он тоже движется быстро, и видно, что успел постранствовать и побиться во многих портовых кабаках в заморщине, опять же, видать, и на Миллионке во Владивостоке успел попрактиковаться. Да только и Николай не пальцем деланный. Боковой слева взят в жесткий блок, а рука, уже отведенная назад на уровне пояса, с резким выдохом, стремительно уходит вперед.

– Ха!

– Хек, – третий, поймав кулак в душу, переламывается пополам.

Четвертый. Пятый. Да сколько вас!

«Та-та-та-та-та-та».

Пулемет замолкает так же неожиданно, как и заговорил. На ногах только Фролов. Филя, чертяка, об этом мы не уговаривались. А ну как в кого попал? Так, с этим потом. Сначала к первому. Не дай бог, гортань перебил. Унтер хрипит, дышит с трудом, но жив. Жив, дурилка картонная! Так вот, вот так. Помассировать, как учил командир. Ага, оживает. В глазах сквозь слезы пробивается мысль. Задышал ровнее. Оно и к лучшему. Теперь взгляд по сторонам. Та-ак, раненых вроде нет, хотя подниматься не спешат. Кто его знает, что этот блаженный с пулеметом еще учудит. Вон стволом водит из стороны в сторону.

– Ну все, братва, все. Встаем. Не боись, никого не тронем. Становись!

Хотя Фролов и заявил, что никого не тронут, но построил людей вдоль мишеней, да и Васюков все еще за пулеметом. Понятно, что и сам унтер стоит перед строем, но уж больно ловко управляется с новым оружием этот самый Филя.

– Не знаю, может, в море вы чего и стоите, сам я сухопутный, пехтура серая суконная, но на суше вы никто и звать вас никак. Здесь любой пехотный Ваня вам фору даст. Это там броня и калибр, а здесь один солдат с простой винтовкой может остановить наступление целой роты. Если, к примеру, выставить вас всех против Васюкова, то я на него смело в заклад стану. Неча на меня щериться. Ну хорошо, пусть вы со своей «полундрой» добежали до врага и сошлись в штыки. Вы штыком-то работать умеете или думаете, япошка, завидев ваши тельники, в штаны наложит? Держи карман шире. Он, в отличие от вас, «полундру» не орет, а учится штыком ковырять тех, кто о себе много думает и тельник носит. – Наконец выпустив пар, он решил все же сбавить обороты: – На нас с Васюковым вы зла не держите – надо же было вам как-то показать, что вы дурью маетесь. А если вы думаете, что сильно отличаетесь от толпы, когда десантируетесь из вагонов, то очень ошибаетесь. Не надо даже так мастерски стрелять, как Филипп, чтобы положить вас всех. А вот теперь решайте сами, как быть. Кто хочет иметь шанс выжить – остаются и тренируются до седьмого пота, до полного нестояния. Кто хочет орать «полундру» и пугать япошек своим бравым видом, свободны, можете делать что угодно, только под ногами не путайтесь.

– А тебе, стало быть, жалко нас стало?

– С чего бы мне вас жалеть. Дураков жалеть – время попусту терять. Потому как дурак всегда найдет свою пулю, а вот чтобы рядом с Сергеем Владимировичем оказался хоть десяток умных бойцов, очень даже мне желательно, потому как тогда и он целее будет.

– А чего это ты за него так печешься? Родня тебе, что ли? – Высокий бравый матрос. Как там его? Ага, Мамонов.

– Родня не родня, а рабочего человека понимает как никто другой. Про концерн «Росич» слышали?

– Ну дак кто же о нем не слышал, эвон сколько всего нового на флот от них пришло.

– А того, что у них не одна тысяча человек работает и получают вдвое от других, не слышали? Оно конечно, раздолбаев не держат, но работному люду только польза. Опять же организовали поселение на Чукотке, и там народ вообще как сыр в масле катается. Но и это не самое главное. Концерном этим три друга заправляют, богаче них на Дальнем Востоке вряд ли кто сыщется, и могли они спокойно в сторонке отсидеться, а не пожелали. Один командует ротой ополчения, в которой сейчас и я служу, а до того служил здесь и с хунхузами воевал, защищая православных в Маньчжурии, награду имеет боевую. Второй на флот подался добровольцем, о нем пока ничего не слышно, но еще услышите, попомните мои слова: не тот это человек, чтобы в сторонке по-тихому отсиживаться. А третий… Третий наш прапорщик и есть. Богат как черт, а пошел простым прапорщиком, да не в тылы объедаться, а сюда, на бронепоезд. Да-да, наш прапорщик. Вот только видел ли кто, что он своими деньгами и положением кичится? Не по-людски ли он к вам подошел? Не хочет ли вас, охламонов, научить, чтобы головы под пули по-дурному не подставляли? Без гонору человек. А вы тут перед ним как девки выкаблучиваетесь и гоголями ходите. Не нравится, что над вами поставили человека, который корабельного железа не видел? Да он, если хотите…

– Чего замолчал-то? – хрипло вопрошает унтер, которому Фролов едва не перебил гортань.

– Да так, ничего, – равнодушно бросает Николай и тут же переводит тему: – Значит, так. Кто будет осваивать науку, остаются на месте. Кто не желает, свободны. Только винтовки не забудьте забрать. Идите к их благородию, он определит вам задачу. Понятно, что по хозяйской части, ну да там не так умаетесь, как здесь, это я вам точно говорю.

Больше половины предпочли уйти, чтобы заняться хозяйственными вопросами, – гонору в них все же было побольше, чем здравомыслия, – но треть осталась, и с ними-то и началась настоящая учеба.

– Значится, так. Перво-наперво меняем позицию. Нам этот щит без надобности, – махнул Фролов в сторону одного сплошного дощатого щита, на который и крепились мишени. – Вы двое ступайте на позицию, спросите у Васюкова краску и кисти и идите вон туда, я вас там ждать буду.

Опять взмах руки. Бойцы видят в том направлении непривычные мишени грязно-зеленого цвета. Некоторые в рост человека, иные только вполовину, а есть так и вовсе словно человека по плечи обрубили, только треть и осталась. Вот только они не были вкопаны в землю, а покоились на раме. Всего таких рам было три, на каждой по десять мишеней. Пулеметчики рассказывали, что они эти мишени два дня ладили, но были они очень удобными. Попал в мишень – она и упала, промазал – стоит как вкопанная. Нужно поднять – нет проблем, к каждой раме по веревке тянется, тянут пара человек за веревку и поднимают мишени, а то бегом бегать не набегаешься, расстояние-то от двух сотен шагов до ближайших. Баяли, что сейчас ладили еще одну мишень, она будет двигаться то вправо, то влево, вот только к ней нужно было вороты делать и двигать из окопчика, там же на позиции. Чудные они все же. Но вот шутить не любят, это точно.

– Еще восемь человек идут со мной, остальные на огневой рубеж, забирайте все барахло и перемещайтесь на другую позицию.

Матросы обернулись быстро. Все же было интересно, чего это удумали унтера. Для чего понадобилась черная краска? Не иначе как сейчас узнают.

– Так, братва. Вооружайтесь кистями, краской и быстро перекрашивайте мишени через одну. Одна остается зеленой, следующую перекрашиваем. Особо не усердствуйте, стала черной – и ладно, переходите к следующей, и так на всех рубежах. За дело.

Вскоре с покраской было покончено. Работа так себе. Халтура, одним словом. Но для того, что задумал Фролов, вполне годилась. Сейчас при взгляде на мишени была прекрасна видна та часть из них, что была покрашена черной краской, а та, что выкрашена в грязно-зеленый цвет, вроде как полностью терялась на фоне черных.

– Ну что, братцы, кто из вас первейшие стрелки? Только без трепа. Ага, десяток, стало быть. Ну столько без надобности. Вы, пятеро, заряжайте винтовки – и на огневой рубеж. Задача: поразить все мишени, время на все про все две минуты. Понимаю, что патронов на все не хватит. Не беда, перезарядитесь. Сначала кладете ближние, потом второй ряд и наконец третий. Все, выполнять. – Когда бойцы отошли, Николай обратился уже к остальным, но так, чтобы не слышали стрелки: – А вы, парни, смотрите внимательно и примечайте, что да как будет.

Наконец он подал команду, и с рубежа раздались дробные выстрелы. Били вразнобой, прицельно, кто-то управлялся быстрее, кто-то медленнее, иногда выстрелы наслаивались, но не скорость сейчас интересовала Фролова. Парни не бахвалились, они и впрямь стреляли неплохо, а потому мишени падали одна за другой. Вот только одна особенность. При расстреле первого ряда, с самыми маленькими мишенями, в первую очередь попадали черные мишени, причем каждая из них валилась первой же пулей. После черных выбивались грязно-зеленые, но здесь отчего-то случались и промахи, а ведь стрелки-то прежние. Покончив с первым рядом, перешли на второй, потом на третий, и картина всякий раз повторялась. Наконец последняя мишень отвалилась назад, и стрелки вернулись к остальным.

– Ну и кто что увидел?

– Так чего. Все мишени попадали, стало быть, супостат изничтожен.

– Изничтожен, стало быть? Ну-ну. А ну-ка другие пять человек, на огневой рубеж. Вам задача такая. У вас только по пять патронов, потому вы должны уложить каждый по пять мишеней, кто промажет, тот лишается вина на день. Вперед.

Никто не промазал. Еще бы, кому охота лишаться пайки. Правда, тут уж той спешки, что у первой пятерки, не было, так что каждый выцеливал аккуратно, так чтобы наверняка.

– Ну? И теперь никто ничего не заметил?

– Дак стоять остались только энти, зеленые.

– Правильно. А чего же вы только по черным-то стреляли? – Это уже к последним стрелкам.

– А их лучше видно, – заговорил один из матросов, – а в эту зеленую целишься – она, зараза, расплывается.

– Все верно, – удовлетворенно произносит Фролов. – Ну так как? Догадались или все вам разжевывать надо?

– Черные – стало быть, это мы в нашей форме, – задумчиво проговорил высокий и статный Мамонов.

Странно, Николай думал, что он уйдет, – ан нет, вот он, да еще и в числе лучших стрелков.

– Заметили, что на мне форма тоже зеленая? А теперь подумайте: если мы в одной цепи в атаку пойдем, в кого японец начнет первым садить? Так что, братцы, надо переодеваться. Вот вернетесь на корабли или в обслугу к орудиям встанете – там пожалте, опять в свою форму, а пока в десанте – не дело это. И от ботинок придется избавиться: сапоги на землице сподручнее будут. Запомните, вам не просто нужно в живых остаться, а еще и японца достать.

– Дак а где мы новую форму возьмем? И опять же – мы ить моряки, а не пехтура.

– Форму вам наш прапорщик обеспечит. А то, что моряки… Не переживай, братва, прапорщик наш к морякам со всем уважением, так что будете так же отличаться, как и прежде. Опять же пехота в белом щеголяет. Ну а как в увольнение или на случку – так ваша форма при вас останется.

– Выходит, мы первыми будем и тут?

– Размечтался. На мне какая форма? А пограничников видел? Но не переживай, отличия все одно будут. С этим покончили? Вот и ладушки. У нас еще два часа на стрельбы до обеда есть. После обеда других вопросов хватит.

Фролов ничуть не преувеличивал, когда говорил о том, что будет изматывать людей до последней возможности. К вечеру эта треть появилась в казарменных вагонах измотанная вконец. Для обеспечения бронепоездов был создан специальный состав, в котором находились также и спальные вагоны, в коих размещались люди. На умаявшихся моряков, как говорится, без слез смотреть было невозможно. Измотанные, изможденные, едва волочащие ноги, но довольные собой. В течение дня многие не раз и не два наблюдали за тем, как грузились на бронеплатформы моряки десантной роты и потом словно горох ссыпались на землю, рассредоточиваясь и залегая, чтобы затем перебежками, прикрывая друг друга, устремиться в атаку.

– Занят, Николай? – К Фролову подсел старый унтер, тот самый, что первым бросился объяснять распоясавшейся пехтуре, кто есть кто в этой жизни.

– Не видишь разве, сидим байки травим. – Николай кивнул на своего собеседника, которым, разумеется, был Васюков. – А ты хотел чего, Никодимыч? Если пришел обиду выказывать за то, что на стрельбище было, так я каяться не собираюсь, и за плюху, тебе отпущенную, тоже. По мне, так и мало. Они-то, по сути, сосунки молодые, ты же калач тертый, мужик бывалый, а ведешь себя как дите неразумное. Не совестно будет, если мальцов терять станешь одного за другим, из-за дурной своей упертости?

– Совестно. Но и ты пойми. Мы ить и впрямь не ровня сухопутчикам. Срок службы больше, мир посмотрели, служба гораздо опаснее, опять же дружба крепче, учиться нужно не в пример больше, чем стрелкам. Вот и выходит, что по всему мы впереди, и в плохом и в хорошем. А тут такое…

– Опять дурак. Я ить не лезу учить вас, где у корабля нос, а где корма да с какого боку подходить к орудию. Потому как здесь вы мне сможете науку преподать, а я только и знаю, что снаряд надо в казенник загонять. – При этих словах Васюков бросил косой взгляд на друга. Как же, казенник. Скромничает что-то Николай. – Но тут вот какое дело, не я к вам на флот пришел, а вы ко мне на сушу, а здесь законы другие. Тут если попал под обстрел, одним маневром не выскочишь, и будут в тебя садить, пока у тебя штаны не взопреют, а ты не моги сойти с позиции, потому как ты ее держать должен и никого через себя не пропустить.

– Не об том спросить хотел.

– А о чем же?

– Ты почто не сказал, что еще в первый день войны с прапорщиком нашим японский миноносец на дно спровадил?

Вот что угодно ожидал услышать Фролов, но только не это. Звонарев крепко-накрепко приказал об этом ни слова, так как их вполне могли в угоду международному праву и еще черт его знает чему отдать под суд за пиратство. Вот и предпочли все участники тех событий позабыть о происшествии. А поди ж ты, оказывается, слухами земля полнится.

– Ты это о чем, Никодимыч? – внутренне напрягшись, но внешне сохраняя безмятежность, спросил Фролов.

– Ты дуру-то не гони. Было?

– Не было ничего. Треп это чей-то, – равнодушно пожав плечами, возразил Николай.

– Треп – это когда себя нахваливаешь. А коли про другого баешь, то тут уж иное.

– Говорю же тебе, брехня. Ты на мне Егория видишь? – нарочито выпятив грудь, спросил Николай, намекая на Георгиевский крест. – Вот то-то и оно.

Старый унтер внимательно посмотрел на собеседника, стараясь уловить что-то понятное только ему. Наконец, после непродолжительной игры в гляделки, кивнул своим мыслям и степенно поднялся.

– За науку пока спасибо. За остальное – видно будет.

– Ты это к чему?

– А к тому, как учить будете. Вот если бо́льшую часть сберечь сумеем благодаря твоей науке, то лично в ноги поклонюсь, хоть и через экватор не раз хаживал, и в заморщине не один год пробыл, и калибр японский на себе спытать довелось. Несмотря ни на что, поклонюсь в самые ноги.

– Стало быть, завтра тоже придешь на учения?

– Не один. Вся рота придет. И еще. Прапорщик наш – он, конечно, немного блаженный, но ни намека поперек от братвы он больше не увидит. Тут я тебе слово даю, а оно крепкое.

– Во как! Стало быть, как только слушок непонятный прошелся, то сразу ему полное доверие вышло? Странные вы, «полундра».

– Ты «полундру» не замай. С «полундрой» многие на смерть хаживали и голову сложили, так что, хотя вам и уважение вышло, не гни сильно, не то обломится. А что до прапорщика… Уважение ему вышло оттого, что ить в его словах и приказах и впрямь только польза матросу, которую мы за гонором нашим не рассмотрели. Взять хоть форму. Порассказали сегодня ребятки, что ты там после нас на стрельбище учудил. Да и миноносец угробить, когда все только клювами щелкали, – это тоже не семечки.

– Да не было миноносца, – обреченно вздохнув, опять ушел в отказ Николай.

– Ну не было так не было, – легко согласился унтер.

Только звучало это как желание прекратить пустопорожний спор, а не признание правоты собеседника. Вот если бы эта пехтура начала грудь колесом выпячивать да стучать в нее пяткой, то да, сомнения появились бы, а так… Нет, неспроста это.

– Противник слева! Дистанция двести сажен! Приготовиться к десантированию!

Звонарев взволнован не на шутку. Бронепоезд идет полным ходом, он сейчас выдает около сорока пяти километров в час, по ровной местности можно и все пятьдесят, но сказывается небольшой подъем, а потому чувствуется, что паровоз, тяжко пыхтя перегретым паром, натужно тянет весьма увесистые бронеплощадки, сейчас полностью укомплектованные всем снаряжением и полным составом экипажа.

Наконец ход замедляется. Раздается перестук сцепки, а затем гулкие звуки выстрелов мощных морских орудий. Бьют не залпом, а беглым огнем. От залповой стрельбы предпочли отказаться – кто его знает, как поведет себя состав при такой стрельбе, проверять как-то не хотелось, хотя расчеты показывали, что такое вполне возможно. С другой стороны, это не корабль, а сам бронепоезд находится на железнодорожном полотне, так что если опрокидывания и не случится, то подобная нагрузка никак не скажется положительным образом на состоянии путей, а они для «Квантуна» и путь передвижения, и возможность маневра, отчего зависела его целостность и жизнь экипажа.

«Квантун» – это название бронепоезда. Идея принадлежала Макарову, так как очень уж бронепоезда напоминали корабли, опять же команды из моряков. Так что без названия никак. Можно было ограничиться просто присвоением номера, но больно уж по сильному артиллерийскому вооружению он походил на крейсер, правда, бороздить ему предстояло не моря, а просторы полуострова, да и то только по проложенным путям. Второй получил название «Ляодун», сейчас он был на другом участке дороги.

Звонко загрохотала сцепка, состав резко снижал скорость, дабы десантники не переломали себе кости, когда будут спрыгивать. Останавливаться полностью никак нельзя, иначе попадешь под накрытие. Осколки еще худо-бедно, но прямое попадание – это гарантированное поражение даже от гранаты полевого орудия: бронирование-то несерьезное, только пулю да осколок и остановит.

Сергей замер у узких смотровых щелей в командирской башенке, забранных стеклами в несколько слоев. При попадании в них уже ничего не рассмотришь, и придется откидывать остекление, чтобы наблюдать напрямую, но пулю или осколок один раз все же удержит, опять же вопрос – под каким углом ударит. Что касается осколка, то ему под прямым нипочем не попасть, так что от них защита вполне эффективна, а вот пуля… Если выстрел из винтовки будет с расстояния меньше трехсот метров, да под углом ближе к прямому, то свинцовый вестник смерти прошьет эту преграду с относительной легкостью. Ну не озаботились они триплексами, не до того было, а сейчас уже поздно, ну да уж как-нибудь. Все, пора.

– Пулеметчикам огонь на подавление! – Тут же загрохотали пулеметы, мгновенно наполнив тесное помещение лязгом металла, дробным грохотом выстрелов и едкими пороховыми газами. Вот еще и это: как-то про вентиляцию никто не подумал. Впрочем, и времени на это не было. – С левого борта! Пошли!

Стальные створки широких дверей раздаются в стороны, и моряки, мелко крестясь, начинают сноровисто выпрыгивать из продолжающего движение вагона. Действуют быстро и слаженно, все как и отрабатывалось на множестве тренировок. Спрыгнуть на землю, сгруппироваться, перекатиться и занять позицию. Винтовка уже у плеча, глаза выискивают цель. Бездумно палить нет смысла: противника сейчас прижимает пулеметный огонь – как-никак все четыре пулемета десантного отделения сейчас сосредоточены с этой стороны, опять же пулеметы на остальных площадках не молчат. Быстрый осмотр местности. Осмысление обстановки. Ага, вот они. Десантник припадает к прикладу, сажает цель на мушку. Выстрел.

Над головой грозно и страшно рявкает орудие, вслед за ним садят остальные. Итить твою! Со штанами-то все в порядке? Иди потом объясняй братве. На урезе холма вздымаются черные султаны разрывов. Артиллеристы бьют с ходу, но ничего, не мажут. Хорошо так кладут. Бронепоезд продолжает медленно, не быстрее десяти верст, двигаться вперед, на его бортах мечутся языки пламени от захлебывающихся пулеметов, пули с противным посвистом проносятся над головой. Невольно вспоминается тот день на стрельбище. Вот же уклунки, сколько страху тогда понагнали. Но сейчас полегче, пули проходят высоко над головой, не то что Васюков садил, чуть не задевая шкуру. Как-то издалека прилетает команда:

– Рота! В атаку! Перебежками! Ма-арш!

Стало быть, ему двигаться вперед. Все как учили. Если перебежками, то сначала вперед бежит первый взвод, а второй прикрывает, ведя огонь на подавление. Потом меняются. Руки под себя, толчок. Молодое тело легко подбрасывается, ноги толкают глинистую и каменистую почву, предательски осыпающуюся под сапогами. Новая форма пока еще не обмята, создает некоторые неудобства, но это только по первости – с новым оно всегда так. Прапорщик сдержал-таки слово, и моряки десанта обзавелись новой формой, но с формой стрелков ее никак не сравнить. По сути, она была все той же морской, вот только цвет у нее защитный и полоски на гюйсе не белые, а серые. А вот бескозырок не стало, вместо них какие-то береты, но ничего так, удобно, опять же и с форсом их носить тоже очень даже возможно. Кстати, сам прапорщик и показал как, ничего так прикид получился, солидный, а если еще и ряшка не слабая, так и вовсе орел, – не хуже бескозырки. Сапоги тоже не как у пехоты: голенища раза в два короче. А вот блеска нет. Вообще нет. Кокарды и пряжки выкрашены в грязно-зеленый цвет.

Пригнувшись и выписывая зигзаги, десантник пробегает пару десятков шагов и падает на землю, тут же перекатывается влево – и вновь приклад упирается в плечо, а глаза выискивают цель. Вот она. Выстрел. Затвор передернут, новый патрон досылается в ствол. Выстрел… Неподалеку плюхается кто-то из второго взвода. Значит, сейчас…

– Первый взвод! Вперед!

Вновь безудержный бег. Халтурить никак нельзя. Схалтурил – мертвец. Матрос бежит, низко пригнувшись и вихляя как пьяный, выкладываясь по полной. Очередные двадцать шагов позади. Залечь. Оружие к бою. Где ты там, родимый…

– Экипа-аж! Станови-ись! Равняйсь! Сми-ирна! Равнение на… Средину!

О как! Моряк-моряк, а строевая подготовка и выправка – куда кремлевским курсантам. Каста! Сейчас в строю замер весь личный состав бронепоезда, за исключением вооруженных дневальных, которые по одному постоянно несут службу на бронеплатформах и паровозе. Иначе никак. Военный объект все же, а потому охрана должна быть постоянной.

– Ваше превосходительство, в ходе учебного боя противник с занимаемых позиций выбит, все цели поражены! Потерь среди личного состава нет! Командир бронепоезда «Квантун» лейтенант Покручин!

– Спасибо за службу, братцы!

– Рады стараться, ваше пре-вос-хо-ди-тель-ство! – несется из полутора сотен луженых глоток.

Вид геройский, глаза горят азартом и радостью. Вот они стоят в монолитном строю, все как один. Пока все. Как сложится судьба дальше, неизвестно, уже сегодня в ночь оба бронепоезда выдвигаются к Цзиньчжоу: там, говорят, совсем скоро будет жарко. Японцы высадили все же десант: не смогли их братья остановить это безобразие. Эскадра заперта, миноносцы понесли большие потери, так что теперь и непонятно, сможет ли кто, случись, поддержать позиции с флангов. Пехтура так и вовсе, сказывают, ушами прохлопала, считай, и в бой с япошками не вступала. Несколько дней те преспокойно высаживались, а стрелки просто наблюдали. Было несколько столкновений, после чего все русские части откатились за перешеек. Так что, считай, кроме них, и поддержать дивизию будет некому, если японские корабли решат обстрелять русских с моря.

– Спасибо, Роман Дмитриевич, за подготовку экипажа бронепоезда, – когда распустили личный состав и остались одни офицеры, поблагодарил Макаров. – «Ляодун» тоже был неплох, но вы превзошли все мои ожидания. Роман Исидорович очень высоко оценил выучку вашего десанта.

– Признаться, не ожидал подобного от моряков, – подтвердил слова адмирала генерал Кондратенко. – Очень грамотные действия. Вот только не лишний ли расход патронов при атаке противника на закрытых позициях?

– Никак нет, ваше превосходительство, – не выдержал присутствующий здесь же Звонарев. Прапорщику-то помолчать бы, но вот не выдержал – видать, совсем отвык от службы. Ну да чего уж теперь-то. – В этом случае пулеметы действуют на подавление противника, не давая ему высунуться, что способствует беспрепятственному продвижению атакующих, и как результат – более низкие потери. Жизни людей дороже, чем лишняя сотня патронов.

– Кажется, это вы были инициатором идеи с бронепоездами?

– Я только высказал предложение, остальные заслуги принадлежат подполковнику Меллеру.

– Полноте, – довольный собой, решил поскромничать названный офицер. – Не надо так скромничать. Да, что касается деталей, тут без ложной скромности соглашусь с вами, но вы явились генератором идеи, а это дорогого стоит. Знаете, Роман Исидорович, Сергей Владимирович является учредителем концерна «Росич», и все, что я о нем слышал, указывает на то, что он обладает талантом замечать неочевидное, но лежащее на поверхности.

Тут уж пришлось краснеть самому Сергею. Если Меллер покрылся румянцем от удовольствия, осознавая, что похвала вполне заслуженная, то его залила краска стыда. Да-да, именно стыда. Он на протяжении многих лет бессовестно присваивал себе изобретения, фонтанировал идеями, беззастенчиво выдавая их за свои, а вот теперь, перед этими людьми, ему стало стыдно. Кто он по сути – простой среднестатистический представитель общества конца двадцатого века, знающий то, что здесь и сейчас еще неизвестно. А еще – вор. Однако он предпочел отмести эти мысли. Лишнее это. Потом, выхода у него все одно нет, надо быть тем, за кого тебя все принимают.

– Однако как же быть с лишней сотней патронов? – внимательно посмотрев на Звонарева, поинтересовался Кондратенко.

– А очень просто: наладить выпуск – и всех делов. Сегодня на казенных заводах производят патроны, используя технологию, которой уже около пятидесяти лет, отсюда и дороговизна, и незначительные объемы. У «Росича», к примеру, в Артуре имеется патронный цех, так я вас уверяю, что в чем в чем, но в патронах в Порт-Артуре недостатка не будет.

– Если их у вас будут закупать?

– Прошу прощения, ваше превосходительство, но в настоящий момент я на службе и к коммерческим операциям касательства не имею.

– И все же?

– Дело в том, что кроме патриотизма существуют еще и законы экономики, поэтому мы не можем вечно выступать в роли меценатов. Если вспомнить, сколько концерн уже пожертвовал на эту войну, то этот вопрос становится по меньшей мере неуместным. Но зато, в отличие от других, мы не станем задирать цен и, более того, согласны поступиться личной выгодой, отсрочив часть платежей до конца войны. Но опять-таки повторюсь, по вопросам закупок и производства не ко мне, а к Зимову, который сейчас всецело занимается делами концерна в Порт-Артуре.

– Но вы в курсе дел?

– Разумеется.

– А что вы можете пояснить по пулеметам? Честно признаться, мои офицеры просто облизываются, глядя, как обеспечены моряки. Подумать только, порядка двадцати пулеметов на каждом бронепоезде, да еще по два на каждом миноносце…

Макаров довольно улыбается.

– Не надо обвинять нас в предвзятости, – тоже улыбнулся Звонарев. – Дело в том, что мы предлагали командованию закупить у нас пулеметы, но получили отказ за ненадобностью. Так что если в войсках нет наших пулеметов, то это никак не наша вина, и уж тем более не политика концерна. В настоящий момент на складах концерна здесь, в Порт-Артуре, имеется более двухсот пулеметов, но они не востребованы. Более того, мы готовы наладить производство семидесятипятимиллиметровых снарядов, нашей новой конструкции.

– О каких объемах может идти речь? – Это уже не выдержал генерал Белый, который на данный момент командовал крепостной артиллерией, но уже витало нечто, что говорило о скором взваливании на его плечи всей артиллерии Квантунского укрепрайона.

– В настоящий момент производим по пятьдесят снарядов. Правда, мы ориентированы на морские орудия, но вполне сможем перековаться на сухопутное направление.

– А вот об этом не может быть и речи. Пока концерн не обеспечит потребности флота, выпуск снарядов к морским орудиям не может быть прекращен, – тут же обозначил свою позицию Макаров. Ему было уже известно, что на заводе в Порт-Артуре налажено производство этих снарядов, но изготавливалось их не так чтобы и много, а вот расход намечался изрядный.

– Степан Осипович, ситуация вам прекрасно известна, но никто не собирается снижать производство. В настоящий момент у нас высвобождаются руки, а потому Зимов уже готовится к переводу работы завода на круглосуточный режим, так что объемы ничуть не уменьшатся, а только возрастут, правда, теперь уже половину можно будет переориентировать на сухопутное направление, если командование будет в этом заинтересовано.

Звонарев имел в виду то, что в течение нескольких месяцев завод работал на склады, то есть делались заготовки, без взрывчатки. Сегодня флот взялся за поставки взрывчатки, и было налажено не только изготовление снарядов, но и снаряжение уже готовых. Цифра в пятьдесят снарядов соответствовала производству, столько же снаряжали из готовых комплектующих, так что фактически на выходе имелась сотня снарядов. При начале же производства на сухопутное направление количество снарядов вряд ли превзошло бы цифру в полсотни снарядов, так как конструктивно они все же отличались как по габаритам, так и по весу, а потому имеющиеся заготовки использовать было нельзя. Что поделать, это производство в первую очередь рассматривалось именно для обеспечения «росичей», хотя и не сбрасывалась со счетов возможность поставок для полевой артиллерии, вот только стесненность в средствах вынудила сильно ограничить аппетиты.

– А что с ценовой политикой?

– Я уже высказал позицию концерна: потребуется частичная оплата и выдача обязательств об оплате по окончании войны, цены останутся на довоенном уровне.

– Да-а, дожили, генералы с прапорщиком обсуждают вопросы военных поставок, – не выдержав, хохотнул Кондратенко, чем вызвал новую краску смущения на лице Звонарева.

– Ваше превосходительство, я ведь сказал, что всеми делами концерна в Порт-Артуре занимается Зимов, но…

– Не принимайте так близко к сердцу, мы ведь тоже хороши: вот подай нам ответ, здесь и сейчас. С другой стороны, – вдруг посерьезнев, продолжил генерал, – вам тут делать нечего. Не так много в России, а уж тем паче на Дальнем Востоке, таких дельцов, чтобы они вот так вот становились в строй, по первому требованию.

– Для меня это гораздо важнее, чем можно подумать. Хотя, если признаться, войну эту, как и присутствие здесь России, я не одобряю.

– Но тем не менее пошли добровольцем?

– На наших предприятиях до сегодняшнего дня не было ни одной забастовки, ни одна листовка не провисела или пролежала дольше, чем ее кто-нибудь увидел и смог понять, что это. Не приживаются у нас господа рэвулиционэры. Во многом это благодаря политике концерна, а еще потому что нам верят. После этой войны многие разделятся на тех, кто стоял в строю, и тех, кого там не было, на тех, кто проливал свою кровь, и тех, кто жировал на этой крови. Мы хотим, чтобы люди и дальше верили нам, а если так, то наше место здесь.

– А как же Россия и долг перед Родиной? Это, стало быть, вами в расчет не берется?

– А разве не на пользу России, если будет существовать островок спокойствия, где не будет места смуте?

– Своеобразная позиция.

– Согласен, но в чем я неправ?

– По-своему вы правы. Кстати, еще один вопрос не дает мне покоя. Форма ваших десантников. Я не знал, что моряки начали переобмундировываться.

– Это моя идея, – тут же вскинулся Звонарев. – Вернее, не совсем моя. Я подсмотрел ее в армиях других стран, в частности у японцев. Такая расцветка хорошо маскирует, а значит, и потери меньше.

– А что это за головной убор?

– Берет. Очень удобно.

– Как видите, Роман Исидорович, моряки весьма основательно подошли к вопросу участия в боевых действиях на суше, – слегка пожал плечами Макаров, заставив Звонарева покраснеть еще больше и смутиться окончательно. Вот опять вылез, наперед адмирала, а каково Степану Осиповичу, коли его подчиненные такие выкрутасы устраивают. Но адмирал вроде не обозлился. Вот и слава богу, не хватало еще потом и огрести. Это он там, на гражданке, раздавал пилюли направо и налево, а тут он самый младший чин среди офицеров. Спросят – отвечай, нет – молчи в тряпочку.

О том, что молодой прапорщик, не встретив понимания у своего командира, перепрыгнул через несколько ступеней и обратился непосредственно к нему, а потом битых два часа тратил его время, убеждая в необходимости этого шага, он решил умолчать. Убедила его в правоте слов прапорщика беседа с матросами десанта, поведавшими ему о стрельбах по различным мишеням. Немалую роль в этом сыграло и то, что форма, кроме окраски, практически не претерпела изменений, опять же береты пока еще не были в ходу и вполне служили дополнительной отличительной чертой морской пехоты.

– Господа, – отведя в сторону офицеров бронепоезда, обратился Макаров, – ситуация складывается не очень хорошая. Несмотря на то что сражение на Ялу явно указало на неприемлемость в современной войне устанавливать орудия на открытых позициях, все орудия Цзиньчжоуского перешейка стоят совершенно открыто. К тому же, насколько мне стало известно, половина из них – это старые китайские орудия, с весьма ограниченным боезапасом.

– Это что же получается, Стессель решил сдать позиции? – угрюмо бросил Покручин.

– Вы этого не говорили, а я не слышал, – резко оборвал Макаров. – Так уж вышло, что эскадра сейчас не имеет возможности вступить в бой, – угрюмо продолжил он. – Потому представлять ее будут две канонерки и ваши бронепоезда. Мне известно мнение Куропаткина относительно удержания цзиньчжоуских позиций, он считает верным отход войск в крепость; Стессель считает, что позиции нужно удерживать любой ценой; как будет действовать Фок и насколько будет настойчив и убедителен Оку, пока неизвестно.

– Японцы будут очень настойчивы, – ухмыльнулся Покручин.

– А иначе не стоило и затеваться, но все же неизвестно, в каком состоянии тылы противника. Нашим миноносникам этой ночью удалось потопить еще один большой транспорт.

– Потерь нет?

– Без повреждений и убитых не обошлось, но корабли все вернулись. Что касается удержания позиций: в Талиенванский залив японцам путь заказан, мы там все основательно минировали. Не менее основательно минирован и залив Цзиньчжоу, так что, бог даст, Оку будет сильно разочарован тем обстоятельством, что поддержки с моря ему не видать. Однако не исключается то, что японцы решат протралить проход до предполагаемых позиций. К сожалению, помешать им мы не в состоянии. Также мы вынуждены прекратить атаки на их транспорты, иначе рискуем остаться вообще без миноносцев. Если японцы задержатся с атакой еще хотя бы на неделю, то мы успеем кое-что подлатать, но рассчитывать на это не приходится, а потому на бронепоезда ложится весьма серьезная ответственность.

После того как стало очевидным, что японцы начали десантную операцию, и мало того, практически не встречают противодействия со стороны генерала Фока, было принято решение о минировании залива Цзиньчжоу. К этой операции Макаров приурочил и вызов «Сивуча» из Инкоу, который соединился с миноносцами, устраивавшими минное заграждение, и вместе с ними вернулся в Артур. Степан Осипович не мог себе позволить держать корабль неизвестно где, тогда как его ресурсы были очень ограничены. По счастью, встречи с японскими кораблями не случилось и отряд благополучно прибыл в крепость.

– Мы не подведем, ваше превосходительство.

– Верю. Выдвигайтесь уже сегодня.

Вскоре к «Квантуну» присоединился состав обеспечения. Состав был один на два бронепоезда. Командование справедливо рассудило, что железнодорожный путь здесь не столь уж и разветвленный, а «Квантун» и «Ляодун» будут действовать не в таком уж и разбеге друг от друга, а потому одного состава на двоих будет достаточно. В него помимо жилых вагонов входили штабной вагон с радиостанцией, четыре платформы с материалами, вагон-мастерская для проведения мелкого ремонта, к которому были причислены моряки из бывших мастеровых, вагон-погреб с дополнительным запасом снарядов, две цистерны с мазутом, вагон с запасом продовольствия и еще одна платформа – это уже был очередной подарок от концерна.

Звонарева очень удивляло то обстоятельство, что, получив-таки парк аэростатов, сухопутное командование не озаботилось выделением хотя бы одного для Цзиньчжоуского перешейка. Глупость? Или не хотели его потерять в случае отступления? Вообще происходящее там для друзей было полной загадкой. С одной стороны, в отличие от Куропаткина Стессель приказывает держать позицию до последней возможности, с другой – полное попустительство. Вот и сделали очередной подарок, выделив один из своих аэростатов, который должен был базироваться на одной из платформ состава обеспечения. Под это дело удалось выпросить и одну радиостанцию с сильно поврежденного миноносца, который еще долго не войдет в строй.

Вообще, говоря, что у концерна в скором времени высвободятся руки, Звонарев сильно преувеличил. Да, с «росичами» уже было практически покончено, но свалились новые напасти и вопросы – к примеру, участие в работах по подъему «Бывалого». Правда, свое оборудование не светили, но нашлись вполне традиционные водолазные костюмы, в которых пловцы тоже были обучены работать. Вот только матерились они изрядно от той неповоротливости, что наблюдалась в этих костюмах. Тихо так матерились, чтобы никто не услышал. Опять же участие в ремонте кораблей. Если с крейсерами и броненосцами все уже было в порядке, то с миноносцами ситуация оказалась просто плачевной.

На работу уже начали принимать китайцев, для которых были введены ускоренные курсы по овладению специальностью. Каждого рабочего прогоняли через службу безопасности, чтобы, не дай бог, не затесался какой шпион или диверсант, опять же на жительство их определили в наскоро возведенные общежития, под неусыпным контролем со стороны безопасников. Так что дополнительные рабочие должны были в скором времени появиться, но не так скоро, как хотелось бы.

Солнце уже садилось, над невысокими горами оставался только урезанный вполовину алый диск. Алый. Не предвестник ли крови, которая в скором времени должна будет обильно литься на эту землю? Вполне возможно, если учесть то обстоятельство, что уже завтра утром генерал Оку должен был перейти в наступление. Звонарев всеми силами пытался вытолкать бронепоезда на позиции раньше, но безрезультатно, так что морякам придется вступать в бой, не ознакомившись предварительно с предстоящим полем боя. Это минус. Но с другой стороны, батареи все же прибудут вовремя, это плюс.

Если при помощи моряков удастся удержаться под Цзиньчжоу, то это вполне сможет сыграть на руку адмиралу, который сейчас всячески пытался добиться переподчинения всех сил Ляодунского полуострова ему. Алексеев всячески поддерживал эту затею – при всей его нелюбви к адмиралу лично, он весьма высоко ценил флот, а потому кастовые чувства возобладали над личной неприязнью, но в этом вопросе он столкнулся с нежеланием уступать со стороны Куропаткина. В сложившейся ситуации оставалось только высочайшее повеление, а для того, чтобы его получить, нужна победа. Громкая победа. Потопление кораблей – это прекрасно, но если окажется, что адмирал сделал немало и на сухопутном фронте, а уж тем более если вмешательство моряков станет решающим, то это будет весьма весомый аргумент для его величества. Это понимали все, кто был в курсе подковерной борьбы Макарова, понимал и сам адмирал.

Наконец раздался перестук сцепки, колеса сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее завертелись, и бронепоезд двинулся на восток, туда, где совсем скоро без него будет никак не обойтись.

Глава 7. Цзиньчжоуский перешеек.

Цзиньчжоу. Небольшой городок, расположившийся неподалеку от самого узкого места Ляодунского полуострова. Расстояние между заливами Цзиньчжоу и Хунуэза здесь не превышает четырех километров. Практически посредине этого перешейка расположены высоты, склоны которых сбегают к обоим заливам, ближе к берегу делаясь совершенно пологими. С юго-востока их обходит ветка ЮКВЖД, с северо-запада старая Мандаринская дорога, по которой проходил торговый тракт, основной путь до того, как здесь появились русские и запустили железную дорогу.

Считалось, что этот перешеек является ключом ко всему Ляодунскому полуострову. Возможно, из-за той самой узости, благодаря которой можно было бы обойтись малыми силами, чтобы сдержать куда большие. Но это только казалось. Любой мало-мальски разбирающийся в военном деле мог указать на множество недостатков этой самой позиции. Так, в силу особенностей рельефа оборонительные позиции русских были выгнуты дугой в сторону противника, и части, расположенные на склонах горы, были далеко выдвинуты вперед. Далее: местность способствовала расстановке артиллерийских батарей таким образом, что русские окопы простреливались с трех сторон, также была возможность обстрела и со стороны обоих заливов. Проход в Талиенванский залив, а соответственно и в Хунуэза, был основательно минирован, что в принципе исключало бомбардировку с моря. Во всяком случае, в известной друзьям истории так и было. На левом фланге акватория также была минирована, а вот это уже сильно отличалось от известного им. В той истории именно из залива Цзиньчжоу японские канонерки усиленно обстреливали левый фланг русских, что в немалой степени определило исход сражения. Именно здесь наметилось повальное отступление, захлестнувшее все позиции и вызвавшее паническое бегство. Но теперь оставшийся в живых адмирал позаботился об этом направлении. Стало ли это известно японцам, пока непонятно, но если их канонерки все же появятся, то ответ очевиден.

Сами позиции были оборудованы окопами в два, а иногда в три ряда, соединенных ходами сообщений, вот только ни о каких зигзагах, похоже, здесь не знали. Перед окопами были устроены проволочные заграждения, но, как правило, проволока была гладкой – колючка еще не приобрела всеобщей популярности, а может, ее не было в достатке, про путанку и говорить нечего: ее пока не было вообще.

В большом количестве имелись блиндажи, вот только их прочность вызывала серьезные опасения. Перекрытия этих полевых сооружений в один накат бревен вполне могли противостоять непогоде, легкой полевой артиллерии, но орудия среднего калибра успешно с ними справлялись. Песчанин предложил в свое время немного измененную конструкцию и даже намекнул на то, что концерн готов выделить под это дело лес, но переделывать укрепления никто не собирался, а Антон сделал вид, что и не предлагал передачи леса.

Артиллерия укреплений на перешейке была весьма разномастной и состояла из шестидесяти пяти орудий с весьма ограниченным боезапасом, так как половину из них составляли трофейные китайские пушки. Насколько было известно Звонареву, в той, знакомой ему, истории, несмотря на то обстоятельство, что японцы сосредоточили на позициях русских весьма интенсивный огонь, орудия обороняющихся замолчали уже к десяти часам из-за недостатка в боеприпасах. Были там также и несколько орудий от флота, но в этот раз Макаров не стал направлять сюда стационарную артиллерию. В этот раз все было куда интереснее. Во-первых, орудий было отправлено гораздо больше, а во-вторых, теперь японцам придется очень сильно постараться, чтобы заставить морячков замолчать.

На станции Нангалин их встретил Путилов, который в настоящий момент красовался в форме прапорщика. Звонарев слишком хорошо помнил этого дельного инженера, который строил для концерна узкоколейку на Сучанских угольных копях, и был обрадован тому обстоятельству, что этот энергичный и дельный инженер оказался здесь. Для великовозрастного прапорщика нашлась работа по специальности. Как только началось строительство бронепоездов, тут же было принято и решение о разветвлении ЮКВЖД, для более эффективного использования этой новой боевой единицы. Как там смогли договориться вечно несогласные друг с другом армейцы и моряки, Сергею было неизвестно, но, как видно, к соглашению они все же пришли.

– Прапорщик Путилов, – войдя в штабной вагон, представился Иван Петрович. – Я так понимаю, что оба командира бронепоездов присутствуют здесь? – Он многозначительно взглянул на двух офицеров с лейтенантскими погонами.

Моряки не смогли отказать себе в удовольствии устроиться со всеми удобствами, а потому в составе обеспечения имелся отдельный вагон, который иначе как кают-компанией никто не именовал, впрочем, так оно и было. Здесь были удобные диваны, пара столов, небольшая библиотека, даже пианино удалось где-то раздобыть, имелся и граммофон – дань моде. Висела клетка с большим цветастым попугаем. Интересная птица – вроде и заморская, но кры́ла на русском так, что могла смутить самого забористого боцмана. Возможно, потому, что когда-то и принадлежала оному, вот только тот погиб, а узнав об этом, один из мичманов с большим трудом сумел выкупить птицу у матросов. Поэтому разговорить ее особо не пытались. Есть для антуража – и слава богу.

– Вы правильно понимаете. Начальник дивизиона подвижной береговой батареи лейтенант Покручин. Чем обязаны?

– Я руковожу строительством веток для ваших бронепоездов, прибыл ознакомить вас с ситуацией по железнодорожным путям.

– Замечательно. Вина?

– Нет, благодарю, – подходя к одному из столов и извлекая лист карты, открестился Путилов. – Итак, господа, вот то, что мы имеем на сегодняшний день. Неподалеку от станции Тафаншин, в сторону наших позиций у деревни Тидятен, нами была устроена стрелка, откуда отходит путь, предназначенный непосредственно для ваших бронепоездов. Дорога пересекает перешеек в направлении деревни Судятень, где затем поворачивает и идет вдоль старой Мандаринской дороги. – Говоря это, Путилов показывал все на карте.

– Я вижу, закольцевать дорогу вам не удалось, – задумчиво изучая карту, заметил Покручин.

– К сожалению, нет. Мы смогли продвинуться только до деревни Мудяген, это как раз напротив самой выдвинутой нашей позиции. С другой стороны, вы ведь не собираетесь вклиниваться в ряды противника. Эта закольцовка имела бы смысл, если бы противника сумели сдержать на подходах к самому городу, но теперь смысл теряется. На самой станции Тафаншин устроено два коротких тупиковых ответвления, которые позволят вашим бронепоездам занять удобную позицию для эффективного использования ваших орудий. Честно признаться, я был сильно удивлен, что никто из командования не прибыл для рекогносцировки.

– Наше упущение, – скрепя сердце, согласился Покручин.

– Так что не обессудьте, но мне пришлось привлечь артиллерийского офицера из местных. Капитан Гобята был настолько любезен, что уделил внимание моей проблеме. – А что скажешь? Правильно обижается инженер: за беготней все попросту позабыли о необходимости совместной работы с путейцами. – Не знаю, как у вас налажено со стрельбой с закрытых позиций, но тупики на Тафаншине предусматривают именно такую стрельбу.

– С этим у нас все нормально. – Покручин все же смутился.

А как тут не смутиться, если за все время так и не нашел возможности прибыть сюда и ознакомиться с районом предстоящих действий. Непростительное головотяпство. Звонарев, наблюдая эту картину, больно закусил губу. Ну, не идиот ли? Вместо того чтобы предложить этот простой выход, всячески старался вытолкнуть сами бронепоезда. Господи, сколько же тобой отпущено на глупость человеческую.

– Хорошо, если так. Потому что саму ветку также прокладывали по совету того же Гобяты, и практически все позиции предусматривают ведение огня с закрытых позиций, за исключением района развилки у Тидятена и деревни Судятень. Кстати, вдоль Мандаринской дороги мы постарались сделать путь извилистым, с тем чтобы вы могли занять удобную позицию. Вот в этом районе с моря составы будут практически незаметными, разве только дым паровоза.

– С этим у нас порядок. Отопление нефтяное, так что дымов не особо разглядят.

– Хорошо. Вот на этом участке предусмотрено два места, где ваши бронепоезда будут практически скрыты от глаз со стороны моря, если японцы все же появятся. Здесь удалось провести пути по низинам, так что над естественной преградой будет возвышаться только верхняя часть вагонов, ну и сами орудия. Устроить полностью закрытые позиции не получилось.

– Понятно. Но тут мы и сами кое-что придумали. – Говоря это, Покручин имел в виду предложение унтеров, присланных Гавриловым. Как говорится, все гениальное просто. Берутся обычные крупноячеистые рыбацкие сети, на них крепятся лоскуты ткани различной расцветки самой несуразной формы – и пожалуйста, маскировочная сеть готова. Такие сети в достаточном количестве уже были изготовлены на оба бронепоезда, так что скоро им предстояло пройти боевое крещение. – А каковы дальнейшие планы?

– В данный момент мы переводим все наличные силы сюда, в Нангалин, будем строить еще одну ветку. Да, чуть не забыл. Гобята меня предупреждал, что моряки – любители залпового огня. Так вот, убедительная просьба: воздержитесь от этого. Тут и старые пути вряд ли выдержат, а об этих, сотканных на скорую руку, и говорить нечего. Так что вполне может оказаться, что сами себя и запрете.

– Непременно учтем.

Несмотря на ранний час, утро огласилось различными звуками, столь присущими биваку. Здесь было и ржание лошадей, и нескончаемые человеческие голоса, перемежающиеся резкими, отрывистыми командами офицеров и унтеров, перестук молотков, перезвон металла, грохот колес телег, посвист паровозов, лязг сцепок. Лагерь, расположившийся в окрестностях и самой станции Нангалин, проснулся довольно рано – предстоял еще один день, и, возможно, не такой спокойный, как раньше. Еще с ночи слышались звуки перестрелки у города и небольшая артиллерийская канонада. А потому людей подняли загодя: мало ли что.

Звонарев поднялся легко, словно наново родился, что бывало у него довольно редко. Обычно сон отступал медленно, с неохотой, оставляя после себя тяжесть, которая развеивалась не так скоро, как хотелось бы, а потому, чтобы побыстрее прийти в себя, приходилось прибегать к физической зарядке, но бывало и вот так, как сегодня.

– Доброе утро, Сергей Владимирович.

– И вам доброе, Роман Дмитриевич. Если оно только доброе.

– Что-то вы как-то меланхолически настроены, или даже, я бы сказал, пессимистически.

– Для особого оптимизма не вижу причин. Скорее всего, сегодня предстоит бой. – Отчего-то он был уверен, что бой непременно произойдет, и не далее как через час, во всяком случае, для того, чтобы здесь произошли изменения, он лично причин не видел.

– Вы это бросьте. Вы не обыватель какой, и даже не офицер интендантской службы, вы – командир, а потому не забывайте, что на вас смотрят ваши подчиненные. Так что отставить хандру, выше нос, излучаем уверенность и бодрость духа.

– Есть, уверенность и бодрость духа. – Только вот слова эти особой бодростью не отличались. Сам Покручин тоже, видать, не больно-то спокоен, если поднялся на рассвете.

– Да-а, тяжелый случай. Но насчет уверенности и бодрого духа – это не пожелание, а приказ. Так что извольте исполнять. Я собираюсь восполнить пробел в образовании и проехать-таки по району предполагаемых действий. Как насчет составить компанию?

Как ни удивлен был Звонарев, но факт остается фактом, Покручин отчего-то проникся к нему уважением и всякий раз искал с ним общения или советовался по тому или иному вопросу. Возможно, причина крылась в том положении, что занимал Сергей в гражданской своей жизни, – этого ему никак не хотелось: было бы жаль разочаровываться в человеке. А возможно, она была в том, что прапорщик просто фонтанировал различными идеями и для достижения результата не боялся затратить свои средства: так, форма, маскировочная сеть, аэростат со всем оборудованием были поставлены именно за счет Звонарева. К тому же все эти идеи не так чтобы с радостью были восприняты, в том числе и Покручиным, но новоявленный офицер настоял, и пока все говорило о том, что польза будет. Если имело место второе, то это грело.

– Не думаю, что это хорошая идея. Судя по всему, ночью японцы выбили наш заслон из города, стало быть, у них было время и для сосредоточения. Так что скоро начнется.

– А вы разве генерал Оку? Откуда вам знать это доподлинно?

– Я и не знаю. Это просто мои умозаключения.

– Что же, убедили. Подождем до обеда, если не начнется, то сегодня уже ничего не будет: такие дела лучше затевать с утра, чтобы впереди день был, а то эдак ночью вообще ума ничему не дашь. – Сказать-то сказал, да вот только и сам, судя по всему, не верит в то, что будет столько времени.

– Вполне с вами согласен, Роман Дмитриевич.

– Но время попусту терять тоже неправильно.

– И что вы предлагаете?

– Я гляжу, аэростат уже подготовили. Так что я, пожалуй, вместе с Михайлюком вознесусь в небо. – Михайлюк – это командир второго бронепоезда. – Заодно и корректировщика с собой прихватим. Нужно определить ориентиры да хоть так обозреть местность. Как считаете, поднимет?

– Думаю, что труда не составит. Вот только если делать, то делать немедля, – глядя на часы, произнес Звонарев. Четыре тридцать. Если ничто не изменится, то осталось не больше получаса.

– Вот и хорошо. Вестовой! Вызови лейтенанта Михайлюка к аэростату. Вы как, не хотите составить компанию?

– Я бы с удовольствием, но боюсь, что буду уже лишним. Грузоподъемность шарика не такая уж и безграничная. Так что свое любопытство потешу позже, сейчас главное – дело.

Долго скучать не пришлось. Аэростат еще висел в воздухе, когда окрестности огласила канонада артиллерийской подготовки, а позиции пятого полка в мгновение покрылись множественными черными султанами различной величины от разрывов разных калибров. Одни вздымались мощно и завораживающе, другие были не столь эффектны и как-то мелки, что ли, но в целом картина производила сильное впечатление, приковывая взгляд, отметая все иные мысли, сосредотачивая внимание только на себе. Прошла всего-то минута, а позиции русских уже заволокло практически непроглядным облаком пыли. Казалось, что выжить там не мог никто, в особенности на батареях, которым сейчас доставалось как никому другому. Однако, несмотря на творящийся там сейчас ад, было слышно, что русские орудия не отмалчиваются и ведут весьма интенсивную стрельбу.

Аэростат быстро притянули к земле, а затем он вновь потянулся в небо, высадив двух офицеров и вобрав в себя еще одного человека.

– Если наши будут продолжать в том же темпе, то очень скоро у них выйдут снаряды, – взволнованно проговорил Звонарев.

– Боюсь, что еще до того от них ничего не останется. Пора выдвигаться на позиции. Черт, времени совсем мало, только и успели, что определить ориентиры. Осматриваться уже было некогда. Не успели засечь ни одной батареи. Хотя какие-то передвижения войск и наблюдали.

– Ничего, мы еще не выйдем на позиции в районе Тафаншина, как корректировщик уже будет готов дать координаты. Батареи – не корабли, и уж тем более не наши бронепоезда, так что остановимся, пристреляемся и накроем. Не думаю, что им понравится наш калибр. Кстати, что там в море? Японцев не видно?

– С уверенностью утверждать не буду: залив затянут дымкой. Ее, конечно, скоро развеет, но пока…

– Ясно.

– Нужно согласовать свои действия с пехотой.

– Решать вам, но я лично смысла не вижу. Боюсь, что никто из них сейчас толком ничего не знает. Предлагаю дать указание корректировщику выискивать сначала батареи крупного калибра и разбираться с ними в первую очередь. Один бронепоезд – одна батарея. Заткнем одних – примемся за других.

– Тоже верно. В конце концов, от этого точно будет побольше толку, чем от обстрела атакующих цепей. Вестовой!

– Я, ваше благородие, – тут же словно из-под земли появился невысокий и юркий матрос.

– Давай-ка, братец, бегом, всех офицеров оповести, чтобы немедля в штабной вагон подходили.

– Слушаюсь, ваш бродь! – Матроса как ветром сдуло, словно и не было никого здесь секунду назад.

Пока суть да дело, Звонарев осмотрелся по сторонам. Повсюду беготня, суета, толкотня, словно и не воинская часть стоит, а какой-то неуправляемый табор. Все это походило на панику или бедлам – даже отдаленным порядком и не пахло. Однако, по мере того как время текло, не перестающие звучать команды офицеров и унтеров, не забывающих приправить их для вящей убедительности крепким словцом, наконец возымели действие и порядок устанавливался.

Исключение составляли экипажи бронепоездов. Возможно, связано это было с тем, что моряки все последнее время только и делали, что тренировались и отрабатывали те или иные действия, так что просто не успели расслабиться. Как только раздались первые звуки канонады, а на позиции пятого полка посыпались снаряды, экипажи сноровисто заняли свои места согласно боевому расписанию и, не получая никаких команд, маялись от безделья, не зная, куда себя деть и чем заняться.

– Господа, судя по всему, знакомиться с местностью нам придется уже в ходе боя. Вениамин Валерьевич, вам предстоит обеспечить нас данными по артиллерийским позициям противника. К моменту, когда мы будем на позициях, сведения должны уже поступить.

– Все сделаем, Роман Дмитриевич, – спокойно пожал плечами прапорщик Луконин, который командовал составом обеспечения.

В его подчинении находилось порядка сорока человек, куда входили все те, кому предстояло обеспечивать бесперебойное снабжение и обеспечение обоих бронепоездов. Были здесь и связисты, в том числе и телеграфист беспроволочного телеграфа, и команда, обеспечивающая работу аэростата, сплошь состоящая из вольноопределяющихся.

Эти молодые парни – из числа тех энтузиастов, что мечтали сделать небо обителью людей. Нельзя было сказать, что они были просто энтузиастами, нет. Их деятельность довольно неплохо оплачивалась, в распоряжении имелось самое совершенное оборудование и сами аэростаты. Имелась у них и богатая практика. Очень богатая, надо заметить. Это они были составителями тех самых карт, которыми в настоящий момент предстояло пользоваться экипажам бронепоездов. Нужно было как-то доказывать свою полезность, опять же заработок: любимое дело любимым делом, но и семьи кормить нужно, и самим на что-то жить. Вот и выходило, что определяться и ориентироваться на местности для них было делом весьма привычным, а некоторое время, проведенное на батарее Панова в отдельной роте Гаврилова, дало необходимую практику в корректировке артиллерийского огня. Остальное уже зависело от профессионализма артиллеристов. Впрочем, орудия бронепоездов тоже метнули по паре снарядов с закрытых позиций, так что взаимодействие в принципе было отработано. В учебной обстановке. Но здесь был бой.

– Василий Александрович, как у вас?

– Порядок, ждем команды, – слегка взволнованно доложил командир «Ляодуна». Ничего удивительного: насколько знал Звонарев, ему предстоял первый бой.

– Значит, так, – раскладывая карту с пометками Путилова, начал Покручин. – «Ляодун» выдвигается вот на эту точку, ближе к левому флангу: судя по отметкам, тут он останется незамеченным. «Квантун» выдвинется на правый фланг, вот сюда. Вениамин Валерьевич, корректировщики в первую очередь высматривают цель для «Квантуна»: пока «Ляодун» выйдет на позицию, мы уже сможем открыть огонь. Вопросы?

– Никак нет, – лаконично ответил Луконин.

– Выполняйте. Господа офицеры, по местам.

– Рома, а ты уверен, что нам следует влезать со своим кадилом? – когда они остались одни, обратился к Покручину Михайлюк. – Ведь наша первоочередная задача – прикрытие флангов с моря. А потом, ни нормальных фугасов, ни шрапнели у нас нет.

– Знаю, Вася, но и просто так смотреть, как расстреливают наших, я тоже не могу. Уж всяко-разно заставим замолчать пару-тройку батарей, все нашим полегче будет.

– Да, скорее всего, ты прав. А свои действия с сухопутным начальством ты согласовал?

– Нет. Но не думаю, что принуждение к молчанию батарей противника будет им не одобрено. Да и некогда. Где сейчас искать то начальство, а нашим помощь нужна не в обозримом будущем. Вон сколько орудий разом молотят – куда там сотня, как бы не две.

Бронепоезд идет под всеми парами, машинист выжимает все, на что способен паровоз, понимает, что вот сейчас там, на позициях, славян раскатывают вчистую и им нужна помощь. Местопребывание командира комфортным никак не назовешь: что ни говори, не классный вагон. Теснота – не развернешься, да еще легкий запах мазута. Командирская рубка расположена в тендере паровоза, а у того отопление нефтяное. Хотя потеков топлива не наблюдается, запашок имеет место. Хоть бы не отравиться. Хотя герметичной конструкцию тоже не назовешь: и сквознячок гуляет, да и не та концентрация паров, так, больше обозначается запах.

Покручин стоит на специальной площадке, устроенной под командирской башенкой, так, чтобы можно было осматриваться. Здесь имеется небольшой столик, на котором прикреплена карта, а в углу имеется готовальня, сейчас она закрыта: незачем ей открытой быть, не то все разлетится по узкому проходу – трясет немилосердно. Здесь же два телефона, от одного тянется линия на полевой коммутатор. Все продумано, командир может связаться с любой частью бронепоезда. Второй телефон – прямая связь с машинистом: паровоз – это сердце, так что связь с ним вообще отдельная песня. К машинисту при случае командир может пройти напрямую. При надобности можно пройти и в хвост. Только в голову состава никак не получится перебраться, если только не устраивать цирковой аттракцион. Да, продумано все, вот только удобств никаких: это не состав обеспечения с кают-компанией или спальными вагонами, чуть зазевался – и получи шишку или ссадину, а ведь можно и лицом приложиться. Так что когда «Квантун» несется под всеми парами, то лучше лишний раз поберечься – целее будешь.

Бронепоезд сильно тряхнуло, и Покручина слегка повело вправо – ага, стало быть, прошли стрелку и повернули на дополнительную ветку, которую специально для них ладили. Лейтенант приник к смотровым щелям, стараясь определиться с местоположением. Молодцы все же этот Гобята и Путилов: зная, что прибудут те, кто незнаком с местностью, озаботились ориентирами, главное – не проморгать их. А вот и отдельно стоящее дерево справа по курсу. Командир берет телефонную трубку и резко крутит ручку.

– Машина, стоп!

– Есть, стоп, – слышится степенный голос машиниста.

Что это? Показалось или действительно он услышал в тоне бывалого мужика легкую иронию? А, ну да, им, сухопутным, режет слух команда, отданная на морской манер. Ничего, пусть привыкают, здесь все по-морскому – и вооружение, и экипаж, так что и машинист пусть переквалифицируется. Кстати, нужно будет одеть его подобающим образом. С другой стороны, он и без того в форме железнодорожника. Нет, пожалуй, перегибать не стоит.

– Рубка, – взяв зазвонивший второй телефон, ответил Покручин.

– Ваше благородие, телеграфист вольноопределяющийся Лужов, передали данные с аэростата.

Вовремя.

– Диктуй. – В руках у лейтенанта уже карандаш, а взгляд прикован к карте.

– Ориентир один, право пятнадцать, пять тысяч двести.

– Принял.

Сноровисто работая еще недавно непривычными инструментами, Покручин быстро определяет позицию батареи противника относительно наблюдателя на шаре. Немного неудобно: прицелы изготовлены по морским стандартам, дальномеры тоже в кабельтовых, карта – в верстах и сухопутных саженях, так что приходится переводить одни измерения в другие. Ничего не поделаешь, приходится мириться и терять время. Теперь измерения относительно их позиции. Нужно торопиться: необходимо успеть пристреляться, пока «Ляодун» не вышел на позицию, – время, чтоб ему. Готово. Рука вращает ручку телефона.

– Первый плутонг. – Это морячки принесли с собой. Первый плутонг – головные бронеплатформы, второй – в хвосте, десантный – десантный вагон, рубка – тендер с командиром и дальномером, машина – паровоз. Простенько так, но удобно. – Андрюша, ориентир один, право двадцать шесть, три тысячи сто, одно орудие, пристрелочным.

– Ориентир один, право двадцать шесть, три тысячи сто, одно орудие, пристрелочный. Принял.

Время тянется бесконечно. Чего они там возятся? Ну же. Время, Андрюша, время. Нашим нужна помощь. Наконец полка под ногами мелко вздрогнула, и сквозь броневые плиты доносится гулкий звук выстрела, резко контрастирующий с канонадой, раздающейся снаружи. Теперь ждать. Сейчас наблюдатель засечет разрыв снаряда, скорректирует и передаст уточненные данные на телеграф, оттуда данные поступят на бронепоезд – и только потом их получит Покручин. Долго. Очень долго, но иначе не получится. Делать нечего, нужно ждать. Раздался резкий звонок, трубка сама собой скакнула к уху.

– Рубка.

– Господин лейтенант, радиотелеграфист…

– Слушай, Лужов, в боевой обстановке четко и коротко!

– База передает: в яблочко.

– Принял. Отбой. – Вновь вращается ручка. – Коммутатор. Общую с плутонгами один и два… – И через несколько секунд: – Ориентир один, право двадцать шесть, три тысячи сто, беглым, пятью снарядами, огонь.

Вновь тянется время. Но на этот раз все проходит быстрее. Как видно, первый плутонг, получив предварительные данные, сразу выставил оба орудия. Раздаются один за другим два выстрела, вторя им, с хвоста вдогонку также звучат выстрелы. Затем орудия начинают молотить уже без команд и какого-либо порядка. По пять выстрелов, двадцать морских снарядов калибром сто двадцать миллиметров. Мало точно не покажется. Эх, если бы еще и полноценные фугасы, а лучше шрапнель… Но чего нет, того нет.

Покручин ждет, напряженно вслушиваясь в звуки выстрелов, отсчитывая про себя их количество, – собственно, заняться ему больше нечем. Можно, конечно, посмотреть и в смотровые щели, и в перископ, но смысла нет. Результата своей стрельбы он не увидит, можно только рассмотреть, как раскатывают на позициях пятый полк, но травить лишний раз душу не хотелось.

– Ваше благородие, тут кто-то стучится в дверь, – раздается взволнованный голос дальномерщика.

– Ну дак спроси кто, – бросает Покручин, сходя на пол и извлекая из кобуры парабеллум. Это его гордость, очень редкое оружие, сам достал только по случаю. Оно понятно, что вроде как нарушение: офицерам разрешено вместо штатного нагана иметь маузер, а никак не парабеллум, – но, с другой стороны, здесь и сейчас особого значения этому никто не придавал.

Роман Дмитриевич быстро проходит к дальномерщику, тот с кем-то переговаривается через дверь, обозревая в смотровую щель, при этом пытаясь хоть как-то взять на изготовку длинную и неуклюжую винтовку, да только ничего у него из этого не выходит: не для стесненных пространств оружие, а стало быть, в настоящий момент практически бесполезное. Если есть желание воспользоваться винтовкой, то возможно это либо вдоль узкого коридора, либо в бойницу в двери тендера или паровоза. Вот такая вот арифметика.

– Кто там?

– Дак прапорщик с батареи Гобяты, ваш бродь.

– Слушаю вас, господин прапорщик.

– Может, все же впустите? Или мы так и будем переговариваться через дверь?

– Отойдите так, чтобы я вас видел.

– Господи, да откуда здесь взяться японцам, – послышался возмущенный голос из-за двери, но команду он все же выполнил, отойдя на несколько шагов и спустившись с насыпи. Да, непорядок. Нужно будет обговорить со Звонаревым, чтобы в случае вот таких вот стоянок выставлялся наружный караул, и сюда одного матроса нужно будет определить, не то только командир и дальномерщик, неправильно это. Да, и вооружить его нужно будет чем-нибудь более подходящим: с винтовкой тут точно делать нечего.

Ничего особенного, среднего роста, подтянутый прапорщик с артиллерийскими эмблемами. Типичный русский офицер. Ладно, это риторика. Покручин отпирает запор и выглядывает наружу. Никого. Только прапорщик.

– Чем обязаны?

– Гобята просил у вас уточнить, не сможете ли помочь с корректировкой: вон ваш шарик висит, далеко глядит. По пехоте и без того есть кому отработать, мы большой погоды не сделаем, а вот если накроем хоть одну батарею, толку будет куда больше.

– Согласен. Только не представляю, как это будет выглядеть с технической точки зрения. Максимум, что мы можем, – это только передать координаты, которые вы затем доставите на батарею. Если бы у батареи была телефонная связь, хотя бы с Нангалином, то нет проблем.

– Такая связь есть.

– Тогда не теряйте здесь времени и отправляйтесь прямиком к начальнику состава обеспечения, распоряжение я передам немедленно. Он организует телефонную связь с вашим узлом.

– А вот это будет просто превосходно. Честь имею.

Прапорщик вскочил в седло и тут же припустил в сторону станции – а как иначе, не пешком же бегать по-горячему. Опять что-то не то в голове носится. Здесь все, пора возвращаться. Черт, телефон разрывается, да и орудия прекратили обстрел.

– Рубка.

– Телеграф. База передает, батарея молчит, одно орудие разбито, два опрокинуты, состояние непонятно, прислуга разбежалась. Новая цель: ориентир один лево семнадцать, пять тысяч шестьсот.

– Принял…

– Ваня, только учти, ни в коем случае не убей, нам его жизнь без надобности. Тебе нужно его ранить – серьезно, но не смертельно.

Господи, тоже мне Ваня, нет, ну и смех и грех, вот так скажешь – и перед глазами тут же предстает эдакий простой рязанский, или вологодский, или еще какой парень, а взглянешь… Низкий, со смуглой кожей, кривыми ногами, хотя про него точно знали, что наездником он особым не был, с характерным азиатским лицом. Этого якута скорее можно было признать за какого-либо самурая, но никак не за русского. Однако никакой подоплеки. Самый настоящий Иван и есть: как дали имя при крещении, так и носит его.

– Все исполню в лучшем виде, не переживайте, ваш бродь.

Вот так вот. Ему приказывают совершить покушение на русского генерала, но никаких сомнений у него нет. Раз приказано, значит, надо. Иван был не просто снайпером, он также входил в состав службы безопасности концерна, а там вопросов задавать не принято. Есть приказ – и тебе следует думать над его наилучшим исполнением, все остальное не твоя забота. Кстати, никакого намека на акцент, вот отвернись – и впрямь самый что ни на есть славянин.

– Ким.

– И на позицию выведу, и цель укажу, и отход обеспечу. Все будет в полном порядке, – улыбается кореец. А кому еще поручить такое, как не ему? Уж кто-кто, а он эти места и вдоль, и поперек излазил.

– И еще. Только один выстрел. Промазал, – ироничный взгляд Ивана, – попал – только один. Как только достаточно удалитесь, от винтовки тут же избавиться, прицел с собой. – А теперь осуждающий.

Арисака – вполне хорошая винтовка, с точным боем, калибр поменьше, чем у мосинки, но это ничуть не умаляет ее достоинств, а что такое хорошая винтовка для охотника, это понимать надо. Но недосуг разбираться в чувствах снайпера. Вот вернется – тут его своя трехлинейка дожидается, а лишняя улика на руках ни к чему. Была бы просто винтовка, так ничего страшного, но на ней ведь крепление под оптику, а такая используется в его батальоне, по всем спискам числящемся как отдельная рота ополчения.

Гаврилов был сильно удивлен, когда поступил приказ передислоцироваться в Инченцзы для обеспечения наблюдения и охраны от десанта бухты Инченцзывань. Но приказ есть приказ, а потому батальон быстро снялся и направился его исполнять. Не сказать, что это не было на руку самому Гаврилову, который не знал, как можно подобраться поближе к месту событий, – что ни говори, а руки у него чесались, и очень сильно, правда, это все едино было далековато от Цзиньчжоу, но все ближе, чем раньше.

Семену было и невдомек, что еще накануне Фок получил телеграмму следующего содержания: «Так как в тылу высадки нет и не видно приготовлений, то атаки цзиньчжоуской позиции можно ожидать только с востока, так как они уже близко подошли, в этом случае, если нет высадки в тылу, то на самую упорную оборону позиции должно быть обращено все внимание, резервы должны быть усилены, одного полка там мало, пока Цзиньчжоу наш, Артур безопасен, батальон из Инченцзы возьмите, я буду охранять ее отсюда». Вот так и вышло, что его рота, усиленная артиллерией, была выслана в этот населенный пункт.

Несмотря на то что из Инченцзы Стессель приказал убрать войска, генерал Фок решил все же перестраховаться. Гарнизон в этом селе был ориентирован на другое направление, а оставалось еще и западное побережье залива Цзиньчжоу. Макаров, конечно, указал, что залив сильно минирован, но веры этим самотопам у генерала не было. Эвон, умудрились чего устроить. Бедняга Того потерял около полутора десятков пароходов, пытаясь заткнуть проход в гавань, да все без толку, а эти умники взяли да и потопили свой же пароход, да так удачно, что тот лег поперек прохода. Поговаривали, правда, что это японцы устроили диверсию, ну да все это бабкины сказки, эдак японцев можно обвинять в чем угодно. С другой стороны, а что еще говорить морякам? Вот они, японцы, уже приблизились к Ляодуну, а наш флот стоит себе на внутреннем рейде и в ус не дует. Может, Макаров и хотел бы выйти, все же в предприимчивости ему никак не откажешь, опять же на днях устроил японцам кровавую баню, – но, с другой стороны, несмотря на самоотверженность миноносников и причиненные потери, противник уже готов атаковать, а на поддержку с моря рассчитывать не приходится.

Так что есть там мины или нет, а страховка не помешает: десант в тылу совсем не нужен. К тому же, несмотря на заверения Макарова, не далее как вчера вечером японские канонерки вошли в залив и участвовали в обстреле при взятии японцами города. О том, чтобы кто-то из них подорвался на минах, донесений не поступало.

С рекогносцировкой было уже практически покончено, когда к его штабу подскакал вестовой с донесением от начальника штаба о том, что занимающий позиции на Цзиньчжоуском перешейке пятый полк подвергся атаке превосходящих сил противника. Кто бы сомневался. Все, пора здесь заканчивать, нужно возвращаться.

Одиночный выстрел раздался совершенно неожиданно, застав всех врасплох. Судя по звуку, стреляли саженей с двухсот, никак не меньше, и вроде как во-он с той горушки, покрытой леском. Никто еще толком ничего не понял, а командир дивизии уже падает на землю, схватившись за правое плечо. Да что же это творится-то, совсем хунхузы обнаглели при приближении японцев. Куда только эти хваленые пограничники смотрят.

Офицеры штаба тут же поспешили к генералу, мгновенно побледневшему, но все еще остающемуся в сознании. Его быстро освободили от мундира и наскоро осмотрели. Рана не пустячная – как видно, задета какая-то вена, так как темная кровь толчками покидает тело, а генерал чувствует себя все хуже и хуже. Но, слава богу, не смертельная. Сопровождавший штаб военврач тут же наложил повязку: сейчас главное – остановить кровотечение, иначе есть все шансы, что раненый изойдет кровью.

– Что там? – интересуется Фок побелевшими губами.

– Рана не смертельная, ваше превосходительство, недельки три, месяц – и вы будете как новенький.

– Вот и ладно. Нужно двигаться к Нангалину.

– Ни в коем случае, – тут же вскинулся врач. – Да, рана не смертельная, но весьма серьезная. Необходимо как можно быстрее остановить кровотечение и предотвратить его возобновление, иначе вы просто изойдете кровью. А еще вас немедленно нужно направить в госпиталь, необходима операция. Не надо на меня так смотреть, ваше превосходительство, вы уж простите, но здесь буду командовать я, так как всецело несу за вас ответственность.

– Хорошо. Капитан Романовский.

– Я, ваше превосходительство, – тут же предстал перед генералом порученец.

– Передайте генерал-майору Надеину, чтобы вступал в командование дивизией.

– Есть.

Вернулся эскорт, что сразу же после выстрела рванул в ту сторону, где засел стрелок. Найти никого не удалось, как не удалось и определить, откуда именно стреляли. Мудрено найти охотника, всю жизнь скрадывающего зверя и научившегося сызмальства маскироваться так, чтобы этот самый зверь его не увидел и не почуял, – куда там человеку с ним тягаться.

Все было один в один с историей, которая была знакома Звонареву. Бред. Этого не может быть. Но это есть. Примерно через полтора часа после начала артподготовки в дело вступили канонерки японского флота. Как выяснилось, они еще накануне вечером вошли в залив и даже приняли участие в поддержке атаки на город. Как видно, в ранний час корабли не приняли участия в обстреле из-за плохой видимости, но, как только дымка рассеялась и позиции русских стали хорошо различимы, они не замедлили поддержать свою пехоту. Как такое могло произойти, ведь Макаров заминировал залив? Где именно были установлены мины, было неизвестно, но они были, и в немалом количестве. Однако вот они, японские корабли, лежат в дрейфе и абсолютно безнаказанно расстреливают русские позиции. Ну да недолго осталось.

«Квантун» и «Ляодун» довольно быстро выходят на позиции, которые предусмотрительный Путилов определил для обстрела залива. Путейщик не обманул: все было именно так, как он и говорил, платформы и впрямь скрывались практически полностью за небольшой возвышенностью, которая являлась естественной защитой. Над природным бруствером возвышались только жерла орудий и части стальных корпусов вагонов и паровоза, но назвать их легкой мишенью было бы несправедливо. Благодаря маскировочным мероприятиям контуры бронепоездов размывались и терялись на общем фоне, даже сами орудия, нижняя часть которых и без того была скрыта, сейчас накрыты сетью. Вот состав остановился, гулко загромыхав сцепкой, и сети дружно поползли с орудий.

– На дальномере. Дистанция до головного. – Покручин собран и серьезен.

За прошедшие полтора часа они уже сумели стать в немалой степени полезными. Правда, того результата, что был при обстреле первой батареи, достичь больше не удалось, но кое-кому сегодня они все же кровушку попортили. Трем батареям приходилось в срочном порядке менять позиции, пока их обстреливали. Внес свою лепту и «Ляодун». Из-за сильно замедленной связи имел место некоторый перерасход боеприпасов, но это не критично, главное, что орудия противника некоторое время не вели огонь по русским позициям, а перевести батарею на новую позицию – это не роту стрелков увести из-под обстрела. Всего двумя батареями к полному или временному молчанию было приведено восемь батарей, а «Ляодун» еще умудрился попасть в складированные на батарее боеприпасы – возможно, их только подвезли, а может, командир отчего-то решил устроить общий склад, непонятно, – но рвануло знатно, разом разметав половину батареи.

Сейчас ситуация совсем другая. Вот они, корабли противника, как на ладони, и дистанция так себе, считай, прямой наводкой бить. Похоже, о бронепоездах им ничего не известно, да и немудрено: откуда им знать – связь с берегом если и есть, то скорее номинальная. Составы они видели, но, скорее всего, не придали особого значения, для них главное сейчас – раскатать позиции русских. А вот зря вы так.

– Дистанция девятнадцать кабельтовых.

– Принял. – Как все же удобно работать, когда дальномерщик – вот он, под боком, нет пауз больше минуты и система измерений в привычных кабельтовых. Телефонная трубка уже в руке, вторая вращает ручку. – Рубка. Общую с первым и вторым плутонгами, связь поддерживать постоянно. Дистанция до головного девятнадцать кабельтовых. Огонь по готовности.

Проходят томительные секунды, наконец бронепоезд вздрагивает от звучащих один за одним выстрелов. Покручин приникает к перископу – конечно, приближение не то, что у морского бинокля, но и расстояние так себе. Цель берется под накрытие сразу, и даже наблюдаются два попадания: один снаряд бьет в надстройку, второй падает на ют. Ничего удивительного: не попасть в неподвижный корабль с неподвижной позиции? Ну это нужно быть совсем криворуким, а у него комендоры все же не первогодки.

Опять ожидание, затем вновь раздаются выстрелы морских орудий, теперь интервалы неравные, так как готовность – это дело такое, как какой унтер свой расчет натаскает и у кого какой наводчик. Поэтому два выстрела раздаются один за другим с трехсекундной задержкой, два других звучат один за другим, практически накладываясь друг на друга.

Японцы прекратили обстрел русских позиций, выискивая нового противника. Удается им это только после второго залпа, а вот подавить странную батарею никак не получается. Снаряды вздымают черные султаны земли перед позицией бронепоезда, но добиться попаданий или причинить иной ущерб у них не получается.

Покручин переводит взгляд на другой корабль, также подвергшийся обстрелу. Неплохо, комендоры Михайлюка ничем не уступают его артиллеристам. Тоже добились нескольких попаданий. Некоторое время японские моряки пытаются вести артиллерийскую дуэль, продолжая лежать в дрейфе, но целый ряд попаданий вынуждает их все же изменить тактику. Канонерки начинают движение, и результативность русских резко снижается, но все же попадания есть, и назвать их слишком редкими трудно. Достижения же японских моряков остаются на прежнем уровне, иными словами – их практически нет, взять под накрытие русских им все еще не удается.

Дистанция начинает меняться, и дальномерщик постоянно выкрикивает новые данные, лейтенант тут же дублирует их командирам плутонгов и слышит, как те дублируют их наводчикам. Приятно работать, когда так все слаженно и организованно. Всегда бы так.

Военное счастье – штука переменчивая и продолжаться до бесконечности не может. Маскировка хорошая вещь, но она не может спасать постоянно. Снаряды начинают рваться уже в опасной близости, осколки градом забарабанили по броне, некоторые рвутся с перелетом, а это уже чревато, так как орудийная прислуга с тыла ничем не защищена. Но делать нечего, нужно стоять и только усиливать обстрел. Будь сейчас дуэль с противником на закрытой позиции, имело смысл переместиться в сторону, но в данной ситуации бронепоезда просто-напросто вышли бы на открытое место, лишившись своего преимущества естественной защиты. Значит, сжать челюсти и стоять, стоять насмерть. Главная задача уже достигнута – японцы перестали обстреливать окопы, осталось только их прогнать.

Артиллерийская дуэль продолжалась уже около пятнадцати минут, когда на одной из канонерок вдруг разгорелся пожар и она была вынуждена потянуться в сторону, прекратив огонь. К этому времени в дело вступили уже миноносцы, и, хотя их калибр не шел ни в какое сравнение с калибром канонерок, крови они попортили изрядно. Сейчас вся артиллерия задействована на то, чтобы заткнуть эти две батареи, вдруг возникшие из ниоткуда.

Но вот одна из канонерок, самая внушительная из всех, вдруг запнулась, под ее левым бортом вспух водяной бугор, который, словно нарыв, лопается и взмывает вверх огромным водяным столбом. Ну наконец-то, вот и мины пошли в ход.

Видно, последние события многому научили японцев, так как они сразу же распознали, что именно произошло. Корабли стали резко замедляться, затем остановились и попятились назад, при этом беспрерывно ведя обстрел русских и сами подвергаясь сильному обстрелу. Два миноносца бросились на помощь к тонущему кораблю, обстрел с них прекратился, а потому и русские оставили их в покое, предоставив возможность спасти людей. Целей и без того хватало.

Скорее всего, японцев не остановило бы то обстоятельство, что у русских на побережье оказалось две батареи с морскими орудиями, даже подрыв одного из кораблей не поколебал их стойкости, но ситуация резко менялась. Начинался отлив, и оказаться неподвижной мишенью для русской артиллерии у них не было никакого желания. Правильное в общем-то решение. Корабли двигались, стараясь придерживаться уже известного маршрута, по которому им удалось пройти раньше, не встретив мин русских, планомерно двигаясь в сторону открытого моря. При этом артиллерийская дуэль не затихала ни на мгновение. Еще на одном корабле возник пожар. Впрочем, с ним противник справился весьма быстро, а орудия канонерки так и не прекратили огня, только интенсивность стрельбы заметно снизилась – скорее всего, наблюдался дефицит в обслуге, да еще и дым закрывал обзор. Окончательное решение об отступлении командиром отряда было принято, когда один из миноносцев вдруг подорвался на очередной мине, да еще и там, где корабли уже проходили раньше.

Если канонерка получила мину в борт и стала быстро крениться, то миноносец имел все шансы остаться на воде, даже не потеряв способности двигаться. Конечно, скорость его упала до черепашьей, но он двигался. Ну уж нет. Это их законная добыча, и упускать ее Покручин не собирался.

– На дальномере!

– Есть, на дальномере!

– Дистанция до подорвавшегося миноносца!

– Двадцать два кабельтова!

– Принял! Рубка! Сосредоточить огонь на подорвавшемся миноносце! Дистанция двадцать два кабельтова!

Как видно, Михайлюк пришел к тому же выводу, потому что количества всплесков вокруг поврежденного кораблика было слишком много для одной батареи. Пара залпов, несколько попаданий – миноносец запарил. Все. Теперь он уже никуда не денется.

Русские переносят огонь на канонерки, которые усилили обстрел, стараясь прикрыть поврежденного товарища. Не так быстро, чтоб вам. Опять снаряды падают вокруг одной из канонерок. Вскоре присоединяется и Михайлюк, беря под накрытие другой корабль. Сняв команду с канонерки, оба миноносца направляются к неподвижно замершему собрату, но обстрела русских не ведут. Следуя молчаливому соглашению, им тоже не мешают, да и других забот в избытке.

Когда японцы уже приблизились к миноносцу, тонущая канонерка огласила окрестности взрывом, на мгновение перекрывшим нескончаемую канонаду. Что же, вполне логично: решили взорвать, чтобы не досталась русским. Конечно, японцы собирались выиграть в этой войне, а следовательно, после победы вполне можно было бы поднять кораблик, но, с другой стороны, русские могли и удержаться на своих позициях, а значит, как минимум снять вооружение или боеприпасы с корабля, который должен был значительно выступить из воды при отливе: он и сейчас не смог погрузиться полностью, а лег на грунт, оставив над поверхностью накренившуюся палубу. К чему такие риски.

Артиллерийская дуэль еще продолжалась, но было уже понятно, что поле боя осталось за бронепоездами, так как корабли японцев, сильно потрепанные, но все еще боеспособные, спешно отступали, покидая залив.

– Ну слава тебе господи, хоть какая-то польза от морячков! – Третьяков облегченно вздохнул, когда увидел, как два бронепоезда начали обстрел японских кораблей, полностью переключив их внимание на себя.

– Конечно, полегче, но ненамного, – высказал свое мнение капитан Высоких, который помимо командования своей батареей руководил всей артиллерией на позиции. – Еще немного – и мы замолчим без помощи японских орудий. Снарядов слишком мало. Нашу заявку на пополнение боекомплекта не удовлетворили.

– Плохо. Без артиллерии нам не удержать позиции, – крякнул командир полка. Высоких безошибочно определил осуждающие интонации в голосе Третьякова.

– А что я могу поделать. Не я ведь командую артиллерией, я вообще, если хотите знать, только второе лицо, батареями на позиции командует…

– Мне и без вас известно, кто командует артиллерией, но сейчас его на позиции нет, а имеетесь вы. Ладно, цепляться друг к другу некогда. Насколько еще хватит снарядов?

– Часа на полтора, не больше.

– Сейчас составлю донесение, может, все же на станции есть боеприпасы.

– Сомнительно, что… Ах, мать… – Взрыв произошел прямо на насыпи перекрытия – как видно, калибр довольно солидный, так как даже сквозь оглушительный звук разрыва был слышен треск бревен, но бревенчатый свод все же выдержал, засыпав находящихся в блиндаже трухой и просыпавшейся землей. – Господи, да как же можно воевать при таком соотношении артиллерии.

– Так, о чем это вы? В чем сомнения?

– Сомнения, господин полковник, в том, что вряд ли на станции окажутся снаряды к нашим орудиям. Добрая половина из них китайские, вторая – крепостные орудия, а там, скорее всего, только к полевым, если иначе, то смысла их держать там нет вообще никакого.

– Я все же запрошу – чем черт не шутит, пока бог спит.

– Не поминали бы вы не ко времени.

– Что-то вы больно суеверным стали.

– Станешь тут. Разрешите, я к орудиям?

– Давайте.

Третьяков вслед за Высоких вышел из блиндажа и вновь посмотрел на левый фланг. Японским кораблям все еще было не до позиций его полка – доставалось им изрядно, – это несколько приободрило его. Хотя положение назвать стабильным было сложно: японцы явно нащупали обе батареи и вели их интенсивный обстрел, пока без явных результатов, но снаряды рвались в опасной близости от подвижной батареи. И чего моряки так вцепились в эту позицию, вон японцы начали двигаться – и попадать в них стали куда реже, с другой стороны, морячки, наверное, знали, что делали, так как с виду все платформы были в порядке и все восемь орудий исправно молотили по противнику. Затем его взгляд скользнул по позициям левого фланга, и настроение тут же испортилось. Во многих местах десятки метров траншей попросту отсутствовали, срытые морским калибром. Как ни недолог был обстрел канонерок, понаделать делов они все же успели. И как прикажете держаться на подобных укреплениях, если глубина траншеи едва по колено, да и не траншеи это, а так, некое углубление.

А еще это железнодорожное полотно. Понятно, что прокладывали его для бронепоездов, с целью воспрепятствования противнику в завладении городом, но город в руках противника, а эта насыпь оказалась великолепным укрытием для накопления пехоты. Удружили, нечего сказать.

Взгляд в центр. Здесь вроде стабильно, цепи опять залегли, им до траншей еще порядка двухсот метров. Но если самураи соберутся с духом и поднажмут, то вполне может дойти и до штыковой свалки. Конечно, русским солдатам японцы в подобном бою не конкуренты, но только больно уж их много. Нет, если дойдет до штыков, то полку точно не выстоять.

Порадовало его только положение на правом фланге: две русские канонерки и два миноносца утюжили наступающие цепи японцев беспощадно. Хотя какой там наступающие – противник попросту рассеян и поспешно отступает. Нечего японцам противопоставить морякам. Вот так вот, прочувствуйте на себе, каково это под морским калибром.

Все это хорошо, но вот с левым флангом нужно что-то решать. Пожалуй, пара батальонов совсем не помешает. Третьяков вернулся в блиндаж: были опасения, что второго прямого попадания он не выдержит, ну да это еще попасть нужно, – необходимо было составить донесение для его превосходительства, затребовать снаряды и подкрепления.

Пехота накатывала плотными цепями, волна за волной, неся большие потери, но не сбавляя натиска. Вперед, только вперед. Позиции русских теряются в дыму и пыли. Артиллерия уже молчит, но стрелки продолжают бить из винтовок и пулеметов, сея смерть среди наступающих. Но еще немного – и славные сыны богини Аматерасу ворвутся в русские траншеи, а тогда их уже будет не удержать.

Выправилось положение и на правом фланге русских. Эти проклятые канонерки все же ушли – то ли снаряды закончились, то ли отлив их угнал прочь, но без поддержки с моря русским все же не удержаться. На левом фланге противника дела обстоят получше. Адмирал Того хотя бы частично сдержал свое обещание поддержать огнем своих кораблей наступление пехоты, то недолгое время, что канонерки отработали по позициям русских, было весьма плодотворным. Морская артиллерия успела буквально срыть траншеи противника. Другое дело, что флот был вынужден отступить, потеряв два корабля, так как русские додумались установить на железнодорожные платформы орудия и выдвинуть их на берег.

Идея не новая, ей как минимум сорок лет, и ее то и дело применяют в тех или иных войнах. В последний раз бронепоезда широко использовались в англо-бурской войне. Стоило бы и им озаботиться подобным оружием, но для этого требуется хотя бы захватить Дальний, так как без его доков и депо создать такое на коленке не получится. Доставить сюда уже готовые? Даже не смешно. Сейчас весьма сложно осуществить разгрузку даже снарядов.

Однако, судя по всему, основная причина вовсе не в русских батареях. Как доложил флотский лейтенант, приписанный к его штабу, корабли подорвались на минах. Это плохо. Очень плохо. Именно из-за этих проклятых мин адмирал не отправил в Талиенванский залив свои корабли. Да и при десантировании не обошлось без потерь, подорвались два корабля. При тралении наскочил на мину и затонул номерной миноносец, при снятии с якорной стоянки попал на мину авизо «Мияки», затонувший менее чем за полчаса. В результате этого, а также нахождения там русских войск, количество которых осталось неизвестным, пришлось отказаться от десанта в бухте Керр, где все это произошло. Под Бицзиво тоже не все прошло гладко, в акватории, вроде протраленной тральным отрядом, наскочил на мину один из транспортов, к несчастью, на нем было много солдат, так что без жертв не обошлось, более сотни человек погибло. Но капитан, несмотря на поднявшуюся панику, все же сумел вывести судно на мелководье, чем избежал потопления и спас охваченных паникой людей.

На сегодняшний день к минным постановкам русских стали относиться куда как серьезно. За прошедший неполный месяц флот лишился двух броненосцев, двух крейсеров, авизо, канонерки и четырех эсминцев, четвертым был миноносец «Акацуки», подорвавшийся через два дня после гибели броненосцев в районе Лаотяшаня. Большинство потерь пришлись именно на минные постановки. Если корабли в заливе Цзиньчжоу подорвались на минах, а в этом, похоже, сомневаться не приходится, то на поддержку флота рассчитывать не стоит. Моряки не сунутся в него без предварительного траления, а русские не позволят проделывать это безнаказанно. Как выяснилось, им удалось-таки решить вопрос с береговыми батареями, чтобы обезопасить себя с флангов.

От тяжких мыслей Оку отвлекает вдруг ослабевшая канонада. Какие-то батареи все еще продолжали обстрел, но большинство орудий вдруг замолчало. Что могло случиться? Почему артиллерия прекратила обстрел? Он вскидывает к глазам бинокль и видит, что практически вплотную приблизившаяся к русским окопам пехота вдруг залегла под обстрелом противника, уже на протяжении двух часов отстреливавшегося практически одним стрелковым оружием. Наконец первые ряды не выдерживают огня обороняющихся и начинают откатываться назад. Неудержимая атака захлебывается, и цепи начинают отходить. Казалось бы, русским уже не удержаться, но они держатся. Мало того, его солдаты отступают по всему фронту.

Только на левом фланге части четвертой дивизии закрепились, используя как прикрытие железнодорожную ветку. Он сначала недоумевал, для чего нужно было это ответвление, но ввод в дело орудий на железнодорожных платформах все расставил по своим местам. Русские готовили пути для этих составов, но не успели закончить их возведение. Что же, это ему на руку.

Русские не сделали выводов из сражения на реке Ялу и расположили орудия на открытых позициях. Да и было ли у них время, чтобы переоборудовать батареи, даже если они и захотели бы это сделать? Сомнительно. Практически в самом начале боя они полностью лишились своей артиллерии, и вот уже два часа ни одно их орудие больше не стреляло. Пока еще действовала какая-то батарея, время от времени доставлявшая неприятности, но этого было явно мало. Свою долю внесли и эти морские орудия на железнодорожных платформах: с уходом кораблей они вновь переключились на сухопутный фронт. Опять же эти проклятые русские канонерки заставили замолчать две батареи. Но и этого было недостаточно, чтобы в самый решительный момент орудия его армии вдруг практически полностью прекратили огонь.

– Адъютант, связь с начальником артиллерии… – И через некоторое время: – Что происходит! Почему в самый решительный момент прекратили обстрел?

– Ваше превосходительство, практически все снаряды израсходованы. Боеприпасы не успевают подвозить из Бицзиво, на море вновь началось волнение, что затрудняет разгрузку транспортов.

Оку приложил немало усилий, чтобы не сорваться. Да, артиллерия прекратила обстрел в самый решительный момент, но кто может поручиться, что именно в этот момент бой достиг своего пика? Русские все еще не ввели в бой ни одного резерва. Что, если они решат контратаковать? С чем он будет отражать наступление русских? Нет, начальник артиллерии сделал все правильно, он просто выполнял свой долг. Но вот что-то подсказывало Оку, что русские не станут вводить в бой резервы, а уж тем более атаковать. На это указывала вся прежняя нерешительность, с которой они действовали. Скорее всего генерал Фок ждал, когда ему дадут пинка, чтобы побыстрее оставить позиции и откатиться к крепости. Но генерал Оку, замахнувшись, все еще никак не мог нанести того удара, который собьет русских с позиции. Один полк! Только один полк сейчас находился против всей его армии и никак не желал оставлять свои позиции! Он командующий, и у него есть чутье – нет ничего удивительного в том, что этого нет у начальника артиллерии, заботящегося об армии на своем участке. Он видит только свою кухню, Оку же – всю картину в целом.

– Сколько осталось боеприпасов? – все же совладав с собой, поинтересовался командующий.

– Только неприкосновенный запас, по пятьдесят снарядов на орудие.

– Каковы потери в артиллерии?

– Пятнадцать орудий разбиты полностью, еще тридцать три нуждаются в ремонте, убито и ранено около двухсот солдат и офицеров.

– Как такое… – Но наконец начавшее было выплескиваться возмущение тут же замерло, едва его взгляд остановился на висящем вдалеке аэростате. А вот как. Практически все передвижения войск и расположения батарей у русских были как на ладони. – Немедленно прибыть на мой командный пункт. – Сказав это, Оку опустил трубку на рычаг и бросил через плечо: – Адъютант, вызовите ко мне всех командиров дивизий.

Пришло время для переформирования войск. И нужно все это проделать так, чтобы русские не заметили ничего. Проклятый шарик! Нет, до него не добить ни одной пушке. Значит, придется обмануть русских, и времени для этого мало. Очень мало. Что там у русских на левом фланге? Моряки все же успели хорошо потрудиться, если сейчас сосредоточить на этом направлении большинство имеющейся артиллерии и навалиться всеми силами, то русские побегут, а за ними побегут и остальные войска. Не могут не побежать. Фок ждет от него, Оку, подобного одолжения, так как хочет как можно быстрее оказаться в Порт-Артуре. Не стоит его разочаровывать. Все в дело! Все, до последнего снаряда! Банзай!

Бронепоезд вновь содрогнулся от скороговоркой отстрелявшихся орудий. Когда выстрелило орудие на соседней платформе, Звонарев опять болезненно сморщился от гулкого звука. Сейчас орудие било, довернув ствол в сторону, с которой находился десантный вагон, а это совсем не одно и то же, что с отвернутым в противоположную или под прямым углом к составу, поэтому доставалось всем изрядно. Более или менее чувствовал себя только телеграфист с головными телефонами, хоть как-то оберегающими уши. Может, стоит внести предложение об обивке вагона изнутри пробкой? Неплохая должна получиться звукоизоляция. Это сейчас все страдают от выстрелов своего орудия, а до того, когда вокруг рвались снаряды, едва удалось сохранить спокойствие, когда по бронированным стенкам застучали сотни осколков. Грохот стоял такой, что казалось, вот-вот какой-нибудь осколок все же прорвет сталь и влетит внутрь. Еще это ощущение, что тебе на голову надели ведро и молотят по нему почем зря. Жуть как приятно, а главное, способствует бодрости духа.

Неприятные ощущения прошли, организм непроизвольно напрягся в ожидании нового выстрела. Взгляд по сторонам. Ничего так себя чувствуют матросы, многие шутят и подтрунивают над теми, кто не отличается особой бодростью. Оно и к лучшему. И из себя страх гонят, и другим особо стушеваться не дают, так как беспрерывно тормошат их, заставляя отшучиваться. Судя по тому, что увидел Сергей, будь такая возможность, большинство постаралось бы перевестись с бронепоезда к чертовой матери, во всяком случае из десантников. Понять их несложно, артиллеристы – те при деле, а ты тут сиди и жди, прилетит снаряд или нет.

Передвижение по вагону – это отдельная песня. Звонарев пытался намекнуть, что нужно бы подбирать личный состав пониже ростом, но его не больно-то слушали, вот и напихали чудо-богатырей, а им тут только в три погибели. Так что на ногах никого нет, все пятой точкой пол топчут, ну и он тоже, правда, ему предоставили ящик из-под патронов, но сути это не меняет.

Что же там происходит-то? Примерно в десять часов канонерки окончательно покинули залив – к сожалению, никто на минах больше не подорвался. Бронепоезда вновь откатились, для того чтобы заняться артиллерией противника. Орудия беспрерывно молотили еще какое-то время, а затем потянулись к Нангалину, израсходовав все до последнего снаряда. Нужно было пополнить боезапас. Благо Макаров не поскупился и еще один полный боекомплект дожидался в составе обеспечения.

К полудню японская артиллерия вдруг прекратила обстрел, а пехота откатилась от позиций пятого полка. Иметь бы возможность сообщить, что у генерала Оку наметились трудности со снарядами. Но кто его будет слушать?

В Нангалине Звонарев узнал, что на левом фланге, пока они отрабатывали по канонеркам и миноносцам, наметилось очень сложное положение. Противник уже практически ворвался в траншеи, но тут в дело вступил один батальон, направленный туда генералом Надеиным, так что ситуация перерасти в острую так и не успела, правда, потери были весьма ощутимы. Как выяснилось, несмотря на кратковременность обстрела, канонерки успели во многом нарушить систему обороны левого фланга.

Слушая это, Звонарев не верил своим ушам. Ведь ему было известно, что в той истории на позиции не было отправлено никаких резервов, даже в количестве одной роты. Мало того, Фок завернул два батальона, направленные Надеиным. Что-то было не так. Решив забросить пробный камень, он похвалил и Надеина, и Фока, – вот тогда-то ему и сообщили, что Фок ранен – хунхузы постарались, – а в командование дивизией вступил Надеин. Семен, чертяка! Он все же исполнил свое намерение. Ладно, может, оно и к лучшему. Тем более что по неизвестной Сергею причине новый командир дивизии отчего-то начал сосредотачивать никак не меньше полка позади левого фланга – не в непосредственной близости: артиллерию противника никак нельзя сбрасывать со счетов, но все же.

Примерно в три часа пополудни японцы возобновили обстрел, и они явно осуществили переброску войск и артиллерии. Вот когда не помешали бы орудия на позициях полка, но они молчали, будучи либо разбитыми, либо лишенными снарядов, так как японцы выкатили свои орудия практически на прямую наводку. Этому обстоятельству удивлялись многие, но только не Сергей. Все было просто. Испытывая недостаток снарядов, Оку выкатил свои орудия для более точной стрельбы. Оставалось непонятным, как противнику удалось провести передислокацию войск незамеченной: ведь аэростат ни на минуту не покидал своей позиции и наблюдатели непрестанно вели наблюдение за японцами. Как видно, Оку сделал верные выводы по поводу этого шарика, а потому предпринял все меры к тому, чтобы русские ничего не заметили. Что же, он сумел добиться этого.

Основная часть артиллерии была сосредоточена на левом фланге, сейчас позиции буквально скрылись под непрестанными разрывами, поверить в то, что там оставался хоть кто-то живой, было сложно. Велся обстрел и остальных позиций, но основная доля приходилась именно на левый фланг. Как видно, японцы решили сосредоточить там основные свои усилия и прорвать фронт. Случись это, исход боя был бы практически предрешенным, так как, скорее всего, повторился бы сценарий, известный Звонареву. Направлять туда подкрепления – заведомо обречь людей на гибель.

Надеин попытался выслать в поддержку пехоте две батареи полевых орудий, но те даже не успели занять позицию, чтобы начать обстрел противника, как были им буквально сметены. Опять в дело вступили бронепоезда. Вот только целей было более чем предостаточно, чтобы их слово оказалось веским.

– Запроси, как там дела на левом фланге, – переместившись поближе к телеграфисту, попросил Звонарев.

Вольноопределяющийся согласно кивнул и тут же застучал ключом. Некоторое время ничего не происходило, а затем он, внимательно вслушавшись, стал что-то записывать. Наконец покончив с этим, обернулся к Сергею:

– Сообщают, что японцы укрылись за железнодорожной насыпью и обстреливают наши позиции. Похоже, что накапливаются для решительного броска.

Ага. Не было печали. Сами же русские и создали для них укрытие, устроив эту самую насыпь примерно в двухстах шагах от передней линии траншей. Вдобавок ко всему, она еще идет и практически параллельно траншеям. Почти до средины позиций. Полотно-то хотели закольцевать, протянув его до станции Кинчжоу, которая сейчас была в руках японцев. Насыпь не особо высокая, русские траншеи все же повыше будут, но мертвую зону от тридцати до сорока метров она давала. Мало того что там окопались части, которые вели наступление до этого, так еще и под прикрытием своей артиллерии сейчас там сосредотачиваются войска для последнего, решительного удара. Нужно срочно что-то предпринимать, иначе нашим ни за что не удержаться. Эх, сейчас бы сюда Семена с минометами, уж они-то достали бы японцев.

– Роман Дмитриевич, Звонарев.

– Слушаю вас, – доносится по проводам гулкий голос Покручина. Все же ничего общего с тем, что он видел в фильмах про революцию, с истерично кричащими в трубку: «Барышня! Смольный!» Возможно, причина в том, что аппараты были новые или расстояние плевое, а может, преувеличили в тех фильмах. Ответа он не знал.

– Противник накапливается за железнодорожным полотном, стрелкам их не достать, нашим орудиям, похоже, тоже. Еще немного – и они начнут бросок.

– Есть конкретные предложения?

– Как только японцы бросятся в наступление, выдвинуться в тыл атакующим цепям и взять их в пулеметы с фланга и тыла. Артиллерия примется за обстрел батарей.

– Оку выкатил орудия на прямую наводку, а бронирование у нас – один смех.

– Понимаю. Но иначе наших сомнут. И подкрепления подойти не успеют, а потом, поостерегутся они нас обстреливать или будут стрелять очень аккуратно: ведь могут и в своих попасть, а если противник окажется по обе стороны от полотна, то и вовсе стрелять не станут.

Звонарев прекрасно осознавал, что броня была неспособна защитить от прямых попаданий даже малокалиберных орудий, но он не был смертником, так как прекрасно знал, что в настоящий момент японская артиллерия попросту достреливает последние снаряды. Потом, оставался и приведенный им довод.

– Мы можем попасть и в своих.

– Можем, но шансы не так уж и велики, ведь они в каких-никаких, но укрытиях.

– А если японцы окажутся по обе стороны насыпи, нас штурмом не возьмут?

– Ну для чего-то ведь у нас имеются десантные роты. Решение нужно принимать быстро, пока японцы не начали наступления.

– Передайте трубку телеграфисту.

Вскоре орудия бронепоезда замолчали, и все облегченно вздохнули, не был исключением и Звонарев. Конечно, до контузии было еще очень далеко, но голова уже болела изрядно. Затем вновь загромыхала сцепка, и бронепоезд покатил по путям, приближаясь к левому флангу, чтобы затем его обогнуть. Перестук колес на стыках рельс звучал сначала редко, затем все чаще и чаще, пока состав не набрал максимальную скорость. Вагон закачало и затрясло с такой силой, что Сергей едва сдерживал охватившее его беспокойство: а ну как на каком повороте состав сойдет с рельс, – он даже мысленно перекрестился. Вот же. Когда состав развивал подобную скорость на основных путях, то у него не возникало и тени сомнений, а как оказались на этих, сотканных на скорую руку, тут тебе и всякие дурные мысли. Хотя чего это дурные – вон как трясет, на основной линии такого вроде не наблюдалось. Опять же мог и какой снаряд угодить в полотно. А вот об этом лучше не надо.

Звонарев взобрался на площадочку под командирской башенкой и приник к смотровым щелям. Вокруг проносится унылый пейзаж с перепаханной, искореженной взрывами землей. Стало быть, бронепоезд уже проходит через позиции пятого полка. Вот его взгляд выхватывает несколько солдатских фигур, которые машут руками и что-то там кричат. Затем картину закрывают разрывы снарядов со взметнувшейся ввысь землей. По вагону тут же забарабанили комья земли, камни и осколки, но достать укрывшихся за стальными стенами людей им не под силу. Но моментик неприятный: стало быть, японцы начали обстрел бронепоездов – они пока не догадываются о той опасности, что таят в себе эти монстры, но уже не ждут от них ничего хорошего.

А вот и японские цепи, волна за волной накатывающие на русские позиции, они по обе стороны от путей, очень удобно для флангового огня, но Покручин решил действовать иначе, а потому пулеметы «Квантуна» и «Ляодуна» молчат, а сами они стремительно движутся вперед, фактически разрезая надвое наступающие части. Начавшийся было обстрел бронепоездов прекратился: артиллеристы боялись попасть по своим. Что же, подобное вполне могло сработать. Один раз. Вторично на такое японцев уже не подловишь.

Вот наконец уже оба бронепоезда, идущие с минимальным интервалом, вышли во фланг атакующим, сбавили ход. Орудия развернуты в сторону батарей противника и, в подтверждение своих намерений, изрыгают гром и пламя, посылая уже не в первый раз за сегодня свои смертельные гостинцы в расположение японцев. Однако японцы не спешат открывать огонь по бронепоездам, так как вокруг них вполне хватает японских солдат. Но самое страшное происходит уже после того, как отзвучали звуки первых залпов. Внезапно окрестности огласились треском десятков пулеметов. Сотни, тысячи пуль смертельными осами устремились в подставленные спины, выкашивая вражескую пехоту десятками, сотнями.

Перенесенные на передние платформы с материалами, пулеметы выкашивают противника непосредственно у насыпи, остальные садят по японцам сначала во фланг, затем, по мере продвижения составов, в тыл. Вот заговорили и несколько пулеметов, оставленных по левому борту, отрабатывая по противнику, оказавшемуся с другой стороны.

Понятно, что Звонарев сам был инициатором этой затеи, понятно, что он предполагал большие, прямо-таки огромные потери противника, но это были цифры. Голые цифры. А сейчас перед его глазами предстала настоящая трагедия: люди, живые люди падали как скошенная трава, извивались, словно змеи, от нестерпимой боли, кричали навзрыд. Картина была не просто страшной, она была ужасной.

Оторвавшись от избиваемого противника, он видит русские позиции. Траншеи легко угадываются по выложенным позади трупам русских солдат. Множеству трупов. Их убрали из траншей, чтобы не загромождать проход. Такова жестокая арифметика войны.

Вдруг бронепоезд запнулся, оглушительно загромыхав сцепкой, и остановился. Состав сошел с полотна: либо попадание, либо ему досталось еще раньше и сцепка прослабла. Все, теперь они мишень. Но отчего-то не страшно. Вот только что его сковывал страх, просто ужас от представшей перед ним картины, а вот его уже нет. Нет, потому что теперь он волнуется не за каких-то там незнакомых людей – теперь он думает о тех, кто находится рядом, о тех, кого знает лично, а знает он на бронепоезде всех. Сидеть здесь за броней – не дело, не говоря о том, что броня эта очень даже несерьезная, к бронепоезду вполне может приблизиться пехота. Основная масса пулеметов сейчас сосредоточена с правого борта, и лучше бы ей оставаться там. Как ни сильно досталось противнику, сил с той стороны все одно больше, чем с этой. Нескольким пулеметам не остановить наступающие цепи с другой стороны.

– Внимание! Приготовиться к десантированию и штыковой! Веселей, братцы! Ничего еще не случилось, мы все еще живы и с оружием!

Звонарев извлекает маузер, крепит к рукояти кобуру-приклад, извлекает магазин на десять патронов и прячет его, вставляя взамен магазин на двадцать, отчего громоздкий пистолет сразу же начинает походить на автомат, вот только в автоматическом режиме он стрелять не умеет, ну да и бог с ним, и так хорошо. Это расстарался Горский, по просьбе Гаврилова. Ничего особенного. Маузеры в настоящий момент снаряжаются патронами сверху, при помощи зарядной планки или по одному патрону, но это несколько мешкотно. Другое дело обойма. Раз – и готово. Ну а если есть обойма, то что мешает сделать ее немного более массивной и вместительной? Уж больно не понравилось Семену иметь слишком ограниченный боезапас, в то время когда он в этих краях гонял хунхузов. Ну и Сергей ни разу не дурак.

– С левого борта!

– Сергей Владимирович, только не первым! – Ага, телохранители нарисовались.

– Рота-а! За мной! – Створки раздались в сторону, краем глаза он еще успевает заметить, как Фролов и Васюков вырывают из рук двух десантников по пулемету, и выпрыгивает на насыпь.

– Сережа, ты как?

– Н-нормально. Боже, никогда не думал, что будет так страшно.

– Давай еще стаканчик.

Семен появился здесь ближе к вечеру, заняв со своим батальоном одну из высот и изготовившись к бою. Бог весть как оно все пойдет. Насколько им было известно, японцы не преследовали противника, начав спешно укреплять захваченные позиции и готовясь к контратаке. Но многое уже пошло не так, как было в той истории, а потому неожиданности могли быть самыми разными. Если генерал Оку начнет преследование, Гаврилов хотел остановить его: большая концентрация автоматического оружия вполне могла способствовать успеху предприятия, правда, потери могли быть слишком большими, но иначе он поступить не мог.

Однако его перестраховка была излишней. Надеин оказался куда более решительным, чем Фок в свое время, да и здесь он успел показать, что не горит особым желанием таскать горячие каштаны из огня. Старый же генерал едва сам не бросился в атаку – с трудом удержали Анику-воина.

Внезапный выход в тыл бронепоездов оказался переломным моментом в ходе боя. Около двух полков были выкошены в одночасье, сильно потрепанными были и части, наступающие в центре, а затем было контрнаступление четвертой дивизии. Ну контрнаступление – громко сказано, скорее, контратака, в результате которой удалось отбросить противника к самому городу Цзиньчжоу. Оку успел-таки подтянуть резервы и бросил в атаку свою кавалерию. Это он сильно погорячился. Наличие среди наступающих частей русских пулеметов его сильно удивило, ни о чем подобном он информирован не был. Как русские могли в наступательном бою использовать неуклюжие пулеметы, было совсем непонятно, да еще и в таком количестве. Судя по докладам, было применено около двух десятков пулеметов, и это при том, что на самих бронепоездах все еще оставалось автоматическое оружие, использование которого принудило практически к молчанию три батареи, наиболее близко расположенные к русским позициям и стоящие открыто. Понеся значительные потери, кавалерия также откатилась.

В плен было захвачено около трех сотен человек, более тысячи раненых было собрано на поле боя, и почти все на левом фланге. Сейчас им оказывали медицинскую помощь наравне с русскими солдатами. Медики не делали никаких различий, и подчас японцы перемежались с русскими; и лежали рядом как уже обихоженные раненые, так и те, кому еще не была оказана первая помощь. Затем их, все так же вперемешку, грузили в вагоны и отправляли в Порт-Артур.

Когда опустилась ночь, в лагерь к русским прибыл парламентер, чтобы договориться о перемирии: нужно было позаботиться о павших. А потери были весьма внушительны с обеих сторон и куда выше, чем в известной провалившимся во времени истории. Русские потеряли около двух тысяч убитыми и ранеными, потери японцев приближались к десяти тысячам. Основная масса потерь приходилась именно на внезапную атаку бронепоездов.

Обоим бронепоездам досталось на орехи. Оба получили несколько прямых попаданий, десанты приняли свой первый бой на суше. Примерно половина личного состава была либо убита, либо ранена. Радовало хотя бы то обстоятельство, что убитых всего было двадцать девять, правда, полтора десятка имели тяжелые ранения, но они пока еще были живы. Моряки расхаживали гоголями, принимая заслуженные слова благодарности от пехтуры, и было от чего. Именно их вмешательство дважды за день спасало положение. Благодаря морякам было стабилизировано положение на правом фланге и устранена угроза на левом, а когда, казалось, противник вот-вот опрокинет обороняющихся, решительный выход в тыл двух бронепоездов окончательно перевесил чашу весов в сторону русских.

– Г-гризли, ты что, решил меня напоить?

– Есть такое дело. Для тебя сейчас это самое то.

На Звонарева без жалости смотреть было просто невозможно: его трясло как осиновый лист, бледный, с глазами навыкате – тот еще видок. А какой должен был быть у него вид, если сегодня ему впервые пришлось убить человека, и не издалека, а лицом к лицу, в рукопашной схватке, и не одного. Да еще и та куча народу, что они покрошили…

Уложив захмелевшего друга, Гаврилов вышел из вагона и подозвал находившихся неподалеку Фролова и Васюкова. Эти хотя и не моряки, а вид куда более бравый. Те хоть и пыжились, но, как говорится, были под впечатлением от произошедшего. С этих же как с гуся вода. Закалка прошлых боев давала о себе знать, опять же ни одной царапины – словно заговоренные, но это так, к слову: тут опять сказался опыт – от дурной пули никто не застрахован, но дурная обошла стороной, а иным они не дались. Хорошая школа была у парней за плечами.

– Вы как?

– Нормально все, Семен Андреевич, – задорно улыбнувшись, заверил Фролов.

– Норма-ально. А как такое получилось, что Сергей Владимирович оказался в рукопашной и штыком махал как рядовой?

– Не уследили. – Оба потупили взор. – Я ему говорю, не лезьте вперед, а он: «Рота, за мной» – и первым сиганул из вагона, а там закрутилось, понеслось. Вот честное слово, все время пытались к нему приблизиться, чертову тучу народу покрошили, а не вышло. Спасибо, Мамонов, громила стоеросовая, поблизости оказался, два раза прикрывал Сергея Владимировича, во второй раз сам схлопотал японский тесак, в задницу, – не удержавшись, хохотнул Николай. – Ох, что он с тем япошкой сделал! А потом уже и мы подтянулись.

– А как вообще получилось так, что вы в штыковую-то пошли?

– Снаряд угодил прямо в рельсу, вот колеса и сошли, потом еще было два попадания по платформам, народу накрошило… А тут видим, со стороны японских позиций цепи. Ну часть пулеметов перебросили на левый борт, а потом Сергей Владимирович решил, что нужно в атаку идти: так как иначе нас из орудий покрошат, хотя снарядов у них и кот наплакал. А парни-то уже целый день под страхом в этой консервной банке, вот и рванули страх и злость выливать. Когда до рукопашной дошло, большинство либо на земле валялось, либо драпа давали, против нас не так чтобы и много оставалось. Ну и этим, стало быть, ускорения поддали. А Сергей Владимирович – ничего так, молодцом, двоих на штык принял, не зря на заимке пот проливал, когда только японскую винтовку схватить успел, да еще как минимум четверых из маузера застрелил, одного уже в спину из винтовки, когда тот деру давал, – осатанел вконец. А как наши пошли в наступление, за вагонами блевал чуть не полчаса. Не, Семен Андреевич, не переживайте, матросы к нему со всем уважением, да там, почитай, половина проблевалась, в атаку-то нас не отправили. Звонарев всех завернул – путь чинить, чтобы бронепоезд увести, там уже без нас обходились, только пулеметчиков направили в цепи, чтобы, значит, поддержать. И не зря. Кавалерия их мигом обернулась, и если бы не пулеметы – покрошили бы пехтуру, а так ничего получилось: их накрошили черт знает сколько, пока не догадались отвернуть.

– Понятно. Но чтобы это в последний раз. Я зачем вас сюда определил? А вы?

– Честное слово, больше не повторится.

– Выпьете?

– Не. По чарке нам налили, а более не надо. Матросикам сейчас похуже будет, а им никто больше не нальет. Неудобно. Мы уж как-нибудь так. Привычные.

– Привычные они, – передразнил Фролова Семен и, взболтнув фляжку, сделал добрый глоток дорогого коньяку. Коньяк он любил, вот только глушил он его сейчас как спирт: сказывалось большое нервное напряжение.

Вот же судьба-злодейка. Самый неподготовленный из них умудрился оказаться в самом пекле, но, слава богу, все обошлось. Вон валяется, опоенный другом, и в ус не дует. Господи, как же он перенервничал, когда узнал, что бронепоезда выкатились под прямую наводку японской артиллерии.

Семен сделал еще один глоток и вдруг заметил, что вокруг значительно посветлело. Это что же получается, уже ночь прошла? Надо же, а он и не заметил, и ни усталости, ни сна – ни в одном глазу. Обернувшись на восток, он увидел, как из-за невысоких гор появился алый диск солнца. Начинался новый день. Да нет, не просто новый, а самый настоящий, так как солнце возвещало о начале действительно чего-то нового, история все-таки шагнула с проторенной дорожки и начала бить другую колею.

Что же, не напрасно, выходит, они трудились на протяжении многих лет, вот и первый значительный результат. Первый. А чтобы он не стал последним, придется приложить еще достаточно много сил, но он был к этому готов. Были готовы и его друзья.

Книга 3. Мы наш, мы новый…

Глава 1. Прибытие в Артур.

Солнечный луч отыскал прореху в глухой обороне тяжелых непроницаемых штор и замер на стене, ярко осветив изображенную на обоях тройку, несущуюся во весь опор, как и положено, с бубенцами и покрикивающим, лихо заломившим картуз с пышным цветком возницей и сидящими в коляске хмельными от счастья молодыми. Свадьба. Вроде бы и обои, и рисунок не раз повторяется, но выполнено все с большим мастерством и любовью, а потому взгляд невольно задерживается. Впрочем, могло ли быть иначе, на косметический ремонт родительского дома Светлана не скупилась, к чему, собственно, если муж сказал о расходах даже не задумываться и тратить столько, сколько вздумается. Вот она и расстаралась, закупив все только самое дорогое, а дорогое – оно потому и дорогое, что и качество, и мастерство. Но как ни красива была картинка, непоседливому лучу никак не усидеть на одном месте, вот он пополз дальше по стене, выхватив березовую рощу, а вот он уже на кровати, высвечивает цветочки на подушке, а вот ему стало скучно иметь дела с неодушевленными предметами, и он решил поозорничать, скользнув на лицо спящего.

Светлана, задохнувшись от охватившей ее нежности, смотрела за тем, как Антон героически борется с солнечным проказником, но даже и не подумала встать и задернуть шторы поплотнее – уж больно забавен в этот момент был муж. Наконец, не выдержав пытки светом, Антон открыл глаза.

– Здравствуй, милый.

– Доброе утро. – Улыбка словно сама собой включилась на его лице, без какого-либо участия с его стороны. – Который час?

– Девять.

– Ничего себе. – Антон как ошпаренный выскочил из постели. Что-то он расслабился в последнее время. Нет, понятно, что вчера денек был не из легких, да и ночь, хотя на ночь грех жаловаться, но тем не менее это не повод отлеживать бока, когда дел невпроворот.

– Ты куда? – не удержавшись, прыснула в кулачок Светлана.

– Слишком много дел на сегодня, так что извини.

– Ты меня не любишь. – Звучало это не как вопрос, а как утверждение. Была склонность у молодой жены к смене настроений – как ветер в мае.

– Что за глупости?

– Никакие это не глупости. Чуть свет ты убегаешь из дома и не появляешься до самого вечера, а когда приходишь, то вечно хмурый и думаешь о чем-то о своем… – Ну как ребенок, ей-богу. Только что светилась счастьем, а вот губки надула.

– Прости, милая, но время сейчас очень тяжелое. Идет война. Сережа с Семеном застряли в Порт-Артуре, и все свалилось на меня.

– Так вызови их. Что им делать там, где они подвергаются опасности, там ведь идет война? – А вот теперь в тоне мелькнуло что-то такое, чего раньше не было. Это что же, девочка делает пробные шаги в области влияния на мужа? Интересно, но всему свое время и место.

– Света, давай договоримся раз и навсегда: ты никогда не будешь влезать в мои дела, какими бы они ни были. Никогда. Ты – моя жена, и тебя касается только то, что относится к семье. Все. Остальное – не твоего ума дело. И не надо дуться. Вот такой я самодур. – Ага, самодур, ничуть не бывало, и здесь это норма, не то что в его прошлом или будущем, ну понятно, в общем.

Все случилось шесть лет назад, когда трое друзей случайно встретились в уютном ресторанчике Владивостока. Продолжение банкета имело место в квартире Звонарева. Выпито было немало, рассказано тоже, в процессе разговора выяснилось, что Сергей Звонарев, друг и однокашник Песчанина, решил серьезно заняться паранормальными явлениями, и даже якобы в черте города ему удалось обнаружить самую настоящую аномальную зону. Вот и отправились друзья все втроем на обследование этой самой зоны. Что и как там произошло доподлинно, им так известно и не стало, а предположения Звонарева остались на уровне ничем не подтвержденных домыслов, но факт остается фактом. Загуляв в 1998-м и направившись вечером на указанный Звонаревым пустырь, поутру они проснулись в 1898-м.

Хорошо еще, они оказались не лицами тонкой душевной организации, а достаточно толстокожими и с довольно гибким мышлением, чтобы не сойти с ума. Оказавшись на новом месте, да что там, в новом мире, иначе и не скажешь, потому как все было иное – и эпоха (а что, вполне себе и эпоха, а не просто время), и нравы, и даже язык, – друзья начали вливаться в существующее общество. Чтобы обеспечить себе безбедное существование, они начали изобретать то, что вполне могло бы появиться, так как имеются для этого и уровень развития, и технологии, вопрос остается только в том, чтобы подать идею.

Когда с бытом более или менее наладилось, они решили начать добычу золота в будущей Магаданской области, на неприметной речушке Авеково. Тогда же Антон поведал друзьям о своем намерении вмешаться в ход истории и обеспечить России преимущество в русско-японской войне, а заодно сделать все для того, чтобы ее выиграть. Гаврилов, друг и сослуживец Песчанина, сразу и безоговорочно поддержал его, Звонарев выступил против, но вынужден был примкнуть, так как не мог их оставить. Так уж сложилось, что, не имея кровных уз, они вдруг почувствовали, что у них в этом мире не было никого роднее друг друга. И вот теперь Семен и Сергей были в Порт-Артуре, а Антон не знал, что делать, так как если с первым было все понятно и в принципе все шло по плану, то второй отчего-то вдруг изменил свое решение и тоже влез в эту авантюру по самые уши.

С завтраком еще не было покончено, когда к ним пришли гости. Ну как гости… Гостями эти две женщины никак не могли быть, так как могли появиться здесь в любое время дня и ночи, – они для Антона были даже не подругами, а скорее сестрами, родными и любимыми. Вот только отношение у них к нему несколько изменилось после его возвращения. Новость о том, что их мужья были призваны на военную службу, была воспринята негативно. Если Лена, тяжко вздохнув, смирилась с этим, то Аня вообще не желала ничего понимать и откровенно разозлилась на Сергея, весь мир и Антона заодно. Что он мог с этим поделать? Понятно, что женщина, привычная к тому, что ее Сережа всегда дома и весь такой спокойный и домашний, сильно удивилась и не на шутку разволновалась, когда тот решил поиграть в солдатиков. Несмотря на появившуюся натянутость в отношениях, Антон все же был рад ее видеть.

– Антон, посмотри, что пишут в газетах. – Аня тут же выложила на стол газету. Судя по всему, предлагать им разделить завтрак было бы неразумным, поэтому он взял в руки листок с печатным текстом. Ага, сообщается о том, что связь с Порт-Артуром прервана, – что же, ожидаемая новость.

– Анечка, не волнуйся, – успев прочитать название статьи, напечатанное большими буквами, поспешила успокоить подругу – да-да, теперь подругу – Светлана. – Про папу тогда тоже бог весть что написали, но все это оказалось неправдой. Ведь все это неправда? – вопросительный взгляд на Антона.

– Боюсь, что на этот раз правда. – А чем это еще могло быть – он уже давно ожидал подобного сообщения, и произошло это несколько раньше, чем указывается в газете: цензура все же, – а вот когда скрывать это стало невозможно, тогда и дали добро.

– Ты можешь вывезти их оттуда? – Гаврилова вроде бы и смирилась с непоседой мужем, но, как видно, и она пришла сюда, испытывая нешуточную надежду. Черт! Ладно Гризли, Лена покрепче будет, опять же восстание «боксеров» как-то пережила, а как быть со Звонаревой? Она-то полагает своего Сереженьку чуть не плюшевым мишкой.

– Боюсь, что это не в моих силах. Они оба поступили на службу и до конца войны не смогут ее оставить.

– Но ведь они промышленники, предприниматели, не последние люди на Дальнем Востоке.

– И что с того?

– Но ведь может же быть для них хоть какое-то исключение.

– О каких исключениях ты говоришь, Анечка? Они призваны на службу, и в первую очередь добровольно пошли на этот шаг. Да даже если бы такое и было возможно, боюсь, что они не пойдут на это.

– И что, теперь до конца войны?

– Покинуть строй они могут только в трех случаях: получить ранение, ограничивающее их годность к строю, подписать документ, в котором обязуются не участвовать в дальнейших боевых действиях, но это в случае пленения или…

– Или погибнуть, – помертвевшим голосом закончила Аня.

– Да не расстраивайтесь вы так. Сережа поступил на флот и привлечен по линии снабжения, Макаров неглуп, чтобы не распознать выгоды иметь его на данной должности, к тому же там расположен наш завод, а он завязан именно на военные поставки, так что на передовую его не пустят.

– А Семен?

– А что Семен? Он имеет большой опыт в охране железнодорожных путей, так что занимается тем, чем и занимался в свое время, вот только сейчас там на порядок все проще: последних хунхузов разогнали еще два года назад.

– Тебя послушать – так там полное благолепие, – недоверчиво взглянула на него Аня.

– Отчего же. Есть возможность попасть под бомбардировку Того, но он этими безобразиями уже не занимается – Макаров отучил. Нельзя утверждать, что навсегда, но все же. Так, дамы, был несказанно рад вас видеть, но мне уже нужно бежать. Сегодня заканчивается погрузка припасов на шхуну, нужно проследить.

– Ты хочешь сказать, что, пока наши мужья воюют в Порт-Артуре, ты больше всего озабочен тем, чтобы направить сезонных рабочих в Магадан и Авеково?

– С Порт-Артуром я поделать ничего не могу, а вот содержать наши дела в порядке нужно.

– Но ведь это ты втравил их во все это. Я знаю. – Аня обличительно указала на него пальчиком, только комично при этом не выглядела – она сейчас походила на разъяренную фурию, так что лучше было ее не задевать. А еще лучше – просто молча ретироваться, оставив поле боя за нею. – Не уходи от ответа, Антон! Ты все время куда-то спешил, вечно опаздывал, был на взводе и беспрестанно теребил наших мужей. Такое впечатление, что ты знал об этой войне и спешно к ней готовился, а как пришло время, трусливо поджал хвост. Ведь это ты должен был быть там, а Сережа – заниматься делами здесь. Он всегда говорил: что бы ни случилось, он всегда будет рядом.

– Анечка, я был не меньше твоего удивлен его решением, поверь. Да, мы догадывались об этой войне, – а кто не догадывался? Да, мы готовились к ней, но Сережа и впрямь должен был оставаться здесь и заниматься делами.

– А Семен? – И эта туда же, боже, двух разъяренных женщин ему уже не потянуть, да ему не потянуть и одной.

– Семен должен был заниматься предприятиями концерна в Порт-Артуре при любом раскладе, – решил выдать часть правды Антон.

– А ты?

– Леночка?

– Не уходи от ответа! – Гаврилова даже притопнула ножкой.

– А я должен был отправиться в кругосветное путешествие с посещением Баден-Бадена, Куршевеля и других приятственных мест, чем и собираюсь заняться. – Видит бог, он пытался сдерживаться, но что тут поделаешь. Ну, Сережа, вот дай только бог встретить тебя живым и здоровым – сам вгоню в гроб, все через тебя, импровизатор хренов.

Боясь, что все может зайти очень далеко, Антон поспешил покинуть дом. А потом, ему и правда нужно было заняться делами. Будь его воля, уже давно его ноги не было бы во Владивостоке, но было слишком рано: ледовая обстановка в Охотском море не позволяла действовать столь поспешно; с другой стороны – уже завтра можно и выдвигаться, вот только закончить последние приготовления, ну в крайнем случае послезавтра.

Антону стоило больших трудов выпросить разрешение на выход в море, но о переброске в Авеково и Магадан сезонных рабочих пришлось забыть, так как представители власти считали, что работы на прииске следует прекратить, дабы избежать захвата золота противником. Такое же настроение было и в отношении других предприятий, так как были все шансы на то, что рыбная продукция пойдет на пополнение интендантской службы японской армии. Никакие доводы о том, что на концерне висят кредиты и их нужно выплачивать, на власти не произвели никакого эффекта. На Сучанских копях в настоящий момент вообще все встало в связи с невозможностью вывоза угля, углевозы намертво пришвартованы к пирсам, и ничто не способно сдвинуть их с места. Большинство рабочих призваны на военную службу. Если бы успели достроить железную дорогу, которую тянули от уссурийской ветки, то, возможно, рабочих и не тронули бы, ведь уголь – это стратегическое сырье, но дорогу не закончили и наполовину. Так что рабочих призвали, мало того – призвали и строителей с узкоколейки, а на их место прибыли каторжане.

Хорошо, хоть ему самому никто не стал чинить препятствий. Распоряжение для контр-адмирала Иессена от Макарова было однозначным: прапорщику Песчанину в выходе в море препятствий не чинить и оказать всяческое содействие. Командир владивостокского отряда крейсеров и не думал нарушать столь однозначного приказа, хотя вопросы у него и имелись. Что за выход? По какой такой надобности? Как может быть связан выход обычной шхуны с ведением боевых действий? И самое главное – отчего нигде не распространяться о том, что Песчанин является офицером флота? Одни вопросы, и никаких ответов. Ну да и бог с ним, придет время – все узнает, а сейчас у него и без того полно забот.

– Какой-то вы озабоченный сегодня, Антон Сергеевич?

– А ты разве не слышал, что Порт-Артур отрезан?

– Слышал, как не слышать, – равнодушно пожал плечами Варлам. – Да ведь это не неожиданность для вас.

А что тут скажешь? Конечно, не неожиданность, мало того – он узнал об этом в числе первых и уже успел навестить наместника, предложив услуги по обеспечению связи с Артуром. Их новые радиостанции вполне могли обеспечить устойчивую связь с Артуром из Инкоу, а оттуда информация должна была уже поступать к Алексееву в Мукден.

В это дело он решил вмешаться по двум причинам. Во-первых, ему было известно, что в той истории Стессель получил-таки распоряжение сдать дела в Артуре и выехать из крепости, вот только он скрыл телеграмму и, начав закулисную игру, сумел остаться у руля. Теперь дело должно было принять иной оборот – ведь сведения будут поступать в первую очередь к морякам, читай – к Макарову, стремящемуся сосредоточить командование в своих руках.

Во-вторых, был шанс, что при наличии практически прямой связи действия армии и осажденных будут хоть как-то скоординированы. Но труд оказался напрасным, так как то обстоятельство, что Звонарев не допустил захвата «Маньчжурии» с грузом радиостанций, вполне позволило решить вопрос с налаживанием связи и без вмешательства друзей. Ну да, баба с возу – кобыле легче.

– Посмотрел бы я на тебя, явись с утра к тебе жены твоих друзей с настоятельным требованием вытащить оттуда их мужей, – резко бросил Варламу Антон.

– А вот тут я пас, Антон Сергеевич. Я лучше еще парочку-другую шпиенов споймаю, оно попривычнее будет.

– Опять кого-то захомутали? – тут же сменил тон Песчанин.

– Майор Икуто. Упертый – жуть. Ну да и мы не лыком шиты.

– А этому что потребовалось в нашем концерне?

– Все то же. Как всегда, концерн – побочное задание. Так, разузнать, чего там эти умники скрывают.

– Плохо. Еще один офицер прогорает, едва сунув к нам нос, – эдак мы удосужимся самого пристального внимания. Значит, так, начинайте отрабатывать всю шпионскую сеть, какую только засветите. Нужно будет закопать этих разведчиков среди остальных.

– Не, нам этого не потянуть. Если начнем просто отстрел, то рано или поздно все укажет на концерн.

– Ну так привлеки полицию, у тебя ведь есть прикормленные.

– А оно им надо – светиться? Чего доброго, в жандармы уволокут, при таких-то способностях.

– Думаешь на жандармов выходить?

– Есть тут один – до славы уж очень охоч, попробую подбросить ему информацию. Вроде не дурак, должен понять, что это его шанс.

– Добро. Слушай, Андрей, как ты понимаешь, Звонарев и Гаврилов надолго засели в Порт-Артуре, как бы не до конца войны. Я не сегодня завтра тоже убываю.

– Тоже в Артур?

– Пока в Магадан, а там как масть ляжет, – не стал полностью откровенничать Антон. Не доверять своему начальнику службы безопасности у него не было никаких причин, вот только у него уже в кровь въелось всегда и от всех скрывать свои истинные намерения – так было спокойнее.

– Во как! Чуть мне – так сразу в пику, а как сами по фене – так завсегда пожалте.

– Ты не ерничай. У меня это присказка несерьезная, а ты как на феню скатываешься, сразу другим человеком становишься – бесшабашным и чересчур самоуверенным. Так что тебе это только во вред.

– Все, Антон Сергеевич, все. Считайте, что научили уму-разуму.

– Ох, шутник. Ладно. Как там обернется в Магадане, я не знаю, буду действовать по обстановке. Порт-Артур Порт-Артуром, а если у нас там бардак да без меня никак, то, как говорится, своя рубаха ближе к телу. Но в любом случае выходит, что ты тут старшим на хозяйстве остаешься.

– Чего я-то сразу? На заводе есть свое начальство, в НИИ тоже есть кому заниматься, в банке вообще акула сидит. Я тут при чем? Мое дело – сторона, только безопасность.

– А я тебе и не предлагаю влезать в научные разработки или заниматься производством и денежными потоками, но вот догляд за всем этим нужен строжайший. Знаешь, как бывает: кот из дому – мыши в пляс. Тут из трех котов никого не остается.

– Я, стало быть, тоже из мышей?

– Давай откровенно, Андрей. Если кто захочет прибрать к рукам все наше хозяйство, то сейчас самый удобный момент. Учредители как с цепи сорвались – умчались воевать, жены вообще не в курсе дел концерна, так что если ты захочешь все прибрать к рукам, то у тебя для этого есть все шансы. Если останешься верен своему слову – нет шансов ни у кого.

– Ага-а, стало быть, от меня все зависит, – озорно улыбнулся бывший воровской авторитет.

– От тебя, – не поддержав озорства, серьезно подтвердил Песчанин.

– Опять? – Варлам иронично взглянул на Антона и ухмыльнулся. – Вот ей-ей, чудные вы. Я ведь говорил как-то, с недоверия начинать надо. Значит, так, Антон Сергеевич, вы эти мысли оставьте, пустое. Я себе цену сложил еще тогда, когда пошел к вам, а за то время, что работаю с вами, только утвердился в этом. Не получится у меня быть первым: все по миру пущу и себя потеряю, сдерживать меня нужно. Вот вторым – да, это я могу хорошо, и тех, за кем я пойду, я уже давно нашел. Так что забудьте. Если здесь что будет не так, то это может быть моя ошибка, а может, меня уже не будет, – только в спину вам я не ударю.

– Здравствуйте, Виктор Михайлович.

– Здравствуйте, Антон Сергеевич. – Крепкий мужчина встретил его с радостной улыбкой прямо на причале.

Было чему радоваться: он ведь полгода не видел своих, это было первое судно в этой навигации, а стало быть, с ним прибыла и почта. Вот уже несколько месяцев он ничего не знал о своих, оставшихся во Владивостоке, поэтому хотя улыбка и была радостной, но во всем его облике угадывалось и нешуточное волнение.

– Все нормально, – тут же поспешил успокоить старпома Антон. – Ваши все живы, здоровы, детки подрастают. Я привез целую пачку писем и фотографий.

– Благодарю. – Теперь его улыбка была целиком и полностью радостной, без каких-либо оговорок. Он принял весьма объемный пакет из рук начальника, но вскрывать его не стал. – Потом посмотрю, раз уж все в порядке, то час-другой погоды не сделает.

– Я вполне располагаю временем, Виктор Михайлович, и забот у меня хватает.

– Еще раз благодарю. Но давайте сначала все же я доложусь.

– Что же, слушаю ваш доклад.

– В принципе докладывать нечего. Все идет согласно полученным мною распоряжениям. Боевая подготовка вполне на уровне, а если сравнивать с тем, с чем мне приходилось сталкиваться на флоте, так и повыше. О войне нам стало известно еще зимой – Пронин получил извещение. Здесь вполне уже сформировано ополчение. Ребятки, как только узнали о начавшейся войне, прямо-таки из кожи вон лезут на занятиях. Скажу откровенно, специалистами они стали весьма хорошими, правда, непонятно, как себя поведут в боевой обстановке, – все же боевого опыта у них нет никакого. Но все, что можно было сделать, сделано, не сомневайтесь.

– Спасибо, Виктор Михайлович. А что касается подготовки, то, думаю, некое подобие боевой обстановки парням все же не помешает. Есть одна задумка.

Бабах!!!

Сашка от неожиданности даже присел. Нет, до этого момента тоже было не тихо, чай, орудие вело огонь, рявкая и посылая по цели один за другим снаряды. Но это… это было как-то по-другому. Страшно. Так страшно, что он просто опешил, а когда его и его товарищей обдало чем-то липким и противным – ощущения вообще зашкалили. Ничего не понимая, он растерянно огляделся. Вот когда его проняло до самых тайников души. Повсюду кровь – на палубе, на орудии, на ребятах и на самом Сашке, а еще скользкая, источающая непередаваемый смрад требуха, много требухи. Это что же, кого-то разорвало, что ли? Ой, божечки! Ой, мамочка! Да как же так-то!

Как его начало выворачивать наизнанку, он и сам не заметил, – в этот момент не думал о том, как будет выглядеть перед товарищами, он вообще ни о чем не думал. Ему просто было плохо. Очень плохо. Во-о-от как плохо. Господи, да откуда столько-то! Да что же это, ить эдак все нутро вывернется, да нет же уже ничегошеньки, – ан нет, выворачивает и выворачивает, так что и моченьки стоять на ногах никакой. А рядом опять:

Бабах!

Быхш-ш-ш!

Теперь обдает забортной водой, так как взорвалось под самым бортом. Знатно так рвануло – всю прислугу носового орудия облило студеной водицей соленого Охотского моря, но от этого как-то даже и полегче стало: хоть немного сбило запах крови и внутренностей, а заодно и немного привело в чувство. Что это там унтер орет?

– К орудию! Мать вашу перемать! Заряжай! Дистанция пятнадцать кабельтовых! Вахрушев, кому сказано, к орудию!

Сашка, все еще стоящий на четырех конечностях, воюя со своим желудком, почувствовал, как ботинок унтера весьма увесисто приложился к его заду, заставив растянуться на палубе, обильно покрытой сгустками крови и блевотиной. Мало этой радости – так еще и лицом въехал в требуху. Его вновь обдало противным запахом внутренностей, и новый позыв рвоты рванулся к горлу, вот только исторгнуть из себя он уже ничего не мог, только свое нутро. Но долго пребывать в растерянности и жалости к самому себе ему не дали: новый пинок и мат унтера все же привели в себя.

Орудие. Ну да, орудие. Он ведь наводчик – кто будет стрелять, если он станет валяться? Нет, парни, конечно, вполне могут его заменить, вот только не управятся лучше его, – потому он и наводчик, что лучше всех управляется. Надо вставать. И быстро, не то дядька Федор еще и не так всыплет.

Господи, а он-то думал, что на войне весело, море, приключения, потопленные вражеские корабли, он весь такой героический, куда там его тезке, что обретался на бастионах при осаде Севастополя, проявляя геройство там, где взрослые мужики пасовали. Нет, тому Сашке до него, Вахрушева, ой как далеко, потому как он о-го-го… Опять же тому пацану всего двенадцать было, а ему уже девятнадцатый… А вот что-то не получается. В книжках ничегошеньки не пишут о том, что когда снаряд рвется рядышком, то бывает и так вот… Ничегошеньки не пишется ни про запах сгоревшего пороха, что шибает в нос, так что голова кругом, ни про запах крови, который перешибает порох и заставляет выворачивать нутро.

– Вахрушев, итить твою!

– Я… – пытался промямлить непослушными губами Сашка. Хрясь, клац. Ой, а зубы-то на месте.

– К орудию! Якорь тебе в седалище!

Ой не к добру унтер разошелся! Нет, злить его дальше лучше не надо. Прибьет. Как есть прибьет. Сашка с трудом поднялся на ватных ногах и приник к прицелу. Мало, что ноги не держат, так еще и палуба никак не хочет быть твердой опорой. Конечно, он уже привык передвигаться и вполне уверенно себя чувствовать на ней в любую качку, а бывало, и в штормы попадали, но что-то сегодня никак не получалось прийти в себя. Корабль приблизился рывком, словно подпрыгнул, почитай, вплотную.

– Дистанция шестнадцать кабельтовых!

Сашка послушно вращает маховик, придавая нужный угол возвышения. В голове сейчас вообще никаких мыслей. Вернее, мысль-то есть, вот только странная какая-то – попасть, только попасть, все мысли вокруг этого, так что отвлекаться ну никак не хочется. Потому как тогда перед глазами сразу предстают разбросанные по палубе внутренности. Шкала послушно ползет вниз, он сажает птичку прицела на середину борта. А кого это разорвало-то? Вахрушев хотел было оторваться от прицела и осмотреться, но тут же переборол это желание, а вернее, открестился от него, так как стало очень страшно. Потом, все потом, сейчас нужно всадить снаряд в борт этого чертова корабля. Орудие резко вздрогнуло, панорама подпрыгнула и тут же вернулась в прежнее положение, а потому Сашка прекрасно рассмотрел, как снаряд ударил точно в борт – не туда, куда целился парень, но все же. Сквозь вату, залепившую уши, он все же расслышал, как сочно клацнул затвор, принимая следующий снаряд. Сейчас некогда отвлекаться, прицел точен, нужно стрелять и стрелять настолько быстро, насколько возможно. Орудие успевает рявкнуть еще пять раз, по старым установкам, добившись еще одного попадания, затем становится видно, что данные безнадежно устарели, так как снаряды летят уже с перелетом, но на дальномере не дремлют.

– Пятнадцать кабельтовых! – звучит зычный голос унтера. Ага, стало быть, опять сближаемся…

– Антон Сергеевич, не слишком ли? – Кузнецов осуждающе смотрит на Песчанина. – Мальцы ведь совсем, а мы их…

– Здесь нет мальцов, Виктор Михайлович. Нет и не может быть. Здесь русские моряки, а еще те, кому предстоит сойтись с противником лицом к лицу. Мне бы очень не хотелось, чтобы кто-нибудь из них дал слабину в самый ответственный момент, а для этого нужна банальная тренировка. Если найдутся такие, что не смогут переступить через себя, то спишем без сожаления. Нет, послужить они еще послужат, будут передавать свои знания в Артуре, но на палубе им делать нечего.

Банг! Вновь рявкает орудие, посылая снаряд в уже полыхающую шхуну.

Бабах! Вторит ей на палубе неподалеку от носового орудия.

Только что бросивший взрывпакет унтер тут же вооружается ведром, которое принес с собой, и выплескивает его содержимое на орудийную обслугу. Антона самого передергивает от этого, но повторный кровавый душ с требухой парни переносят хотя и не с восторгом, но уже более хладнокровно. Вслед за этим раздаются еще три взрыва один за одним – на корме и в районе надстроек. Господи, в какую же помойку превратился «Росич»! Ничего, отдраят.

Быхш-ш-ш. Взметается фонтан воды, обдавая моряков студеной морской водой. Ага, сработал еще один заряд в воде. Ох и пришлось же помучиться унтерам, устанавливая эти заряды, да еще стараясь сделать так, чтобы никто из ребят ничего не заметил.

Это была уже восьмая шхуна японских браконьеров, реквизированная рыскающей в этих водах своеобразной флотилией, в состав которой входят миноносец, матка «Чукотка» и два парохода – «Чайка» и «Баклан». Команды японцев сейчас находятся на пароходах, под охраной ополченцев.

Несмотря на то что в прошлом году команда «Росича» неслабо потренировалась в стрельбе по конфискованным рыбацким шхунам, Песчанин решил, что новая практика будет совсем не лишней. Опять же нашлись снаряды с болванками – эта шхуна была только второй, на которую расходовались вполне боевые фугасы. Расточительно? Возможно. Но необходимо. Все происходило просто. Миноносец догонял рыболовецкое судно, заставляя его остановиться, затем подходил один из пароходов, снимал экипаж, на шхуне устанавливались паруса, и она отправлялась в свободное плавание, выписывая самые несуразные маневры, а экипаж миноносца расстреливал ее.

Правда, судов было задержано двенадцать, но на четыре из них у Антона не поднялась рука: больно уж в хорошем состоянии они были. В конце концов для тренировок судов вполне хватало, а эти, бог даст, еще послужат новым хозяевам.

Нет, ну надо же, до чего додумались! У-у, изверги! Сашка никак не мог поверить в то, что все его товарищи живы и здоровы. Понятно, что все с позеленевшими лицами и в полном расстройстве чувств, но целы и невредимы. Вот кто это придумал – выплескивать на них кровь и требуху забитых поросят? Да как им вообще их отдали хозяева хрюшек? Ведь из этого можно еще всяких вкусностей понаделать. Не иначе как Антон Сергеевич прикупил, он человек щедрый. Но тут помимо воли на губах появилась улыбка. Нет, ну как их, а? Вот ни в жисть больше на такое не поведусь.

В очередной раз улыбнувшись, Сашка опустил машку в море, затем выдернул изрядно потяжелевшую и ухнул ею о палубу, смывая уже изрядно пованивающую кровь. Все внутренности уже были выброшены в воду – теперь нужно было отдраивать корабль. Вот закончат – всех на «Чукотку» отправят, в баню и на постирушки. Когда его друг Васька вышел на палубу и увидел, в каком состоянии находится палубная команда, взглянул на разбросанные кишки, то поначалу побледнел, но, когда до него дошло, что именно здесь произошло, смеялся от души и долго не мог успокоиться. А потом появилась машинная команда. Похоже, парням тоже неслабо досталось, вот только там прибираться куда труднее, чем на палубе.

– Чего это тут у вас было-то?

– Не видишь, тренировка.

– Ничего себе. Я как вышел, думал, что тут вас всех как на бойне разделали.

– Ага, тебе хорошо, ты эвон в акустиках, у вас там никто не стал гадить, а нас тут…

С Васькой они были дружны не меньше семи лет. Да, примерно тогда-то они и сошлись в столице, по одиннадцать годков им было, когда оба оказались в приюте. Жизнь там выдалась не из легких. Старшаки сразу же начали разъяснять новичкам, кто есть кто и где их место. Били их часто и крепко, потому как мальцы ни в какую не хотели ни под кем ходить, а заводилам это было явно не по душе. Но как бы трудно ни было, через пару лет они отвадили от себя старшаков, держась наособицу и стараясь никуда не влезать. Можно было и рвануть куда глаза глядят, да была у них страсть, у каждого своя, но привязала она парнишек к приюту крепче самых крепких пут. Васька прямо-таки прикипел к учителю музыки, который учил его играть на пианино. Федор Апполинарьевич нарадоваться не мог на своего ученика, говоря, что у него абсолютный музыкальный слух. Васька, даже впервые увидев это пианино, сумел наиграть то, что сыграл учитель, просто угадывая, на какие клавиши нужно жать.

С Сашкой история была схожей. У него проявилась страсть к рисованию. Вернее, она у него была всегда. Он рисовал всем, что могло оставить рисунок, и везде, где только возможно. В основном в дело шли угольки либо от обгоревших дощечек, либо, если уж совсем везло, настоящим углем. Правда, когда он сообразил, что уголь можно найти на железной дороге, стало куда легче. Однажды он умудрился нарисовать куском угля батюшку Антония, что вел у них богословие. На беду Сашки или на счастье, сам священник его за этим и застал, но по счастью человеком он был незлобивым, и, хотя заставил все стереть, привел мальчонку к одному своему знакомому, который оказался художником. Рисовал он много и разное, но нередко брался и за росписи церквей, и за рисование икон.

Игорь Иванович, мужчина в годах, со всклокоченной шевелюрой и такой же бородой, в просторной рубахе, изгвазданной красками, оказался человеком нелюдимым и сначала показался Сашке очень злым. Окинув мальца недовольным взглядом и столь же ласково взглянув на батюшку, он нехотя положил перед Вахрушевым листок бумаги и вручил карандаш, предложив нарисовать все, что душе угодно, пока они со святым отцом выпьют по чашечке чая. А через полчаса знакомый отца Антония уже мертвой хваткой вцепился в тринадцатилетнего мальчишку, никак не желая верить в то, что его никто и никогда не учил рисованию. Да, были ошибки, да, были огрехи, да, работу назвать достойной было нельзя, но на представленном наброске в сидящих за столиком и попивающих чай мужчинах легко угадывались священник и художник.

А потом приют посетил один дядька, который из всех отчего-то выбрал именно их двоих, и друзья поехали в далекие дали. МОРЕМ! На настоящем корабле, да еще и под парусами! КРАСОТА!

Правда, места, где им довелось быть, оказались весьма суровыми: короткое холодное лето, затяжная и студеная зима. Но не сказать, что это сильно огорчило друзей. Здесь они не были сиротами, здесь они были юнгами, и помимо того, что их обучали различным специальностям, привлекали на различные работы, из них готовили настоящих моряков. При приюте была самая настоящая большая парусная шхуна, на которой они ходили в море под присмотром директора приюта, морского офицера в отставке, и унтеров, всех в прошлом моряков. Года два назад всех их разделили на отдельные группы и стали готовить из них специалистов. Ваську записали в класс акустиков, Сашку – в артиллерийский класс. Они продолжали общаться и видеться каждую свободную минуту, но обучались уже по отдельности.

– А зачем вас так-то? – не унимался Васька.

– Вот учат тебя, учат, а ты как был балбес, так и есть. А ну как в бою кого ранят, а его кровью остальных забрызгает, – и чего, все блевать кинутся, а стрелять кто будет? Вот и тренируют, чтобы привыкали, значит.

– И что, ты того, блевал?

– Вот еще.

– Дак а кто же тогда? – Васька с ухмылкой многозначительно кивнул на загвазданную палубу. Ага, постарались на славу. Артельно, можно сказать.

– А то некому, – подбоченившись самодовольно заявил Сашка. – Мне глупостями заниматься некогда, не то из орудия стрелять некому.

– Стало быть, не ты?

– Смеешься? Если бы я блевал, то кто бы то корыто на дно отправил?

– Тоже верно, – согласился друг, напрочь позабыв о том, что не только от наводчика зависит боеготовность орудия: ведь кто-то должен и снаряды поднести, и зарядить орудие, а кто будет все это делать если все только и делают, что полощут палубу? К слову заметить, кто же эдак сподобился, Васька так и не узнал, так как все без исключения с многозначительными ухмылками намекали на каких-то умельцев, не называя их имен и ни в коей мере не причисляя себя к их числу.

После плавания, продлившегося несколько дней, пароходы более чем с двумястами захваченными рыбаками, в сопровождении четырех шхун, взяли направление на Авеково. Антона вовсе не порадовало то, что ему так и не позволили завезти рабочих на прииск – это грозило большими убытками, – так что он решил действовать несколько иначе. Рыбакам на этот сезон придется переквалифицироваться в рабочих. Нет-нет, никаких военнопленных и лагерей. Все культурно и цивилизованно. Договор о найме, причитающееся жалованье, жилье, прокорм, медицинское обслуживание – одним словом, все как и положено. Конечно, охрана будет, без этого никуда, но в целом, когда рыбаки вернутся домой, у них в карманах будут деньги, и как бы не больше, чем они смогли бы заработать на рыбном промысле, – ну тут уж как будут работать. Хотя народ трудолюбивый, чего уж там, так что без заработка не останутся.

Перед отплытием из Магадана была у него беседа и с Прониным, что сейчас числился здесь у руля. По имеющимся сведениям, гарнизон на Шумшу готовился к захвату Камчатки, а после, ближе к осени, планировался рейд и в Авеково с Магаданом, дабы захватить золото и пушнину. Относительно пушнины было доподлинно известно, что японцы намеревались вырезать все поголовье зверя, их интересовал только ценный мех. Так вот чтобы избежать этого, чиновник уже сбивал ополченцев в подразделения, к побережью Камчатки выдвинулись разведчики, которые должны были принести весть о десанте. Так что, едва получив оную, магаданцы отправятся морем на помощь камчатцам, а там, глядишь, и еще рабочей силой разживутся, и опять же на договорной основе, на прииск, благо с рыбкой и сами способны разобраться. Что бы там ни говорили представители власти, но останавливать предприятия Антон не собирался.

Переход до Корейского пролива прошел спокойно и без каких-либо трудностей. По пути навстречу «Росичу» и «Чукотке» попались несколько судов: навигация-то в самом разгаре. Конечно, война, и былого оживления не наблюдается, но все же суда ходят, товары доставляются, торговля живет. Чем ближе Япония, тем интенсивнее движение, а ближе к проливу судов стало еще больше. Но в планы Антона вовсе не входили нежелательные встречи, а потому его небольшой отряд обходил всех встречных. Днем выручало то, что суда возвещали о своем нахождении дымами, и тогда два русских корабля уклонялись в сторону, обходя обнаруженных по большой дуге, благо сами дымного шлейфа не давали. Ночью помогали гидрофоны. Вот так они и остались не замеченными никем.

К проливу подошли с наступлением темноты, намереваясь за ночь проскользнуть через него и в достаточной мере отдалиться в Восточно-Китайское море. Только там, на открытых просторах, Антон собирался взять курс в Желтое море, а дальше на Артур. Задачка непростая, но выполнимая – с теми-то преимуществами, что имелись у него. «Чукотка» вполне могла поддерживать постоянную скорость в семнадцать узлов, а при необходимости в течение нескольких часов даже держать двадцать один узел. Много было пролито пота, свернуто мозгов и затрачено денег на переоборудование этого грузо-пассажирского судна, не говоря уже о его покупке, но результат радовал. Турбины придали ему резвости – теперь за ним мог угнаться далеко не каждый военный корабль.

«Росич» подобно сторожевому псу крутился вокруг матки, время от времени ложась в дрейф, прощупывая гидрофонами окружающие воды. Песчанин скрежетал зубами оттого, что не может себе позволить немного поохотиться, – настолько активным было здесь движение. Они едва успевали отворачивать в сторону, чтобы не слишком приближаться. Ходовых огней не зажигали, шли в полной темноте: ну его к ляду, попадется еще какой крейсер да решит устроить досмотр. А так… Тишком-бочком, только бы не заметили.

Пролив миновали удачно, и, когда взошло солнце, были уже в открытом море, вне видимости берегов. Антон едва сумел перебороть себя, чтобы не вернуться к первоначальному плану. А планировал он, оставив матку в открытом море, заправить цистерны под завязку и рвануть на «Росиче» наводить порядок в Корейском проливе: худо-бедно, но несколько транспортов он вполне реально мог оприходовать, а то и какой боевой корабль. Понятно, что сейчас так не принято, сначала будьте любезны остановите судно, досмотрите, снимите экипаж – и только потом пускайте его на дно, причем не имеет значения, нейтрал это с контрабандой или военный транспорт противной стороны. Вот не трогай некомбатантов – и все тут. Если по тебе с палубы транспорта хоть из револьвера стрельнули – тогда да, тогда топи без зазрения совести, а до того – ни-ни. Идиотизм.

Когда проходили на траверзе Чемульпо, вновь ручки зачесались. Ну почему, собственно говоря, нельзя? Ведь противник. Сейчас в этом порту идет весьма активный каботаж, корабли ходят пачками, доставляя различные грузы – от продовольствия до огневого снаряжения, – а также живую силу: без пополнения никак. Ну хоть парочку транспортов, удачно сложится – можно на пару тысяч уменьшить армию микадо. Отчего-то о том, что там вполне живые люди, Песчанину не думалось. Просто голые цифры, и все, ни лиц, ни осознания того, что вот сейчас он с легкостью рассуждает о том, чтобы уменьшить на пару-тройку тысяч армию Японии, – а ведь это крестьяне, рабочие, интеллигенция, у всех у них семьи, дети, старики, которые ждут возвращения своих сыновей. Но нет, просто голые цифры. Может, оттого, что он старался не думать о них как о людях? Да нет. Все иначе. Он до сих пор не воспринимал все это настолько серьезно. Что было до этого момента? Остановили шхуну, сняли экипаж, расстреляли пустое судно. Все. Конечно, ему приходилось убивать, но это несколько другое: масштабы не те.

– Что так задумались? – обратился к пригорюнившемуся командиру Кузнецов.

– Это вы, Виктор Михайлович? – обернувшись, узнал Антон старпома, который в настоящий момент должен был отдыхать: вахту стоял сам Песчанин. – Да вот думаю. Рвануть бы сейчас в Чемульпо – там наверняка сейчас не протолкнуться от транспортов, – наделали бы шороху.

– А оно того стоит?

– О чем вы?

– Ну наделаем мы шороху, всполошим япошек раньше времени – и чего добьемся? Не-эт, Макаров прав, если есть вариант ввести сразу отряд, отряд и надо вводить, чтобы как гром среди ясного неба.

– Вы думаете, я этого не понимаю?

– Уверен, что понимаете. Вот только маетесь, так как долго готовились к этому, казалось бы, вот уже на месте и противника можете достать, и деться ему некуда, и корабль хочется пустить как гончую, потому как палуба жжет ноги, а опять нужно ждать.

– Один в один.

– Знаю. Самого трясет так, что моченьки никакой. Тем более что меня ведь в Артуре и списать могут.

– Это еще с чего?

– Так на пенсии.

– Вы думаете, там настолько все хорошо с офицерским составом, что вот так легко отмахнутся от офицера, пусть и пенсионера, который имеет опыт вождения данного корабля? Не смешите. Как бы вам не пришлось еще и вступить в командование каким из «Росичей» – я бы именно так и сделал.

– Вашими бы устами да мед пить.

– Так хочется в бой?

– Я пришел на флот, когда война с турками уже закончилась, всю жизнь только и делал, что готовился к войне, серьезно так готовился, без дураков. Поначалу это была просто юношеская восторженность, потом повзрослел, но оттого, что ума поприбавилось, пыла ничуть не утратил и продолжал совершенствоваться, знакомиться со всем новейшим, до чего вообще мог дотянуться. По боевой подготовке неизменно в первых был. Я всю свою сознательную жизнь готовился постоять за Родину, а как пришел момент – оказался не у дел.

– А как так случилось, что, будучи на хорошем счету, вы не смогли сделать карьеру?

– Ну не всем ведь быть адмиралами… – Но, увидев, что Песчанина ответ не удовлетворил, махнул рукой и закончил: – Пустое, Антон Сергеевич.

– Ну, нет так нет. – Антон поднял трубку. – Машинное, стоп машина. – В дальнейших командах необходимости не было. Акустик на вахте, а стало быть, как только машина остановится, сразу же примется обшаривать окружающее пространство. Не сказать, что ночь была из самых темных, но все же безлунная, так что работа для гидрофонов имелась.

Машина замерла, и ставший уже привычным гул работающих механизмов прекратился. Едва это произошло, Василий тут же нахлобучил головные телефоны и, устроившись поудобнее, начал вращать маховики настройки гидрофона. Дело привычное, чего уж там. Конечно, в Охотском-то море не так часто приходилось практиковаться, но как только вышли в Японское, а уж тем паче приблизились к проливу, то работы было столько, что только и успевай поворачиваться.

С начала похода Василий уже успел окончательно перепутать день и ночь, так как его вахты были только по ночам: днем ему давали отоспаться. Мало того – его никогда не привлекали на приборку или на другие работы, если только прибраться у себя в посту. Антон Сергеевич, ну то есть их благородие, строго-настрого запретил трогать акустика. И то верно. Камни носить не приходится, но за ночь так наслушаешься, что к утру голова как чугунная, едва донесешь ее до подушки – и все, словно свет выключают. А ему нужна голова светлая, чтобы не услышать того, чего и нет, – и вовсе и наоборот, не пропустить того, что появилось.

Маховики вращаются, чисто. Стоп, а это что? Так, подправить еще чуток, еще малость, нет, назад. Есть. Странный звук. Вроде как похоже на тот, что слышал на пластинке, но другой, ну это-то понятно, а вот характер звука… Ну да, крейсер. Нет, точно крейсер.

Несмотря на то что с практическим опытом у Малкина было слабовато, работал он над овладением специальностью весьма вдумчиво. Если бы ленился, нипочем не записали бы в основной состав, – а так вот он, на «Росиче», а не на «Чукотке», и не гадает, возьмут в экипаж миноносца или нет. Так что очень много времени он посвящал прослушиванию пластинок с записями шумов самых различных кораблей, какие только сумели записать в НИИ. Мало того – он был уверен, что непременно сумеет опознать те суда, шумы которых неоднократно прослушивал, но они пока не попадались. Впрочем, в этом нет ничего удивительного: эвон сколько кораблей понастроено.

– Ваше благородие, акустик, пеленг семьдесят, шум винтов, цель одиночная, классифицирую крейсер, большая дальность.

– Принял. Сигнальщик, цель по пеленгу семьдесят. – Антон положил трубку и хищно улыбнулся: да пошло оно все. Ну нет больше мочи терпеть. А потом, пусть еще поймут, что это было. Все, решено. Песчанин вооружается гарнитурой радиостанции – радист сейчас отдыхает, он ведь не железный, опять же один, так что радиостанция настроена на телефонный режим, с коим любой вахтенный вполне справится. – «Матка», здесь «Ноль первый», прием… – Можно обойтись и без позывных – прослушивать все одно некому, – но лучше уже начинать привыкать.

– «Ноль первый», здесь «Матка», прием.

– Пеленг семьдесят, обнаружен корабль, предположительно крейсер, большая дальность. Отворачивайте на курс двести семьдесят. – Крюк изрядный выйдет, но лучше так: уже через пару часов начнет светать, так что пусть матка держится подальше.

– Пеленг семьдесят, предположительно крейсер, отвернуть на курс двести семьдесят. Прием.

– Все верно. Подтверждаю. Прием.

– Принял. Выполняю. Конец связи.

– Ваше благородие, по пеленгу семьдесят цель не обнаружена.

Ага, это сигнальщик. Выходит, идут с потушенными огнями. И что это значит? А то и значит, что это японец: к гадалке не ходить, блюдут светомаскировку. Ну-ну. А мы поглядим, кто это там такой умный.

– Машина, полный вперед. Курс семьдесят. – Вода под кормой забурлила, и потерявший было ход миноносец вновь начал увеличивать скорость. Рулевой послушно переложил штурвал, и «Росич», слегка завалившись, начал менять направление движения.

– Я правильно понимаю, Антон Сергеевич, вы собираетесь его атаковать?

– Правильно, Виктор Михайлович. – Антон включил колокола громкого боя, и по всем отсекам кораблика разнесся сигнал боевой тревоги. Отдыхающая смена с нескрываемым возбуждением посыпалась со шконок и бросилась по местам согласно боевому расписанию. Еще бы! Это там, в Охотском море, они все время бегали за рыбаками, а здесь тревога могла означать только одно: на горизонте враг. Вот сейчас они им зададут. Век помнить будут.

– А как же приказ Макарова?

– Приказ – это замечательно, да только поглядите, какая темная ночь. У нас оптика, специально приспособленная для наблюдений в ночных условиях, у японцев, да и ни у кого другого, этого нет и в помине, так что обнаружить нас у них вряд ли получится. Атакуем с пятнадцати или семнадцати кабельтовых – и отвернем.

– А если это, к примеру, англичанин?

– Ну и что? Нечего в районе боевых действий с погашенными огнями шастать.

– Ну а если это какой-нибудь авизо? Не жалко мин – они ведь переделанные, дальнеходные?

– А война – она вообще штука затратная. А потом, цена даже новых четырех торпед и даже самого старого авизо несопоставимы. Николай Николаевич, готовьте все четыре аппарата, – сразу же встретил минного офицера Антон.

– Есть, – только что был – и вот словно ветром сдуло.

– Вижу цель, пеленг двадцать! – Сигнальщик взволнован, едва не дает петуха. Ну да оно и понятно – первое сближение с боевым кораблем. Это потом парнишки пообвыкнут, а сейчас для них все в новинку, нервы на пределе.

– На дальномере.

– Цели не наблюдаю. – Понятно, это в ночную оптику корабль уже определился, на дальномере она послабее будет. Как бы то ни было…

– Курс тридцать пять. – Нужно взять упреждение, чтобы торпеды имели возможность поразить цель с как можно большей дистанции.

– Есть курс тридцать пять.

Вновь легкий крен – и «Росич», рассекая водную гладь со скоростью в тридцать пять узлов, устремляется напересечку противнику. Его пока не видно, но это только пока. Аппараты к бою изготовлены, экипаж стоит по боевым постам, ребята заметно нервничают, напряжение ощущается прямо-таки физически. Ну, Господи помилуй.

– Вижу цель! Дистанция двадцать четыре кабельтовых!

Вот и ладушки. Ход тут же снижается до крейсерских десяти – незачем выдавать себя бурунами, да и торопиться некуда. Антон приникает к ночной оптике, которая в настоящий момент застопорена в боевом положении и выполняет роль прицела. Корабль виден смутно, только очертания – ни принадлежности, ни класса установить не получается. Хотя, судя по контурам, на крейсер все же не тянет, водоизмещение тысячи три-четыре, но это так, умозрительные заключения, основанные на среднепотолочных данных. Две слегка скошенные назад трубы. Вроде вырисовываются очертания орудий, но полной уверенности нет. А с другой стороны, на гражданское судно не похож.

– Доверни на пару градусов вправо. – Рулевой послушно выполняет команду, и контур корабля начинает перемещаться в намертво закрепленной оптике, вроде нормально. – На дальномере.

– Дистанция двадцать кабельтовых.

Рано. Мины будут запускаться на тридцатиузловой скорости, дальность хода в двадцать два кабельтовых – нужно отыграть еще хотя бы пару для полной уверенности, тем более что обстановка вполне это позволяет. Цель опять смещается, по прикидкам, идут двенадцатиузловым ходом или около того.

– Еще вправо на один градус.

– Есть право на один градус.

Вновь корабль перемещается немного назад. Вроде нормально получается с упреждением. Дальномерщик продолжает выдавать дистанцию. Ага, восемнадцать кабельтовых. Пора!

– Первый пошел!..

– Первый пошел! – вторит Некляев, минный офицер «Росича». Толчок. Легкая дрожь палубы под ногами. Всплеск.

– Второй пошел!..

Все, теперь пора отваливать. Попадут торпеды в цель или нет, уже не имеет значения – нужно уходить. Все, что могли, они уже сделали: четыре сигарообразных вестника смерти уже мчатся к своей цели.

– Лево сто!

– Есть лево сто.

Угол довольно велик, а потому, несмотря на небольшую скорость, «Росич» дает ощутимый крен – конечно, не так, как даже на среднем ходу, но все же. Антон замер, наблюдая за секундной стрелкой. Черт, как все же медленно тянется время. На палубе движение, минеры спешно, но без суеты перезаряжают аппараты: все же великое дело тренировка. Время.

Проходит еще несколько лишних секунд, прежде чем раздается взрыв, затем с трехсекундной задержкой еще один. И все, тишина. Похоже, первая и последняя мины прошли все же мимо. Антон вновь приникает к оптике, развернув ее в сторону атакованного противника. Хотя виден только контур корабля, сразу заметно, что он сильно кренится на правый борт. Включилось освещение, но практически сразу погасло – значит, динамо-машина издохла. Замелькали какие-то огоньки, которые начали беспорядочно метаться по палубе: не иначе как члены экипажа вооружились фонарями. Крен продолжает неуклонно расти, вот он достиг угрожающего угла – и корабль начинает опрокидываться. Антон как завороженный наблюдает за этой картиной агонии. Попробовать кого-нибудь спасти? Ну уж нет. Не дай господь, окажется, что это какой-нибудь нейтрал. Да и парням сейчас ни к чему смотреть на людей, беспомощно болтающихся в воде и молящих о помощи. Одно дело представлять себе эту картину, совсем другое – наблюдать воочию. Нужно отправляться на поиски «Чукотки», здесь они свое дело уже сделали.

– Ваше превосходительство, вы приказали сообщить в любое время, если на связь выйдет прапорщик Песчанин.

Дукельский, вытянувшись в струнку, стоял перед Макаровым, который со сна часто моргал и никак не мог сосредоточиться. Чертов Того – и неймется же ему, – этой ночью была повторная попытка запереть проход, а как следствие – бессонная ночь для адмирала, которая по счету. Слава богу, с брандерами разобрались, японцам так и не удалось повторно перекрыть фарватер, хотя они и задействовали шесть пароходов под прикрытием двух дивизионов миноносцев.

В Артуре сейчас с легкими силами было не сказать что плохо – просто катастрофа, в строю было всего-то шесть миноносцев, остальные в ремонте. Но убранный-таки из прохода «Бывалый» позволил выйти в море «Новику» и «Боярину», команды которых долгое время изнывали от безделья и злости. Сегодня ночью они оторвались на всю катушку, вымещая весь накопившийся негатив на противнике, и три потопленных миноносца тому подтверждение. Степан Осипович и сам не удержался – отмахнувшись от всех уговоров, он поднял свой флаг на «Новике» и лично участвовал в бою за проход. И вот теперь решил немного вздремнуть, хотя бы часик.

Наконец сказанное флаг-офицером, с виноватым видом стоявшим сейчас перед ним навытяжку, дошло до сознания Макарова, и тот, резко потерев лицо, тут же взглянул на часы. Меньше часа. Он проспал меньше часа – выходит, что и не поспал, а всего лишь вздремнул. Да-а, все же возраст берет свое, в молодости у него энергии хватало куда на большее. Ладно, отоспимся на том свете.

– Читайте.

– «Будем в пределах видимости крепости в девять часов. Песчанин». – Опять быстрый взгляд на часы – да что ты будешь делать, никак не получается сосредоточиться. Ага, восемь тридцать.

– Передайте Матусевичу мое распоряжение. Крейсерам в полном составе выдвинуться на внешний рейд. При получении от наблюдателей на Электрическом Утесе сообщения о приближении «Чукотки» и «Росича» идти на сближение.

– Миноносцы?

– Нет. Им и без того за последнее время достается, а усталость имеет свойство накапливаться. Не хватало еще начать по-глупому нести потери, только потому что экипажи переутомились. И если вам не трудно, разбудите меня, как только корабли сблизятся. Что-то я совсем расклеился – думаю, что час у меня всяко-разно будет.

– Непременно, ваше превосходительство.

Как только дверь за Дукельским закрылась, Макаров мельком взглянул на календарь. Надо же, первое июня, Песчанин точен. Что же, сам он тоже выполнил все намеченное – вон проход расчистили, как и обещал. Довольно улыбнувшись, Степан Осипович откинулся на подушку и, перевернувшись на другой бок, натянул на себя плед, а уже через минуту каюта наполнилась легким храпом уснувшего на кожаном диване адмирала.

За то время, что прошло после памятного боя у Циньчжоу, успело произойти несколько событий. Победа в этом бою, в большей степени обусловленная именно вмешательством моряков, подбросила весьма увесистую гирьку на весы Макарова в его подковерной борьбе за сосредоточение командования в одних руках. В немалой степени этому способствовало то обстоятельство, что, благодаря доставленным беспроволочным телеграфам, удалось наладить связь с Инкоу, откуда телеграммы прямиком направлялись в Мукден к наместнику. В одной из телеграмм Степан Осипович горячо уверял Алексеева, что вопрос о единоначалии в Артуре необходимо решить в кратчайшие сроки, ибо у него, Макарова, имеется план мероприятий по укреплению обороноспособности Квантуна и недопущению захвата японцами столь необходимого им города Дальнего с его портом. И это в то время, как настроения сухопутного командования указывали на то, что рассматривается только вопрос о скорейшем отходе к крепости, но никак не о недопущении японцев на полуостров.

Алексеев отреагировал незамедлительно. Конечно, он не любил Макарова, и его успехи не так чтобы и сильно радовали наместника, но Макаров был моряком, а тут уж в дело вступала кастовость. С другой стороны, нелишним было указать его величеству, что моряки, несмотря ни на что, бьют японцев и в море, и на суше. Эвон японцы устроили диверсию и затопили русский пароход в проходе, но моряки не только не опустили рук, а подготовили операцию, в результате которой адмиралу Того были нанесены огромные потери. Стессель настолько плохо организовал оборону цзиньчжоуских позиций, что если бы не вмешательство моряков, то русские части непременно сбили бы оттуда. Алексеев не преминул в красках расписать все недостатки и то, как это сумели компенсировать моряки, вспомнил он и установленные открыто орудия, которые были приведены к молчанию уже через несколько часов после начала боя, и об имеющихся в наличии и никак не использованных аэростатах, кои так успешно применили моряки. Одним словом, писано было много, а как результат – его величество принял именно то решение, которого так добивался Алексеев.

Сейчас на тафаншинских высотах спешно возводилась оборонительная линия, на закрытых позициях устраивались батареи полевых орудий. По ночам на старых позициях демонтировались орудия и переправлялись на новые, а вместо них ставились муляжи. Солдаты не скрываясь подновляли укрепления, демонстрируя готовность держаться там и дальше, в то время как за их спинами готовилась та линия укреплений, которую, собственно, и собирались удерживать русские.

Землю вспороли зигзаги окопов в три линии с такими же зигзагообразными ходами сообщений. На позициях появились блиндажи, которые перекрывались бревнами в три наката, что позволяло им выдержать даже прямое попадание стопятидесятимиллиметровых снарядов полевых мортир. Но самое главное – возводилось двадцать дзотов, которые должны были перекрыть сплошным пулеметным огнем все пространство перед линией обороны. Перед траншеями вырастали проволочные заграждения из колючей проволоки.

Как только Рашевский разработал новую систему обороны, материалы посыпались как из рога изобилия. Концерн, эта темная лошадка, щедрой рукой раздавал лес, цемент, ту самую колючую проволоку, закупленную в огромных количествах в САСШ[6]. Нет, все это закупалось, но как. Командование только и успевало писать расписки о выплате за все предоставленное по окончании военных действий, и представителям концерна этого было вполне достаточно. У них же было закуплено две сотни пулеметов, сумели они предоставить в достаточном количестве и патроны, которыми, как оказалось, были забиты их склады. В войска поступило и кое-что новое. Гранаты были придуманы уже давно, но те поделки можно было именовать только бомбами, а вот то, что предоставил концерн, могло именоваться именно гранатами. Всплыли на свет божий и минометы. Представители концерна провели демонстрацию этого оружия, и Белый, он сейчас командовал всей артиллерией на Квантуне, остался им весьма довольным. Легкие, маневренные, способные вести навесной огонь, перекрывая практически все мертвые зоны, минометы должны были сказать свое веское слово в этой гористой и сильно пересеченной местности. В настоящий момент для их освоения был уже выделен личный состав, вот только успеют ли они в достаточной мере овладеть новым оружием до того, как навалится противник, было еще непонятно.

Макаров не раз и не два задавался вопросом: почему происходит именно так? Предоставь концерн все это раньше… И тут же сам себе и отвечал: все было бы так же. От них попросту отмахнулись бы, как, впрочем, это, по сути, и произошло. Ведь не вчера стало известно о пулеметах, не вчера Песчанин обратился к Рашевскому с предложением о переоборудовании позиций, и не просто с предложениями, а с конкретными расчетами и в готовности передать очень многое из того, что потребуется для ее возведения. Слишком поздно? Как бы не так. Не прошло и двух недель после того, как было принято решение о возведении новой линии укреплений, – и она уже практически готова, и это притом что новый рубеж намного длиннее первого. Да, для его возведения пришлось привлечь практически весь личный состав дивизии, на время превратившийся в землекопов, каменщиков, плотников, но ведь это возможно…

Все просто. В России, увы ей, новаторы могли предложить что-то новое и полезное не системе, а лишь отдельным личностям. Вот попытался Песчанин выдать на-гора свои задумки при Стесселе – и напоролся на глухую стену непонимания. Повторная попытка его друзей, когда у руля были уже Макаров и Кондратенко, генерал новой формации и передовых взглядов, – и дело пошло, так как они уже руководствовались не вопросом «как бы чего не вышло», а только лишь стремлением удержать Квантун, удержать во что бы то ни стало.

Похожая история и с бронепоездами, оказавшимися главной ударной силой в происшедшем сражении и нанесшими основные потери противнику. А ведь они были построены не благодаря распоряжению Стесселя, а именно по приказу Макарова, силами флота и концерна. Более того, и в бою они действовали, руководствуясь собственной инициативой, практически не согласовывая своих поступков с сухопутным командованием. Только когда наметилась критическая ситуация на левом фланге, Покручин проинформировал Надеина о своем намерении выйти во фланг и тыл атакующим с намерением нанести сокрушительный удар. Благо Надеин или его начальник штаба, чего уж сейчас-то, быстро сориентировался и стянул все, что только было возможно. А если бы моряки планировали свои действия совместно с командованием дивизии, то тут уж подготовленный заблаговременно контрудар обещал наворотить таких дел, что русские могли бы не просто удержать свои позиции, а погнать противника обратно, возможно, и разбить наголову.

Все это время, с момента назначения его командующим, Макаров метался между Нангалином и Порт-Артуром, а потому выматывался до последнего. Нет, он не мог ничего предложить по производству работ, тем более что сам Кондратенко был по образованию военный инженер, но старался держать руку на пульсе. Как только стало ясно, что проход вот-вот будет свободен, Степан Осипович полностью сосредоточился на эскадре. Нужно было готовить корабли и, самое главное, личный состав к боевым будням. Только перехватив инициативу на море, Россия могла победить в этой войне, он всегда верил в это, а стало быть, ему придется продолжить спор с Того и заставить его отступить. Тем более что для этого у него был неплохой шанс: за время стояния успели отремонтировать все корабли и даже провести профилактические работы по переборке машин. Плохо было с миноносцами – чего уж там, просто катастрофа, – но приходилось играть теми картами, которые были сданы.

Когда Дукельский в очередной раз разбудил Макарова, тот проснулся уже куда более бодрым. Нет, полностью восстановиться не получилось, но и состояния полной разбитости тоже не было. Наскоро приведя себя в порядок, Степан Осипович поднялся на мостик. Понятно, что в море нечего и думать о том, чтобы принимать доклады, и по большому счету ему тут вообще было не место, но он хотел лично присутствовать при прибытии этих кораблей. Это были не просто корабли – это был его залог на успех в предстоящих боях. Эти два корабля были вестниками того, что переход небольшого отряда по Желтому морю – это не иллюзия, а вполне свершившийся факт, и если это возможно для двоих, то по силам и десятку, тем более что десяток будет куда опаснее.

Организация встречи оказалась нелишней, так как напересечку «Чукотке» и «Росичу» уже двигались два отряда из четырех легких крейсеров и четырех миноносцев. Возникшие русские крейсеры вынудили противника изменить курс и ретироваться, бессильно наблюдая со стороны за тем, как в крепость проходит транспорт с необходимыми для осажденной крепости грузами. А чем еще мог оказаться этот пароход?

Было у этого выхода еще одно значение. Как видно, появление на блокирующей линии одних только легких сил говорило о том, что Того еще не имеет информации, что проход удалось расчистить. Возможно, у него были сведения от участвовавших в ночном бою командиров миноносцев, но появление легких крейсеров, имеющих куда более мелкую осадку и габариты, вовсе не означало, что проход свободен. Затонувший пароход вполне могли и развернуть вдоль прохода, что позволило бы вывести «Новика» и «Боярина». А вот выход всех крейсеров уже говорил однозначно о том, что проход свободен. Это обстоятельство неизменно должно было оказать влияние на дальнейшие действия японского адмирала. А вот какими они будут? Что же, война план покажет.

– Экипа-аж! Сми-ирна! Ваше превосходительство, плавбаза «Чукотка» и миноносец «Росич» прибыли в ваше распоряжение. Личный состав здоров, матчасть исправна. Командир миноносца «Росич» прапорщик Песчанин. – Антон, не скрывая своего радостного возбуждения, смотрел на адмирала, который ему показался несколько усталым, ну да не на пикнике – чай, тут война. Сам он тоже изрядно устал – все же больше недели в море в постоянном напряжении, – но он был и помоложе.

– Вольно.

– Вольно!

Макаров внимательно осмотрел экипаж этого кораблика, только что завершившего трудный переход по водам, где господствовал противник. Господи, да ведь это же самые настоящие мальчишки, им еще года по два-три до призывного возраста. Но орлы. Глаза горят лихорадочным огнем, лица полны задора, ну ничуть не уступят бывалым морякам. Отдельной группой стоят офицеры и унтеры. А вот тут полный контраст – все отставники, хотя и выглядят бодро, но видно, что годы у них уже не те, хотя, как говорится, есть еще порох в пороховницах. А вот знаков различий никаких. Кхм.

– Прапорщик, давайте пройдем в вашу каюту.

– Прошу, ваше превосходительство. Виктор Михайлович, командуйте.

– Что так-то, по имени-отчеству, перед строем? Непорядок, – когда они наконец оказались в каюте Антона, попенял адмирал.

– Так звание только у меня, остальные по-прежнему являются бойцами Магаданского ополчения.

– Мой недосмотр. Наверное, старею. Сегодня же представьте списки Петру Афанасьевичу, он командует отдельным отрядом истребителей, в который войдут оба корабля.

– Слушаюсь.

– Докладывайте, как прошел переход.

– Прибыв в Магадан, я организовал рейд по Охотскому морю, уменьшив рыболовный флот японцев на двенадцать вымпелов. Паре судов я дал уйти, чтобы до противника дошло, что «Росич» сейчас охотится в тех водах в составе ополчения.

– Могут и корабли подтянуть.

– Сомнительно, ваше превосходительство, сейчас для них главное – Порт-Артур и Владивосток, а вот если с этим разберутся, тогда вполне возможно.

– Продолжайте.

– Переход прошел без происшествий, нам вполне удалось проскользнуть незамеченными.

– Никого не пытались атаковать? – Макаров вперил в Песчанина внимательный взгляд, и тот, не выдержав, потупился.

– На траверзе Чемульпо нами был обнаружен крейсер, который шел без ходовых огней, я принял решение об атаке.

– Вы с ума сошли?! Откуда уверенность, что это японский корабль?!

– Я в своем уме, ваше превосходительство. Если это был нейтрал – это он сошел с ума, решив бродить по театру военных действий без ходовых огней.

– Прапорщик, запомните раз и навсегда: с вольницей покончено с того момента, как на ваших плечах оказались погоны. Вы получили конкретный приказ не ввязываться в бой без крайней на то необходимости. Вы считаете, что вправе игнорировать мои приказы?

– Никак нет.

– Тогда как мне расценивать ваши действия? Молчите? – Макаров смотрел на Песчанина не то что осуждающе – нет, он готов был съесть этого глупца с потрохами, целиком и без остатка. Господи, ну где у него были мозги, когда он решил атаковать неизвестный корабль? – Значит, так. Если выяснится, что вами был потоплен японец, так тому и быть, вот только на награды не надейтесь, но если это окажется нейтрал… Ну, я не знаю. Не в моем характере выдавать своих подчиненных, но если все сойдется на вас…

– Я все понял, ваше превосходительство. Что же, отвечу по всей строгости.

– Да уж придется. Вас не заметили? – тут же переменился Макаров. Сейчас он просто олицетворял пословицу «И хочется, и колется, и мамка не велит». Вот хотелось ему похвалить Песчанина, так как отчего-то в том, что потоплен японец, сомнений не возникало, но нельзя. Это же просто безобразие, что он себе позволяет. Да если каждый прапорщик или мичман…

– Атака была ночью, видимость очень плохая, дистанция в восемнадцать кабельтовых – сомнительно, чтобы нас смогли рассмотреть.

– Ладно, забудем пока об этом. Пока. С чем прибыли?

– На «Чукотке» имеется половина от полного запаса топлива. Складировано тысяча фугасных снарядов калибром семьдесят пять миллиметров, четыре самодвижущихся мины. Также нами доставлено продовольствие, консервированные рыба и красная икра. Я подумал, что для госпиталей будет полезным иметь в своем рационе эти продукты. Это будет передано безвозмездно. Не надо на меня так смотреть, ваше превосходительство, – вскинулся Антон заметив ироничный взгляд адмирала. – Я не собираюсь таким образом ничего покупать, в том числе и вашу благосклонность. Это было запланировано изначально.

– Так же, как и подготовка более чем трех сотен сестер милосердия в детском приюте и целый склад медикаментов и медицинского инвентаря?

– Именно так. А еще – выгрузка продовольствия даст понять возможным японским шпионам, что «Чукотка» является обычным транспортом, доставившим в Артур продовольствие. Будем надеяться, что объемам они не придадут большого значения. Опять же в акватории нашего завода мы вполне в состоянии обеспечить секретность.

– Ох и странные вы, господа «Росичи». Есть еще что-то, чего я не знаю?

– Возможно, ваше превосходительство.

– А вам не кажется, что старшему воинскому начальнику в осажденной, да чего уж, именно в осажденной, крепости стоит знать несколько больше, чем вы решите рассказать?

– Мы – гражданское предприятие. Но в силу сложившихся условий вы, разумеется, будете в своем праве, если решите поставить у нас все с ног на голову. Вот только вся наша скрытность до этой поры шла лишь на пользу, а не во вред.

– Если забыть последнюю выходку…

– Она не имеет никакого отношения непосредственно к концерну.

– Что ж, тоже верно. Ну, пока вас не объявили пиратом, – Макаров все же не удержался и ухмыльнулся, – поступаете в распоряжение Науменко. Кстати, на «Чукотке» случайно не предусмотрена возможность установки артиллерии?

– Имеются фундаменты для шести семидесятипятимиллиметровых орудий.

– Маловато, но все лучше, чем ничего. Установка не займет много времени?

– Никак нет. Орудия можно установить в течение суток, а возможно, и меньше.

– Элеваторы, я так понимаю, не предусмотрены?

– Имеется только один, но это скорее для пополнения боекомплекта на миноносцы, а так, при случае, придется разносить вручную.

– Неразумно.

– Матка переоборудовалась из обычного грузопассажирского судна, нас интересовали только удачные обводы корпуса, чтобы можно было добиться достаточно высокой скорости. Если бы строилось специальное судно, его можно было бы спроектировать куда удачнее, а переделка – она и есть переделка.

– Согласен. Напоследок напоминаю в последний раз. С вольницей покончено.

– Есть.

Глава 2. Западня.

– Да-а, завертелось тут у вас, – когда с приветствиями было покончено, произнес Антон, нарочито почесав затылок.

– А ты как думал! – довольно улыбнулся Сергей.

В настоящий момент оба бронепоезда находились в районе Нангалина. Несмотря на то что на фронте наметилось затишье, эти подвижные батареи, столь хорошо проявившие себя в бою, все время находились на боевом дежурстве. Правда, был поочередный отвод для ремонта, но сейчас оба были в строю. Однако там произошла некоторая реорганизация. Участие в памятном бою показало, что оба состава хороши именно как подвижные, маневренные батареи, а вот применение их в качестве фронтовых было крайне нежелательным. Слабое бронирование, вследствие чего весьма существенные потери, низкая скорострельность орудий, сам весьма мощный калибр, дистанция огня диктовали иную тактику применения этих боевых единиц, а именно – с закрытых позиций и вдали от линии фронта.

Исходя из этого, было принято решение о замене десанта и сокращении его численности до пятидесяти человек. Роту Звонарева в полном составе перевели на другой бронепоезд, который планировалось сделать именно фронтовым, а соответственно и десант там должен был быть из подготовленных людей. Подразделение Сергея настолько хорошо проявило себя в прошедшем сражении, что его не задумываясь перебросили на новодел, тем более что он принимал участие в строительстве первых бронепоездов, значит, окажется полезным и при строительстве нового.

В депо сейчас велись работы по постройке этого нового типа бронепоезда. Его отличало куда более мощное бронирование, толщина которого доходила до сорока миллиметров в бортах, так что полевым орудиям он был уже не по зубам. На одной четырехосной платформе в разных концах устанавливались два семидесятипятимиллиметровых полевых орудия в поворотных башнях. Конструкция получалась несколько неуклюжей и угловатой, но иначе никак: нет тут пока танковых орудий, и ничего с этим не поделаешь. Всего состав включал в себя паровоз с тендером, две орудийные платформы, десантный вагон, две двухосные платформы с ремонтным материалом, на которых должны были располагаться в укрытии из шпал пулеметные точки. Практика показала, что полотно нужно все же зачищать, не то и до беды недолго. Была и новинка: между десантным вагоном и артиллерийской платформой нашла свое место еще одна четырехосная платформа с хорошо бронированными стенами, вот только крыша у нее отсутствовала, а борта были всего метр высотой. Здесь расположились четыре миномета – уж больно живо стояла картина засевших за железнодорожным полотном японцев, которых не могли достать ни артиллерия, ни винтовки. Командиром батареи назначили прапорщика из запасников. По предложению Сергея командир бронепоезда отправил новоявленных минометчиков к Гаврилову: если где и могли преподать им урок, то только там.

Именно благодаря этому Сергей и имел возможность повстречать друга в тот же день, когда он прибыл. Правда, встреча состоялась уже поздно вечером. Звонарев весь день провел в депо, Песчанин занимался вместе с тестем перераспределением личного состава, укомплектовывая «росичи». Но вот на землю опустилась ночь, и у них появилось время, чтобы отпраздновать встречу. Ну, без фанатизма – пришлось ограничить себя только легким вином: не хватало еще наутро маяться с похмелья.

– Стало быть, Макаров не оговорился, когда назвал себя старшим воинским начальником в Порт-Артуре?

– Читай, на Квантуне. Тут такая подковерная резня была, что мама не горюй. Сразу, как только утвердили назначение Макарова, тот озаботился отправкой Стесселя в Чифу, выделив для этого целых четыре миноносца, – считай, целую операцию под это провернул. Хотел было и Фока отправить, благо тот уже на поправку пошел: очень не понравилось Степану Осиповичу, как тот противодействовал десантной операции японцев, – но раздумал. Знаешь, у Фока весьма высокий авторитет у личного состава дивизии – ну ничуть не меньше, чем у Кондратенко.

– Этот умник еще доставит проблем, попомни мои слова.

– Может, ты и прав, но видишь ли, тут не все столь однозначно. Командир он довольно неглупый.

– Может, и неглупый, да только если бы Семен не позаботился о нем, то наверняка сдал бы позицию – не помогли бы и бронепоезда.

– Возможно, но не факт.

– Ты его не больно-то защищай. Если бы не его гениальное командование, то в той истории Артур продержался бы еще как минимум месяц. После гибели Кондратенко он только и делал, что сдавал одну позицию за другой, быстро доведя ситуацию до критической.

– Это если исходить из тех данных, которыми располагаешь ты. А могут ли твои данные быть полными, позволяющими сделать однозначный вывод? Сомневаюсь.

– Ох, Сережа, тебя послушать – так и Ренненкампф в известной нам истории невинный агнец, а ведь его действия повлекли поражение русских в Пруссии, и именно благодаря им была наголову разбита вторая армия под командованием Самсонова. Фок когда-то был лихим офицером, участником турецкой кампании, обороны Шипки, но сейчас он если и не предатель, то балласт. Кстати, Ренненкампф уже отличился в ходе подавления «боксерского» восстания и вполне будет лихо и грамотно воевать с японцами, но в четырнадцатом году попросту подставит русскую армию[7]. Так что не больно-то доверяйся чувствам. Не хватало еще, чтобы Фок к Первой мировой тоже командовал какой-нибудь армией.

– Опять ты рассуждаешь, основываясь на данных, которые были обнародованы в советское время, но ведь мы знаем, что историю пишут победители.

– Не тот случай. Ренненкампфа отстранил от командования император, Советы его только расстреляли.

– Но ведь не отдал под суд!

– Может, ты и прав. Ладно, хватит о высоком. Объясни-ка мне, любезный, что же ты вытворяешь? Я там распинаюсь, расписывая, в каком ты тихом месте, а ты тут в штыковую ходишь!

– А откуда…

– Ну, о твоей лихой атаке разве только ленивый в Артуре не знает, опять же награда боевая за красивые глазки не дается. Не смотри на меня так. Да, я только сегодня приехал. Да, времени собирать сплетни у меня не было. Но ты забываешь, что непосредственным начальником у меня мой тесть, так что он мне многое порассказал. И про минную постановку, и про Цзиньчжоу.

– Ну, так уж вышло, – тяжко вздохнув, потупился Сергей.

– Так вышло, говоришь. А ты в курсе, что ваши жены мне устроили форменный скандал и обвинили во всех смертных грехах? Понятно, что нет.

– Вы поссорились с Аней? – тут же вскинулся Звонарев, и на этот раз вид у него был озабоченным.

– Не то слово. Разругались в хлам. Вернее, она разругалась, а мне и ответить было нечего, – вздохнув, ответил Антон.

– Зря это она.

– Зря-а. Ты бы наперед думал, а потом на фронт бегал. Да это бог с ним, помиримся, правда, если ты, дуболом, жив останешься, но ведь тебе неймется. Все решилось, все поняли, что эти бронепоезда на передовую выпускать не следует, а лучше держать в тылу. Ну все нормально, кроме того, что тебе обязательно нужно было напроситься именно на фронтовой бронепоезд.

– Я не просился. Просто так уж вышло. Получил приказ – взял под козырек.

– Вот попомни мои слова: если японцы не убьют – сам грохну. Отработать назад никак? – все же успокоившись, поинтересовался Антон.

– Не. Не поймут.

– Эх, Сережа, Сережа. Ладно, чего уж. Ты там смотри, хотя бы поаккуратнее, у нас еще столько дел, что мама не горюй. Кстати, как там у Гризли?

– Нормально, – заметно оживился Звонарев, когда понял, что гроза вроде как миновала. – Сидит в своем медвежьем углу и в ус не дует. Его как поставили охранять Инченцзы, так он там и торчит, со сменой командования ничто не поменялось. Знаешь, полное ощущение, что о нем попросту забыли, – он ведь был в непосредственном подчинении у Стесселя. Стоит себе часть и стоит. В седьмой дивизии думают, что это подразделение четвертой, а там – что седьмой.

– Бардак.

– Полный. Но Семена устраивает. Как он говорит, и к передовой поближе, и никакого командования.

– Ну а на заводе как?

– Тяжко, как еще-то. Вот вроде тысяча человек, и еще китайцев понабрали, сейчас уже начинаем понемногу к станкам ставить – у кого с овладением специальностью получше, – а людей как не хватало, так и не хватает.

– Ну дак пускай Зимов не разбрасывается.

– А как ему не разбрасываться? Снаряды двух видов дай. Вот сейчас минометы в ход пойдут, и расход у них намечается мама не горюй. Опять мины дай. Гранаты тоже дай. Все пулеметы, что на складах были, уже разошлись. А сколько они патронов сожрут? Наши забитые склады очень скоро опустеют, если производство не будет поспевать. И это только по боеприпасам. Люди в две смены пашут по двенадцать часов.

– А кому сейчас легко? – вздохнул Песчанин, и было это не наигранно, а вполне искренне. – Людей-то не загоняем?

– Ничего, эвон в отечественную не меньше пахали да со скудным пайком, и ничего, выстояли, а здесь и котел изрядный, и медицинское обслуживание, и досуг.

– Ну там-то за Родину, а здесь…

– А здесь наши рабочие за солдатиков жилы рвут. Почитай, все женщины в госпиталях работают, рассказывают муженькам о страдальцах. Опять же разъяснительную работу проводим, фильмы крутим.

– Так, значит, с хроникой пошло?

– Пошло – не то слово. Стессель, кстати, с собой увез чуть не два десятка коробок с пленками, опечатанных, понятно, лично для царя. Под Цзиньчжоу все четыре оператора работали, одного тяжело ранило, да аппарат немного повредило, хорошо, хоть пленки не засветились. Кстати…

– Привез я аппараты, три штуки, больше изготовить пока не успели. Но операторов тут уж…

– С этим проблем не будет: у Палухина сейчас уже дюжина добровольных помощников, прямо-таки влюбленных в синему. Вот смеяться будешь. У нас тут настоящая киностудия.

– Чего-о?

– А того. Кроме как хронику, Палухин начал снимать фильмы. Нет, то, что удалось доставить из заграничных короткометражек, тоже есть, но здесь настоящее немое кино. Со сценарием, смыслом, актерами, субтитрами, чтецом – рабочие и солдаты ведь плохо читают, – под аккомпанемент пианино. Нам, понятно, смешно, но сейчас это просто фурор.

– А как же это?.. Это ты подсказал?

– Нет. Палухин сам догадался. Посмотрел на короткометражки и догадался. Он даже обратился с просьбой о выделении под шапито помещения и получил его, дело еще и прибыльное – жуть, так что, кроме поддержания боевого духа, и копейка капает: зал постоянно битком. Ну и выездные показы на позициях тоже не забывает. В общем, если его не тормознуть, то тут самый настоящий порт-артурский Голливуд выйдет.

– И не надо тормозить. Ты его в свободное плавание, надеюсь, не отпустил?

– Я что, дурной на голову? Быстренько сбацали акционерное общество, у концерна семьдесят процентов, но он доволен дальше некуда. Кстати, и перед царем засветимся, а то после Сучанска на нас немного негатива пролилось – глядишь, и до него докатилось, – а тут нате вам наше с кисточкой: и хроника, и кино в осажденной крепости снимаем. И завод наш засняли, рабочих за станками, да с пояснениями, да жен их, которые, проводив мужей на работу, идут в госпитали. Это уже я подсказал.

– Дубина ты, Сережа, – неожиданно выдал Антон.

– Вот те здрасте. Ты это к чему?

– А к тому, что тут такое поле деятельности, а ты на фронт подался, – вот тут от тебя куда больше пользы было бы.

– Думаешь, не понимаю? Да поздно уже.

– Палухина надо бы не забрасывать, подсказывать, как да чего. Ну не мне тебя учить, ты в деле подсказок уже ас.

– Не переживай, не заброшу. Ну как, по маленькой?

– Наливай.

– Степан Осипович, я все же считаю, что отправлять мой отряд рано, – проговорил Науменко, наконец отодвинув чашку с уже выпитым чаем.

Макаров с каким-то сожалением посмотрел на Веру Ивановну, которая, заметив, что разговор перетек в иную плоскость, начала сноровисто прибирать со стола. Прислуги у них дома отродясь не водилось, а потому и здесь чета Науменко осталась верной себе. Вернее, это супруга, которая привыкла со всем управляться сама, не желала заводить прислугу, ну а раз уж так решила хозяйка, то Петру Афанасьевичу ничего не оставалось, кроме как согласиться с этим.

Заметив этот взгляд, Науменко только мысленно ухмыльнулся. Нет, ни о какой ревности и речи не могло быть. Что было, то быльем поросло, вот только заметно – уж больно соскучился по уюту семейного очага этот неугомонный человек, и его полный сожаления взгляд был адресован не именно Вере Ивановне, а тому, что вот опять началось.

– Умеете вы все испортить, Петр Афанасьевич. В кои-то веки я позволил себе немного расслабиться, побыть в кругу семьи, пусть не своей, но все же. Хоть бы дождались, когда мы, по обыкновению, пройдем в кабинет.

– Прошу простить.

– Да чего уж, – безнадежно махнул рукой Макаров. – Ну раз уж так, то давайте пройдем в кабинет, опять же Вере Ивановне мешать не будем.

– Вы мне никоим образом не мешаете.

– Мешаем, мешаем, – добродушно улыбаясь и поднимаясь со стула, возразил адмирал. – Если рассуждать как лицо, командующее флотом, то я соглашусь с вашими словами, – когда они наконец оказались в кабинете, начал Макаров. – Но все дело в том, что я сейчас должен думать не только о флоте, а вот тут получается совсем иная картина. Нарушение перевозок из метрополии в значительной степени ослабит противника на сухопутном театре, а сейчас судьба Артура и всей войны в большой степени зависит именно от успехов и неудач на суше. С Того мы еще схлестнемся, никуда он не денется, но прежде мне хотелось бы внести в их перевозки некий дисбаланс. Если действия вашего отряда вынудят японцев перейти к перевозкам посредствам конвоев, то это повлечет за собой большую выгоду. Того будет вынужден привлечь к конвоям военные корабли и отвлечь на это боевые вымпелы, причем не старье какое, а броненосные крейсеры, так как в этом случае над перевозками довлеют владивостокские корабли.

– Но он и без того держит там сильную эскадру.

– Держал – до тех пор, пока не выяснил, что проход теперь свободен. Так что не пройдет и пары дней, как минимум два броненосных крейсера будут уже под Порт-Артуром. Уверен, что соответствующий приказ ушел уже сегодня, причем не с посыльным кораблем, а по телеграфу, благо они его контролируют по всей Корее. Так что крейсеры если не ушли, то выйдут уже завтра. Ему просто необходимо иметь преимущество перед моей эскадрой, чтобы быть уверенным в своих силах. И как в таких условиях заставить его оттянуть часть сил в Корейский пролив? Владивостокский отряд? Сомнительно. Они уже не раз выходили в рейды, правда, результат не очень впечатляет, но даже эти малоэффективные действия наделали достаточно много шума. Теперь за действиями Иессена наблюдают очень пристально, но опять-таки нет ничего проще, как прекратить перевозки на несколько дней, пока крейсеры не отвернут обратно, а потом начать все заново. Ваш отряд – дело совсем другое. Он будет способен действовать автономно, длительный срок и охватить большую территорию, он как заноза будет беспокоить противника. Вы можете начать еще на траверзе Чемульпо и постепенно спускаться к Корейскому проливу, затем выйти в Японское море и начать терроризировать район Цусимы. В конце концов, обогнуть Японию и выйти на Тихоокеанское побережье. Крейсеры не имеют возможности такой автономности, как ваш отряд. Так что японцы будут обречены распылять свои силы. Обойтись одними миноносцами они не смогут, так как те не имеют достаточного запаса хода, поэтому даже начало снабжения посредством конвоев не является панацеей. Да, конвои вам станут не по зубам, но остаются торговые перевозки, а Япония очень зависит от импорта. Много ли найдется желающих поставлять товары, если существует высокая вероятность того, что они отправятся на дно?

– Но «росичи» не так чтобы и велики, а кроме осмотровых команд, нужно еще куда-то девать экипажи пароходов – не высаживать же нейтралов на шлюпки в открытом море.

– И не надо. На «Чукотке» с относительными удобствами вы сможете разместить экипажи минимум десяти пароходов, а если людей немного потеснить, то и больше. Потом при заходе в какой-нибудь нейтральный порт высадите их и повторите. Не надо задавать вопросов, на которые и сами имеете ответы. Вы думаете, я не понимаю, что вам не терпится сцепиться с японцами в смертельной схватке? Прекрасно понимаю, но вы и ваш отряд нужны мне именно там, где нужны: на кровеносных артериях, которые питают Японию. Если нам удастся оказать влияние на экономику, если получится посеять панику в деловых кругах, то это будет агонией Японии – очень скоро она выдохнется. Вот сходите в один рейд – тогда подумаем и о том, как сломать хребет Того. Все же мне кажется, что, несмотря ни на что, он постарается сохранить преимущество здесь, у Артура, так что и решится все здесь. В связи с этим я попросил бы вас по возможности не афишировать дальноходные мины. Помимо новых мин вы получите и обычные, я решил разоружить броненосцы, так что эти мины пойдут на ваш отряд.

– Рискованно, Степан Осипович. Получается, что вы все же делаете ставку на «Росичей», а ведь в походе всякое может случиться, мы можем понести потери. Можем потерять матку – и тогда просто не будем иметь возможности вернуться. Где мы сумеем раздобыть столь необходимый нам мазут? Ведь на всех станциях и во всех портах имеется только уголь. Я считаю, что сначала следует устроить баню японцам здесь, а уж потом отправляться в рейд. Сами посудите, о матке противнику ничего не известно. Они могут сделать какие-то выводы по тому, что «Росич» сумел пройти сюда, но это объяснится наличием топлива на борту парохода – для одного миноносца это не проблема, а для десятка уже совсем другая песня. Так что, кроме того, что у нас имеются в наличии новые мины, им больше ничего известно не будет, рейд для них явится такой же неожиданностью.

– Да, в предстоящем сражении я рассчитываю на «Росичей», а в частности – на новое минное вооружение. Даже если в ходе боя удастся потопить хоть один броненосец, это сразу перевесит чашу весов в нашу пользу. Вот только вы забываете о том, что в бою, если таковой случится, вы гарантированно понесете потери: дистанция в двадцать кабельтовых не так уж и велика, а канониры у Того далеко не безрукие. Сколько кораблей тогда сумеют отправиться в поход? А ведь еще будут и повреждения, значит, понадобится ремонт. Когда «Росичи» смогут выйти в море? Сколько успеют перебросить войск из метрополии японцы? В этом случае эффект рейда будет смазанным. Так что будем действовать так, и никак иначе. Кстати, как там у вас с комплектованием?

– Нормально. Антон Сергеевич не обманул. Конечно, молоды еще, но, судя по всему, дело свое знают. Правда, пришлось с ним выдержать целое сражение. Я хотел на «Росича» назначить новую артиллерийскую прислугу – так он воспротивился, да так рьяно, что пришлось осаживать. Ведь что удумал: мальчишек к орудиям! Я ему проверенных комендоров – а он ни в какую. Хотел парнишек на «Чукотку» – там ведь тоже орудия будут устанавливаться, все одно подбирать народ. Так опять в штыки. Только и согласился, что Кузнецова отдать, у меня все еще незаполненной оставалась вакансия командира на один миноносец.

– Кстати, а где он? Я думал, что он обязательно посетит вас.

– Так и планировал, да как только узнал, что вы будете, стушевался и отработал назад. Впервые вижу, чтобы он пасовал.

– Это потому что раньше он был вольным стрелком, а сейчас на службе.

– Стало быть, досталось моему зятю.

– Пока только аперитив, и будем надеяться, что на этом все и закончится.

Корабли, корабли, корабли… Кругом одни корабли, вот только несколько угольщиков, а остальные все под военными вымпелами. Одни стояли, лениво коптя небо в ничегонеделании или, подойдя к угольщикам, принимали в свои недра черное золото, которому надлежало сгореть в их топках, даря жизнь механизмам этих стальных монстров и приводя их в движение и внушая уважение противнику. Другие – это в основном миноносцы – носятся по тесной акватории, поднимая волну, заставляя раскачиваться лениво и как-то величественно даже броненосцы.

Эти крепости из стали смотрятся тяжеловесно и весьма угрожающе, в особенности если задержать взгляд на их главном калибре, упрятанном в бронированных башнях. Они стоят отдельно, словно возвышаясь над остальными. Также отдельной группой стоят броненосные крейсеры – они хотя и уступят своим старшим братьям, но выглядят весьма солидно, броня и калибр вполне позволяют использовать их в эскадренном бою – если они и уступят первым, то ненамного. Легкие крейсеры, канонерки, вспомогательные корабли, вездесущие миноносцы, сосчитать которых практически невозможно, так как большинство находится в постоянном движении.

Элиот. Временная военно-морская база японского флота близ Порт-Артура, зажатая между островами с заминированными и перекрытыми боновыми заграждениями проходами, надежно прикрывающими от атак миноносцев противника. Именно отсюда выдвигаются отряды для проведения морских операций по блокированию русской крепости и уничтожению тихоокеанской эскадры Макарова. Сейчас здесь собраны далеко не все вымпелы, часть находится в районе Артура. Вся эта махина нацелена на одно: уничтожить или запереть русский флот на внутреннем рейде. Миллионы иен, сотни жизней, около десятка дорогостоящих судов и кораблей, а на выходе – ноль.

Не далее как два дня назад Того решил получше запереть русских и предпринял очередную попытку по закупорке прохода. К сожалению, вовремя снабдить его информацией о том, что проход уже свободен, не успели. Миноносец, который должен был получить эту информацию световым кодом, отчего-то к месту контакта не пришел. Это стоило больших жертв и очередного провала тщательно подготовленной операции. Снова миллионы выброшены на ветер, а положительного результата не достигнуто.

Ямомото тяжко вздохнул, осматриваясь с парового катера, которым его приказано было доставить с брандвахты на флагманский «Микасу». Миноносец опять не прибыл, а информация была слишком срочной, вот и пришлось обходиться рыбачьей калошей, чтобы добраться сюда, а потом его служба на Квантуне все одно подошла к концу, его отчего-то вызывали в Токио, поэтому он сам и отправился. Команды дежурных миноносцев были весьма удивлены его внезапным появлением – а чего удивляться, ну прошел над минами, ничего сверхъестественного, не против же лодок они устанавливались. Там его высадили, досмотрели и, поняв, кого именно к ним занесло, отправили к адмиралу. Вообще отношение моряков к рыцарям плаща и кинжала не радовало: успели проникнуться духом европейских союзников.

Этим морякам сколько ни дай – все им будет мало, а толку чуть. Вот он, майор Генерального штаба Ямомото, решил задачу по закупорке прохода быстро и качественно, закрыв выход русской эскадры одним махом и с минимальными вложениями. Просто напряг извилины, приложил старание и, имея в распоряжении не больше десятка человек, осуществил то, чего не удавалось проделать всей этой махине. Другое дело, что повторить такое теперь весьма трудно. Не неосуществимо, а именно трудно.

В крепость все еще продолжают пытаться пробиться транспорты, мало того – уже вчера прибыл транспорт в сопровождении того самого миноносца, на который он указывал своему командованию еще до войны. Сторожевик. Как бы не так. Самый настоящий миноносец, и минные аппараты нашлось куда установить, и переход он осилил, а значит, с его механизмами все в порядке, и у русских есть еще восемь таких же, о которых не знает Того. Однако подловить такой транспорт трудно, да и не так их и много, по ним нужна отдельная информация, а ее-то у него нет, поэтому это пока нужно отложить. Тем более что появилась иная возможность. Вот тут потребуются вся мощь и потенциал японской эскадры, только важно не упустить ее, потому как если морячки проспят, то она может быть утрачена окончательно, на повторение рассчитывать не приходится. Не полные же идиоты русские, что бы о них ни говорили, – и правильные выводы сделают, и меры примут.

Вообще в последнее время они как-то активизировались. Практически вся сеть в Порт-Артуре, с таким трудом налаженная и отработанная, была не просто засвечена, а ликвидирована. То, что оставалось, сетью быть уже не могло – так, отдельные агенты. Кстати, завалились не только японцы, но и завербованные русские и китайцы. Что-то указывало на то, что и тут постарался этот проклятый концерн: раньше такой слаженности у русской жандармерии не наблюдалось, а тут… Все решилось за одну ночь – русские широко привлекли солдат: сил жандармов и полиции для этого никак не хватило бы. Концерн имел слаженную и эффективную службу безопасности, которую, как видно, задействовал в помощь жандармам. В то, что стражи закона внезапно прозрели и научились работать с такими потрясающими результатами, Ямомото не верил.

– Майор Ямомото? – Лейтенант недоверчиво посмотрел на представшего перед ним крепкого мужчину в одеянии китайского рыбака. Было в этом не только недоверие, а что-то еще, что совсем не понравилось майору. Снобы. Да, он выглядел ничуть не лучше портовой швали, но пользы своей Родине принес куда больше, чем этот лощеный офицер, много больше.

– Да, это я. Адмирал может меня принять?

– Может, для начала приведете себя в порядок?

– Не думаю, что командующего интересует мой внешний вид. Гораздо важнее то, что я собираюсь ему поведать. Так что, адмирал меня примет?

Очередной взгляд, брошенный свысока, – еще бы, майор Генерального штаба и в таком непрезентабельном виде, да еще и занимается делом, недостойным настоящего офицера. Интересно, а этот надутый индюк вообще имеет представление о том, что здесь как бы идет война? Судя по его виду, сомнительно.

Как бы то ни было, но вскоре он уже был в каюте адмирала. Того принял его весьма благосклонно, но не сказать, что был рад этой встрече: с чем бы ни прибыл этот человек, он являлся укором для командующего объединенным флотом. Никакие ухищрения и разработанные операции не смогли принести того эффекта, как только одна тайная и великолепно проведенная, автором и инициатором которой целиком и полностью был именно этот человек.

– Майор Ямомото? – И этот туда же. Ну да, его понять можно. С другой стороны, плевать, главное – дело, а оно ждать не может.

– Так точно, ваше превосходительство.

– Вы с таким упорством добивались встречи, что у меня сложилось ощущение, будто вы подготовили очередную каверзу русским и вновь решили утереть нос японскому флоту.

– Ваше превосходительство, все мои действия направлены только на пользу Японии, у меня и в мыслях не было…

– Не обращайте внимания. Итак, я вас слушаю.

– Сначала ответьте на мой вопрос. Достаточно ли у вас сил для того, чтобы встретиться в открытом бою с русскими?

– Интересное начало. Макаров решил дать мне генеральное сражение, и вам удалось доподлинно это выяснить? – Внимательный и выжидательный взгляд в ответ на ироничный вопрос. Это все пыль. Конкретный вопрос требует конкретного ответа. Майор ждал. – Хорошо. Уже сегодня утром прибыла эскадра Камимуры, что обеспечивает мне подавляющее превосходство над русскими.

– Превосходно, – сразу же оживился разведчик. – Мною подготовлена очередная диверсия, благодаря которой русские окажутся в вашем распоряжении в открытом море и при удаче вне пределов действия береговых батарей. Дальше все будет зависеть от флота.

– А вот теперь поподробнее, – оживился адмирал. Этот человек уже доказал, что способен действовать нестандартно и с большой отдачей, просто отмахнуться от его слов было неразумно.

– Макаров – слишком деятельная натура и отсиживаться на внутреннем рейде не станет. На сегодняшний день у него отремонтированы почти все корабли. В ремонте осталось только несколько миноносцев, остальная эскадра готова к бою. Но он прекрасно понимает, что эскадру нужно сплавать, а это возможно достичь только практикой. Если не сегодня, то на днях он непременно выйдет в море для проведения маневров. Практика показывает, что он достаточно отдаляется от берега, а значит, если все правильно рассчитать, то можно вынудить его принять бой без поддержки с берега.

– И как я это смогу сделать? Дымы эскадры он обнаружит задолго до того, как мы сможем к нему приблизиться, а следовательно, опять отойдет под прикрытие батарей, а такой бой нам невыгоден.

– А вот об этом я уже позаботился. Во время стояния на внутреннем рейде на кораблях были проведены масштабные профилактические работы, так что выход эскадры в море состоится очень скоро – ведь механизмам нужно дать приработаться, проверить их. Так вот, мне удалось завербовать одного из инженеров и с его помощью организовать одну диверсию. Через четыре-пять часов после выхода эскадры в море на «Севастополе» выйдет из строя машина. Если броненосец даст полный ход, то и через пару часов. Окончательно хода он не потеряет, но будет способен дать не больше девяти-десяти узлов.

– Но ход все же останется?

– Да.

– Через сколько они сумеют устранить неисправность?

– Исправить можно будет только в порту, и очень нескоро, потребуется переборка механизмов. Но, если ими будет встречен, к примеру, отряд со старыми кораблями, не думаю, что Макаров откажется от возможности еще пощипать наш флот. Погоня за ними может еще немного отдалить его от крепости, а вы, используя преимущество в ходе, сможете отсечь ему пути отхода. Я не знаю, как вы поступите, может, то, что я говорю, полный бред, я ведь человек сухопутный, но думаю, вы сумеете в должной мере использовать эту информацию. В любом случае повторить подобное мне уже не удастся.

– Тут очень много факторов, которые могут оказать влияние на развитие событий. Самое главное – как узнать, когда именно выйдут русские в море. Макаров слишком непредсказуем и может организовать выход в течение нескольких часов.

– Не думаю, что все настолько страшно. О подобном выходе становится известно как минимум с вечера, а выход обычно планируется наутро, чтобы впереди был целый день. У вас найдется миноносец для еженощного дежурства в заливе Меланхэ?

– Разумеется.

– Ему передадут световым кодом сведения о выходе эскадры в море. Остальное будет зависеть от вас. В вашем распоряжении будет несколько часов.

– Хорошо. Надеюсь, что все это окажется правдой. – Говоря это, Того походил на хищника, долго поджидавшего свою добычу и наконец увидевшего ее, – сейчас этот опасный зверь уже изготовился к броску.

– И еще, ваше превосходительство. У Макарова в настоящий момент появилось еще девять миноносцев, и они сейчас активно готовятся к выходу, комплектуются экипажи, устанавливается вооружение. Эти корабли очень опасны, так как являются продукцией концерна «Росич». Я предполагаю, что они используют новые самодвижущиеся мины с большой дальностью. Об этом говорит то, что «Страшному» удалось подорвать наш крейсер на дистанции больше полутора десятков кабельтовых, а его бывший командир является тестем одного из учредителей концерна. Новые мины разрабатывались при поддержке концерна. Представители «Росича» очень сильно вкладываются в эту войну, вполне возможно, что они начали производить эти мины.

– Даже если их мины имеют дальность в двадцать кабельтовых, им нужно еще выйти на такую дистанцию, а это весьма затруднительно, а потом еще и попасть с такой-то дистанции.

– Но не невозможно. Вспомните бой при Лаотешане. Даже потеря всех девяти миноносцев в обмен на один наш броненосец неравнозначна.

– Хорошо, я буду иметь это в виду. Но миноносцы – это только миноносцы, они особой погоды не сделают, тем более днем. Что же касается того боя, то русские подготовили засаду, установили дымы, что позволило им приблизиться практически вплотную. В предстоящем же бою у них не будет преимущества заблаговременно подготовленной позиции. Опять же там не было той концентрации противоминной артиллерии, что будет у целой эскадры.

– Этот концерн слишком многим нам уже насолил, чтобы сбрасывать его со счетов. Никому доподлинно не известно, чем там у них занимаются в их НИИ во Владивостоке. Кстати, идея бронепоездов, которые доставили столько неприятностей под Цзиньчжоу, тоже исходит от его представителей.

– Если этот концерн так не дает вам покоя, отчего же тогда вы не занялись им вплотную?

– Мне не дали на то разрешения, более того – запретили отвлекаться в преддверии войны от основного задания, решили отложить и заняться после войны. Мои же доклады о том, что концерн оказывает влияние на ход боевых действий, не воспринимаются всерьез.

– Как я уже говорил, я приму меры. Остается еще один вопрос. Насколько точно то, что ваши агенты сделают то, о чем вы говорили? Это не может быть провокацией русских жандармов?

– Исключено. Дело в том, что это не мой агент.

– ?..

– Это революционер, а еще представитель польского националистического движения. Вы не поверите, но по планам революционных организаций Россия должна непременно проиграть в этой войне, чтобы в стране можно было сбросить самодержавие. Я вообще считаю, что мы допустили просчет, напав на русских так рано. Сначала нужно было устроить у них революцию, а потом уже действовать. Конечно, время было бы потеряно, но результат был бы куда более положительным.

– Вы сомневаетесь в нашей победе?

– У России очень большой потенциал, и одной только силой оружия Японии с ней не справиться. У нас лишь один шанс – быстрая победа, но, похоже, война затянется. Нашей армии не удалось отбросить противника к крепости, а это потерянное время и война на два фронта: все же Порт-Артур способен выставить около пятидесяти тысяч штыков, при этом они будут обороняться на подготовленных позициях, и нашей армии потребуется как минимум тройной перевес.

– И какой же выход вы видите из этой, как вы говорите, безвыходной ситуации?

– Я не говорил, что ситуация безвыходная. Я говорил, что одной только силой с русскими нам не справиться. Вот если в России начнутся революционные волнения, тогда у нас появляется шанс. Об этом я неоднократно заявлял, но меня не хотели слышать.

– И потому заслали на Квантун? – Ответом адмиралу было молчание. – Что ж, не стану вас задерживать. Помочь с возвратом на полуостров?

– Был бы признателен, если вы отправите меня и того поляка на каком-нибудь корабле в Японию. Меня отчего-то вызвали в Генеральный штаб.

– А для чего вам понадобился этот поляк?

– Это признак плохого тона – бросать того, кто сослужил тебе службу.

– По-моему, предавший свою родину не заслуживает ничего иного, как презрения, к тому же предавший раз, предаст второй.

– И вы абсолютно правы, ваше превосходительство, но дело в том, что я не хочу уподобляться таким личностям, а откажи я ему в помощи, я предал бы. Не имеет значения кого – мразь или достойного человека, – предательство есть предательство. Так как насчет отправки в Японию?

– Нет ничего проще. Сегодня как раз отправляется посыльное судно. До Токио не обещаю, но в Сасебо вы попадете.

– Благодарю.

– Эй, малец, сбегай к Семену, принеси табачку, – удобно устроившись на завалинке, вальяжно бросил матрос.

А что, раз уж Господь сподобил и прислал целую прорву юнг, отчего не погонять мальчишек? Конечно, они вроде как и не мальчишки уже, еще года три – и вполне призывного возраста будут, ну да он-то, чай, уже пять годков на флоте. Вот выйдет замирение – и прямая дорога домой, так как тута день за пять идет, им уже зачитали указ царя. Хотя про него и говорят, что он кровопийца, встречались матросу такие умники, но слово свое держит крепко.

Плюгавого вида парнишка в нерешительности замер, словно решая, выполнить распоряжение старшего товарища или отбрить его. Все они были юнгами – а как их еще записать, до призывного возраста, чай, еще не доросли, вот и появилось в Порт-Артуре их избыточное количество, а к нему как-никак матрос обращается, да еще и послуживший.

По прибытии ребята смотрели на моряков отряда, в который теперь входили и они, с восторгом. Тем более что в первый же вечер им показали синему о том, как происходил бой миноносников с японцами. А здесь все с миноносцев – что с того, что их не было в том бою, случались ведь и другие стычки. Эвон рассказывали, как командир их отряда на «Страшном» в одиночку на четверых японцев попер, – досталось ему славно, но и япошки умылись. Это не безответные рыбацкие шхуны топить. Поэтому просьбы старших товарищей ребята старались выполнить как можно быстрее и с нескрываемым удовольствием, воспринимая их чуть не как награду. Как же, старший товарищ к нему с просьбой обратился. Да он… Да мигом… Вот глазом не успеете…

Совсем скоро ребята стали замечать, что поручения становились все пустяшнее и пустяшнее, словно их держали не за младших товарищей, а за мальчишек из подворотни, которых можно вот так вот походя отослать за табачком, так как самому пройти пару десятков шагов вроде как и лень, и зазорно. А ведь прошло только два дня. Поэтому парни сговорились: если не по делу, то игнорировать такие просьбы. Чай, не баре.

– Дядь Антон, дак вон он, дядька Семен, сами-то чего не сходите? – наконец пожав плечами, ответил парнишка. Договориться договорились, но моряк-то и возрастом постарше, так что уважение он решил соблюсти.

– Я че, салага, спросил тебя, где Семен, или велел принести табаку? – построжавшим голосом и недовольно нахмурив брови, бросил матрос по имени Антон.

Малкин, акустик с «Росича», растерялся от того тона, которым заговорил старший. Оно понятно, сирота приютская, но почтение к старшим им внушалось строго-настрого, и не только в прежнем приюте, но и в Магадане. Чего это он так разозлился, вроде и не грубил ему, просьба пустяшная, а он эвон как взъярился?

– Осади, дядь Антон, – раздался голос со стороны, и, обернувшись на него, матрос увидел такого же юнгу, разве в плечах покрепче, но тоже малец. – Чего он, Васька?

– Дак табачку попросил принесть, – почувствовал небывалое облегчение Малкин при появлении друга.

– Попросил или велел? – нахмурился Вахрушев. Ох уж эти миноносники, ну чистые старшаки в приюте.

– Считай, что и велел.

– Сам сходит.

Матрос ошалело наблюдал за этим диалогом – он никак не ожидал такой наглости. Вот как появились эти юнги, так их все и гоняли и в хвост и в гриву, никому они и слова поперек не сказали, а тут поди ж ты, раздухарились. Ну, братушки, не обессудьте. Антон поднялся и, напыжившись, сделал первый шаг к парнишке, что поздоровее.

– Дядь Антон, осади, не то оба под арест пойдем, а ты еще и битым. Оно тебе надо? – все же постарался решить дело миром Сашка, вот только слова он для этого нашел не те. Ну никак это не могло остановить Антона, а вот подзадорить лишок – это пожалте, это сколько угодно.

Что произошло дальше, Антон так и не понял. Парнишка был не маленьким, да только и он жизнью битый. Вот не ожидал он, что его как кутенка ткнут носом в песок, едва он ухватит парнишку за отворот. Все же ребяток учили в приюте не только морской науке – постоять за себя тоже нужно уметь, а прошедший сквозь приютские реалии Вахрушев очень серьезно относился к этим занятиям: больно ему не понравилось ходить битым. Рассвирепевший матрос тут же оказался на ногах и ринулся на парня – теперь уже он не собирался просто преподать назидательный урок, теперь он хотел растоптать наглого мальчишку. Вот только что-то не заладилось сегодня. Сокрушительный удар прошел отчего-то мимо, не встретив лица противника там, где ему положено было быть, а его бок взорвался болью, высекающей слезы.

– Дядь Антон, осади, – уже угрожающе произнес Сашка, находясь в боевой стойке перед переломившимся пополам, роняющим тягучую слюну и стонущим матросом. Получить в печень – то еще удовольствие, а рука у Сашки тяжелая.

– Отставить!

Услышав этот голос, Сашка вздрогнул и тут же вытянулся по стойке «смирно». Ох, что сейчас будет. Это ж надо, дядька Федор. Ну все, теперь достанется так, что приходи кума любоваться.

– Вахрушев, что тут произошло?

– Господин унтер-офицер, дядька Антон…

– Матрос Зубаткин, – с некой ленцой перебил юнгу унтер.

– Так точно, матрос Зубаткин велел юнге Малкину принести ему табаку, а сам при этом ничем занят не был. Я и сказал ему, что он и сам может сходить.

– А потом, стало быть, сразу в морду, чтобы дошло лучше?

– Никак нет. Это он…

– Я видел другое.

– Так это потом, а поначалу он первый… – Голос парнишки все же дрогнул.

Вот стоит он навытяжку и правым себя считает, и не виноват он, что матрос на него полез в драку, и поди докажи. В голосе его уже были слышны практически рыдания, твердый ком наконец сковал горло так, что и ни слова из себя не выдавить, и дышать трудно. Обидно ведь.

– Иди на корабль, Вахрушев.

Сашка в ответ не смог произнести ни слова, только руку бросил к бескозырке и, резко развернувшись, размашистым шагом направился на «Росич». Это тут дядька Федор ни слова не сказал – не любил он при посторонних выговоры ребятам устраивать, ну если не допекут, да и то сдерживался. Вот вернется на корабль – тогда и аукнется юнге Вахрушеву. А за что? Разве он виноват? Обидно.

Федор осмотрелся. Ну да, не прошло происшествие незаметным, эвон матросы и унтеры подтянулись. Смотрят. Зубаткин уже справился с приступом боли, и на лице его аршинными буквами читается охватившее его возмущение – того и гляди, затянет: «Полундра, наших бьют!» Придется разъяснить. На «Росиче» он в обиду никого не даст, но ведь и на остальных кораблях мальцы, и ведь постоять за себя вполне могут, эдак и до мордобоя недолго, он себя для всех них за отца держал, а их – за деток. Не сподобил Господь детишками обзавестись: все время служба, море. Как отслужил до края, так на берегу и не смог найти себя, чуть до горькой во Владивостоке со скуки не скатился. Но нашлись люди добрые, предложили достойное занятие. Оно и край – куда там Владивостоку, – а скучать не приходилось. Бывало, и он прикладывался к мальцам, не без того, но то в науку, по-отцовски. А эти эвон что учудили.

– Мальчишки в уважении к старшим воспитаны. Вам как ероям во рты заглядывают, каждое ваше слово ловят. Они ить рвались сюда, за Расею-матушку постоять, вам помочь. А вы? Кажный из них поболе вашего знает и корабли енти по винтику разобрать сможет, потому как, вместо того чтобы бока отлеживать, учились и учились, боялись, что их на войну не возьмут. А кто из вас слышал, чтобы они знаниями своими похвалялись, – а ить вы против них неучи, это я вам точно говорю. Не слышали? И не услышите, потому как вы для них старшие товарищи. Я школы старой, под парусами взращенный, а потому скажу один раз. Если кто решит мальцов обидеть, лучше сам пусть утопится.

– Федор Панкратыч, ты нам, чай, угрожаешь? – глядя из-под нахмуренных бровей, проговорил дюжий унтер, коему по всему выходило уже пора и отслужить. Ага, это родная душа, тоже жизнь флоту положил.

– Ты, Артем Иваныч, за своих горой встанешь? Вижу, что встанешь, иначе и быть не может. Вот и я за своих деток никого не пожалею.

Обведя всех пристальным взглядом, Федор уже было обернулся, чтобы отправиться своим путем, но вдруг замер… Хрясь!!! Зубаткина снесло, словно бревном приложило, только ботинки мелькнули в воздухе. Ух. Полегчало. Ну а теперь можно и по делам. Моряки молча расступились, не стал заступать дороги и Иваныч. А что? Прав старик. Вот еще и от него на орехи… Хотя… Не, это, пожалуй, уже лишка будет. Эвон лежит не шелохнется. Как бы в госпиталь аспида не пришлось.

– Вахрушев, – унтер устало присел на тумбу.

– Я, господин унтер-офицер. – Парнишка вытянулся перед Федором в готовности выслушать приговор.

– Ить сколько раз говорено – к старшим нужно иметь уважение и почтение, а ты… Понятно, что он первым в бутылку полез, но ить ты сколь книг умных прочел, мог и поступиться малость – мозгов-то в твоей голове поболе будет, чем у него.

– Но он первый… – Опять этот комок, и вновь обида в голосе. Да что же это, ведь не малец уже. Да в приюте, когда старшаки изгалялись, и то не плакал, а тут…

– Знать, не те слова ты нашел, что он первым, значит… Думай наперед, а потом говори. Понял ли?

– П-понял, – едва выдавил из себя парнишка трясущимися губами.

– Ну а чтоб запомнил, возьми машку и погуляй по палубе да подумай над тем, что было.

– Есть! – Вот только чуть не рыдал, а вот уже и задор в глазах. Знать, не так уж он и не прав, хотя не прав, ну да вдругорядь умнее будет. А машка… Да завсегда… Да эт мы мигом… Эх, мальчишки.

Уже через пару минут все могли наблюдать, как парнишка, виновный в недавнем происшествии, усиленно орудет машкой, наводя чистоту на палубе. А и то верно – ветерок хоть и не сильный, а пылюку носит, отчего стоящие у стенки кораблики грязнятся. Непорядок. Чай, флот, а не какой дальний гарнизон. Опять же вот вроде унтер показал всем, что парень его прав, и что за своих ребят будет стоять до конца, ан не все так просто – видать, что-то ему все же не понравилось, стало быть, не до конца парень прав, а потому и разъясняет ему Панкратыч через руки, коли уж через голову не доходит.

За время вынужденного стояния на внутреннем рейде все корабли приведены в порядок. Сейчас уже заканчивали ремонт на последних четырех миноносцах. Эти кораблики вообще наловчились латать просто с поразительной быстротой – уж больно практика богатая. Тем кораблям, что не имели повреждений, проведена профилактика, перебраны механизмы. Машинисты и кочегары наводили порядок у себя – где не хватало мастерства, привлекали рабочих и местных и тех, что Макаров с собой привез, опять же концерновские в сторонке не отстаивались. Расчеты орудий целыми днями по́том исходили, чтобы как придет время, встать во всеоружии. Как говорится, нет худа без добра.

Но вот проход свободен, Того об этом уже осведомлен: вон как крейсеры отметились в ночном бою, надавав миноносцам по самое не горюй. Значит, дальше отсиживаться нет смысла, а вот проверить работу механизмов на разных оборотах, отработать слаженность действий эскадры – это откладывать в долгий ящик не след. Несмотря на долгое стояние, командиры кораблей и экипажи сноровки не растеряли, эскадра сумела покинуть внутренний рейд всего за два часа, что до прибытия Макарова считалось невозможным, а вот возможно.

Сосредоточившись всеми силами на внешнем рейде, русские корабли взяли курс на юг. Впереди разведка из «Новика» и «Боярина». Эти два крейсера оказались настоящими тружениками войны. На их счету было четыре перехваченных и отправленных на дно парохода с контрабандой или идущих под японским флагом и три миноносца. Они всегда первыми вступали в соприкосновение с противником, первыми рвались на пересечку японским миноносцам, будучи самыми быстроходными и легкокрылыми на эскадре, и вообще в море провели гораздо больше времени, чем любой другой корабль, разве только миноносцам уступали, но не так чтобы и много. Вот кому пошло на пользу стояние в порту: больно уж доставалось их механизмам.

По флангам идут по два крейсера и четыре миноносца. Справа «Баян» и «Аскольд», слева «Паллада» и «Диана». Броненосный отряд вытянулся в кильватер, но это только до поры: вот отдалятся и начнут маневрировать. Макаров квартирует на «Аскольде», но флаг свой держит на «Петропавловске» – что поделаешь, согласно всем существующим наставлениям, командующий должен быть на самом защищенном корабле. Правда, таковым был вообще-то «Цесаревич», но нынешний флагман больше подходил на эту роль, так как приспособлен под нужды адмирала и его штаба, но в любом случае броня весьма серьезная. Впрочем, сам Степан Осипович придерживался иного мнения, предпочитая крейсеры и полагая именно их главной силой в современной войне. Но случись бой – с крейсера не больно-то и покомандуешь броненосным отрядом, опять же со стороны тяжело оценить обстановку, для этого нужно быть в гуще событий.

Ан нет, не так уж и отдалились. Вот броненосцы начинают маневрировать, приступив к перестроению в две кильватерные колонны. Вот «Пересвет» отходит от основного отряда и спешит присоединиться к крейсерам на правом фланге, имитируя усиление отряда, туда же спешат и другие два крейсера. Миноносцы оттягиваются немного в сторону, чтобы не путаться под ногами в предстоящей схватке крейсеров, но не больно-то и далеко отбегают, готовые поддержать старших братьев, случись в этом нужда.

Маневры сменяют один другой в нескончаемой череде. Корабли поначалу перестраиваются неуклюже, но несколько повторений все же приносят плоды, и их действия становятся более слаженными и выверенными. Это продолжается около двух часов – за это время эскадра успевает отдалиться от крепости примерно на двенадцать миль. Видимость хорошая, противник о своем появлении возвестит дымами задолго до того, как появится на горизонте, а потому особых опасений нет.

Вдруг выдвинувшиеся в восточном направлении «Новик» и «Боярин» – именно оттуда стоило ожидать появления Того – дружно рванули по направлению к острову Кэп. Антон расположился на гребне Тигрового полуострова, где Звонаревым был оборудован практически стационарный пост наблюдения, – дальномера не было, но зато был телефонный аппарат, навес, дающий тенек и спасающий от палящих лучей солнца, ну и при себе имелась весьма приличная оптика. А что? Это другим нужно потеть и приводить свои кораблики в норму, у него все уже давно отработано и налажено, а экипаж хорошо сплаван. Так что в свободное время можно и понаблюдать за маневрами. Далековато, но ничего.

Что бы это значило? Куда рванули эти два штатных разведчика эскадры? Как ни всматривался в том направлении Антон, ничего предосудительного не обнаружил. Возможно, мешал остров, который маячил практически на пределе видимости, тут и оптика слабо помогала. Обозначился Того? Тогда отчего через некоторое время в том же направлении двинулась и остальная эскадра, а «Баян» и «Аскольд» в сопровождении четырех миноносцев, увеличив ход, вообще ушли в отрыв, следуя за уже скрывшимися за береговой линией легкими крейсерами? Что вообще происходит? Может, опять какой-то маневр отрабатывают?

– Степан Осипович, с «Новика» передают, что со стороны острова Кэп наблюдают множественные дымы. Уж не Того ли припожаловал, – подошел с докладом пребывающий в легком возбуждении Молас.

Нет, это не страх и не испуг, но кто останется спокойным, коли вот совсем скоро может случиться сражение? С другой стороны, опасность не столь уж и велика, Порт-Артур – вот он, в пределах видимости, и всегда можно отойти под защиту береговых батарей, как это уже не раз было, а в последнее время вообще удалось достигнуть такого взаимодействия артиллеристов и эскадры, о котором в начале войны и мечтать не приходилось. Того нужно иметь совсем уж немыслимое превосходство в ходе, чтобы суметь отрезать эскадре пути отхода.

– Михаил Павлович, прикажите «Новику» и «Боярину» выдвинуться в направлении дымов и выяснить их характер.

– Слушаюсь.

Вскоре от убывших «Новика» и «Боярина» по радио поступил доклад о том, что в море обнаружены японские корабли, которые начали спешно отворачивать при виде русских крейсеров. Еще через некоторое время поступило уточнение, что, судя по всему, это отряд адмирала Катаоки, в состав которого входили самые старые корабли и броненосец «Чин-Иен», который отчего-то относился к эскадренным, хотя на деле мог являться только броненосцем береговой обороны. Одним словом, отживший в принципе свое старик. Едва получив эту информацию, Макаров тут же сделал стойку. Вроде неплохая вырисовывается ситуация пощипать Того.

Старички неспособны дать достаточно большой ход, а если их еще и замедлить, то они могут оказаться законной добычей. Первый выход, и такая удача. Возможно, Того так и не понял, что проход открыт, потому и отправил этот отряд на блокирующую линию. А может, что-то другое? Вряд ли. Даже если японцы и появятся, эскадра все одно успеет уйти. Будь условия видимости плохими, то на внезапность рассчитывать еще можно было, но погода солнечная. Нет, ловушки опасаться вроде не стоит.

– Немедленно передать Реценштейну: «Аскольду», «Баяну», «Новику» и «Боярину» выдвинуться на перехват японцев, забрав отряд миноносцев Елисеева. Сковать действия противника до подхода основной эскадры.

– Слушаюсь. – Молас теперь не в легком возбуждении, а подобно Макарову уже сделал стойку: ему также не терпелось вступить в бой.

Эскадра движется с вполне себе приличной скоростью, даже уступающие в ходе новейшим броненосцам «Петропавловск», «Полтава» и «Севастополь» весьма уверенно держат ход в пятнадцать узлов. Все же нет худа без добра – благодаря долгому стоянию теперь полный эскадренный ход вырос на пару узлов, а если поднапрячься, то и еще пол-узла можно накинуть. Вот если бы… Нет. Не тот сейчас расклад, чтобы трех старичков оставить у стенки. Ход у них, конечно, слабый, но зато с артиллерией и броней все в порядке. Если бы Того ограничился только своими броненосцами, то после той засады можно было бы поступить и так, а тогда у Макарова был бы запас в ходе в один или полтора узла. Но все дело в том, что у японского адмирала были еще и броненосные крейсеры, которые он мог вполне поставить в линию, а с ними имел преимущество и в вымпелах, и в артиллерии, даже с учетом всех русских эскадренных броненосцев.

Наконец ясно обозначились дымы японского отряда. Русские крейсеры уже соединились, и до слуха донеслась начавшаяся канонада. Реценштейн продолжает идти полным ходом, с тем чтобы обойти голову противника и начать отсекать пути отхода. Нет, остановить их не получится, но вот задержать, заставить маневрировать и терять драгоценное время – это вполне возможно. Реценштейн, после того как его отозвали в Артур, вполне прилично зарекомендовал себя – как видно, от водобоязни излечился полностью. А может, все дело в том, что тут он не должен был принимать самостоятельных решений – лишь четко выполнять поставленную задачу.

Если оставить старичков и, увеличив ход, поспешить к месту схватки? Да, пожалуй, именно так и стоит поступить: все же узла три прибавится. Да и самому стоит перебраться – а хоть на «Цесаревич», – раз уж все так радеют о том, чтобы командующий был за крепкой броней.

– Михаил Павлович, – окликнул Макаров начальника штаба.

Антон продолжал наблюдать за происходящим, напрочь прикипев к биноклю, словно там ситуация развивалась как в драйвовом боевике. На самом деле все текло неспешно, и с такого расстояния вообще казалось, что ничего не происходит и корабли замерли на одном месте, однако приближение оптики позволяло заметить, что корабли несут буруны, а стало быть, на месте стоять никак не могут. Эскадра двигалась, практически незаметно смещаясь на восток.

Наконец ему удалось рассмотреть и дымы японских кораблей: выполняя разворот, они вышли с траверза острова, и хотя самих кораблей не было видно, дымы можно было видеть довольно отчетливо. Четыре быстроходных русских крейсера забирали значительно мористее, это говорило о том, что они намерены обойти корабли противника, чтобы задержать их до подхода основных сил Макарова.

Что это? Беспечность Того, который не придал значения ночному происшествию, в котором так активно засветились «Новик» и «Боярин»? Или японцы так и не поняли, что в бою принимали участие крейсеры, и приняли их за канонерки? Сомнительно, очень сомнительно.

Но почему тогда японцы направили сюда отряд из старых кораблей? Этого, конечно, вполне достаточно для службы на блокирующей линии, если проход все еще заперт – в конце концов прибывший транспорт можно перенаправить и в Дальний, – но глупо, если им известно о свободном проходе. В том, что был обнаружен отряд из тихоходных старых кораблей, Антон не сомневался, иначе не имело смысла отправляться в погоню на броненосцах, да еще тянуть с собой и те, что имели скорость на два-три узла меньше. Хотя нет, вон «Севастополь» вываливается из строя – не иначе как Макаров отправил старичков в крепость. Почему тогда «Петропавловск» и «Полтава» идут прежним курсом?

А может, Макарова просто заманивают в ловушку? Интересно, а как Того собирается подобраться к русским при такой ясной погоде? Его однозначно обнаружат заблаговременно, и русские всегда успеют уйти под защиту береговых батарей.

Продолжая наблюдать за русской эскадрой, Антон заметил, что «Пересвет» опасно приближается к «Севастополю»: уж не таранил ли он его?

Вот и удобный момент для японской атаки. Едва подумав об этом, Антон начал обозревать горизонт. Вот оно! Не поминай лихо, пока оно тихо. С юга показались дымы. Он, скорее всего, заметил бы их и раньше, если бы столь пристально не наблюдал за эволюциями эскадры, но и сейчас далеко не поздно.

– Соедините меня с «Два ноля один, два один один», пожалуйста, – бросил он в трубку, как только обнаружил приближающиеся дымы.

– «Два один один» занят. Подождете на линии?

– Да, я жду.

Телефонной связью сейчас были обеспечены все службы, имелась она и в минной гавани, и в акватории порта, где базировались «Росичи». Правда, обосновано это было не ими, а тем, что завод выполнял множество военных заказов: миноносцы вообще старались не светить. Связь – это все или почти все. Поэтому помимо внутриконцерновской связи имелась и вот такая, с выходом на гарнизонный коммутатор, откуда можно было связаться с остальными службами.

– Вы еще на линии?

– Да.

– Соединяю.

– «Два один один», прапорщик Кладов, слушаю, – через непродолжительное время щелчков и шорохов послышалось в трубке. До гудков тут еще не додумались, ну да всему свое время.

– Прапорщик Песчанин, нахожусь на вершине Тигрового полуострова, наблюдаю множественные дымы, приближающиеся с юга. Необходимо срочно сообщить об этом адмиралу Макарову.

– Господин прапорщик, я не обязан ничего сообщать по первому требованию, есть определенный порядок и лица, уполномоченные давать подобные распоряжения.

– Да пока я буду обзванивать инстанции, время будет упущено, эскадра продолжает отдаляться на восток и может быть отрезана.

– Не надо так нервничать. Информация о возможном приближении противника уже принята и в настоящий момент передается телеграфистом его превосходительству. И в отличие от вашей самодеятельности она поступила, как и положено, по инстанции. Вы в какой должности?

– Какое это имеет значение?

– А такое. Занимайтесь, пожалуйста, своими прямыми обязанностями. – Вновь треск и шорохи – поди пойми, положили трубку или ждут, что он ответит.

Антон с маху бросил трубку на рычаг и едва сдержался, чтобы не заматериться. Но, немного подумав, махнул на все рукой. В конце концов, этот Кладов прав – каждый должен заниматься своим делом. Вот он вольный стрелок, хочет – наблюдает за морем, хочет – нет, хочет – целый час пялится на русскую эскадру, а хочет – высматривает супостата. Тем не менее есть наблюдательные посты, которые несут службу, направленную именно на своевременное обнаружение противника, и они заметили его вовремя и доложили, как и положено, по команде. С другой стороны, и себя дураком он не считал – ну перебдел, ничего страшного, хуже, если все и всегда будут надеяться на то, что есть кому заниматься теми или иными вопросами. Всегда есть место случайности, а на войне и подавно. Элементарно могло повредить линию – и с наблюдательного поста не смогли бы передать информацию, на другом матрос замечтался о своей суженой или о какой Фроське, что ночью непременно ждет его к себе в гости, а на третьем у наблюдателя попросту раскалывается голова с похмелья… Кстати, что там происходит?

Вновь бинокль у глаз – и эскадра рывком приблизилась к нему. Ага, все корабли разворачиваются, но вот «Севастополь» что-то уж больно вяло себя ведет. Нет, понятно, что расстояние велико и отсюда вообще все корабли кажутся до крайности медлительными, даже крейсеры и миноносцы, но этот броненосец все одно выпадает из общей картины на фоне перемещающихся собратьев. Что случилось? Ох, не к добру он все время сегодня задается этим вопросом – эвон накаркал, похоже, Того припожаловал. Но все же что-то случилось. Вновь взгляд на юг. Вот и корабли начали обозначаться, и идут не к Артуру, а скорее к острову Кэп, но точно этого не определить. А чего, собственно, определять? Ясно, что они имеют связь со своим отрядом, и им известно, где находится противник, а также его состав, так что к крепости им идти без надобности – движутся прямиком на перехват. Ох, что-то будет?

Вот они!!! Наконец-то!!! БАНЗАЙ!!! Долго же он ждал этой встречи, а уж о такой, при явном преимуществе, и мечтать не мог. Что же, Степан Осипович, вот и пришла пора нам сойтись, как и подобает двум самураям, лицом к лицу. Устал уже за вами бегать. Ну да ничего, немного уже осталось.

Хейхатиро Того вскинул бинокль к глазам и обозрел противника. Идут в кильватере, стараясь сбить как можно более плотный строй. Хотя идут – это слишком громко сказано: ход едва ли восемь-девять узлов, скорее ползут. Головным – «Петропавловск», «Севастополь» в середине строя. Понятно, корабль, имеющий неисправность, поставили в центр, так чтобы при случае он не потерялся. Опять же поди определи, кто именно является причиной столь медленного хода, – все же не в хвосте идет.

А вот мы вас удивим, Степан Осипович. Что с того, что это сразу укажет на информированность японского командования? Если бы речь шла о подданных Страны восходящего солнца, то, возможно, имело бы смысл немного потянуть и представить ситуацию как выявленную в процессе боя. Но здесь приходилось говорить о русском же подданном, к тому же использованном только один раз, на повторные его услуги можно не рассчитывать, о чем говорил майор Ямомото, а значит, и думать о нем нечего. Тем более что он уже на пути в Японию.

Японцы тоже идут в кильватерную колонну и изготовились к бою. Но что это, русские отворачивают к берегу, выполняя маневр все вдруг? Но там нет береговых батарей, зачем так рано отворачивать? И потом, двигайся они прежним курсом – быстрее бы достигли прикрытия со стороны крепостной артиллерии. Опять же там мели, это же не крейсеры, и уж тем более не миноносцы. Если хоть один корабль сядет на мель, он обречен. Может, эскадрой командует не Макаров? Кто же объяснит, что происходит?

С востока подходит адмирал Катаока, теперь он в сравнении с русскими прямо-таки скороход, а потому, скорее всего, выйдет на дистанцию открытия огня немногим позже основной эскадры. Что же, сейчас концентрация артиллерии важна, как никогда, даже если русским и удастся вырваться, то необходимо повредить как можно большее количество их кораблей, повредить настолько серьезно, чтобы в ближайшие пару месяцев даже крейсеры не могли высунуть своего носа из гавани. Но что же задумал Макаров, или кто там вместо него? Зачем он отвернул к берегу?

Теперь уже понятно, что эскадра не просто шла к Артуру: она неизменно смещалась в сторону побережья, а как только противник достаточно приблизился, резко отвернула к нему, практически оказавшись к основному отряду преследователей кормой. Нет, угол хотя и крутой, но позволит задействовать весь главный калибр. Но зачем? Да вот же зачем!

– Симамура, отдайте приказ увеличить ход до самого полного, выжмите из машин все, на что они способны. – Когда адмирал отдавал приказ, на его лице явственно читалась досада.

Если все пойдет так, как предполагает Макаров, то, возможно, ему удастся-таки прорваться. Остаются еще мели? Но с недавнего времени русские показали, что прекрасно ориентируются в прибрежной полосе. Нельзя рассчитывать на удачу. Сейчас главное – скорость, скорость и только скорость. Но Того уже понимал, что ему никак не успеть.

– Степан Осипович, я все же считаю это слишком рискованным. Вы настолько доверяете этим картам? – Молас с сомнением смотрел на адмирала. Понятно, что приказ он выполнил, и сейчас эскадра по распоряжению командующего движется к берегу, но сомнения остались.

– Наши миноносники пользовали эти карты не раз и не два. Как показывает практика, они вполне точны. Что касается нашего отворота… А вы видите иной выход?

– Ну, выходов у нас не так много. По мне, так необходимо двигаться кратчайшим путем под защиту наших батарей. Разумеется, нам достанется, но и мы не останемся в долгу, так что и Того умоется. Тем более что, если мы двинемся вдоль мелководья, то боя на параллельных курсах нам все одно не избежать, и длиться он будет дольше.

– Вы действительно считаете, что Того будет вести бой на параллельных курсах? Михаил Павлович, не разочаровывайте меня.

– Он, разумеется, постарается нас отсечь, но если упорно двигаться вперед…

– …То японцы перетопят нас по очереди. Вы ведь знакомы с моей работой. Он просто применит кроссинг над «Т», сосредоточит огонь всей артиллерии на одном корабле и будет бить в него, пока не добьется либо его выхода из боя, чтобы заняться позже или оставить на растерзание старичкам, либо потопления. Я бы пошел на такое даже при преимуществе хода в один-два узла, а у него таковое почти вдвое против нашего. Дай только бог нам успеть приблизиться достаточно к берегу, чтобы Того из опасения мелей не решился на подобный маневр.

Все произошло как-то неожиданно. Не успели сигнальщики поднять флаги с приказом «Севастополю» и «Полтаве» возвращаться в Артур, как первый вдруг вывалился из строя, при этом начав заметно терять ход. Опытный командир Эссен сразу сообразил, что его может таранить идущий следом «Пересвет», а потому, как только машина стала, приказал отвернуть в сторону, вывалиться из строя и поднять сигнал «Потерял ход». Командир «Пересвета» поначалу не понял, что происходит, а потому начал было повторять маневр, но, сориентировавшись, попытался отвернуть и, видя, что броненосец продолжает приближаться, так как отвернуть явно не получается, приказал машинам дать задний ход. Скорость удалось погасить максимально, но таран все же с гулким грохотом врезался в корму «Севастополя», круша сталь корпуса и впуская в отсеки забортную воду.

Как следовало из доклада Эссена, вышла из строя одна машина, то есть совсем вышла, необходим был длительный ремонт, причина устанавливается. «Пересвет» также получил незначительные повреждения – во всяком случае, в носовом отсеке обозначилась течь. Ремонт, конечно, необходим, но ничего критичного, вполне боеспособная единица. Винить командира таранившего корабля было не в чем – тот в принципе действовал весьма умело и хладнокровно, но погасить скорость и отвернуть в сторону махину в четырнадцать тысяч тонн – это не на миноносце пируэты выписывать.

Макаров хотел было повторить приказ о возвращении двух броненосцев, с остальным разбираться предстояло позже, но тут поступила радиограмма из Артура о появлении на горизонте множественных дымов. Складывалось полное ощущение, что Того подготовил ловушку, вот только русские корабли не успели достаточно отдалиться. Впрочем, они и не успели бы: Того не имел возможности подкрасться и отрезать русскую эскадру от крепости, если только… Если только ему не было известно о возможных неисправностях. Но тогда они могли быть и на других кораблях. А может, случайность? Очень может быть, но как-то уж слишком все одно к одному.

Едва Макаров осознал обстановку, тут же были отозваны крейсеры, а эскадра легла на курс к Артуру, только шла она курсом постоянного смещения к берегу, чему были все удивлены, но все же безропотно выполнили приказ. В построении изменений не было, разве только «Севастополь» и «Полтава» поменялись местами.

Японцы открыли огонь с дистанции в семьдесят кабельтовых, русские ответили. Но эффективной эту дуэль пока назвать было нельзя. Выдерживая максимальный темп стрельбы, японцы ни на минуту не снижали хода, стремясь успеть отрезать русских от берега. Но вскоре стало очевидным, что, несмотря на почти двукратное преимущество в скорости, Того все же не успевает, дальнейшее сокращение дистанции могло привести только к тому, что русские получат преимущество для своих бронебойных снарядов, а потому Того был вынужден отвернуть, выходя на параллельный курс, и снизить скорость. Русские вновь сделали поворот и теперь шли вдоль берега в кильватерной колонне, так что оставалось только вести бой на параллельных курсах. Все. Максимум, что теперь японцу было доступно в этой ситуации, – это просто сосредоточить огонь сразу нескольких кораблей на двух русских. Так, например, броненосцы тут же выбрали флагман, а крейсеры Камимуры – «Севастополь», который, кстати сказать, уже немного просел на корму: все же столкновение для него не прошло незаметным.

Практически одновременно с основными силами на дистанцию открытия огня вышел и отряд адмирала Катаоки, между ним и крейсерами завязалась жаркая перестрелка. Однако осознавая, что силы слишком неравны и выход только в том, чтобы навязывать противнику свою тактику боя, Реценштейн отправил миноносцы к броненосцам, где они, приняв значительно ближе к берегу, сопровождали гигантов, а сам, увеличив ход, начал кружить над Катаокой и Дэвой, используя свое преимущество в ходе, сведя таким образом превосходство японцев в артиллерии и водоизмещении практически на нет.

– Степан Осипович, пора перебираться в боевую рубку, – когда первый снаряд упал неподалеку от броненосца, обратился к Макарову Молас. Он, как и весь штаб, находился на мостике вместе с командующим.

– Там я не смогу в достаточной мере наблюдать за сражением – в бойницы не больно-то и посмотришь, а мне нужно видеть общую картину. И потом – мой штаб, командование броненосцем… Будет слишком тесно.

– Ваше превосходительство, это по меньшей мере неразумно, – не сдавался Молас, поддержанный загомонившими офицерами. – Никто не сомневается в вашей храбрости и стойкости, но вы нужны флоту живым и здоровым. Если рубка не способна вместить весь штаб, что же, так тому и быть, штаб останется на палубе, но уж вам-то место там найдется. – Вот теперь ни намека на увещевание – в словах начальника штаба слышались уже требовательные нотки.

Макаров, надувшись как сыч, оглядел всех окружающих и зацепился за стоящего в сторонке матроса. Сигнальщик смотрел на адмирала таким взглядом, что он пробирал, казалось, до самых потаенных глубин души. Были в нем и боль, и мольба, и недоумение, и укор – целая гамма чувств. А еще в фигуре матроса проскальзывало нечто такое, по чему можно было сделать вывод, что вот сейчас он наплюет на все уставы и субординацию, сграбастает в охапку строптивого адмирала и уволочет под защиту брони.

Неизвестно, что послужило принятому решению – вид ли матроса, готового пойти на преступление, чтобы оградить от опасности любимого адмирала, увещевания ли офицеров или просто возобладал здравый смысл, – но Макаров все же развернулся и с недовольным выражением на лице направился в рубку.

Помещение встретило его сумраком, который разгонялся включенным освещением, и было душно, но, оказавшись под защитой брони, многие облегченно вздохнули. Сразу и не поймешь – то ли оттого, что почувствовали себя в безопасности, то ли потому что адмирал перестал дурачиться и больше не подвергает себя ненужной опасности. Для командования броненосцем здесь было довольно просторно, но с появлением адмирала с его штабом стало куда теснее.

Не останавливаясь, Макаров тут же прошел к смотровым щелям. Впрочем, щелями их назвать было трудно – скорее узкие окошки, через которые в рубку мог ворваться целый рой осколков. Но здесь эта проблема была решена: присутствовали рамки с остеклением в несколько слоев, идея, подсмотренная на бронепоездах, имелись и запасные стеклопакеты, которыми легко было заменить поврежденную часть. Стоит заметить, что стекло было заметно толще такого же на бронепоездах, а потому, в отличие от них, вполне могло погасить и энергию винтовочной пули, выпущенной в упор, а еще оно коренным образом отличались от прототипа, так как между слоями был проложен целлулоид, что значительно увеличивало прочность. К слову сказать, на бронепоездах тоже уже ввели это новшество.

Бинокль к глазам – и вот корабли противника вновь приблизились. Обзор куда скромнее, чем на мостике, но в принципе ничего страшного, вполне приемлемо. Палуба мелко вздрогнула, послышалось сдвоенное рявканье носовых двенадцатидюймовых орудий. Макаров следил за «Микасой». Один из снарядов упал рядом с бортом, второй разорвался на палубе.

Все же его нахождение здесь в качестве командующего во многом пошло на пользу эскадре. Сегодня при проведении маневров корабли, конечно, не показали безупречной слаженности, но если сравнивать с тем, что было вначале, изменения все же разительны. Причем если еще сегодня поначалу было множество огрехов, то в боевой обстановке все происходило весьма неплохо, хотя адмирал ожидал как раз обратного. Опять же выучка личного состава радовала. Может, здесь причина крылась в новых дальномерах, поставленных концерном, а может, все же в самих артиллерийских офицерах и комендорах, а скорее всего – в совокупности всего этого. И стрельба была на диво удачной: вон «Микасу» со второго залпа накрыли, и не просто, а добились попадания.

Ага, вот еще кто-то попал в японского флагмана. Кто это так отличился? Ничего не видно из этой тесной рубки. Ладно, глупостей на сегодня достаточно. Каждый должен заниматься своим делом: командующий – командовать эскадрой, командир – кораблем, наводчик – наводить орудие и стрелять, пожарные расчеты – с риском для жизни тушить пожары, кочегары – изнывая от нестерпимого жара и неизвестности, обслуживать котлы. А вместе они составляют единый огромный механизм.

– Что он делает?

– Разве не видно – тянет к берегу, чтобы Того не отрезал ему путь отступления к крепости, – сквозь зубы бросает Антон в ответ на возглас Науменко.

Как только стало известно о том, что появилась японская эскадра, Петр Афанасьевич тут же поспешил на наблюдательный пункт. Да, есть у них свой, и вполне оборудованный, пусть все обзавидуются. Вот только разворачивающееся действо не сказать что хоть чуть его радовало.

– Чего же они тянутся, как беременные?

– Возможно, у «Севастополя» какие-то неполадки. Еще перед появлением Того он вывалился из строя и заметно снизил скорость, а еще мне показалось, что его таранил «Пересвет». Может, ошибаюсь – далеко все же.

– Ах, как не вовремя. У Того сейчас преимущество в ходе раза в два. Да-да, никак не меньше. Это очень плохо. Теперь он полностью диктует условия схватки.

– Ну, судя по маневру Макарова, не так чтобы и полностью… – Антон заметил, что русская эскадра вблизи берега начала ложиться на параллельный ему курс.

– Да, таким образом Степан Осипович не позволит отрезать себя от крепости, – наконец поняв смысл маневра, согласился Науменко, но тут же сам себя опроверг: – Вот только боюсь, что это ошибка. Того будет вынужден идти параллельным курсом, но, скорее всего, выдвинется вперед, нависая над головой нашего строя и сосредоточив огонь всей артиллерии на головных кораблях. При этом он не станет слишком приближаться, потому что тогда огребет по полной от наших бронебойных снарядов.

Все произошло именно так, как и сказал Науменко. Того разделил свои силы на два отряда – первый из броненосцев слегка вырвался вперед и как бы поставил «Петропавловск» в центр, второй, также продвинувшись, поставил в центр «Севастополь». Конечно, корабли Камимуры проигрывали в броне и в калибре, но пять крейсеров, двадцать восьмидюймовых орудий – это вам не баран чихнул. Вот так и вышло, что огонь практически всех орудий сосредоточился на «Петропавловске» и «Севастополе», которые то и дело окутывались черными клубами дыма – как от пожаров, так и от разрывов японских снарядов, начиненных шимозой. Японцы старались сохранять приличную дистанцию – порядка пятидесяти – пятидесяти пяти кабельтовых, что было приемлемо для их фугасных снарядов и не так чтобы хорошо для русских, но, несмотря на это, было заметно, что огребают они куда чаще, чем русские. Все же Макарову удалось поднять боевую подготовку на качественно новый уровень.

В арьергарде вовсю шла рубка между крейсерами и наседающими на них японцами. Хотя кто на кого там наседал, было совершенно непонятно. Складывалось полное ощущение, что, несмотря на наличие у японцев большего количества вымпелов, доминируют в море все же русские. Рейценштейн вел свой отряд, время от времени применяя маневры, чтобы выйти из-под огня, но чаще сам атаковал с разных сторон, всегда нависая над строем японцев. Впрочем, он старался не наглеть и все же по возможности обходить «Чин-Иен»: его калибр внушал уважение.

А вот русским броненосцам доставалось изрядно. На «Севастополе» уже не действовала кормовая башня главного калибра, из среднего – действовали только два шестидюймовых орудия. Японцы пока оставили его в покое, перенеся огонь на идущую концевым «Победу», для чего отряд крейсеров немного отстал, образовав в строю разрыв с броненосцами, но, как видно, это обстоятельство ничуть не смущало ни Того, ни Камимуру. Тем более что на русском броненосце уже начался пожар.

Наблюдающий за этой картиной избиения Науменко вдруг вскинулся, решительным видом осмотрел офицеров, а сюда успели сбежаться почти все из его отряда, и что-то Антону в нем не понравилось.

– Петр Афанасьевич, разрешите два слова тет-а-тет?

– Извольте, – раздраженно бросил тесть, явно недовольный этим вмешательством.

– Что вы собираетесь делать? – когда они отошли в сторону, тихо спросил Антон.

– Уж не наблюдать за этим – точно.

– Петр Афанасьевич, смею напомнить, что Степан Осипович отдал нашему отряду приказ, согласно которому нам надлежит изготовить корабли к походу и выдвинуться в рейд.

– О каком рейде вы говорите! Вы что, не видите, что происходит? Мы должны немедленно вмешаться. Мы можем оказаться той самой гирькой, которая склонит чашу весов в нашу сторону.

– Возможно, и даже скорее всего, так и будет. Но вот только мы можем стать и той самой гирькой, которая может склонить в нашу пользу чашу не одного боя, а всей войны. Даже если мы сейчас вмешаемся, кстати, нарушив приказ командующего, мы сможем только отогнать японцев, может, потопим пару броненосцев – и это все. Однако при этом сами понесем потери, весьма ощутимые потери, и наверняка все корабли будут иметь серьезные повреждения. Итак, мы победили, пара броненосцев, вряд ли больше, я это еще и приукрашиваю, на дне, наша избитая эскадра, а она уже сильно избита, в порту, у нас нет ни больших кораблей, ни малых. Все, море полностью во власти японцев, и они станут делать все, что им заблагорассудится. Когда наша эскадра сможет выйти в море, и сможет ли?

– То есть вот так просто смотреть, как наших товарищей избивают, и ничего не делать?

– Кто сказал, что просто стоять? Не стоять, но и не лезть очертя голову в схватку. Нужно срочно форсировать подготовку нашего отряда к рейду, благо практически все уже готово, чтобы уже сегодня вечером выйти в море. Как бы нашим ни досталось, достанется и японцам, а значит, им прямая дорога на ремонт: не всем, но части кораблей потребуется починка в условиях оборудованного порта. Мы выйдем на свободную охоту – кто сможет нам запретить поквитаться с японцами? Вот только при этом мы имеем все шансы для того, чтобы отправить на дно все корабли, оказавшиеся в море. Все до единого, вместе с броненосными крейсерами. Сражение не закончится, оно будет иметь вторую фазу, и поражение теперь уже потерпит Япония. После этого мы продолжим охоту на японские транспорты. Мы имеем уникальную возможность, ворвавшись в посудную лавку, побить к чертям собачьим всю посуду, а вместо этого вы хотите ограничиться одним чайным сервизом. Да, убыточно, но это не разорит владельца.

– А если Степан Осипович… Если Макаров погибнет?

– Тогда тем паче необходимо как можно скорее покинуть порт, пока его приказа не отменил новый командующий.

– Это только отговорка – я буду обязан получить подтверждение приказа.

– Вы только что хотели его нарушить. Так какая разница, победителей не судят. Если нам удастся накрыть эскадру, мы будем на коне. И самое главное – нам потребуется как минимум полчаса на то, чтобы развести пары, еще столько же – чтобы выйти на рубеж атаки. За это время эскадра уже успеет войти под защиту береговых батарей.

– Господа, – через несколько минут раздумий обратился Науменко к офицерам. – Всем возвращаться на корабли и готовиться к выходу. Отряд сегодня вечером выходит в море. Все. За дело.

Песчанин опять предпочел остаться и понаблюдать за тем, что будет происходить дальше. А дальше все становилось интереснее и интереснее. Уже на подходе к границе секторов обстрела береговых батарей японские миноносцы забежали вперед с явным расчетом атаковать российскую эскадру с носового курса. Атака имела шансы на успех, тем более что на флагмане Макарова сейчас мало что могли рассмотреть, так как его изрядно заволокло дымом из-за начавшегося пожара. Это не говоря о том, что, несмотря на то что броненосец уверенно держал ход, хотя и имел незначительный крен на левый борт, не потерял управления, его артиллерия практически молчала. Все еще могло вести огонь только одно двенадцатидюймовое орудие и несколько более мелких по левому борту. Одним словом, корабль сильно походил на борова, получившего множество ран, истекающего кровью, уже не способного наброситься на врага, хотя до полного упадка ему было еще далеко. Того уже давно перенес огонь на идущего следом «Цесаревича», и тот сейчас огребал и за себя, и за того парня.

Однако русские миноносники и не думали молча наблюдать за этим безобразием, тут же увеличив ход и выдвигаясь перед своими кораблями. Уж кто-кто, а они знали цену слаженной атаке миноносцев. В схватившиеся друг с другом миноносцы начали было стрелять береговые батареи, в виду которых это и происходило, но совсем скоро решили бросить это занятие, так как попасть в своих вероятность была весьма высока, а совсем уж подавляющего преимущества японцы не имели. Потом от прохода по направлению к схватке уже рванули четыре дежуривших миноносца и две канонерки. Ну, последние, конечно, скорее поковыляли, и тем не менее радости это японцам не прибавит.

Все так и вышло. Очень скоро японцы были вынуждены ретироваться, так и не сумев провести свою атаку, а к месту недавней сшибки миноносцев уже подтягивались основные силы русских.

Реценштейн, используя преимущество в ходе, а также то обстоятельство, что с тылу на русские броненосцы уже никто напасть не успеет, начал отводить свой отряд по большой дуге на внешний рейд Атура. Кстати заметить, за это время он успел слегка насесть на крейсеры Камимуры, эдак походя, но по нескольку попаданий концевые «Ивате» и «Адзумо» получили. Им вообще досталось в бою больше всех из крейсеров.

Картина была страшной. Нет не так: СТРАШНОЙ – это будет точнее. Стоящие на рейде корабли никак нельзя было назвать гордыми красавцами – они походили скорее на гордые, покрытые черной копотью развалины. Торчащие под немыслимым углом поврежденные орудия, искореженный металл, борта, оголившиеся от брони, многие броневые листы посрывало со своих мест, изогнутые и перебитые трубы, раскуроченные надстройки… Одним словом, непередаваемый словами хаос из покореженного и перекрученного металла.

Все тринадцать кораблей, вышедших еще сегодня утром в море, сейчас были на рейде. После тяжелейшего боя, в котором, казалось, не было никакой возможности выстоять, ни русские, ни японцы не потеряли ни одного корабля. Хотя, конечно, все относительно.

«Петропавловск», «Севастополь», «Цесаревич» и «Победа» были настолько избиты и приняли столько забортной воды, что пришлось подводить пластыри и откачивать ее хотя бы частично, чтобы хоть немного приподнять их, так как они не могли войти на внутренний рейд даже в полную воду. Первые два пострадали в особенности серьезно. Непонятно отчего, японцы сосредоточили основной свой огонь именно на старичке «Севастополе», и только самоотверженность и выучка экипажа и хладнокровие его командира позволили ему выстоять в этом бою. Все же не напрасно Эссен гонял своих подчиненных и заставил слить не одну бочку пота на палубе своего броненосца. В ходе боя выбыла убитыми и ранеными треть экипажа, так что для тушения пожаров и иных действий по спасению корабля приходилось задействовать и трюмную команду.

К этой четверке смело можно было прибавить и «Ретвизана». Правда, от артиллерийского огня он пострадал поменьше, но зато вместе с «Цесаревичем» ему сильно не повезло наскочить на мину. Как видно, японцы, не имея возможности провести минную атаку, успели устроить минную банку, вот двум русским броненосцам и не повезло. «Ретвизан» получил пробоину в носовом отсеке, самом малом, так что войти в порт вполне смог. Относительно слабо из броненосцев пострадали только «Полтава» и «Пересвет», правда, последний имел серьезную течь еще перед боем, и детальный осмотр повреждения еще не проводился.

Не остались без своих подарков и крейсеры. Если в бою все прошло относительно нормально, несмотря на две подводные пробоины у «Аскольда» и одну у «Новика», то при возвращении «Диана» наскочила бортом на мину. Сделав изрядный крюк, крейсеры возвращались маршрутом, уже давно не подвергавшимся тралению. Кстати, последующее протраливание данного участка не выявило ни одной мины. Чистое невезение – какая-то шальная мина, скорее всего, сорванная с якоря, а потому, вполне возможно, и русская.

Практически всем кораблям для ремонта был необходим сухой док, и с этим относительно еще можно было разобраться. Концерну все же удалось запустить большой док, способный принять броненосцы. В доке восточного бассейна имелась возможность ремонтировать крейсеры. Да только доков два, а поврежденных кораблей значительно больше. Опять вставал вопрос о ремонте с помощью кессонов. Да, долго. Да, муторно. Но можно. А вот с тем, что на время флоту опять предстояло позабыть об активности, поделать ничего было нельзя.

Оставался еще и такой скользкий вопрос, какое количество артиллерии можно будет вновь ввести в строй. Совершенно точно следовало утверждать о полной непригодности одного из двенадцатидюймовых орудий «Петропавловска», которое попросту разорвало, в результате чего вышло из строя и второе орудие в башне. Как говорили, возможно, это то самое орудие, которое ремонтировал подполковник Меллер.

Относительно легко из прошедшего сражения удалось выйти миноносцам. Последнее время они были на острие, неся на своих хрупких плечах всю тяжесть боевых действий на море, но сегодня не они играли первую скрипку – сегодня в море сошлись броня и калибр. Японские легкие силы пытались пойти в решительную атаку, но были встречены русскими. Артурские миноносники слишком хорошо помнили, чего стоили их действия японскому флоту, и, несмотря на то что уступали количественно, были готовы биться до последнего. Однако бой миноносцев, не успев начаться, практически тут же затих. Японцы, встретив отпор, вдруг откатились, так и не доведя схватку до серьезной. Но, как оказалось, эта легкость была видимой: они все же успели нагадить, в результате чего сильно пострадали два броненосца.

Что касается крейсеров, они, как и главные силы, были обречены на бой и не имели никакой возможности его избежать. Радовало хотя бы то, что биться им в основном пришлось со старыми кораблями, а потому именно они могли задавать ритм схватки. Правда, это все же не позволило им вовсе выйти сухими из воды: три корабля нуждались в ремонте, причем один из них в весьма вдумчивом.

Антон, стоя на берегу, в бинокль рассматривал корабли, и на душе его было тяжело. Но глядя на лица моряков и офицеров, только что вышедших из тяжелого боя, глядя на то, как сияли их лица, он невольно вспомнил, как в каком-то фильме главный герой, будучи сильно избит, с задором возглашал: «Вы ИХ еще не видели!» Да только то, что японцы тоже получили по сусалам, пусть даже и больше русских, его совсем не радовало. Они имели доступ к ремонтной базе в метрополии и сравнительно скоро вновь появятся в море. Это если позабыть о том, что у противника все еще сохранялись весьма серьезные силы из крейсеров. Антон сильно сомневался, что все броненосные силы Того пострадали: таковых, судя по избитым русским кораблям, у японцев должно быть около половины.

Господи, ну почему все так-то! Почему в тот момент, когда, казалось, все решилось самым лучшим образом, оно опять пошло прахом?! Да, русские выстояли, да, они не потеряли ни одного корабля, но они проиграли этот бой, а возможно, и всю войну… Ну уж нет! Не все так просто!

Песчанин перевел бинокль на «Петропавловск». Слава богу. Вон он, Степан Осипович, правда, на ногах держится неуверенно, поддерживаемый флаг-офицером, который крепко вцепился в правое предплечье шатающегося адмирала. Но это не столь важно – главное, что жив и вроде остался у руля. Эвон на ногах-то стоит неуверенно, но свободной рукой возбужденно жестикулирует, отдавая распоряжения. Все же живчик, каких мало, такого только могила остановит. Тьфу ты, мысли дурные в голову лезут.

– Петр Афанасьевич, вы к Степану Осиповичу? – окликнул он Науменко, который садился в ялик, где на веслах уже сидели два матроса.

Все катеры, в том числе и заводская самоходная баржа, сейчас мечутся по акватории между кораблями, свозя на берег раненых, которых принимают как на набережной, так и на госпитальной пристани. Мертвых пока не трогали – им уже не помочь, им осталось только отдать подобающие почести, а раненые требовали первостепенного внимания.

– Да, я к командующему.

– Думаю, не стоит сейчас его беспокоить нашим выходом. К вечеру подготовка будет полностью завершена, так что останется только получить подтверждение. К тому же он сейчас разгорячен, а для того, что мы с вами обсуждали, просто необходим холодный рассудок.

– Думаете, ему придется по душе то, что вы предлагаете? Ведь авантюра.

– Авантюра, но если все срастется, то наше поражение обернется победой.

– Поражение?

– А вы можете назвать это победой или ничьей?

– Смотря как смотреть на этот вопрос.

– Да тут как ни посмотри. В данной ситуации это сродни поражению, даже не пиррова победа, а нечто хуже.

– Хорошо, я повременю с этим разговором.

Науменко убыл по направлению к «Аскольду», так как именно туда направился катер с командующим. Странно, крейсер нуждался ничуть не в меньшем ремонте, но Макаров, судя по всему, решил остаться на нем. Ну да это вряд ли. По тому, что видел Антон, из крейсерского отряда «Аскольд» был одной из первых кандидатур на ремонт, а тут уж какой отдых или работа, когда по всему кораблю будет стоять шум и гвалт. Но пока беспокойный адмирал направлялся именно туда. Впрочем, возможно, он сам сейчас находился в возбуждении, а потому плохо отдавал себе отчет в происходящем. Судя по состоянию адмирала и тому, что какие-либо повязки отсутствуют, его неслабо контузило. Только бы он остался у руля, только бы не передал командование.

Да, Науменко намеревался в нарушение приказа вмешаться в схватку, несмотря на полную бессмысленность этого шага. Да, он был намерен вечером выйти с отрядом в море, даже если не получит на то разрешения, но решение это было скорее эмоциональным, принятым под влиянием момента, а не полностью осознанным. Песчанин заметил это по утраченной уверенности тестя. Что же, в этой ситуации живой Макаров был как нельзя кстати, потому что Антон не сомневался, что адмирал поддержит его.

Взгляд Песчанина оставил ялик, на котором находился Науменко, и скользнул дальше по акватории. Ага, вот и катер, прибытия которого он ждал. Все быстроходные и просто самодвижущиеся средства были сейчас откомандированы для транспортировки раненых, но одно суденышко Антон велел все же придержать. О раненых и без того позаботятся, а вот дело ждать не может. Ну не верил он в то, что «Севастополь» вот так, за здорово живешь, ни с того ни с сего потерял ход, да еще и в тот момент, когда к крепости подтянулась вся эскадра Того, причем тут присутствовала практически в полном составе и эскадра Камимуры. Ох неспроста это, ох неспроста.

В этой войне уж слишком много было счастливых стечений обстоятельств или, если хотите, случайностей – настолько много, что процент просто зашкаливал. Бесследная пропажа двух новейших броненосных крейсеров, просто-таки фантастические попадания снарядов «Варяга», приведшие к гибели двух японских крейсеров. Счастливая встреча русского миноносца с транспортом и отбитие последнего фактически из рук японцев. Появление на Цзиньчжоуском перешейке двух бронепоездов и ранение командира четвертой дивизии, проявившего себя в крайней степени нерешительно перед этим боем, фактически два этих обстоятельства и предрешили произошедшие события. Причем ранение Фока и вступление в командование Надеина многими ставилось в заслугу хунхузам – маловато военных были уверены в том, что Фок дрался бы до последней возможности. Вот только все эти случайности были прямым следствием вмешательства трех друзей. Поэтому Антон не верил в счастливое стечение обстоятельств для адмирала Того – они просто обязаны были оказаться рукотворными, иначе и быть не могло. Не случайность, не стечение обстоятельств, а спланированная и великолепно проведенная операция, вот что это такое.

Катер подошел к берегу и мягко ткнулся в него носом, с его борта тут же спрыгнул Зубов. Сейчас в диверсионных операциях пока необходимости не было, а потому на Максима ложилась обязанность руководства службой безопасности в Порт-Артуре. Понятно, что у него не было способностей Варлама – вот кто здесь все поставил бы на уши, – но Варлам нужен был во Владивостоке: там скопилось слишком много активов, и оставить их больше не на кого. Однако Зубов вполне справлялся со своими обязанностями, хотя и не переставал ворчать, что это не для него, и уж лучше бы он продолжил диверсии на море. Кстати, для этого имелись все условия. Местонахождение японской эскадры было известно, и минирование кораблей Того на стоянке в районе островов Элиот не являлось чем-то невыполнимым, но этому воспротивился сам Песчанин. Японцы далеко не дураки, а потому могли сложить два и два, морских же диверсантов светить ох как не хотелось. Об их существовании вообще никто не должен был ничего знать.

– Что скажешь, Максим?

– Все как вы и предполагали, Антон Сергеевич. Диверсия, к гадалке не ходить. Одна машина вышла из строя, да так, что без капитального ремонта нечего и думать ее восстановить. Мы постарались заполучить раненых из машинной команды, пока доставляли к Госпитальной пристани, успел пообщаться.

– Выйти на исполнителей возможно?

– Нет ничего проще. Сами морячки не стали бы этим забавляться – им ить тоже пришлось бы идти на дно. Для такой грамотной работы нужны знания. Ведь все работало как часы: до самой аварии и машинная команда ничего не заметила. Скорее всего, на броненосец были поставлены бракованные запчасти.

– Думаешь, бригада рабочих, привлеченная для выполнения заказа на броненосец?

– Точно они, – убежденно заявил Максим, энергично кивнув в подтверждение своих слов. – Сейчас соберу ребят – и в город. Нужно вязать, пока деру не дали. А может, уже и поздно.

– В любом случае они на Квантуне. Сомневаюсь, что японцы озаботились бы их эвакуацией. Это может вызвать подозрения, а Того нужно было непременно заполучить наших на блюдечке с голубой каемочкой.

– Так я побегу?

– Давай, время дорого.

Вот так вот. Столько усилий – и все прахом из-за пары-тройки предателей. А может, революционеры? Ведь сколько он слышал разговоров и читал разоблачительных статей об использовании спецслужбами той же Германии революционеров всех мастей в целях расшатывания стабильности внутри Российской империи, с целью как минимум вынуждения ее пойти на сепаратные переговоры по выходу из войны. Да нет, вряд ли. Он никогда не встречал документов о том, чтобы на подобные шаги шла Япония, а уж о революционных настроениях в самом Порт-Артуре вообще никогда не читал и не слышал. Так, общее упоминание о брожении в умах солдат и рабочих, и это при всеобъемлющей пропаганде революционного движения, а значит, диверсии и теракты со стороны революционеров здесь стремятся к нулю. Однозначно предатели, польстившиеся на деньги, и никак иначе.

Однако, как показало дальнейшее расследование, не было никакого предательства группой рабочих. Все они как один нашлись на своих рабочих местах и понятия не имели о том, что им инкриминируют, а вот их начальника инженера Ковальского в наличии не оказалось, а именно он-то и руководил подготовкой заказа для «Севастополя». Мало того – он контролировал весь процесс, так как квалификация рабочих была не на высоте. Стоит ли говорить, что без подобного руководства сами рабочие исполнили бы заказ с куда лучшим результатом?

Так вот, Ковальский оказался членом Польской социалистической партии. Только когда стало известно об этом, Антон тут же вспомнил о том, что незадолго до провала во времени он видел одну передачу. В ней упоминалось о том, что в 1905 году тогда еще будущий глава Польши Пилсудский посещал Японию и предлагал набрать для борьбы на территории России легион из военнопленных поляков.

Но это было потом, а пока он проводил взглядом Зубова, даже не зная, куда приведет его расследование. Взгляд Антона задержался на парнях, оставшихся в катере и сейчас неотрывно смотрящих на корабли, между которыми продолжали сновать суденышки. Лица бледные, состояние подавленное, в глазах читается чувство вины. Вон их старшие боевые товарищи, только что вышедшие из боя, очень многие побиты, они до конца выполнили свой долг и не поддались супостату. А что же они? Они так долго готовились к тому, чтобы сойтись с врагом, а когда у них появилась такая возможность, вместо того чтобы вступить в бой, спокойно отстоялись в порту, пока другие проливали свою кровь и из последних сил противостояли противнику. Понять ребят было можно, но только в психологическом плане, а вот все остальное… Иначе просто нельзя.

– Ваше благородие, дозвольте обратиться, – все же не выдержал один из них, высокий крепкий парнишка. Антон прекрасно его знал – этот из экипажа «Росича», наводчик носового орудия, причем лучший наводчик, и то, что видел Антон, вполне позволяло думать о нем как о лучшем не на «Росиче», а вообще на всей эскадре.

– Слушаю тебя, Вахрушев.

– Ваше благородие, ить нас завсегда учили, что сам погибай, но товарища выручай. А что же мы сегодня?.. Наших эвон под орех раскатывали, а мы тут отсиживались.

Мелькнуло было желание осадить парнишку. Мелькнуло и пропало. Нет, так нельзя. Эдак можно заставить замолчать, а вот понять – ни за что, а парни должны понимать. Всего им не расскажешь, но вот хотя бы малую толику нужно.

– Понимаешь, Саша, не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями, не всегда отступление является проигрышем, бывает и так, что это скорее победа. Вот Бородино – ведь русские отступили, и Москва оказалась в руках французов, а все говорят, что это была победа. А ведь победы не было. Поле боя осталось за врагом, русская армия отступила. И это так. Но если смотреть на этот вопрос по-другому, мы тогда победили. Армия осталась боеспособной, враг понял, что перед ним очень серьезный противник. В то время как боевой дух русских оказался на подъеме, дух французов, до этого не терпевших поражений, сильно упал. В конкретном месте и в конкретное время мы проиграли, но сделали задел на будущую победу. Ничто еще не закончилось, все только начинается. Здесь, сегодня, случилось наше Бородино. Японцев было гораздо больше, но они не победили и сами, сильно побитые, ушли от Артура, наши корабли – все как один в порту. Мы их отремонтируем, и они еще сойдутся с врагом. При Бородино тоже не все части были в бою, потому что одно сражение не решает всего: выиграв из последних сил один бой, нельзя выиграть и всю войну. Так что не вините себя, ребята, нет вашей вины в том, что вас не повели в бой, думая о будущем, а вот если вы спасуете, когда пробьет ваш час, тогда уже на вас падет позор.

Господи, что он несет. Вон глаза у парней как загорелись, понимают, что еще не все решено. А ведь он собирается вести их в бой и сейчас говорит все это, чтобы поддержать в них решимость сражаться. Сражаться и, возможно, умереть. А с другой стороны, не такие уж они и мальчишки. Их сверстники, и куда более плохо подготовленные, в известной ему истории вынесли на своих плечах и Великую Отечественную, и афганскую, и такую близко знакомую ему чеченскую. Вот только там ребят бросали в бой, практически ничему не научив, а он сделал очень много для того, чтобы эти парни были готовы ко встрече с противником и умели воевать.

Голова раскалывалась от нестерпимой боли. Любой громкий звук отдавался в ней колокольным звоном, а в то время, когда вокруг обозначалась тишина, за дело брались маленькие кузнецы, обосновавшиеся прямо в мозгу и беспрерывно молотящие своими молоточками по наковаленкам, отчего он слышал постоянный металлический перезвон. Да-а-а, контузило его знатно.

Воспротивься Степан Осипович уговорам Моласа – и наверняка его уже не занимали бы вопросы боеспособности эскадры. Его сейчас вообще ничто не интересовало бы, потому как он был бы мертв, как были бы мертвы и все офицеры его штаба. Двенадцатидюймовый снаряд ударил прямо в мостик, раскурочив его и превратив в нагромождение перекрученного металла. Большая часть из тех, кто в этот момент находился в боевой рубке, получила контузию различной степени тяжести, самому Макарову досталось чуть ли не больше всех, так как он был как раз у смотровой щели. Его самого и многих из присутствовавших там спасла задумка с остеклением этих щелей. Целый рой осколков устремился к этим амбразурам и был фактически остановлен. Нет, стекло не выдержало напора огрызков металла и ударной волны, но сумело погасить их настолько, чтобы предохранить людей от ранений. Пара осколков все же преодолела разлохмаченное стекло, но силы уже никакой не имела, стекло также не превратилось в смертельный рой – задумка с целлюлозой себя полностью оправдала.

Боже, как же болит голова. Но расслабляться рано. Еще очень много дел.

Превозмогая себя, Макаров все же поднялся с дивана, куда прилег, чтобы немного перевести дух. Переход с «Петропавловска» на «Аскольд», казалось, выпил его последние силы. Он смог позволить себе недолгий сон – как сказал доктор, сон ему просто необходим, но как бы плохо он себя ни чувствовал, как бы ни нуждался в отдыхе, забыться он так и не смог. Проспав не больше часа, он сам вынырнул из целительного сна и, взявшись за колокольчик, позвонил, вызывая флаг-офицера. Господи, да как же болит голова-то.

– Ваше превосходительство, – стараясь подобрать тембр так, чтобы его было слышно, и вместе с тем чтобы не доставлять боли командующему, обратился к нему Дукельский. К слову заметить, сделать ему это было трудно, так как он и сам имел контузию, но также обладал и куда более молодым и крепким организмом, что в немалой степени позволяло бороться с недугом.

– Георгий Владимирович, разыщите капитана второго ранга Науменко и пригласите ко мне.

– Ваше превосходительство, вам необходимо отдохнуть. Доктор сказал…

– Мне известны рекомендации доктора, – устало и как-то болезненно вздохнул Макаров. – Однако время уходит.

– Петр Афанасьевич уже давно здесь, все офицеры штаба и командиры кораблей, как вы и приказывали, также дожидаются в кают-компании. – Раненых уже свезли на берег, а саму кают-компанию привели в относительный порядок, хотя запахи там были далеки от благовоний. – Но если позволите…

– А вот на них, боюсь, моих сил уже не хватит. Что-то я себя переоценил. Передайте им, чтобы занялись осмотром кораблей, учли понесенные потери и полученные повреждения. Надеюсь, до завтра ничего не случится, а я буду чувствовать себя гораздо лучше. – Одобрительный взгляд лейтенанта. – Передайте Лощинскому, чтобы усилил охрану входного створа, все мероприятия целиком и полностью на его плечи. – Опять одобрительный и понимающий кивок. – А Науменко пригласите сюда. – Макаров со страдальческой улыбкой взглянул на офицера, который теперь уже осуждающе смотрел на адмирала. Вот ведь понимает, что необходим отдых, и встречу с офицерами отложил на завтра, так отчего же не отложить и встречу с Науменко? Силы-то не безразмерные, вон как висел на нем… – С Науменко мне встретиться необходимо, а потом – только отдыхать.

Макаров тяжко вздохнул и откинулся на спинку дивана, запрокинув голову. Вроде полегче. Но это обман: не прошло и минуты временного облегчения, как голова опять налилась звоном и болью. Нет, ну что ты будешь делать, боль пульсирует с такой силой, что кажется, будто глаза наливаются кровью и вот-вот лопнут. Да-а, контузия здоровья все же не прибавляет.

– Ваше превосходительство… – Науменко старается говорить потише, а потому Макаров едва расслышал его слова. Но услышал, открыл глаза и сел прямо, устремив взгляд на давнего товарища:

– Здравствуй, Петр Афанасьевич. Присаживайся, мне так будет куда удобнее.

– Как ты, Степан Осипович?

– Могло быть и хуже, но Бог миловал. Спасибо, что не сорвался и не ринулся в атаку. Признаться, боялся, что не выдержишь.

– Я и не выдержал – Песчанин остановил.

– Хороший у тебя зять, а главное, выдержанный. Уверен, что он настаивал бы на бездействии даже при более плохом развитии ситуации, хотя куда хуже-то. Но могло быть, могло. А как он обосновал свою позицию?

– Настаивает на выходе уже сегодня вечером. Предлагает ночную атаку эскадры Того, которому однозначная дорога в Сасебо. Признаться, подостыв, я пришел к тому же выводу.

– Я приказал позвать тебя, чтобы отдать именно этот приказ. Но раз уж мы думаем одинаково, хотелось бы знать твое мнение.

– Мы с Антоном Сергеевичем прикинули возможные варианты… Степан Осипович, извини, тебе, конечно, нужно отдохнуть, но время терять ой как не хочется, да и нельзя, возможность может быть упущена.

– Поэтому ты здесь, а с остальными беседа состоится только завтра. Продолжай.

– Я взял на себя смелость и отправил два миноносца вслед за японцами на пределе видимости, чтобы потом не плутать.

– Напрасно только два. Нужно было выслать хотя бы четыре. Опасно.

– Это, на мой взгляд, уже лишнее. Затеряться Того не успеет, так что с поиском и пара справится, в бой же им лезть я запретил, а скорость вполне позволит его избегнуть.

– Через сколько твой отряд будет готов к выходу?

– Еще час – и мы сможем выйти в море.

– Тогда не затягивай, как только будешь готов, выводи отряд. Того сегодня намылил нам холку, постарайся сделать так, чтобы он об этом пожалел. Только прошу: риск должен быть разумным, главное – не эскадра, главное – удар по коммуникациям.

– Степан Осипович, в этом плане у Песчанина появилось предложение, которого я не могу не одобрить. Ты уж извини.

– Не устал еще извиняться? – болезненно поморщившись и попытавшись улыбнуться, произнес адмирал. Вот только улыбка вышла вымученной, лишний раз показав, насколько сейчас плохо адмиралу. – Излагай.

– Необходима совместная операция с отрядом владивостокских крейсеров. Если Иессен со своими кораблями займет позицию между островом Дажелет и скалами Лианкур, скажем, вот здесь, – Науменко указал на висящей карте точку предполагаемого рандеву, – мы сможем легко их там найти. Ты понимаешь, что не все транспорты можно будет пустить на дно. Если они окажут сопротивление, это одно, но ведь могут и не оказать. Так что же, отпускать их? Песчанин предлагает забирать призом. Высаживаем призовую команду, пароход под эскортом миноносцев сопровождаем к крейсерам.

– Песчанин – очень толковый молодой человек. Что же, он хочет воспользоваться призовым правом. Я вижу, твоего зятя деловая хватка не оставляет даже на войне.

– Как раз о судах с грузами он выразился однозначно: топить. А вот те, что будут перевозить войска, вызывают его опасения. Честно признаться, мне тоже не блажит отпускать солдат, которые вполне могут потом обратить оружие против нас здесь же, в Порт-Артуре. Но если они не окажут никакого сопротивления, то я не представляю, как быть, чтобы не нарушить международного права. Вот же навязали нам на голову политиканы. Нашим предкам было куда проще: увидел врага – уничтожил, и никаких гвоздей.

– А сопровождать призы, стало быть, во Владивосток?

– Так предлагает Песчанин, и с этим был согласен я. Но, признаться, до сегодняшнего дня.

– Что же изменилось?

– А то, что после сегодняшнего боя, я просто не вижу, как Того сможет не допустить наши крейсеры в Артур, а им здесь самое место и сегодня, как никогда. Опять же призы проще будет сопроводить сюда, чем с риском протаскивать через Корейский пролив.

– А почему же тогда встреча у Дажелета? Может, в Восточно-Китайском море?

– Думаю, что все же лучше будет у Дажелета. Пройдемся гребенкой по проливу, сгребем все, что попадется под руку. Только бы личного состава хватило – что-то мне подсказывает, что добычи будет больше, чем мы сможем проглотить.

– Ничего, прикажу Иессену подсадить на крейсера дополнительных людей из экипажа, вот и будут призовые команды. А еще лучше – пусть присоединит к отряду вспомогательный крейсер «Лену»: у этого места на полк хватит, да и здесь ему занятие найдется. Как только будешь готов, выдвигайся. О крейсерах я позабочусь. Петр, наши корабли мы худо-бедно починим, к сожалению, не так скоро и не со всей артиллерией, так что у Того в скором времени опять будет преимущество на море – ведь его корабли будут в строю пораньше наших. Я понимаю, мой приказ будет звучать двояко: с одной стороны, не рисковать без нужды и направить основные усилия на коммуникации, а с другой – постараться нанести потери японской эскадре.

– Не волнуйся, Степан Осипович, всю эскадру Того я не обещаю, но минимум на два корабля можешь рассчитывать смело. Выздоравливай.

Науменко поднялся и, ободряюще кивнув, направился к выходу. Все, что нужно, оговорено, что не сказано – Макаров поймет и так, а остальное – пустые разговоры. Ни к чему они. Пора наконец заняться тем, к чему он готовился уже почти два месяца, скрежеща зубами тогда, когда в бой шли другие.

Глава 3. Рейд.

– Давай помалу.

– А чего помалу-то – давай на полной.

– Я те дам на полной. Я те ноги повыдергаю – глядишь, и польза будет, еще больше полегчаешь. Ты вот висишь – и виси, эвон бинокль покрепче держи. И вообще надень головные телефоны, пока башку не открутил.

Антон, стоя на корме «Чукотки», с улыбкой наблюдал за перебранкой двух аэронавтов, один из которых висел в специальной подвесной, что-то типа спасательных кресел, которые в его мире использовали спасатели для вертолетных лебедок. Аэронавты, оказавшиеся в Порт-Артуре, всячески старались облегчить конструкцию, чтобы максимально уменьшить поднимаемый груз, а соответственно и объем аэростата: уж больно было неудобно применять большие аппараты с палубы корабля.

Идея принадлежала самому молодому из команды страстно увлекшихся этим чудом, родившимся в девятнадцатом веке. Он же оказался и самым легким, а потому ему и предстояло играть первую скрипку – все же вес его был едва пятьдесят килограммов, а подняться нужно было очень высоко, минимум на пятьсот метров, так как «Чукотка» была от Чемульпо примерно в пятидесяти милях. Нет, детально он рассмотреть ничего не сумеет, слишком далеко, так что и оптика с высокой кратностью не поможет. Элементарно руки будут дрожать, будет раскачивать сам шар и аэронавта, ведь это даже не палуба миноносца, так что мотать должно немилосердно. Хотя ветерок и слабенький, но кто его знает, что там происходит в верхних слоях.

Данной идеей загорелись после удачного применения аэростатов в составе бронепоездов. Правда, были и трудности – так, например, японцы предпочитали производить различные работы в ветреную погоду, когда аппарат запускать и не пытались: уж больно опасно, можно и шар, и пилотов потерять.

Это стало известно после того, как поступили первые данные от разведчиков Кима, которые умудрялись шастать через линию фронта, а вернее, переплывать на лодках залив, передавая данные Гаврилову. Ким не забывал при этом поминать всех и вся, так как упрятанная в горах радиостанция находилась на территории, занимаемой русскими. А что тут скажешь, если друзья по большому счету и не рассчитывали на то, что цзиньчжоуские позиции японцам взять не удастся. Так вот, они доставляли вполне достоверные данные о расположении японских батарей, и, судя по всему, командование японской армии к взятию позиций подходило очень серьезно, готовя собственные точки для будущих батарей и устанавливая полевые мортиры: сейчас их скопилось тут уже никак не меньше пятидесяти. Как видно, полевая армия, двинувшаяся на север, обходилась меньшим калибром.

К слову заметить, Кондратенко хотел было начать наступательную операцию, так как было уже известно, что для деблокады крепости направлен корпус Штакельберга, а против цзиньчжоуской позиции стояла только одна дивизия. Но по здравом размышлении от этой идеи он все же отказался – для проведения наступательной операции сил было недостаточно, а положить людей в лобовых атаках – глупость, работающая на противника. Если взглянуть с точки зрения чистой математики, то превосходство было целиком и полностью на стороне русских, которые, собрав все силы в кулак, могли выставить более пятидесяти тысяч активных штыков, и тогда это получалась целая армия, та же ситуация и по количеству артиллерийских стволов. Но стоило только отбросить в сторону математику – и все становилось не столь уж и радужным.

Во-первых, две дивизии составляли всего около тридцати тысяч, остальное приходилось на флот и ополчение, корабли же без экипажей не оставишь. Далее, этим дивизиям необходимо было еще и охранять весь полуостров, включая и саму крепость. Японцы все еще сохраняли превосходство на море, а потому вполне могли организовать десантную операцию.

Во-вторых, даже винтовок не было достаточно для вооружения всех людей, которых можно было поставить под ружье. Артиллерия преимущественно была либо крепостной, либо трофейной, доставшейся России после подавления восстания «боксеров», то есть старые китайские образцы, к тому же с ограниченным боезапасом. Исключением были китайские полевые пушки, к которым запас снарядов был изрядным, но их самих по себе было немного, так что хорошо, если четверть от имеющихся орудий можно было использовать в качестве полевой артиллерии.

Вот если бы русский корпус был достаточно близко, тогда организовать встречный удар и тем самым отвлечь на себя часть японской армии имелся смысл. Противник не настолько силен, чтобы выдержать удар сразу с двух направлений. Но в настоящий момент между частями японской армии было слишком большое расстояние. Даже если удастся опрокинуть части у Цзиньчжоу, по большому счету это ничего не решит. Разбив корпус, отправленный для деблокады, японцы будут иметь и силы, и возможности для того, чтобы привести себя в порядок и затем опрокинуть защитников Квантуна, которые к тому же не могли отдаляться от полуострова: ведь именно его оборона была их основной задачей. Так что нужно было ждать результата сражения.

Энтузиасты, привлеченные концерном, загорелись идеей использования аэростатов на кораблях: как-никак при высоте в триста метров обзор увеличивался до тридцати миль, а на пятистах метрах – почти до пятидесяти. Другое дело, что расчеты показывали возможность использования этого оборудования на скорости не больше восьми узлов, сам аппарат был весьма взрывоопасен – все же снаряжался водородом, использовать его при ветре более пяти метров в секунду было опасно. Но аэронавты настаивали на своем. Скорость корабля будет невысокой, аэростат взрывоопасен, но ведь это не боевой корабль, его стезя – обеспечение, на море не всегда волнение, зато выгода от увеличившегося обзора очевидна.

Как бы то ни было, но выгода от использования аэростата пересилила минусы, тем более для «росичей», основной задачей которых все же была охота. Для этой цели аэростат подходил самым лучшим образом. Тем более что его создатели постарались сделать его максимально облегченным, вот только он вышел ну очень дорогим, настолько, что терять его не хотелось ни при каких обстоятельствах: он ведь был изготовлен из шелка, который пропитали каким-то составом, чтобы он не пропускал газ.

Наконец сигарообразный аппарат, а иная форма в ветреную погоду была неоптимальна, начал подниматься, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, закрепленный на корме двумя тросами. Лебедка была на электроприводе, поэтому подъем происходил довольно споро.

Отправленные вслед японской эскадре «302-й» и «303-й» – Макаров, несмотря на практически самовольную закупку миноносцев, все же решил не перегибать с присвоением им имен и присвоил номера – сумел нагнать эскадру, двигающуюся со скоростью не более десяти узлов, и сопроводить ее до Чемульпо, куда направился Того, чтобы произвести хотя бы частичный ремонт. После столь тяжелого боя его корабли в этом сильно нуждались, иначе даже незначительное волнение могло доставить им много неприятностей. Правильность этого решения стала очевидной, когда в море началось волнение, продлившееся два дня.

Как и предполагал Антон, потери японцев были вполне адекватны русским и даже несколько меньшими, так как минная постановка значительно перевесила чашу весов в сторону противника. Наибольшие повреждения пришлись на броненосцы «Микаса» и «Сикисима», а также броненосные крейсеры «Ивате» «Якумо», «Токива». Этим кораблям необходим был ремонт в условиях военно-морской базы: у тех же «Сикисимы» и «Якумо» имелись обширные подводные пробоины. Вместе с этими кораблями Того был вынужден направить в метрополию также и «Фудзи», которому необходимо было заменить сразу два орудия главного калибра, хотя в остальном он пострадал не так сильно и вполне мог обойтись ремонтом в условиях временной базы, но вот заменить главный калибр там было нереально. Разумеется, все это Песчанину пока известно не было.

Радиосвязь позволила без труда организовать преследование, причем русский отряд двигался много в стороне, а потому если японцы и могли кого обнаружить, то только наблюдающую за ними пару миноносцев, которые днем держались за линией горизонта, ориентируясь по дымам, а с наступлением ночи приблизились, чтобы иметь возможность отслеживать противника при помощи гидрофонов. Правда, русские едва не потеряли эскадру. Как видно, Того все же не исключал возможности преследования миноносцами, а может, обладал кое-какими сведениями о «росичах», потому что, едва опустилась ночь, корабли резко изменили курс. Будь здесь какой другой из «Росичей» – вполне возможно, японскому адмиралу удалось бы затеряться, однако «302-м» командовал Панин, а он, хотя и не был по факту военным моряком, за время испытаний миноносцев успел хорошо познакомиться с особенностями использования этого кораблика и задачу по поиску кораблей вероятного противника отрабатывал не раз и не два. К тому же он сумел утянуть с собой самого опытного акустика – Ларина, того самого, который неоднократно выходил с ним в море, кто калибровал гидрофоны на всех кораблях, того, кто являлся одним из создателей этого аппарата. Одним словом, уже через два часа после потери эскадры из виду они вновь ее обнаружили, приблизились, насколько это возможно для определения кораблей в ночную оптику. Вот только не было там всей эскадры. Ему удалось засечь около десяти вымпелов, что никак не могло быть всей эскадрой, хотя и немалой ее частью. Как видно, Того в течение остатка дня успел оценить причиненные повреждения и разделил силы, отправив часть из них в метрополию для ремонта, выделив охранение. Панин едва сумел себя перебороть, чтобы не ринуться в атаку: уж больно было заманчиво пощипать японцев, тем более что и ночка выдалась безлунной. Но его удержал приказ Науменко, строго-настрого наказавшего вести только наблюдение.

Но вот волна улеглась, теперь можно было ждать выхода эскадры для дальнейшего следования на ремонт. Однако решили не рисковать, отправляя для наблюдения к порту миноносец. Здесь в настоящий момент имело место активное движение транспортов, а потому оставаться незамеченными было очень трудно. Тут-то и появилась возможность блеснуть аэронавтам – благо стояла практически безветренная погода.

Вскоре от пилота поступил доклад о наблюдаемой большой группе кораблей, уже вышедшей за пределы береговой линии и начавшей склоняться на юг. Все же хорошая штука телефон, опять же пилоту неудобств практически не доставлял, у него была только головная гарнитура, ее использовать было куда сподручнее, чем обычный ТАП. Вызывать никого не надо, связь с маткой постоянная. Еще немного – и он смог весьма уверенно утверждать, что это военные корабли. Того, или кто там командует отрядом кораблей, отправленных в ремонт. Больше просто некому.

«Росичи» начали движение, придерживаясь семиузловой скорости. Как показали опыты, проведенные уже в открытом море с манекеном, максимально возможный ход, гарантировавший безопасность, был в семь с половиной узлов. Наблюдателя пока решили не опускать. Во-первых, скорость японцев была немногим выше. Во-вторых, с высоты птичьего полета пилот мог корректировать курс наблюдателя, пока тот не обнаружит дымов эскадры. В-третьих, он мог также вовремя предупредить о появлении других кораблей, самого же его обнаружить было просто нереально. Да и не ждали подобной бяки японцы.

В подтверждение этого пилот сообщил, что противник движется кильватерной колонной в составе шести вымпелов. Все так. Шесть кораблей, получивших изрядные повреждения и сейчас двигающихся на ремонт. А вот наличие восьми миноносцев и двух крейсеров, движущихся вне строя, Антона не порадовали.

– Это что же, японцы идут, имея в составе еще и боевое охранение? Им ведь нечего опасаться в этих водах, – искренне удивился Науменко.

– Да, удивляться есть чему. Макаров со своей эскадрой сейчас находится в Артуре. Владивостокские крейсеры еще не вышли, и Того наверняка об этом известно, но они ему не соперники и не представляют никакой угрозы даже в нынешнем состоянии, а его, судя по состоянию наших кораблей, совсем уж плачевным никак не назовешь, – также не стал скрывать своего удивления Антон. Вообще-то он рассчитывал на самоуверенность японского адмирала, но получалось, что он не исключал возможности атаки миноносцев. Отсюда и маневр ночью, и стояние в Чемульпо. Хотя Чемульпо как раз вполне объяснимо по иной причине: погода все же не благоприятствовала.

– Ну я не был бы столь категоричен. Наших потрепали весьма изрядно, так что и японцам должно было достаться на орехи. Опять же мне говорили, что наши комендоры в том бою превзошли самих себя. Вот только первый корабль сможет выйти в море не раньше чем через месяц, а с подорвавшимися на минах дела и того хуже. Думаю, что Степан Осипович надолго вышел из игры.

– Да уж, ситуация далеко не в нашу пользу.

– Ну, это пока, – злорадно улыбнувшись, возразил Науменко.

Тесть Песчанина сейчас сильно походил на борзую, взявшую след подранка и предвкушающую расправу над пока еще трепыхающейся дичью, все еще находящейся на свободе и пребывающей в заблуждении по поводу миновавшей опасности. А опасность – вот она, лениво пластает воду вдоль бортов и движется малым ходом, подстраиваясь под матку.

– Да, пока, – согласился с ним Антон. Да только не все так просто. – Петр Афанасьевич, у меня есть предложение…

– Внимание, здесь «Триста первый», стоп-машина, прием.

– «Триста второй», есть стоп-машина, прием.

– «Триста третий», есть стоп-машина, прием.

…

– «Росич», есть стоп-машина, прием.

Вот так вот. Чтобы избежать путаницы, доклад следует в строгой очередности, согласно номерам, хотя в настоящий момент у «росичей» нет единого построения. Шесть из них находятся справа от движущихся в кильватерном строю японцев, – это основной отряд, и ему предстоит выполнить основную задачу по атаке вражеской эскадры. Трое, и «Росич» в том числе, приближаются к японцам слева, сделав изрядный крюк. Им предстоит разыграть отвлекающий маневр и оттянуть на себя все охранение. Петр Афанасьевич хотел ограничиться только одним миноносцем, чтобы в основной отряд вошло максимальное количество кораблей, но Песчанин воспротивился, с трудом сумев уговорить тестя, что, погнавшись за многим, можно получить пшик. Нельзя сбрасывать со счетов охранение и нельзя думать, что противник глупее тебя.

Матка находится значительно западнее, милях в пятнадцати от места намеченной атаки. Конечно, неправильно оставлять без прикрытия практически безоружный пароход – ну не называть же вооружением шесть семидесятипятимиллиметровых орудий, – от одного миноносца худо-бедно отбиться еще можно, но два – это уже весьма серьезная опасность. Песчанин пытался было воспротивиться и этому, уговаривая Науменко оставить в охранении хотя бы два миноносца, но на этот раз не встретил понимания со стороны командира отряда. Петр Афанасьевич горел желанием непременно атаковать противника с максимальной отдачей. Иди и борись с таким начальником. Как можно не понимать, что «Чукотка» в данном походе едва ли не самая основная боевая единица? Наверное, тесть все еще находился под впечатлением той бессильной злобы, что охватила его на Тигровом полуострове, и просто жаждал реванша.

Машина затихла. На кораблике не услышишь ни слова, никто не ходит, все замерли затаив дыхание, словно боясь лишним шумом доставить неудобства акустикам, которые сейчас прощупывают толщу воды, выискивая японские корабли.

Малкин за ту пару дней, что они провели в Артуре, успел познакомиться с Лариным, который был одним из создателей этого чуда под названием гидрофон. Он проводил занятия со всеми акустиками. Ребята, конечно, многому уже научились, но той виртуозности и того опыта, что был у Андрея Николаевича, у них не было и близко. А практика у Ларина была очень богатая. Богатой оказалась и его коллекция пластинок с записями самых различных судов и кораблей, в основном русской эскадры, но было и несколько записей с японскими кораблями. На тех занятиях он порассказал много интересного – например, сообщил, что по звуку можно определить количество кораблей, и продемонстрировал это, запустив сразу несколько граммофонов. Действительно можно. Правда, кроме него, Васьки, с этим никто не справился… Просто у него абсолютный слух, другие тоже ни разу не дураки и слух имеют, но у него лучше всех получается.

Андрей Николаевич даже опыт провел. Посадил Малкина спиной к большому столу, где в ряд выстроилось пять граммофонов, и велел уши заткнуть. Васька решил не халтурить и зажал уши пальцами так крепко и до боли, что даже не услышал, как ему дали отбой. Только когда Ларин потрогал его за плечо, Васька сообразил, что пора слушать. Поначалу в ушах стоял звон – уж больно он перестарался, – а потом, попривыкнув, стал внимательно вслушиваться.

– Четыре миноносца. Два на средней дальности, два на большой, – через несколько секунд выдал Малкин.

– Уверен? – приподняв в удивлении одну бровь, поинтересовался Ларин. – Я не просил тебя определять дальность, когда несколько целей – это очень сложно.

– Уверен, – решительно кивнул Васька.

– А точнее сказать не сможешь?

– Не. Но если наберусь опыта, то, ей-ей, смогу.

– Тебе бы музыкантом быть, Василий. Все верно. Это четыре миноносца, и дистанция указана правильно. Как видите, ребятки, это вполне возможно.

Сейчас Василий внимательно вслушивался в морскую толщу. Эти звуки он уже слышал при первой остановке, но они тогда были практически на пределе слышимости, сейчас стали более громкими и различимыми, изменился и их характер. Если при первом прослушивании они чем-то отдаленно напоминали китов, звуча с эдаким посвистом, но при этом все же отличались ритмичностью, то сейчас создавалось такое впечатление, что идут несколько перегруженных паровозов, натужно пыхтя перегретым паром: «чух-чух-чух». Только «чухали» они каждый на свой манер. И было их столько, что Малкин очень сомневался, что ему удастся различить их количество, даже набравшись гораздо большего опыта. Но вот показалось или все же источники звука неодинаково удалены?

Он сдвинул с уха головной телефон и приложил телефонную трубку:

– Ваше благородие, акустик. Множественные шумы винтов, пеленг ноль, средняя дальность.

– Принял. Сигнальщик, цель прямо по курсу.

– Цели не наблюдаю.

– Принял. – Опять зуммерит телефон: что там у Малкина? – Мостик.

– Ваше благородие, я не уверен… – начал было нерешительно парень.

– Говори, Василий, – спокойным голосом подбодрил его Антон.

– Мне кажется, что пара кораблей поближе будет. Вроде как крейсер и миноносец, а может, и не один.

– Принял. – Все же не зря нахваливал парнишку Ларин, у него и впрямь музыкальный слух. Вот ведь и опыта большого нет, а различил боевое охранение – оно должно двигаться примерно в полумиле от основного строя, вряд ли дальше: им ведь нужно держать визуальный контакт. Но скоро появится луна – вон облака растягивает, и уже заметно светлое пятно, – тогда охранение отдалится.

– «Триста первый», «Росичу», прием.

– Здесь «Триста первый», слушаю вас, прием.

– Мой акустик подтверждает наличие цели прямо по курсу, средняя дальность. Сигнальщик цели не наблюдает. Считаю, что самое время для моей атаки: скоро луна выйдет из-за туч, пора оттягивать охранение. – Не стоило так вот – есть командир, и мнения Песчанина он пока не запрашивал, так что помолчать бы, но не удержался.

– «Росич», вы считаете, я не вижу, в каком состоянии небосвод и какова сейчас луна? Прием.

– Никак нет, не считаю. Прием.

– Тогда не лезьте поперед батьки в пекло. – Вообще-то звучало это несколько двояко, и, несмотря на выговор, Антон не смог удержаться от улыбки, как, а он был в этом уверен, не удержались и остальные. – Здесь «Триста первый», всем внимание, доложить о готовности к бою. Прием.

– «Триста второй» к бою готов, прием.

– «Триста третий» к бою готов, прием.

…

– Здесь «Триста первый». «Росич», «Триста второй», «Триста четвертый», атаковать противника. Давайте, сынки, врежьте им.

Насчет сынков вообще-то утверждение спорное: Песчанин и Панин под это определение вполне себе подходили, но вот Кузнецов если и был младше Науменко, то не намного. Петр Афанасьевич не случайно выбрал именно эти корабли – в отличие от остальных, их командиры были на порядок лучше знакомы со своими миноносцами и имели богатый опыт их вождения, а им предстояло вертеться как угрям на сковородке. Опять же в этой тройке был назначен старшим Антон, а названным командирам не привыкать ходить под его началом – это кадровые могли воспротивиться.

– Здесь «Росич», «Триста второй», «Триста четвертый», переключиться на второй канал. – И через несколько секунд: – Средний ход, курс на сближение с противником.

Все же неудобно использовать промышленные турбины. С ними особо с ходом не поиграешь – либо средний, в двадцать пять узлов, либо полный, в тридцать пять. Хотя как-то приспособились, останавливая средний винт, имеющий привод от машины, а не от турбины: вполне можно было играть со скоростью. Но сейчас не тот случай.

– Ваше благородие, вижу цель. Предполагаю легкий крейсер.

Песчанин отстранил сигнальщика и сам приник к окулярам. Ага, все верно, крейсер и есть, за ним видны размытые тени – это эскадра, не иначе, а вот миноносцы не наблюдаются, все же темно пока, но осталось недолго. Значит, нужно торопиться.

– На дальномере.

– Цель наблюдаю, дистанция двадцать пять кабельтовых.

– «Триста второй», «Триста четвертый», прием.

– «Триста второй» на связи, прием.

– «Триста четвертый» на связи, прием.

Остальные корабли хранили молчание, да и не могли они вмешаться в этот диалог, потому как не слышали этих переговоров. Все же хорошо, когда можно вот так вот переключить канал и общаться без помех: два отряда сейчас действуют независимо друг от друга.

– Отворот все вдруг влево, начинаем брать упреждение, прием.

Три кораблика некоторое время двигались параллельно японской эскадре, и, только опередив противника, они вновь повернули к нему. Антон все же хотел по максимуму использовать дальность хода торпед: слишком приближаться не хотелось. Наконец торпеды пошли: «Росич» атаковал крейсер.

Корабли вновь легли на параллельный курс, отключив турбины и идя только на машине. По-хорошему после атаки следовало уходить, но у них была другая задача. Того наверняка известно о «Росичах», не может быть неизвестно, опять же он не исключает опасности минной атаки со стороны других русских миноносцев, иначе не объяснить наличия охранения. Стало быть, необходимо отвлечь внимание сторожей и создать условия для удачной атаки основного отряда, а для этого нужно себя обнаружить. Вот только хотелось еще и результат получить. Очень хотелось.

Взрыв! Взрыв! Две из четырех. Все же попали в крейсер. Ну да чего удивляться – хотя бы одна мина должна была попасть, ведь били как на полигоне. Крейсер тут же осветился огнями – понятно, в кромешной темноте бороться за жизнь корабля не с руки. Загорелся прожектор и начал выискивать атаковавших. А вот броненосная фаланга все еще утопает в темноте. Того весьма серьезно относится к ночным атакам миноносцев и уже не раз делал на них ставку.

– «Триста второй», «Триста четвертый», пошли.

Сам «Росич» в атаку не торопится: его задача сейчас несколько иная. Два миноносца делают разворот и начинают набирать ход, устремившись в атаку. Можно было атаковать и вместе с «Росичем» – уж больно ситуация была удобной, – но это не входило в планы Антона: необходимо по максимуму засветиться, это сейчас главное.

– Георгий Ираклиевич, не пора ли подсветить Того? Что-то он темнит, – улыбнувшись, обратился Антон к артиллерийскому офицеру.

Мичман Чехрадзе лет пять назад был списан с флота – имелась темная история. Антону она была, естественно, известна: не мог он вслепую набирать людей. Этот грузин был склонен к нечестной игре, и за карточным столом с ним лучше было не сходиться. Было у него три страсти – артиллерия, море и карты, которым он был готов отдаваться целиком и без остатка, со всей горячностью кавказской натуры. Но третья все же поставила крест на первых двух. Будучи молодым и чрезмерно горячим, однажды он зарвался и был уличен, взят, так сказать, с поличным. Состоялся суд чести со всеми вытекающими. Лишившись двух, он целиком и полностью отдался третьей, весьма в этом преуспев. А потом на его пути повстречались эти странные люди, и Чехрадзе вновь вздохнул полной грудью.

– Слушаюсь, командир, – лучезарно засияв белозубой улыбкой, с характерным грузинским акцентом, выдал он. – На дальномере. Дистанция до броненосцев.

– Двадцать два кабельтова.

– Первый, второй плутонги, дистанция двадцать два кабельтова, осветительными, огонь.

Еще одна новинка. Жаль, снарядов была только сотня, весь запас находился на «Чукотке». Впрочем, на «Росиче» была пара десятков, а больше для осуществления задуманного было не нужно. Два трассера устремились к японской эскадре, а затем засияли яркими звездочками, освещая молочно-белым светом корабли противника, которые уже начали поворот все вдруг вправо. Того уводил свои корабли из-под удара. Правда, он и понятия не имел, что таким образом сам же приближается к основной группе атакующих. В этот момент луна все же выплыла из-за облаков и осветила своим бледным светом море, враз проложив лунную дорожку, которая устремилась к миноносцу.

Удостоверившись в том, что прицел взят правильно, Чехрадзе приказал послать еще по четыре «солнышка». По большому счету необходимости в такой подсветке не было никакой, луна давала достаточно света, но необходимо было как-то ослепить противника и воспрепятствовать обнаружению атакующих миноносцев. Опять же создавалось полное впечатление, что атака идет именно слева, и сюда быстро подтягивались все корабли охранения. На миноносцах загорелись прожекторы, по уже обнаруженному «Росичу» ударили орудия. Начался обстрел и обнаруженных «302-го» и «304-го». На последнем уже сошлись лучи прожекторов двух миноносцев, и было видно, как вокруг падают снаряды, пока, слава богу, без попаданий. Но миноносец шел как по линейке – видно, Кузнецов готовил торпедную атаку. Вот же морская душа, еще немного – и попадут ведь.

– Виктор Михайлович, вы что творите?! Отворачивайте, выходите из света! Немедленно!

– Слушаюсь. – Голос звучит недовольно, но приказ все же выполняет, «304-й» заваливается в левом развороте на правый борт, затем кидается вправо, Песчанин еще успевает заметить вспышку разорвавшегося в районе надстройки снаряда – все же попали, – и миноносец пропадает из виду, вырвавшись из света прожекторов.

– Виктор Михайлович, прием. «Триста четвертый», ответьте, прием…

Молчание. Один снаряд никак не мог утопить миноносца, остается выход из строя радиостанции, конструкция все же хлипкая, или снаряд угодил в мостик… Об этом думать не хотелось.

Вокруг «Росича» рвутся снаряды – как видно, ориентируются уже не по вспышкам, а сумели его различить в лунном свете. Ничего удивительного: луна светит ему в лицо, позиция неудобная, потому ее и заняла отвлекающая группа. А вот японцы продолжают глупить, вовсю используя прожекторы, не столько помогая, сколько мешая своим наблюдателям. Миноносец увеличивает ход до максимума и начинает маневрировать, время от времени посылая осветительные снаряды: главное – дезориентация противника во что бы то ни стало. Наконец Антон различает белопенный султан, взметнувшийся под бортом одного из японских крейсеров. Началось? Или это кто-то из отвлекающей группы сподобился?

Рассвет. Алый солнечный диск появляется на горизонте, поднимается медленно и величаво, словно искупался в море. Знать, погода будет солнечной, без облачка на небосводе. Вот и ладушки. Ясная погода – это хорошо. Сейчас практически штиль, слабый ветерок не способен даже поднять зыбь на водной глади.

Антон, сладко потянувшись, осмотрелся по сторонам. Вот она, «Чукотка», стоит себе преспокойненько – выходит, зря волновался. Вот и миноносцы – видны не все, только четыре, остальные с другого борта. Двое сейчас пришвартовались к матке и «сосут» ее – закачивают мазут в цистерны, еще двое сейчас также «присосались» с другой стороны. «Росич» будет заправляться последним.

Сегодня предстоял отдых – во всяком случае, днем. Людям нужно дать время прийти в себя после бессонной ночи и привести в порядок корабли. В поход должны были выступить с наступлением ночи – что ни говори, а проходить пролив, в котором наблюдается активное каботажное плавание, мысль не очень хорошая. Их задача тишком прокрасться к месту рандеву с крейсерами, а уж потом они развернутся. А, судя по раскладу сил, ночи дожидаться не станут.

На трех миноносцах видна суета: устраняют последствия попаданий. Есть раненые, но все легко, да и при случае оставят их на матке, заменив здоровыми, благо пока дефицита в личном составе нет. Есть и один убитый. Это на «304-м» не повезло: тем единственным попаданием в основание мостика ранило двоих и убило одного матроса.

Были попадания и в другие корабли, но ничего серьезного. Получил свое и «Росич», но снаряд малого калибра не нанес сколь-нибудь серьезных повреждений, а из личного состава никто не пострадал.

Радиостанции зарекомендовали себя двояко. С одной стороны, связь позволила скоординировать действия практически несплаванного отряда, на такую координацию Антон не рассчитывал даже с помощью новых радиостанций. Петр Афанасьевич прекрасно ориентировался в боевой обстановке, несмотря на условия плохой видимости, и просто исключительно провел общее руководство боем. С другой стороны, конструкция оказалась весьма хлипкой, и радио выходило из строя даже в случае единственного попадания. Сейчас уже все в порядке, лампы заменили, но статистика очень плохая. Впрочем, над этим уже трудятся в НИИ, так что скоро и эту проблему удастся решить, но пока есть то, что есть.

Вспомнилась прошедшая ночь. Лихо они вчера поносились под огнем, ничего не скажешь. Пару раз Антон был прямо-таки уверен в том, что «Росич» непременно опрокинется, но пронесло, кораблик выдержал. Признаться, Антон от себя не ожидал подобной лихости – как видно, рвущиеся вокруг снаряды обладают поразительным стимулирующим эффектом. Результат атаки радовал ничуть не меньше, чем наличие практически неповрежденных миноносцев. Сейчас было точно известно о гибели четырех японских кораблей – одного броненосца, двух броненосных крейсеров и легкого крейсера. Торпедированный «Росичем» корабль все же не вынес двух торпед с одного борта, усилия команды по его спасению не увенчались успехом, и он затонул довольно быстро. Были подрывы еще трех кораблей, но они остались на плаву и, возможно, дошли до порта. Точно было известно, что «Микаса» получил два попадания, но, по докладам, на воде держался довольно уверенно, хотя и просел носом в воду. Конечно, хотелось отправить на дно их всех, но и этот результат был выше всяческих похвал.

Если Макаров сумеет отремонтировать свои корабли, а к этому были все предпосылки, то он станет безраздельным хозяином в море, во всяком случае днем и в окрестностях Порт-Артура. А почему, собственно, днем? То, что у Того все еще много миноносцев, ни о чем не говорит – ведь есть «Росичи». Кто лучше их справится с охранением? Это уже совсем другая картина получается.

Значит, у японцев остается от полутора до двух месяцев, и к этому времени они должны либо разобраться с Артуром с суши и вынудить русских уйти во Владивосток, либо приготовиться задрать ручки кверху, потому как очень скоро они узнают о том, что судоходство в Желтом море связано с определенным риском. Нет, не так: с очень большим риском.

Едва подумав о судоходстве, Антон так и замер, уставившись в одну точку. Нет, ну не идиот ли? Он столько сил положил на то, чтобы убедить Науменко в целесообразности встречи с владивостокским отрядом крейсеров и отправки призовых судов во Владивосток, что просто не подумал о бесперспективности этого. Ну нет смысла в том, чтобы крейсеры вообще уходили обратно, – наоборот, они должны взять курс на Порт-Артур, а «Росичи» способствовать им в этом. Да и требуется-то от них только охрана от возможных ночных атак, потому как нет у них сейчас здесь соперников, способных преградить дорогу днем. Того просто обязан все самые боеспособные корабли оставить у Артура – ведь там все еще в боевой готовности «Полтава», «Пересвет», «Баян», «Паллада» и «Новик», весьма внушительная сила, с которой эскадре Катаоки никак не потягаться. Опять же тащить призовые суда через Корейский пролив, преодолевая почти то же расстояние, что остается до Порт-Артура, – это же идиотизм. Да-а, дубина и есть дубина, это не катер в атаку водить.

С «Чукотки» уже запустили аэростат – а что, погода тихая, видимость отличная, почему не осмотреться окрест, коли и так стоять приходится. Вот и взмыла в голубую высь голубая же сигара. Антон наблюдал за этой картиной, уже будучи в яле, направляемом двумя юнгами из его экипажа к матке.

Петра Афанасьевича он встретил на палубе. Командир соединения не мог отказать себе в удовольствии посидеть в легком плетеном кресле на палубе, попивая крепкий кофе и наблюдая за запуском аэростата. Впрочем, последний уже поднялся на максимальную высоту, и устроившийся в подвесной наблюдатель уже приступил к своим обязанностям, обозревая горизонт. Судя по тому, что находящийся с ним на связи второй аэронавт что-то спешно записывал, уже начали поступать первые данные.

– Здравия желаю, господин капитан второго ранга.

– А-а, Антон Сергеевич, здравствуйте. Судя по официальному тону, вы по какому-то вопросу, и несколько неприятному для вас лично. Не надо на меня так смотреть, успел я вас немного изучить. А потом, никто не виноват, что вы женились на моей дочери и удостоились моего особого внимания, так что волей-неволей я научился разбираться в ваших настроениях.

– Петр Афанасьевич, – слегка стушевавшись от подобного высказывания, начал Антон, – дело в том, что я тут подумал… Мне кажется, я ошибался, когда настаивал на задействовании владивостокского отряда.

– А вернее, в том, как именно его задействовать.

– Так точно.

– К счастью, я это понял несколько раньше, чем вы. Не надо расстраиваться, все приходит с годами. Вот вчера вы на удивление хорошо командовали соединением, хотя, признаться, я и сомневался, назначая именно вас, но оказался прав. Просто вы не успели сориентироваться в изменившейся обстановке.

– Так мы не пойдем к Дажелету?

– Отчего же. Конечно, пойдем. Вот только, соединившись с крейсерами, двинем в обратном направлении, прочесывая частой гребенкой пролив, причем пойдем днем. Не думаю, что Камимура отважится напасть на нас, имея в своем распоряжении только легкие крейсеры, ну а если он все же совершит подобную глупость, то у нас появится возможность еще потрепать японский флот.

– Значит, соединившись, мы пойдем в Артур?

– Не просто пойдем, а в полной мере выполняя вашу задумку – перехватывая корабли и уводя их в качестве призов. Вот тут и я, и Степан Осипович с вами полностью согласны, а потому на крейсерах будут призовые команды из флотского экипажа Владивостока. Так что еще повеселимся.

– А как считаете, вторую эскадру направят в Артур? По мне, так и смысла уже нет.

– Э-э, не-эт, ее отправят однозначно. Причем теперь будут торопиться и не станут дожидаться достройки новых броненосцев, благо порт-артурская эскадра вполне сможет выйти им навстречу и препроводить в крепость. Степан Осипович просто настаивает на этом. Да, броненосцы не готовы и вряд ли будут готовы раньше конца лета, а то и осени, но в них нет большой необходимости – здесь куда важнее иметь легкие силы, а вот по ним у нас полный швах. Японцы имеют явное преимущество, а если сюда будут отправлены хотя бы одни только крейсеры, ситуация окончательно качнется в нашу сторону.

– И что сейчас военно-морское ведомство может направить в Артур?

– Броненосцы «Александр Третий» и «Ослябя», больше и не надо. Крейсеры «Аврора», «Жемчуг», «Изумруд», «Алмаз», «Светлана». Ну и миноносцев, думаю, с десяток вымпелов водоизмещением до четырехсот тонн наберется, а там, может, и номерных подбросят, мы тут всему рады будем.

– Что-то жидковато получается. А потом, вы назвали только быстроходные корабли.

– А здесь иные и не нужны. «Ослябя» – по сути, тот же крейсер, а если точнее, то рейдер, с эдаким-то запасом хода. «Александр Третий» – тот больше для придания солидности. Но дело тут в том, что они вместе вполне способны дать эскадренный ход в восемнадцать узлов, что позволит в случае необходимости избежать столкновения с японцами, которые могут выдать на узел, а то и два меньше. Главное, что при таком раскладе мы увеличиваем количество крейсерского отряда вдвое, а с присоединением владивостокского отряда – почти втрое. Все, практически полный паритет по силам. А главное, все эти корабли в строю и могут быть направлены в самые кратчайшие сроки. Если не станут затягивать, то успеют дойти до того, как японцы починятся. Все же мы им сегодня работенки добавили.

– Ваши слова да адмиралтейству в уши. Мне кажется, что даже этот отряд будет готов к отправке не раньше конца лета, а там подоспеют остальные корабли, и все затянется.

– Не думаю, что все будет именно так. Уверен, корабли соберут очень быстро. У Степана Осиповича и без того доброжелателей под шпицем хватает. А как он обойдется, и без подкреплений? Наверняка сам Алексеев будет трезвонить во все колокола, требуя немедленной отправки эскадры. В крайнем случае подберут еще и старичков – «Наварина», «Сисоя Великого», «Адмирала Нахимова», да еще и броненосцами береговой обороны разбавят, что-нибудь вроде «Адмирала Ушакова». Одним словом, сборная солянка. Но это было бы нежелательно, потому как эдак нам самим придется тут расхлебывать заварившуюся кашу: чем больше кораблей, тем дольше сборы.

– Да мы вроде тут теперь и сами с усами, пусть затягивают, сколько душе угодно.

– Скорее всего, будет именно первый состав, что я озвучил. А насчет сами с усами… Воинское счастье непостоянно. Из боя наши вышли, считай, красиво – ан на тебе, два броненосца подорвались на минах, причем, по закону подлости, наименее пострадавшие. А ну как еще кто мину схлопочет… а на скалы выскочит… да и мало ли еще чего может быть. Опять же японцы могут закупить какие корабли, как закупили два броненосных крейсера, благо те пропали при перегоне. Нет, подкрепления нужны, и нужны именно сейчас. Если сможет Иессен со своим отрядом пройти в Артур, это уже большое дело будет, потому что сейчас там у японцев руки развязаны, и скорее всего, они попытаются какую-нибудь десантную операцию провернуть. Я бы непременно провернул: ведь придут крейсеры, и Макаров им в гавани отстаиваться не даст, погонит в море. А тут еще и мы, потери в миноносцах, считай, обнулим, а там еще боли головной добавим.

До наступления темноты с наблюдательного пункта на аэростате было обнаружено несколько судов, которые оставили без какого бы то ни было внимания. Хорошо если японцы, их можно просто потопить, а команду снять на «Чукотку», а вдруг нейтрал… Нейтралы-то они нейтралы, но вполне могли раззвонить о странных русских миноносцах, рыскающих окрест, а это нежелательно. Так что пусть их. Прошли мимо, не заметили – и то хлеб.

Переход к месту рандеву с крейсерами прошел без происшествий. Ну то есть вообще тихо. Не было встречено ни одного судна. Складывалось полное ощущение, что отправка транспортов из японских портов была временно прекращена. Явный признак того, что владивостокский отряд вышел в море.

Однако встреча с Иессеном откладывалась: на месте их не оказалось. Накладка? Получается, что выход судов задерживали из-за появления их отряда, а вовсе не из-за крейсеров. Как известно, хуже нет, чем ждать и догонять. Казалось бы, вот только-только подсыпали перцу на хвост япошкам, а налицо полное уныние. Ну да, было, повоевали малость, так до того двое суток болтались в ничегонеделании, потом еще день, и вот опять. Да сколько можно-то? Хоть бы окрест пошерстили – ан нет, сиди возле матки. Только по ночам миноносцы по очереди выдвигаются на позиции охранного периметра, ведя сторожевую службу посредством гидрофонов, и это все.

Так прошло два дня, благо погода вполне позволяла вести наблюдения при помощи аэростата, но это дело успело наскучить даже пилотам. За это время были обнаружены несколько шхун, но опять Науменко не стронул миноносцев с места. Вот не хватало – а вдруг окажется американец или еще кто, – не все ведь шхуны японские. Нельзя себя обнаруживать. Наконец миновал второй день, крейсеры так и не появились. С наступлением темноты четыре миноносца, как обычно, разбежались по сторонам стеречь периметр, а с рассветом вновь вернулись к матке.

Теперь пришел черед аэростата. Правда, ветерок посвежел, но, посовещавшись, пилоты заверили, что погода вполне приемлемая, а если выше будет сильнее, то непременно прекратят работу – они-де, конечно, любят свое дело, но не смертники. Так и вышло. Наблюдателя успели поднять только на триста метров, когда он сообщил, что лучше прекратить наблюдения. Впрочем, это и без того было видно: уж больно мотало его по небу. Но со своей задачей он все же справился, так как успел обнаружить находящуюся примерно в двадцати пяти милях группу из пяти кораблей. Детально рассмотреть не получилось из-за болтанки, но по всему выходило, что движутся они от Владивостока.

Снарядили отряд из четырех миноносцев – вот когда сказалось отсутствие однотипных радиостанций. Ну что мешало поставить на «Чукотку» хотя бы маломощную? Не подумали. Эх, Россия, хоть прошлая, хоть будущая. Антон только и мог, что мысленно отпускать себе подзатыльники. Двоечник. Науменко сам отправился выяснять – те ли это, кого тут уже с нетерпением ждут, или произошла ошибка. Ошибки не хотелось.

Оказалось, что Иессен, собственной персоной и со своей свитой. Сблизившись, корабли застопорили ход и легли в дрейф. Науменко, пересев в катер, направился к старшему начальнику: что ни говори, но с этого момента он переходил к нему в подчинение. Нельзя сказать, что старого моряка это радовало, – он рассчитывал все же на обещание Макарова позволить ему немного пошалить у берегов Японии по своему усмотрению. Но винить было некого – ведь сам же предложил совместную операцию с крейсерами, а раз так, то двух начальников быть не может.

– Здравствуйте, Петр Афанасьевич. А я-то думаю-гадаю.

– Здравия желаю, ваше превосходительство.

– Вот смотрю на вас и думаю – какую такую бяку мне приготовил Степан Осипович?

– Простите?

– Я ведь получил приказ со всей возможной скоростью и скрытностью прибыть к определенной точке, но никакого даже намека на постановку задачи не было. Только и указывалось, что иметь на борту личного состава, достаточного для десяти призовых команд. Макаров, по-видимому, боится утечки, а потому мне даже не было известно о том, что я здесь встречу ваш отряд.

Вот так новость. Что-то Степан Осипович перемудрил.

– Угольные ямы-то, надеюсь, полны? – растерянно поинтересовался Науменко.

– Вы за кого меня принимаете! – ухмыльнулся Карл Петрович. Вот еще один из старых сослуживцев. Иессен, как и Петр Афанасьевич, тогда на Черном море командовал миноносцем, только он, в отличие от Науменко, вышел в чины. Ну да ладно, не о том сейчас. Не чинится контр-адмирал – и слава богу.

– Дело в том, что вам с отрядом надлежит двигаться в Порт-Артур, а по пути с нашей помощью пошуметь изрядно и похватать столько транспортов, сколько получится. При встрече с японскими кораблями действовать по обстановке.

– То есть Степан Осипович считает, что после последнего боя японцы не обладают достаточной силой, чтобы остановить нас?

– Это так. Конечно, если соберут в кулак большое количество крейсеров, то сила получится изрядная, опять же один броненосец все еще в строю. Да только у вас слишком большой ход, чтобы они могли себе это позволить.

– А как быть, когда на нас повиснут призовые суда?

– …

– Понимаю. По обстановке. Это все, чем вы располагаете?

– Нет, в точке рандеву находится еще девять миноносцев и матка.

– Матка? Степан Осипович решил тряхнуть стариной? Это какой же корабль получается?

– «Чукотка» вовсе не рассчитана на то, чтобы поднимать наши миноносцы на борт, просто имеет запас мазута, воды, продовольствия, условия для отдыха экипажей. Одним словом, вспомогательное судно.

– Ага. Теперь понятнее. Вот что, Петр Афанасьевич, давайте-ка отправим наши отряды к месту рандеву, а сами пройдем в мою каюту и обстоятельно обо всем поговорим. Признаться, я все еще до конца не понимаю, что тут и почем.

В каюте Науменко обстоятельно изложил свое видение по выполнению поставленной задачи, что не вызвало отторжения у Иессена. Поведал тому о произошедшем ночном бое и понесенных японцами потерях. Ничего не скажешь, произвел впечатление. Поведал более подробно и о бое двух эскадр, и о том, что Макарову не повезло в самый последний момент, когда, казалось, все уже было позади. Но в общем и целом получалось, что Того изрядно намяли бока – если не в эскадренном бою, то уж потом явно. Однако Иессен высказал сомнения по поводу того, что Камимура не сможет выставить достаточных сил против его отряда: все же насколько сильно досталось крейсерам в прошедшем бою, было неизвестно. Наличие повреждений совсем не обязательно поставит его корабли на прикол. Но приказ есть приказ, и выполнять его придется.

Стало известно и о том, почему так задержались владивостокцы: ведь по всему выходило, что опаздывали именно «Росичи», потерявшие трое суток в связи с атакой японских линейных кораблей. Все просто. Иессен, едва получив приказ, уже к вечеру вывел отряд в море. У них уже давно было заведено иметь полные угольные ямы, и выходили они в море для совершения маневров весьма часто – уж где-где, а во Владивостоке до дефицита угля было еще очень и очень далеко. Спасибо Сучанску. Так что маневры проводились с завидной регулярностью. Иногда корабли отсутствовали и по два дня, а затем внезапно возвращались. Но как раз перед получением телеграммы от Макарова наметилось некоторое затишье, так как производилась переборка механизмов. Вот и пришлось Карлу Петровичу повертеться, путая японских шпионов. Спешный вечерний выход эскадры завершился возвращением в порт и, как всегда, догрузкой пережженного угля, с утра – новый выход и возвращение через двое суток. Еще выход через сутки – и возвращение уже через двенадцать часов. Только после этого отряд двинулся-таки в настоящий поход. Иессен очень надеялся, что все же удалось запутать соглядатаев. Науменко тоже на это надеялся – а вдруг и впрямь то затишье было вызвано появлением миноносцев. По всему выходило, что истребителям пора ретироваться: запас топлива-то не бездонен.

Как говаривал один еврей, это праздник какой-то! Подобного никто не мог ожидать даже в самых смелых мечтах. Удача начала сопутствовать русским с самого начала. В первый же день был остановлен английский пароход, оказавшийся угольщиком, на борту которого имелся отличный кардиф. Судно с контрабандой было реквизировано. Иессен не хотел связываться с нейтралом, да еще и англичанином, а потому едва сумел перебороть себя, чтобы не отправить его на дно, а там пусть разбираются. Но по здравом размышлении все же пришел к выводу, что уголь им в длительном походе совсем не помешает, а потому команду временно свезли на «Чукотку», намереваясь при случае либо пересадить их на другого нейтрала, либо высадить их от греха подальше.

Это было проделано, когда отряд из четырех миноносцев немного пошумел в Фузане, где было потоплено два небольших японских парохода и также принадлежащие Стране восходящего солнца три шхуны. При виде этих красавиц у Антона, принимавшего участие в налете, зашевелилась жаба – уж больно в хорошем состоянии они были. Обстреляли японские казармы, высадили англичан и убрались восвояси.

Через пролив шли днем, раскинув в стороны щупальца из действующих парами миноносцев, на которых находилось четыре призовые команды. За время прохождения пролива было задержано еще четыре воинских транспорта, все с воинскими грузами. Потоплено три шхуны – уж с чем-чем, а со шхунами Иессен не желал иметь никаких дел: только на дно.

Восточно-Китайское море порадовало еще тремя транспортами, на одном из которых оказалось полторы тысячи солдат и офицеров. К сожалению моряков, самурайский дух в японцах не взыграл, и пришлось брать корабль как приз, а всех находящихся на борту объявить военнопленными. Соответственно пришлось выставить и охрану, которая приступила к разоружению «пассажиров», – те сопротивления не оказали. Иессен только возблагодарил Бога за то, что на транспортах, захваченных прежде, было столько продовольствия, так что проблем с пропитанием такого количества народу не предвиделось как минимум в течение года.

Желтое море также не разочаровало – было захвачено еще четыре транспорта с различными грузами военного назначения, а также два транспорта с личным составом. Вернее, один. С одного из пароходов по миноносцу, устремившемуся к нему с поднятым по международному коду сигналом с требованием остановиться, чересчур горячие головы открыли ружейную пальбу, даже пулемет успели установить и дать пару очередей. Недолго думая командир «305-го» выпустил по пароходу торпеду, дождался, пока тот потонет, а затем приступили к спасению оставшихся в живых. Их было не так много – на борт миноносцев было поднято не больше трех сотен человек, которых затем переправили на другой захваченный транспорт. Тот, видя участь первого, брыкаться не стал и сдался.

Вот теперь настало время Иессену паниковать. Что делать с таким количеством призов? Как ни крути, тринадцать вымпелов, на которые уже пришлось задействовать людей из числа команд кораблей. Да еще и больше четырех тысяч пленных. Все, поход пора заканчивать. Песчанин хотел было надавить на тестя – ну не на Карла Петровича ведь ему давить, – чтобы потопить корабли с грузами и продолжить крейсерство. Но натолкнулся на глухую стену непонимания: и без того было взято столько, что дай бог ноги унести, опять же японцы уже знают о русских кораблях, об этом им поступили сведения из Фузана, также было досмотрено несколько нейтралов, а они тоже могли сообщить о русских. Получалось, что Камимура их уже разыскивает, чтобы задать пару вопросов. Хорошо, хоть ему пока не известно о том, что они перегружены добычей, все знают только об угольщике, но его и потопить можно, чтобы не стеснял движения.

Приняв значительно восточнее Корейского побережья, конвой взял курс на Порт-Артур. Предложение Науменко продолжить портить кровь военным транспортам путем задействования миноносцев и банально их топить, понимания со стороны Иессена не встретило. Тот попросту приказал никуда не отдаляться, за исключением ведения дозорной службы на пределе видимости. Трудно его в чем-либо винить – как-никак, голова у него гудела от свалившихся проблем. Но даже при таком движении были встречены и досмотрены пять пароходов, три из которых оказались нейтралами, и один пошел на дно с контрабандой, Иессен больше не хотел отдавать с кораблей ни одного матроса. Нейтралы были отпущены, так как направлялись в сторону, где встреча с японцами была все же маловероятной. Другие два оказались японскими, а потому также потоплены.

Очень пригодился угольщик – что ни говори, но на половине призов угля до Порт-Артура было явно недостаточно. Хорошо, хоть оборудование захваченного парохода вполне позволяло осуществить догрузку бункеров без особых проблем, хотя и было потеряно изрядное время.

На подходе к Порт-Артуру также пришлось немного понервничать, так как конвой был обнаружен находящимися на блокирующей линии японцами. Два дивизиона миноносцев и два крейсера попытались было воспрепятствовать проходу в крепость такому богатому каравану, но Иессен не для того тащил их через два моря, чтобы вот так, за здорово живешь, отдать противнику. Впрочем, у сынов богини Аматерасу не было никаких шансов в противостоянии с русскими – их силы настолько уступали, что, как только им удалось рассмотреть крейсеры, а также выдвинувшиеся миноносцы, всяческое желание воспрепятствовать проходу конвоя тут же истаяло, как утренняя дымка. Более того – им пришлось ретироваться со всей возможной скоростью.

Впрочем, уйти у японцев не получилось бы ни при каком раскладе, так как их крейсеры были старой постройки, а миноносцы все же уступали в ходе «Росичам» минимум четыре узла. Но их никто не преследовал. Караван, состоящий из судов, некогда принадлежавших Стране восходящего солнца, медленно и величественно вошел под защиту береговых батарей и лег в дрейф, не слишком приближаясь к берегу.

Стоит ли говорить о той радости, с которой были встречены герои беспрецедентного рейда? Город ликовал. Радовались все – от простых лодочников до генералов. Это была победа! Очередная крупная победа, в этот раз на море. Всем было известно о неудачах, преследующих Маньчжурскую армию. Если там, где был подвоз провианта, боеприпасов, подкреплений, там, где была надежная связь со всей империей, командование несло одно поражение за другим, оставляя врагу свои позиции, то здесь, на отрезанном от внешнего мира полуострове, русское оружие одерживало одну победу за другой. Да, цена была высока. Да, каждый успех требовал напряжения всех сил. Но это были победы, большие и малые, заключающиеся только в том, что, удерживая свои позиции, осажденные могли лишь нанести ощутимые потери противнику, не имея возможности перейти в наступление. Но они не отступали.

Глава 4. Тафаншин.

– Чего застыл как истукан? Ждешь каши? Так рано еще. Работы непочатый край, давай за лопату.

– Григорий Иваныч, а чего это мы копаем и копаем? Уже месяц как здесь, а только и знаем что копать.

– Отчего же! Разве боевых выходов да занятий по боевой подготовке нет?

– Вот хоть они и есть – спину можно разогнуть, не то от такой работы и ноги протянешь. Я ить столько и дома не работал.

– Что так-то? Работа – она крестьянину только на пользу, достаток в семье.

– Дак и без того не голодуем, а как осень приходит, так я столько зверя и птицы набиваю, что о-го-го.

– А землицу что же, не пашете?

– Дак сколько той землицы вспахать нужно, чтобы семье на житье? Деньгу только с охоты и зашибешь. А тута я уже столько земли перелопатил, что аж страшно вспомнить, и сколько еще придется, даже не ведаю. Вот для чего это?

– А пойдет японец, да как начнет садить из орудий – враз поймешь.

– Дак если японец здесь пойдет, чего же тогда и в других местах копаем?

– Эк ты умный какой. Так тебе япошка и рассказал, откуда пойдет с десантом.

– Дак, можа, они вообще не станут десант устраивать – и что тогда, все зазря?

– Тогда, может, и зазря, только кто же наверняка знает. Все, хватит разговоры разговаривать, эвон все лопаты побросали и нас слушают. А ну копать, кому сказал, аспиды!

Солдаты, похохатывая и задорно косясь на унтера, бывшего уже в годах, взялись за лопаты и вновь начали откидывать землю из образовавшегося котлована. Послышались скрип колес и покрики возчиков. Ага, стало быть, вот и лес уже начали подвозить, а котлован еще не готов. Непорядок – выходит, из графика выбились. Это только первая повозка, сейчас они пойдут потоком, подвозя лес от железной дороги, – успевай только бревна укладывать.

Так уж вышло, что, оставшись бесконтрольным, Гаврилов и не думал предаваться унынью и лени. Время от времени он проводил занятия по боевой подготовке в своей отдельной роте, вот только интенсивность этих занятий резко упала – так, только чтобы поддерживать форму. Основные же усилия были направлены на устройство позиций в местах возможных высадок в окрестностях бухты Инченцзы. На побережье как грибы вырастали взводные опорные пункты, включающие в себя два дзота, пару блиндажей, которые соединялись между собой извилистыми траншеями. На фоне всеобщего строительного бума в этом районе все выглядело достаточно незаметно, а потому и вопросов у начальства особо не возникало. Не бездельничает подразделение, готовит позиции – стало быть, все в порядке, а чей приказ выполняют – так не все ли равно.

В настоящий момент было уже готово три таких опорных пункта вдоль побережья, от которых непосредственно до берега расстояние не превышало версты. Нельзя сказать, что Семен рассчитывал только при помощи их вести оборону этих мест, – траншеи были куда разветвленнее и могли вобрать в себя всю его отдельную роту, были оборудованы и позиции для минометов и артиллерии.

Закончив с этим, он начал усиливать линию обороны. Была мысль использовать мины, благо в каждом взводе было по два бойца, обученных минно-взрывному делу, а со всеми бойцами проводились занятия по установке растяжек и мин, так что общее понятие они имели. Поэтому минное заграждение можно было поставить весьма быстро. Вот только выставлять их здесь он считал неразумным: воспользуются японцы именно этим направлением или нет – неизвестно, а вот так наобум использовать оружие, которого был весьма ограниченный запас, не хотелось.

Дело в том, что более простые конструктивно и в использовании противопехотные мины фугасного действия в деревянном корпусе не отличались герметичностью, а пироксилин, имеющийся в распоряжении русских, был гигроскопичен. Вот и приняли решение из арсенала изобретений использовать только гранаты и прыгающие мины, так называемые «лягухи», у которых с герметичностью как раз все было в порядке, но эти мины были и сложнее в изготовлении. В общем, они имелись, но не так чтобы разбрасываться ими направо и налево.

Позиции устраивались таким образом, чтобы в случае необходимости можно было их использовать и для обороны с сухопутного направления, прикрывая железнодорожное полотно и старую Мандаринскую дорогу, которые на этом участке сходились и дальше шли практически параллельно до окончания горной гряды. Правда, дзоты имелись лишь на побережье – Семен решил в первую очередь обезопасить именно это направление.

Но нельзя сказать, что Гаврилов ориентировался только на оборонительные позиции. Они были на случай, если русским удастся удержаться на прежних позициях, в чем он, собственно, не сомневался. Но, как говорится, нет крепостей, которые рано или поздно не падут, нет обороны, которая не будет прорвана. Все зависит от упорства противоборствующей стороны. Поэтому взводы по очереди совершали трехдневные выходы, прочесывая местность и отыскивая банды хунхузов, пару даже сумели уничтожить, а главное – досконально знакомясь с местностью, приучаясь действовать самостоятельно в отрыве от основных сил.

– Что за часть?

Окрик был неожиданным и прозвучал настолько властно, что никто даже не усомнился в том, что поинтересовавшийся имеет все полномочия для того, чтобы задавать вопросы, и мало того – получать на них незамедлительные ответы. Солдаты тут же вытянулись по стойке «смирно», взяв лопаты к ноге, словно винтовки. Унтер, хоть и в годах, ловко выпрыгнул из котлована и предстал перед восседающем на гнедом жеребце в окружении офицеров генералом с густой черной бородой – не сказать что окладистой, но не клинышком, какие сейчас предпочитали многие, – такая борода была в ходу скорее при батюшке нынешнего царя.

– Ваше превосходительство, унтер-офицер отдельной ополченческой роты Летяхин. Третий взвод производит работы по устройству полевых укреплений в направлении возможной высадки десанта противника.

Генерал Фок, а это был именно он, не без одобрения осмотрел ладную фигуру бывалого солдата. Вот ведь вместе со всеми только что махал лопатой, а в мгновение успел привести себя в порядок и предстать перед начальством во всей красе. Понятно, что и землица на обмундировании, и руки грязные, как и подобает человеку, только что ковырявшему землю, но орел.

– Что же ты, унтер, такую охрану выставил, что не упредил о приближении посторонних?

Летяхин скосил глаза на бойца, замершего словно каменное изваяние по стойке «смирно», винтовка в положении за спиной, выправка отменная, вот только солдат смотрит на его превосходительство так, что, ей-ей, еще малость – и в обморок грохнется. Ну хорошо хоть так, не то он уж подумал, что стервеца и на месте-то нет.

– Так что сомлел служивый при виде вашего превосходительства. Но не извольте беспокоиться – при виде противника орел.

– Орел, говоришь?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Что же, бывает, что своего начальства солдатики побольше боятся, чем врага. Вот только неправильно это. Недоработка, унтер Летяхин.

– Исправлюсь, ваше превосходительство.

– Кто командир роты?

– Подпоручик Гаврилов.

– А вызови-ка его сюда.

– Слушаюсь. Измайлов, пулей в блиндаж – и телефоном вызови их благородие.

– Слушаюсь! – Конечно, человеку за лошадью не угнаться, но, глядя на то, как понесся солдат, в этом утверждении можно было и усомниться.

– Так у вас в роте что же, телефонная связь налажена?

– Так точно, ваше превосходительство. Всего в заливе четыре наблюдательных пункта, все с телефонами, их благородие должен быть где-то на позициях, так что скоро будут.

– Эк, братец, ты и горластый, оглушил совсем.

– Дак, а… – растерялся унтер от подобного обращения. Вот вроде и сказал что-то генерал и вроде бы и ответить нужно, а что ответить-то?

– Иди, братец, занимайся, а я тут подожду твоего командира. Да часовому скажи, чтобы на посту не камнем торчал, а службу нес, а то, не ровен час, хунхузы подберутся. – При этих словах он непроизвольно помял плечо, которое все еще беспокоило Александра Викторовича.

Из госпиталя его выписали уже через две недели после ранения по его настоятельному требованию. Так что, едва оказавшись за дверями этого лечебного учреждения, он тут же вернулся к своим прежним обязанностям, сразу направившись в расположение дивизии. Здесь у него произошла встреча с Кондратенко, которого он откровенно недолюбливал, и то, что Роман Исидорович фактически распоряжался его дивизией, хотя командовал ею Надеин, Фоку очень не понравилось.

Но как бы он ни относился к Роману Исидоровичу, его начинания в плане устройства новых укреплений воспринял вполне благосклонно, но, скорее всего, это было вызвано тем, что предложения исходили не от самого Кондратенко, а от подполковника Рашевского. Александр Викторович вовсе не был ярым приверженцем всего старого и ничуть не был чужд чего-либо нового, вот только человеком он был весьма самолюбивым. Назначение Кондратенко, человека, с которым он всячески соперничал, начальником сухопутной обороны, а по факту – его, Фока, непосредственным начальником, – никак не могло способствовать налаживанию отношений между двумя генералами. Так что он всячески старался выпроводить начальника куда подальше… В Порт-Артур, благо там забот по возведению укреплений было куда как много.

Непосредственно работами по возведению линии обороны руководил военный инженер капитан Шварц. Этот офицер, как говорится, звезд с неба не хватал, но имел весьма деятельную натуру и кроме завидной исполнительности не был лишен и разумной инициативы. Именно он руководил приведением в порядок позиций на Цзиньчжоуском перешейке и справился с поставленной задачей в срок. Мало того – у него уже были налажены отношения с местными жителями, так что недостатка в рабочих руках не наблюдалось. К тому же в наличии были и солдаты дивизии, которые на время превратились в землекопов и плотников.

Возник было вопрос с нехваткой шанцевого инструмента, но, не успев заостриться, он тут же и пропал. В ход пошел инструмент, имевшийся в подразделениях дивизии, а потом прибыло несколько вагонов с лопатами, ломами, кирками, молотками, скобами, гвоздями – одним словом, со всем необходимым. И откуда только все и взялось. Фок точно знал, что во всем этом ощущается недостаток даже на возведении укреплений в самом Артуре, а тут…

Встал нешуточный вопрос с нехваткой леса, которого нужно было до неприличия много. Основными укреплениями должны были стать дзоты. Уже само название «дерево – землянная огневая точка» подразумевало использование немалого количества бревен. При устройстве перекрытий в три наката нужно было и укреплять стены, и устраивать частые опоры, так как кроме веса самих бревен они должны были выдерживать еще и вес толстого слоя утрамбованной земли, вдобавок иметь запас по прочности, чтобы попросту не сложиться при накрытии артиллерией. Судя по расчетам, снаряд стопятидесятимиллиметровой мортиры не мог причинить вреда этому укреплению даже при неоднократном прямом попадании. Все это требовало прямо-таки огромного количества леса, а с этим было сложно даже при устройстве старых позиций, на которые материалов ушло куда как меньше. Но строительный лес нашелся в Дальнем, и в очень больших количествах, он бесперебойно поступал на строительные площадки.

Всего планировалось строительство двадцати пяти подобных огневых точек плюс большое количество блиндажей и перекрытых щелей. Новшество пришлось ему по душе, так как он уже был наслышан о том, какие потери понесли японцы от пулеметного огня. Что же способны они наделать, будь установлены в надежном укрытии?.. Ему было откровенно жаль того, кто захочет в лоб овладеть этой позицией, – разумеется, при условии, что они успеют закончить ее оборудование. Что же касается самих пулеметов, то их в Артуре оказалось в избытке. Только его дивизии было выделено сто пулеметов нового образца, не принятого на вооружение, но выказывавшего просто поразительную эффективность. Был уже опыт использования этого оружия в наступательном бою: пехота, ведущая наступление в рассыпном строю, сумела остановить атаку кавалерии, которая, понеся значительные потери, и вынуждена была отступить, нахлестывая коней. Это что-то да значило.

В кратчайшие сроки были созданы пулеметные команды. Эти подразделения Фок считал своим детищем, хотя предложение и исходило не от него, и рьяно взялся за ее воплощение. Наплевав на свою неприязнь к морякам, он договорился о выделении инструкторов, и сейчас эти команды усиленно занимались боевой подготовкой, расходуя драгоценные патроны. Генерал вполне осознавал, что это просто-таки необходимо, так как, не пожелай он расходовать боеприпасы сейчас, в бою их будет израсходовано гораздо больше и куда с меньшим толком. Он был готов противостоять любому, кто возжелал бы упрекнуть его в перерасходе огневого снаряжения, но таких отчего-то не нашлось, и это даже несколько разочаровало генерала.

Отрытие немыслимых по протяженности траншей, в три линии, с ходами сообщения – задача не из легких, но дивизия вгрызалась в землю, стиснув зубы. Сами траншеи также не оставили равнодушным Александра Викторовича, так как они не были прямыми или плавно изгибающимися, а имели зигзагообразную форму, отчего их длина как минимум увеличивалась в полтора раза. Но объяснения капитана Шварца для командира дивизии прозвучали весьма убедительно. Так, при попадании в окоп снаряда ударная волна гасилась этими поворотами, а осколки не разлетались вдоль, принимаясь его стенками, что в значительной степени снижало потери, да и сами окопы были менее подвержены срытию вражеской артиллерией.

Вообще, на время превратившись в руководителя огромной строительной артели, Фок не переставал удивляться всему происходящему вокруг, а в первую очередь – самому себе. Он настолько загорелся всяческими новшествами, что уже не мог смотреть по-старому на те вещи, которые казались ему незыблемыми. По мере того как была налажена работа по устройству передовых позиций, он стал задумываться об артиллерии.

Ему было известно, насколько эффективно японцы сумели применить свою артиллерию с закрытых позиций в боях на Ялу, здесь у Цзиньчжоу и в бою при Вафангоу, где русские были опять биты. Разгрома удалось избежать, но надежды на снятие блокады в ближайшее время не осталось. Не сказать, что японцы открыли Америку, – в России уже давно были опыты по подобным стрельбам, вот только применить их на практике не представлялось возможным ввиду отсутствия необходимых орудий, а главное – приспособлений для производства расчетов, которые оказались весьма дороги. В настоящий момент они имелись только в гвардейских частях, да и то в ограниченном количестве.

Он решил устраивать батареи на закрытых позициях, но как это осуществить на практике – не представлял. Не находя решения, он приказал начальнику артиллерии дивизии в кротчайшие сроки представить ему свои предложения по этому вопросу. Каково же было его удивление, когда тот уже на следующий день дал ему ответ на этот вопрос. Оказывается, на заводе концерна «Росич» в Порт-Артуре уже приступили к переделке лафетов русских орудий для увеличения угла возвышения, что позволило бы иметь более крутую траекторию снарядов, а соответственно – способствовать ведению огня с закрытых позиций. С необходимыми приспособлениями также не было трудностей, ограниченное производство их тоже было налажено концерном. Количества скромные, но для обеспечения войск на Квантуне более чем достаточные.

Как ни неприятно, но Фок вынужден был переступить через себя и обратиться к Кондратенко: самостоятельно вести закупки приборов и заказывать на заводе переделку орудийных лафетов он не мог. Но, как выяснилось, трудностей в этом не было никаких – командир дивизии даже заподозрил, что начальник сухопутной обороны просто ждал, когда Александр Викторович поднимет этот вопрос: в дивизию на замену старых орудий тут же стали поступать уже переделанные. Правда, нельзя сказать, что их было достаточное количество. Роман Исидорович заверил, что по мере модернизации артиллерийский парк четвертой дивизии будет меняться в первую очередь, но пока придется обходиться тем, что есть.

Нашлись и те, кто приступил к обучению офицеров новому методу ведения огня. Ими оказались офицеры с бронепоездов, а также офицеры прикомандированной к его дивизии батареи, которой командовал капитан Гобята. Эти офицеры уже имели опыт ведения подобных боевых действий. Присмотревшись к Гобяте и проанализировав его действия в прошлом бою, Фок назначил его помощником начальника артиллерийской бригады. Все же полученный им опыт трудно было переоценить. Правда, действовал он вразрез существующей доктрине… Но была ли она непреложной – скорее вынужденной. Капитан очень быстро нашел выход из ситуации с недостатком орудий с модернизированными лафетами, предложив устанавливать пушки на насыпях, позволяющих увеличить угол возвышения, неудобство заключалось только в том, что на возведение подобной батареи требовалось время и она была прикована к определенной позиции, тогда как переделанные орудия могли свободно маневрировать. В связи с этим было решено для каждой батареи оборудовать по две позиции – основную и запасную.

Судя по планам Кондратенко, который был назначен начальником сухопутной обороны новым командующим Квантунским укрепленным районом Макаровым, старые позиции удерживать не планировалось. Там находилось до трех рот, которые всячески изображали активность, но сразу после начала артподготовки им было приказано покинуть позиции и отходить к первой линии обороны, тафаншинские высоты. В старых же окопах должна была остаться только одна конно-охотничья команда, усиленная двумя десятками этих ручных пулеметов. Им предписывалось, нанеся потери противнику, также оставить траншеи и отходить к основным частям. Удерживать было решено именно эту новую позицию.

Второй линией обороны должна была стать Нангалинская оборонительная линия, которая в настоящий момент возводилась не менее ударными темпами. Господи, как же быстро можно, оказывается, строить, когда жареный петух… Памятуя о прошедшем бое, солдаты не ленились и отдавались работе целиком. Не сказать, что в этом не сыграло свою роль и обеспечение.

Когда Фок узнал о новой линии обороны, ему оставалось только поскрежетать зубами: разве не это он предлагал Стесселю? Но понимания тогда не встретил. Тот всячески настаивал на удержании цзиньчжоуских позиций, а на взгляд Фока, удерживать эту позицию можно было только большой кровью. Такую цену в преддверии осады платить было глупо. Вот на новых рубежах, вогнутых вовнутрь, что исключало обстрел с трех сторон, получался уже совсем иной расклад. Оставались фланги, которые при превосходстве японцев на море могли обстреливаться флотом противника, но Макаров сумел устранить эту опасность. Правда, сейчас флот опять не в лучшей форме, но если Степан Осипович сумел организовать поддержку в условиях запертого прохода, то сейчас, несмотря на тяжелую ситуацию, сумеет организовать это тем паче. Командир четвертой дивизии недолюбливал адмирала, но не признать очевидного не мог.

Все знавшие Фока уже не первый год поражались тем переменам, что произошли с генералом. Это что же, ранение так повлияло на закостенелого консерватора? Но все было проще. В Александре Викторовиче взыграло самолюбие, эта его ахиллесова пята. Именно из-за него он возненавидел Кондратенко, который, занимая такую же должность, что и он, пользовался большим уважением даже у старого сослуживца Фока Стесселя. Сменился командующий, но Роман Исидорович все же умудрился вновь оказаться выше его. Всем и всегда казалось, что Кондратенко не вмешивался в непрекращающиеся интриги и свару между моряками и армейцами, но на деле он оказался куда более изворотливым. Всячески стараясь угодить и вашим и нашим, он смог обойти на повороте всех, оставив с носом и бывшего своего благодетеля Стесселя, и своего начальника Смирнова, который по-прежнему оставался комендантом крепости, только был в подчинении у Макарова, пока Квантун находится в руках русских. Только в случае отступления войск непосредственно к крепости все полномочия по сухопутной обороне отходили к Смирнову, а Макарову оставался лишь флот. Такое вот решение было принято императором.

Была у Фока мысль устроить потерю позиций и как следствие – отступление к крепости. Таким образом он утирал нос и Макарову, отстраняя его от командования, и Кондратенко, ставя его на одну ступень с собой. Смирнов – не Стессель, он не станет перепоручать оборону кому-то другому, а сам все возьмет в свои руки. Но по здравом размышлении он пришел к выводу, что лично ему это не принесет никакой выгоды, разве только удовлетворение от приземления воспарившего соперника. Сомнительная выгода. Нужно мыслить иначе. Он о многом передумал, пока был прикован к постели. И пришел к выводу, что, встреть сейчас того хунхуза, влепившего ему пулю в плечо, он не только не убил бы его или отдал под суд, но даже пожал бы руку, потому что своим выстрелом тот не дал Фоку совершить ошибки. Вовремя. Ничего не скажешь, вовремя. Но насчет пожатия руки – это он, пожалуй, погорячился.

Он и Стессель были старыми сослуживцами и вместе воевали в русско-турецкую кампанию, кстати, под началом Надеина, этого старого маразматика. Фок всегда считал себя лучше Стесселя и, хотя они были дружны, постоянно доминировал над Анатолем, но карьера у того была несколько более удачной. Впрочем, Александр Викторович не обманывался, прекрасно осознавая, что ею тот во многом обязан своей жене. Вот женщина – настоящий кремень. Именно благодаря ей он смог обойти своего друга. Жаль, что в свое время Фок решил, что эта своенравная дева ему не подходит. Впрочем, она и сама не прочила Фока в мужья, в этом плане Анатолий Михайлович подходил куда лучше.

Мало было напасти – так еще на горизонте появился этот Кондратенко, который, в отличие от Александра Викторовича, практически не имел боевого опыта. Ну не называть же таковым участие в подавлении восстания здесь, в Китае. Желая ослабить влияние на мужа со стороны Фока, Вера Алексеевна всячески привечала Романа Исидоровича, этого хитреца и интригана, сумевшего все так ловко обставить.

Фок прекрасно отдавал себе отчет в том, что бой у Цзиньчжоу он проиграл бы. Нет, не так. Он оставил бы позиции, несмотря на настоятельные требования Стесселя удерживать их любой ценой. Тому были многие причины. Он находил позицию неудачной и что ее возможно удержать только ценой большой крови, а при всех своих недостатках жизни солдат он ценил. Да, он считал себя выше серой массы, да, он был строгим и требовательным, но он всегда помнил о жизни солдата, помнил со времен обороны Шипки, где служил еще субалтерном.

Он указывал на недостатки позиции и предлагал устроить другую, на тафаншинских высотах, имея запасную у Нангалина, но его не стали слушать. Мало того, этот умник Кондратенко лично проинспектировал цзиньчжоуские позиции и внес предложения по их укреплению, но даже не заикнулся о возможном их переносе.

Его отход к крепости негативно сказался бы скорее на карьере старого друга и соперника Стесселя, а не его, впрочем, опять вопрос – сказался бы или нет: отступление полностью соответствовало мнению Куропаткина, считавшего, что войскам следует оборонять крепость, остальным же до́лжно заниматься полевой армией. В его телеграмме Стесселю это мнение звучало недвусмысленно: «После баталии войскам отступить и присоединиться к гарнизону крепости… Снять с позиций и вывезти орудия, чтобы они снова не стали добычей японцев». Вот так вот, никаких недоговоренностей и коллизий, все четко и понятно.

Сейчас он не собирался совершать ошибку, от которой его уберег тот выстрел. Для себя Александр Викторович уже решил, что здесь, на тафаншинских и нангалинских высотах, будет его Шипка. Здесь он будет стоять насмерть, как в дни своей молодости. Он знал, о чем шепчутся за его спиной даже те, кто был у него в фаворе. На что хватило командира дивизии? Предоставить возможность японцам высадиться, а потом отойти, практически не противодействуя продвижению противника. То ли дело старик Надеин – как он надрал холку Оку. Вот еще и этот маразматик осыпан почестями и наградами. А почему он, Фок, должен был положить людей в тех боях? Разве он командует Маньчжурской армией? Теперь генерал хотел доказать всем, насколько они ошибались. Это был его шанс утереть нос всем недоброжелателям. Но, цепляясь за старое, достичь этого было невозможно, поэтому ему просто необходимо было измениться. Измениться и подняться над всеми.

– Ваше превосходительство, командир отдельной роты ополчения подпоручик Гаврилов.

Едва узнав, что в расположении роты появился командир четвертой дивизии, Семен тут же понял, что его вольнице пришел конец. Неизвестно кому его переподчинят, но в том, что теперь у него появится начальство, он уже не сомневался. И скорее всего, его будущий начальник только что обозначился на горизонте. Это будет вполне логично, учитывая расположение роты в зоне ответственности дивизии.

Сказать, что он был этим расстроен? Да нет в общем-то. Хочешь полной независимости – иди на территорию, занятую противником, и организовывай партизанский отряд. Тем более что все последнее время он со стороны наблюдал за генералом Фоком. Нельзя сказать, что Семен воспылал любовью к командиру четвертой дивизии, но все же разительная перемена в нем была заметна. Александр Викторович вдруг ни с того ни с сего превратился в новатора, и все указывало на то, что он весьма серьезно подходит к вопросу обороны Квантуна, на порядок серьезнее, чем еще месяц назад. А это полностью сообразовывалось с планами друзей. Может, и прав был Звонарев, когда говорил, что, возможно, они слишком предвзято относятся к Фоку.

– И кому подчиняется ваша отдельная рота? – посмотрев на подпоручика гигантских пропорций, поинтересовался генерал.

– Рота находилась в непосредственном подчинении генерал-лейтенанта Стесселя.

– Его превосходительства уже давно нет на территории Квантуна. Так у кого находится в подчинении рота?

Не сказать, что слова подпоручика не озадачили Фока.

– Не могу знать. Новых указаний из штаба не поступало.

– Интересно. И какие задачи вы выполняете?

– В последнем приказе, полученном мною от его превосходительства, моей роте предписывалось охранять побережье бухты Инченцзы от возможной высадки японского десанта. Так как это распоряжение отменено не было, этим я и занимаюсь.

– Все интереснее и интереснее. Что же, подпоручик, показывайте свое хозяйство.

Вообще-то у Александра Викторовича забот еще хватало, и на сегодня было запланировано еще многое, но это непонятное подразделение его не на шутку заинтересовало. К тому же он никак не исключал высадки противника именно в этой бухте – собственно, по этой причине он здесь и оказался.

Все его время съедала организация новых позиций, просто голова шла кругом, сколько еще предстояло сделать. Но время шло, и мало-помалу линия предстоящей обороны вырисовывалась все четче и четче. Наконец настал момент, когда он мог с уверенностью заявить, что все возможное он сделал. Однако останавливаться на достигнутом никак не входило в его планы, а потому уже начались работы по устройству нангалинской позиции. Несмотря на основательность, он все же не исключал возможности прорыва линии обороны на Тафаншине, а потому приступил к устройству страховки. На этот раз он решил предусмотреть все или почти все, так что, даже доведись ему отступить, и отсюда он собирался извлечь выгоду.

Не могло его не заинтересовать и положение на флангах и в тылу. Японцы уже доказали свою склонность к обходным маневрам и фланговым ударам. Наконец пришло время проверить, как обстоят дела с местами возможной высадки противника. Каково же было его удивление, когда он узнал, что в месте наиболее вероятной высадки вражеского десанта нет ни одной части! Он спешно выехал на этот участок для рекогносцировки, уже мысленно прикидывая, какие силы сможет выделить для охраны этого участка, а на деле…

Обходом он остался доволен. Командир роты оказался на редкость дельным офицером и весьма продуманно организовал систему обороны с позициями для артиллерии, которая была придана роте, и минометов, оружия нового, но, как видно, уже привычного в этом подразделении. Также было странным то обстоятельство, что полевые укрепления ориентированы на массовое применение пулеметов. Было непонятно, откуда этот подпоручик возьмет не меньше десятка пулеметов, и это в случае задействования только одной позиции. А если обеих, которые вполне могли образовать единую систему, то и вовсе больше двух десятков? Если такое количество пулеметов действительно найдется, о десанте на этом участке японцам лучше было позабыть раз и навсегда.

Однако только одним побережьем эта странная рота ограничиваться не собиралась, так как в настоящий момент уже начались работы по устройству оборонительной линии, которая должна была перекрыть единственную дорогу на Артур. Были и обходные пути, но те грунтовки и тропы мало подходили для переброски больших сил, здесь же сходились и железная, и старая Мандаринская дороги. Очень интересно и дельно. В случае отступления на этих позициях вполне можно было задержать противника, пока войска не отойдут к Зеленым горам. Понятно, что задержать ненадолго, но переброска войск по пересеченной местности – вовсе не то же, что по дороге.

Мысли об отступлении причиняли Александру Викторовичу прямо-таки физическую боль, но он уже многое повидал на своем веку, а потому понимал, что и отступление может быть разным. Если ему все же придется отступить, то он намеревался это сделать так, чтобы даже это было поставлено ему в заслугу. Он всесторонне прорабатывал и этот вопрос. Его начальник штаба был уже готов выть на луну от свалившихся на него забот и проблем, но пока вполне справлялся со своими обязанностями. Так что каждый командир полка был подробнейшим образом ознакомлен со своими действиями при том или ином развитии ситуации. Не сказать, что это добавило популярности Фоку. Если все его действия по укреплению позиций были восприняты хотя и без восторга, так как добавляли забот и головной боли, но с одобрением, то его забота о возможном отступлении и столь детальная его проработка не могли не вызвать новой волны недовольного ворчания и косых взглядов. Но он плевать хотел на мнение остальных. Здесь он командир.

– Вынужден заметить, что позиции вами устроены весьма дельно. Несмотря на то что вы всячески пытаетесь остаться вольным стрелком, назвать ваши действия неразумными я не могу.

– Ваше превосходительство…

– Не оправдывайтесь, подпоручик. Не то я стану о вас думать хуже, чем думаю сейчас. Если бы вы глупо стояли в Инченцзы и ничего не предпринимали, то, поверьте, я был бы куда менее сдержан, но налицо весьма продуманные действия. Кстати, а откуда у вас минометы? Это оружие только появилось, да и то никто толком не умеет с ним обращаться, а уж о его количестве я вовсе молчу.

– Дело в том, что я стоял у истоков создания этого оружия, как и многого другого.

– Погодите, Гаврилов. Уж не являетесь ли вы одним из учредителей концерна «Росич»?

– Так точно.

– Значит, и необходимое количество пулеметов у вас также имеется…

Это не был вопрос, это было утверждение. А что мог ответить Семен? Разумеется, у него было достаточно пулеметов для обеспечения всей этой системы обороны.

– Что еще у вас в тайниках? Молчите. А напрасно: вы – не вражеский лазутчик, а я – не офицер, проводящий дознание. Итак?

А что, собственно говоря, было делать? Только колоться, причем со всей искренностью и ничего не утаивая. Рассказ Гаврилова был долгим, по мере того как он выкладывал все и без утайки, Фок буквально преображался на глазах, так как к его лицу намертво приклеилось удивленное выражение. Подумать только. Да это не рота, а черт знает что. Времени, потраченного на этом участке, теперь было ничуть не жаль. Вот ни капельки.

Все же непонятно: как так могло произойти, что целая рота при артиллерии смогла попросту потеряться? Впрочем, для строительства укреплений они не позаимствовали у интендантской службы ни одного гвоздя, ни одной доски, все было поставлено за счет концерна. Теперь ему было известно, что и весь материал, и инструмент, имевшиеся в его распоряжении, также заслуга этого концерна. Все остальное снабжение прекратилось с отзывом Стесселя, все завезено загодя – так вот и затерялись.

– Я сегодня же доложу о вашем подразделении и попрошу переподчинить его мне. Скорее всего, возражений не будет. Не надо так расстраиваться: я не собираюсь разоружать вашу роту. Хотя не использовать такого подразделения не могу. Итак, вы остаетесь на прежних позициях. Подумать только, я хотел перебросить сюда целый батальон! Но имейте в виду: ваша рота является одновременно и резервом, если противник не предпримет попыток десанта, разумеется. Но если десант будет, то на помощь не рассчитывайте. Нужно объяснять, почему именно?

– Никак нет. Высадка десанта может преследовать только цель отвлечь силы с основных позиций и лишить резервов, а также перерезать пути возможного отступления.

– Все верно. Но дополнительных задач я все же вам нарежу. Вон там, чуть дальше пересечения дорог, нужно будет поставить еще пару дзотов.

– В случае прорыва десанта они перекроют направление в тыл нашим позициям, в случае же отступления наших войск прикроют отходящие части.

– Все верно. Дальше. Ваши противопехотные мины – как они задействуются? Признаться, использовать фугасы на цзиньчжоуских позициях не получилось: насколько мне докладывали, были перебиты провода.

– С гранатами вы уже знакомы, ваше превосходительство, здесь почти тот же принцип. Солдат наступает на рычаг или задевает растяжку, срабатывает запал, только без замедлителя, сразу же воспламеняется вышибной заряд, который выбрасывает мину примерно на метр-полтора вверх, затем следует взрыв, шрапнельный заряд гарантирует сплошное поражение в радиусе двадцати метров.

– Великолепно. Сколько у вас мин?

– Только три сотни.

– Направите ко мне ваших саперов – я лично укажу им задачу, после чего верну их обратно. Теперь по вашим снайперам. Мне кажется, что на передовой им будет много работы. Так что отправьте ко мне десяток вместе с саперами. Хорошие унтеры – это соль земли, посмотрим, как получится у господ самураев обходиться без унтер-офицеров или, как они у них называются, сержантов.

При этих словах Семен только мысленно усмехнулся: как же сержанты, первыми под раздачу как раз попадут именно офицеры, – но об этом говорить он не стал, в конце концов, когда закончатся первые, снайперы примутся за вторых, да и кто их будет контролировать на поле боя? Конечно, вроде и обещал никого не забирать, а сгребает половину снайперов, – но Семен с этим был согласен. Пора наводить панику среди японского командования – пусть чешут репу и думают, как восполнять невосполнимые потери, а в то, что будет высокий процент раненых, Гаврилов не верил: не те стрелки – тут только успевай строчить похоронки. Так что очень скоро господа офицеры начнут наступать за спинами подчиненных, да еще и пригибаться пониже. Хотя десяток снайперов на такой протяженный участок… Да не такой уж он и протяженный у Тафаншина, вот Нангалин – тот да. А может, всех снайперов направить? Вот шороху наведут! Нет. С корректировщиками четыре десятка получится, не дело это. Пусть уж будет как есть. А вот с минами…

– Разрешите, ваше превосходительство?

– Слушаю вас, подпоручик. – С того момента как Фок узнал, с кем именно имеет дело, он стал вести себя более любезно. Правда, ради справедливости стоит заметить, что и до этого он был настроен весьма благожелательно – ну после того как прошелся по позициям.

– Дело в том, что, даже не будучи ни у кого в подчинении, я рассматривал вариант с отступлением наших войск. Перекрыть этот участок – дело хорошее, но проблемы не решит. Есть множество проселочных дорог, местность горная, покрытая лесами и гаоляном, но далеко не непроходимая, так что войска смогут передвигаться относительно быстро даже с артиллерией. Мои бойцы не просто стояли в Инченцзы, они совершали постоянные рейды по этим местам, даже накрыли пару банд хунхузов…

– И где они? – резко перебил генерал: как видно, вопрос для него был весьма интересным. Ха, еще бы.

– А нет их. Совсем нет. Оказали сопротивление и не пожелали сдаться.

– Так-таки никто и не сдался?

– Ваше превосходительство, это просто звери какие-то – всегда дерутся до последней возможности. – Гаврилов прямо смотрел в глаза генералу, как будто хотел сказать, что и себя, и своих людей считает правыми.

– Участвовали в подавлении восстания?

– Так точно. В то время служил в страже КВЖД.

– Да, хунхузы – они такие, – прекрасно понял Семена Фок. – Продолжайте.

– Так вот, мои люди прекрасно ориентируются в этих местах, за время выходов успели освоиться как у себя дома. Все с боевым опытом, принимали участие в подавлении восстания «боксеров», служили в пограничной страже и страже КВЖД, многие охотники. Таких бойцов использовать в окопах несколько нецелесообразно, а вот затруднить продвижение армии в условиях пересеченной местности – это как раз то, что нужно. Вот тут-то и пригодятся мины. Будь их хотя бы три тысячи, имело бы смысл устроить минное заграждение на позициях дивизии, а так… Лучше их использовать точечно.

– Отчего же концерн не наладил производство этих мин?

– И кто у нас их купил бы? Взять пулеметы. Сейчас командование их закупило, но только после того, как морячки показали, насколько это убийственная штука. Гранаты и минометы – командование их закупило, но когда? Тогда, когда командующим стал Макаров, который поверил в наши разработки. – При этих словах Фок мысленно поморщился, но внешне остался невозмутим. – Мы не в состоянии вести поставки в армию без экономической выгоды, так как просто вылетим в трубу. Закупать у нас наши новинки не торопятся, вот и изготавливаем пробные партии, чтобы доказать эффективность, и только потом, когда появляется контракт, налаживаем выпуск.

– Как планируете действовать?

– Если наметится отступление, то один взвод посажу в месте, указанном вами, остальные уйдут в леса. Пять взводов, на каждый в среднем придется по пять верст фронта, японцы местность знают плохо, мы – хорошо. Пять минно-пулеметных засад – и противник начнет продвигаться вперед буквально крадучись, а там и еще добавим. Для того чтобы сбить каждую такую засаду, японцам придется подтаскивать артиллерию. Правда, в случае десанта еще один взвод нужно будет оставить здесь, на пересечении дорог, чтобы прикрыть пути отхода.

– Думаю, что в этом случае мы сможем контратаковать десант и сбросить его в море. В общем и целом мне ваш план пришелся по душе. Правда, только что вы лишили меня серьезного резерва, но случись отступление – вы и впрямь сможете снять очень внятную головную боль и нанести куда более ощутимый ущерб противнику. Это если ваши люди действительно так хороши, как вы утверждаете.

– На этот счет можете не сомневаться, ваше превосходительство.

– Тогда сегодня же встретьтесь с моим начальником штаба. Предвижу его недовольство – ведь это внесет изменения в уже существующие планы. Ну да жизнь не стоит на месте, а ваша затея с подвижными заслонами мне пришлась по душе. С другой стороны, вы снимете головную боль с Дмитриевского, так что, пожалуй, он еще будет и рад. Кстати, я гляжу, у ваших солдат также в ходу эти каски, что используют экипажи бронепоездов?

– Так точно. Это в значительной степени может сократить потери от ранения в голову. Пули с трех сотен шагов она не удержит, но если подальше или осколки и камни от взрывов, то вполне защитит.

– Новинка концерна?

– Ну как новинка, ваше превосходительство… Ведь шеломы с древнейших времен известны.

– Их у вас тоже на складах хранится в изрядном количестве? – А Фок-то, как видно, заинтересовался.

– Никак нет. Для их изготовления применяется хорошая сталь, иначе это просто лишняя тяжесть на голове, а потом, производство тоже чего-то стоит. Изготовили несколько сотен – так сказать, пробная партия в целях демонстрации.

– Но наладить производство концерн сможет?

– Необходимое оборудование имеется, но сможет ли концерн наладить производство, не знаю – забот и иных хватает. Это уже к Зимову, он ведет все дела концерна на Квантуне. Но думаю, если заказ поступит, то производство наладит, худо-бедно штук тридцать-сорок в день делать, наверное, смогут, а если людей и материалов будет в достатке, то и больше.

– Хорошо, – делая зарубку в памяти, закруглил тему Фок. – Я вижу, у вас хорошо налажена телефонная связь. Можете организовать сношение с моим штабом?

– Так точно.

– Сделайте это и в кротчайшие сроки.

– Есть.

И грянул бой, Полтавский бой! ……………………………… Бросая груды тел на груду, Шары чугунные повсюду Меж ними прыгают, разят, Прах роют и в крови шипят. Швед, русский – колет, рубит, режет. Бой барабанный, клики, скрежет, Гром пушек, топот, ржанье, стон, И смерть и ад со всех сторон…

Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, и как это у вас так выходит? Ведь не были в бою ни разу, но так написать… Ни прибавить, ни убавить. Цзиньчжоуские позиции буквально утопают в дыму и пыли, султаны земли вздымаются так часто, что одного взгляда на творящийся ад достаточно, чтобы сделать один-единственный вывод: там нет живых, они попросту не могут находиться в этом бурлящем котле беспрерывных разрывов тысяч снарядов. Складывается такое впечатление, что противник решил попросту срыть находящиеся перед ним высоты. Японцы снарядов не жалеют. Те, кто видел, что творилось здесь в первый раз, могли с уверенностью заявить, что на этот раз все хуже, значительно хуже.

В блиндаже, оборудованном смотровой амбразурой, находиться совсем неуютно. То и дело вздрагивает перекрытие от падающих на него или поблизости снарядов. Иногда разрыв сопровождается осыпавшейся в незначительном количестве трухой, а порой жалобным треском бревен и целыми струйками песчаного грунта. Внутри уже практически не продохнуть от висящего облака пыли. Говорят, что снаряд не попадает в одну воронку дважды, – Фок мог бы с этим поспорить, так как только за полчаса артподготовки на перекрытие его наблюдательного пункта упало как минимум четыре снаряда. Правда, относительно крупный попал только раз, но от этого не было легче.

Бинокль вскинут к глазам, но видно плохо, очень плохо. Какое-то неудачное место для НП, стоило подобрать какое-нибудь другое, не то из-за этих чертовых разрывов ни черта не разглядеть. Впрочем, а есть ли сейчас место на этих холмах, не подверженное обстрелам? Сомнительно. Прошлые потери кое-чему научили японцев, так что снарядов они не жалеют и буквально засыпают ими позиции двух сборных батальонов.

Все верно. Фок не стал следовать плану, разработанному Кондратенко, и сейчас на старых позициях находилось два батальона добровольцев. Тому были причины. Во-первых, очень не хотелось действовать по плану, предложенному соперником. Во-вторых, Александру Викторовичу было известно, что японцы стянули к перешейку порядка шестидесяти тысяч солдат. Для атаки на таком узком участке слишком много. Из метрополии прибыло две дивизии, и еще две были направлены из армии Оку, которая сейчас фактически превратилась в корпус и заняла позиции у Вафангоу – на случай, если отошедшие части русских решат взять реванш.

О продвижении вперед сынам Страны восходящего солнца пришлось пока позабыть. Последний морской бой показал, что у Макарова вполне достаточно сил, для того чтобы успешно противостоять японскому флоту. Мало того – несмотря на превосходство в количестве, скорости и невыгодное положение русской эскадры, Того не сумел добиться сколь-нибудь серьезного положительного эффекта. Этот бой заставил японское командование пересмотреть свои планы, сосредоточив основные усилия на Порт-Артуре. Необходимо было если не уничтожить русский флот, то вынудить его уйти во Владивосток. Его наличие в Желтом море угрожало воинским перевозкам, осуществлявшимся именно по этим водам.

По всему выходило, что командующий новой третьей армией, сформированной против группировки на Квантунском полуострове, генерал Ноги будет стремиться во что бы то ни стало опрокинуть русских. Остановить это стремление можно было, ошеломив его просто-таки запредельными потерями, заставив его солдат цепенеть от страха, вместо того чтобы атаковать позиции противника. А для этого их требовалось заманить в огневой мешок, подготовленный для японцев, – вывести основные части под стволы сотни пулеметов и просто выкосить их. Однако получится эта засада или нет, было неизвестно, надеяться на то, что удастся нанести огромные потери только там, Фок не мог. А потом нангалинская линия не закончена, и если противник прорвется на Тафаншине, то остановить его уже будет нереально, максимум – задержать. Вот и приходится использовать старую позицию, только личного состава здесь поменьше, чем в прошлый раз, ну да не насмерть стоять, а только нанести ощутимые потери и лишь на время замедлить продвижение противника. Заставить Ноги поверить, что здесь русские собираются держаться крепко, и вынудить использовать свой боезапас. Если он потеряет в первой атаке хотя бы тысячу человек и израсходует треть боезапаса, Фок будет считать, что первая фаза боя осталась за ним. Разумеется, будут потери, без этого войны не бывает, но потери оправданные.

Все последнее время он стремился быть на виду у солдат, стараясь всячески вникать в их проблемы, реагируя на них максимально быстро и эффективно. Ему нужно было, чтобы солдаты поверили в командира и воспринимали его как своего генерала. От отношения солдат зависит очень многое: бойцы, любящие своего начальника, сражаются совсем иначе. Именно по этой причине, а не по тактической необходимости он сейчас был здесь. Да, в крепком блиндаже, но на позиции, и каждый солдат знал, что их командир дивизии сейчас лично стоит с ними в строю, руководя боем.

Очередной разрыв на насыпи блиндажа. Еще одно такое попадание – и ее практически сроет. Все же ошибка устраивать НП на бывшей батарее: японцам и невдомек, что сейчас на этих высотах нет ни одной пушки. Вся артиллерия вывезена отсюда темными ночами, а на смену ей встали муляжи. Ноги задуматься бы, отчего это русские орудия не стреляют, да куда там – продолжает сыпать снарядами, а эти чертовы разрывы закрывают весь обзор. Опять же есть вероятность, что в амбразуры влетят осколки. Так, дурные мысли в сторону.

Русская артиллерия из-за холмов тоже ведет обстрел, но их работы не видно. Не сказать, что это вселяет бодрость духа в солдат, сейчас находящихся в дальних от переднего края траншеях, а вернее, в блиндажах, неподалеку от которых расположились наблюдатели. Александр Викторович прямо-таки представлял, как кто-то из солдат, пригибаясь от очередного близкого разрыва, вопрошает наблюдателя:

– Ну чего там, Степан?

– Садит японец, не видишь, что ли.

– А наши?

– А не видать, чтобы наши стреляли, ни одного разрыва.

Что-то подобное обязательно должно было происходить, и это никак не могло укрепить бодрости духа. Пусть стрельба абсолютно безрезультатная, пусть там нет ни одного солдата противника, но вид того, что не только на них падают неприятельские снаряды, но и наши рвутся на позициях противника, все же греет душу. Нет, русская артиллерия не отмалчивается, и если прислушаться, то можно уловить отдаленную канонаду, вот только бьют они сейчас все по батареям противника, скрытым от глаз за возвышенностями и перелесками, а потому и их работа остается незамеченной.

Несомненно, у японцев в данный момент есть потери в артиллерии и какие-то батареи приведены к молчанию. Иначе и быть не может, так как русская артиллерия бьет при помощи корректировщиков, расположившихся на аэростатах. Один, как и в прошлый раз, запустили морячки, только теперь Фок не стал терпеть анархии и их действия координируются с сухопутным командованием. Мало того – они находятся в прямом его подчинении. Второй передали из Артура, он еще в первый день войны был доставлен в крепость транспортом «Маньчжурия». А вот у японцев, похоже, с этим проблемы. Завис было шарик, да, видно, оказия какая приключилась. Ни с того ни с сего шар расцвел огненным цветком, и горящие останки рухнули низ. Ну да оно и к лучшему.

В Артур уже ушло сообщение, что на рассвете тринадцатого июня японцы начали артподготовку. Быстро все же обернулись самураи. Понятно, что торопятся, – ведь если русские успеют подлатать свои корабли, то все может и измениться. Но все одно очень быстро, да еще и собрать такое количество войск. В том, что данные о количестве противника верные, Фок не сомневался. Как-то там Кондратенко сумел наладить получение разведданных, и в их подлинности до сих пор сомнений не возникало, так что если сказано, что сосредоточено порядка шестидесяти тысяч, то так, скорее всего, и есть. Тем более что сообщение о начале наступления подтвердилось полностью, вплоть до часа, а судя по канонаде и плотности обстрела, и в этом ошибки нет.

Ким засел на вершине покрытого гаоляном холма, всматриваясь в скопление копошащихся, как муравьи, японских солдат. Ну не ложиться же в самом-то деле – гаолян здесь высотой в пояс, так что лежа ничего не увидишь.

Он безвылазно находился на оккупированной территории уже неделю. А чего кататься каждый раз на русскую территорию? Оно и небезопасно, и маятно, а так очень даже удобно. Ходить приходилось много, но это все одно не по проливу на джонке кататься. Как только стало ясно, что русские, вполне возможно, удержатся на своих позициях, Семен приказал передислоцировать радиостанцию. Место нашлось довольно скоро – в скалах на побережье, а если точнее, то на одной из скал, расположенных в кабельтове от берега. Нашлась там пещерка, где и установили громоздкую аппаратуру. Теперь телеграфист и его помощник безвылазно сидели на той скале, сатанея от скуки и стесненности пространства. Из развлечений были только ежедневные выходы на связь с Артуром, шахматы да книги. Зато там их никто искать не станет. Были сложности с подходами для самого Кима и его команды: в полную воду только на лодке, во время отлива – по пояс в воде, но лучше уж так.

Похоже, все подготовительные работы уже подходят к концу, вдали уже загрохотали орудия. Но сейчас они обрабатывают в основном передний край. Грохот стоит такой, что даже здесь отдается звоном в ушах, тем более что и ветер, хотя и легкий, дует со стороны Цзиньчжоуского перешейка. Японское командование сделало правильный вывод из опыта русских, поэтому сюда были доставлены аэростаты. Вот только с выявлением русских батарей у них не ладилось, это было установлено доподлинно. Применение маскировочных сетей, столь хорошо проявивших себя на бронепоездах, позволило весьма успешно маскировать батареи от наблюдателей, расположившихся далеко от передовой. Это тоже опыт русских, позаимствованный японцами, помнившими, как они в бессильной злобе наблюдали за корректировщиками противника, расположившимися вне досягаемости их орудий.

С началом обстрела должны были заговорить и русские орудия – их целями предстояло стать в первую очередь батареям японской армии. Пехоту можно бить и стрелковым оружием, а подавление артиллерии противника требовало отдельного подхода, потому как орудий у самураев скопилось ни много ни мало двести тридцать стволов. Вот и должны были воздухоплаватели засекать русские батареи и корректировать огонь своих батарей.

И чего они копошатся? Ведь должны были еще с началом обстрела подняться в воздух. Видно, что-то не клеится. А может, ну его, стрельнуть прямо сейчас? Рядом лежала винтовка с прилаженным оптическим прицелом. Понятно, что Ким – это не якут Ваня, но и промазать в шарик диаметром в шесть метров нужно очень постараться. Почему стрелять нужно в шар? А куда еще, не в пилотов же. Винтовка Кима была заряжена не простыми патронами, а какими-то новыми, их на патронной фабрике всего-то сделали два десятка. Патрон как патрон, вот только пуля не простая, а трассирующая, как ее назвал Гаврилов, передавая эти заряды разведчику-диверсанту. Влетит такая вовнутрь оболочки, заполненной водородом, – и нет шарика.

Выстрелить немедленно желание было большое, но командир сказал, что лучше это сделать, когда шар поднимется в воздух и будет на виду у всех. Русским это добавит уверенности, японцам – наоборот. Главное – постараться это проделать так, чтобы никто не понял, что именно произошло. Ну да такая канонада гремит, что, скорее всего, выстрела не заметят. Понятно, что у японцев есть не один шар. Сгорит этот – начнут снаряжать другой, но это все требовало времени, и самое главное – большого количества газа, так что за сутки точно не управятся. Пусть думают что хотят по поводу пожара.

Наконец шар плавно начал подниматься, унося в заоблачные дали пилота и корректировщика. Ну, в заоблачные – это только фигурально. Нет сейчас облаков, чистое голубое небо, только в море еще держится рваными полосами туман, но и он вскорости истает: вот пригреет солнышко – и тумана как не бывало.

Пора. Ким ложится на спину, берет винтовку и прикладывается к прицелу… Шар скакнул навстречу, сразу увеличившись в размерах. Затаил дыхание, потянул спуск. Винтовка лягнулась, толкнув в плечо, упирающееся сейчас в землю. Все, теперь не шевелиться. Да и куда шевелиться, когда взгляд буквально прикован к завораживающей и страшной картине!

Едва короткий росчерк трассера достиг оболочки аэростата, как раздался оглушительный хлопок, в небе расцвел огромный бугристый огненный шар – и на землю начали опадать бесформенные полыхающие жарким пламенем останки.

Ага. Началось. Фок буквально подался вперед, чуть не наваливаясь на бревенчатое обрамление амбразуры. Черт! Видимость просто никакая. Пыль, дым, беспрерывные разрывы, да еще и форма японских солдат, сливающаяся с местностью, – все это никак не способствовало наблюдению. Ну да, не имея гербовой, пишут на простой. Видно, конечно, плохо, но, для того чтобы понять, что и как, вполне достаточно.

Вот из траншей примерно в четырехстах метрах от русских позиций появились цепи японской пехоты. Ничему не учатся, прут в плотном построении. А-а, ну да. Железнодорожное полотно на левом фланге русских подверглось столь же массированному обстрелу, что и позиции артиллерии. Причем били туда, скорее всего, стопятидесятимиллиметровые орудия: вон как срыли насыпь, да еще вздыбившиеся и торчащие, как гнилые зубы, шпалы и рельсы. Теперь там без капитального ремонта поездам не пройти. Понагнали страху морячки. Орлы, ничего не скажешь.

– Связь с НП дивизии, – не отрываясь от оптики, бросил Фок.

Ему тут же протянули телефонную трубку – связь поддерживали постоянно, чтобы, случись порыв кабеля, узнать об этом сразу, а не в самый неподходящий момент. Для восстановления линии на полковом НП постоянно находились пятеро телефонистов, а также была протянута и резервная линия, подходящая с другой стороны.

– Дмитриевский, Ирмана к аппарату. Владимир Александрович, пора. Передаю трубку капитану Гобяте. Действуйте, капитан.

Понятно, что есть шарики, и корректировать огонь можно и с них, но Гобята убедил командира дивизии, что с места эта корректировка будет на порядок точнее, а наблюдателям на шарике и без того забот хватает с борьбой против японских батарей.

– Слушаюсь.

Леонид Николаевич вскинул к глазам бинокль и, приникнув к амбразуре, удерживая правой рукой трубку телефона, стал диктовать данные для артиллерийского огня, даже не прибегая к карте, а руководя стрельбой на глазок. Однако, как говорится, глаз – алмаз. По мере передачи данных низко над наступающими цепями начали рваться белые невесомые облачка. Только побывавший под шрапнельным огнем может знать цену этому в чем-то красивому зрелищу. Потому что из этих вспухающих, словно вата, дымков вырываются сотни свинцовых пуль, густо накрывающих пехоту и сеющих вокруг смерть. От шрапнельного огня можно укрыться даже за незначительным укрытием, в мелкой канаве, но невозможно этого сделать в наступающей цепи.

Фок хотел было сделать выговор капитану за халатный подход к столь ответственному делу: ведь малейшая ошибка – и под обстрел попадут свои же солдаты, но едва первая шрапнель начала рваться над наступающими, тут же передумал. Такого учить – только портить. Но каков! От японских траншей до русских не больше двухсот сажен, а он на глазок.

За время стояния друг против друга и японцы, и русские постоянно вели фортификационные работы, время от времени начиная взаимный артиллерийский обстрел. Японцам в основном доставалось, когда они начинали усиленно копать траншеи, с тем чтобы приблизиться к русским позициям. Русским – когда они проявляли излишнюю активность в укреплении позиций или замечались скопления обороняющихся. Обстрелы сильно разнились по интенсивности: на каждый русский снаряд японцы отвечали тремя-четырьмя: защитники Квантуна были вынуждены экономить боеприпасы. Но все же приблизиться японским саперам не дали. Во многом благодаря такой вот практике батареи в настоящий момент весьма неплохо пристрелялись.

Японская артиллерия все еще продолжала обрабатывать русские позиции, но стрелки уже начали выдвигаться в передовые траншеи. Фок прекрасно видел, как по ходам сообщения перемещаются пригнувшиеся и подставляющие для обозрения своему генералу спины солдаты. Есть старинный русский обычай: идя на рать, обряжаться в чистое, – и ему русские солдаты следовали всегда неукоснительно, вот только не сегодня. Или, вернее, сегодня они исполнили этот обычай только частично, обойдясь чистым нательным бельем, белые же рубахи стрелков были весьма в плачевном состоянии. Уже было отдано распоряжение – по крепости и в Порт-Артуре спешно перекрашивали белые гимнастерки в грязно-зеленый цвет, но новое обмундирование в дивизию поставить не успели, вот и марали бойцы свою форму кто во что горазд. Обычно требовательный Фок на этот раз закрыл глаза на такое безобразие. Однако далеко не все пошли по этому пути – время от времени мелькали и белоснежные гимнастерки: это в основном старослужащие, которым было зазорно ходить в грязном. Жаль, если из-за этого упрямства кто-то погибнет, так как эти в основном имеют уже боевой опыт, а значит, особенно ценны. Да что там, обязательно процент потерь будет выше, но не приказывать же солдату вываливаться в грязи, словно хрюшке.

Сто пятьдесят сажен. Японцы несут большие потери от русской шрапнели, но упрямо рвутся вперед. Вот из неприятельских окопов появляется уже вторая волна атакующих. Густой цепью, пригнувшись, японские пехотинцы быстрым шагом направляются к русским позициям. Пора.

Обстрел японской артиллерии все еще не прекращается, он только переносится чуть глубже, так как уже близка возможность накрыть свои части. А русские артиллеристы, словно им и сам черт не брат, продолжают садить, засыпая шрапнелью все еще первую линию. Фок недобро косится на Гобяту. Но тот не смотрит в сторону генерала, а потому не видит его недовольства. Все так же стоя у амбразуры с биноклем у глаз, он продолжает диктовать данные для командира артиллерийской бригады. Наконец характер данных меняется – и постепенно, батарея за батареей, огонь переносится на вторую волну. Вот же шельмец!

Наконец русские окопы оживают, и изрядно прореженная артиллерией первая волна атакующих попадает под прицельный огонь русских. Александр Викторович был против предложения младших офицеров об отказе от залповой стрельбы, считая, что, кроме нанесения потерь, залповая стрельбы весьма эффективна в психологическом плане, но в конце концов он уступил и дал разрешение стрелкам стрелять самостоятельно по готовности. Господи, в чем еще он отступит, где еще наступит себе на горло? Опять что-то новое… Но он был готов на многое. Главное – результат. Разномастная трескотня, иногда между выстрелами намечается промежуток, иногда они наслаиваются друг на друга, порой звучат как нескончаемая пулеметная очередь, но выглядит это все как-то неприлично, похоже на дробный звук просыпавшегося гороха. Нет монолитности. Словно строй солдат, идущий не в ногу, – кто в лес, кто по дрова. Плохое настроение выправляется, когда он начинает обозревать цепи противника: то там, то здесь падают японские пехотинцы, зачастую по одному, но иногда и по несколько сразу. Но самое главное – в дело еще не вступили пулеметы, а от первой волны уже практически ничего не остается, и цепь залегает. И это притом что сейчас здесь около двух тысяч человек, почти вдвое меньше против занимающих эти же позиции в первом бою. Можно, конечно списать и на артиллерию, но, скорее всего, причиной тому то, что здесь, в этих окопах, только добровольцы, а такими обычно идут лучшие солдаты, – те, кто поплоше и пожиже, никогда не высовываются. Вот так вот – не было тут постоянных подразделений, сборная солянка. Офицеры тоже только добровольцы. Все же за этот неполный месяц Фок сумел добиться уважения подчиненных и вложить в них веру в себя.

Третья волна пошла с гораздо меньшим отрывом. Японская артиллерия, видя, что пехота залегла, вновь сместила огонь на передовые русские траншеи. Но теперь отводить стрелков назад никак нельзя. Да, первая линия понесла значительные потери, но больше половины все еще находится вблизи русских позиций, можно и не успеть вернуть людей, а оставлять позиции еще рано, ох как рано. Еще далеко не весь потенциал этой линии обороны использован, а потом, противник должен поверить, что Фок намерен держаться именно здесь, иначе не будет внезапности и сокрушительных потерь. Вот и стоят русские солдаты под ураганным артиллерийским обстрелом, не имея возможности отступить.

Кто бы сомневался. Ноги, как в свое время и Оку, решил воспользоваться оплошностью русских и использовать железнодорожную насыпь для накопления перед решительным броском. Левый фланг. Даже без поддержки с моря противник все же собрался нанести главный удар именно здесь, где имеется возможность приблизиться к русским позициям практически вплотную. Вот только, учтя отрицательный опыт Оку, командующий новой армией решил исключить возможность использования бронепоездов, а потому сделал все возможное для разрушения пути и весьма в этом преуспел. Ну и пусть его. В конце концов, никто и не планировал вести в бой эти подвижные батареи – нечего им делать на переднем крае, во всяком случае, на виду у противника. Но зачем же принимать русских за идиотов?

– Иван, ты куда!?

– А ты чего замер? Ждешь обеденной каши?

– Дак кроет японец – не продохнуть.

– Давай поднимайся. Я и сам могу, но с корректировщиком проще – времени теряется меньше.

– А как же обстрел?

– Дался тебе этот обстрел, когда там дичи навалило!

Якут только ухмыльнулся и, перехватив поудобнее винтовку, пригнулся и юркнул по ходу сообщения. А что делать, парень только вздохнул и припустил за ним. До первой траншеи спускаться не стали – сейчас основной огонь ведется по ней и батареям. Позиция устроена загодя, перекрыта досками с наваленной сверху землей – это они сами расстарались, никто не собирался оборудовать укрытие для снайперов, расходуя бревна. Ну да, от шрапнели спасет, от мелкого фугаса – уже сомнительно, прямого попадания перекрытию не выдержать, но, может, и повезет, отделаются только контузией. Есть и запасная позиция, тоже на середине склона, правее шагах в двухстах. Некогда об этом, нужно работу делать. До первой цепи порядка трехсот сажен, можно работать.

– Ориентир три, право пятьдесят, офицер, – начал диктовать корректировщик, вооружившись небольшой подзорной трубой. Его задача – выискивать цели, Ивана – уничтожать.

– Вижу.

Видит – вот и хорошо, пора искать следующего. Выстрел. Корректировщик замешкался.

– Ты чего молчишь? Умер или обделался?

– Жду подтверждения.

– Ты тут не умничай, не на стрельбище. Услышал выстрел – значит, готов, – зло бросил Иван.

И что это все взялись сомневаться в его способностях стрелка? То Семен Андреевич, теперь вот этот. В поселке узнают – на смех поднимут. А он стрелок от бога, вон он, генерал, уже и оклемался, мало того, и на позициях. Было сказано «серьезно, но не насмерть», – пожалте, так что он, Иван, свое дело знает, нечего сомневаться.

– Ориентир три, лево шестьдесят, офицер.

– Вижу.

Выстрел.

– Панкратов! Панкратов! Да что ты будешь делать. Смолин, бегом по линии – похоже, провод перебило.

– Есть.

Прапорщик проводил солдатика, зло выматерившись. Судя по последнему докладу наблюдателя, японцы уже должны укрыться за насыпью и начать накапливаться, а тут, как назло, связь перебило. Не дай бог появится ракета – и что делать? Пристрелки не было, три минометные батареи вообще появились здесь только вчера вечером, но им строго-настрого было запрещено выпускать хоть одну мину. Мол, пристреляетесь по ходу, незачем японцам знать, что мертвая зона за насыпью уже и не мертвая вовсе. Знают, что ни одно орудие не может их там достать, – вот пусть и дальше знают. Ну кинут на пару мин больше, вот и пристреляются на ходу, для чего-то их ведь учили. Только секторы и назначили.

Но тут и впрямь ничего сложного, только бы связь с корректировщиком была постоянной, а там можно садить так, что япошкам небо с овчинку покажется. Поглядел он на полигоне, что случается после разрыва мины. Куда там фугасу – мина дает такое количество осколков, что мама не горюй. Опять же скорострельность такая, что закачаешься, – пока одна мина летит, можно еще четыре вдогон отправить, а если на максимальную дистанцию, так и все семь, полет идет по крутой траектории – и можно достать противника там, где и мортира спасует. Вот только дальность… Так себе дальность, всего-то восемьсот сажен. И прямой наводкой не ударишь – минимальная дистанция пятьдесят сажен, а приблизился противник вплотную – собирай манатки и отходи, иначе не накрыть. Но зато для смены позиции не нужно никаких лошадей, один несет трубу, второй плиту, остальные – ящики с минами, в каждом по десять штук. С позицией тоже нет проблем, можно за бугорком пристроиться или вообще на ровной, как стол, поверхности, отрыл окопчик – и готово, тогда тебя только прямым попаданием и достанут.

Вот и сейчас они сидят в окопе, заряжающий нервно вцепился в мину вспотевшими ладонями, ждет команды. Как поступило сообщение от корректировщика, что японцы начали наступление, так и вцепился в нее. Ну и пусть держит, раз уж неймется.

Зазуммерил телефон – стало быть, наладил связь. Вот и молодец.

– Слушаю.

– Ваше благородие, это Смолин. С линией все в порядке, а вот Панкратов…

– Что там еще?

– Нет Панкратова. Осколком зашибло, царствие ему небесное.

– Понял. Возвращайся.

А что ему там делать? Корректировать огонь он не сможет, этому обучены только унтер-офицеры, да и то так себе обучены. Учили его, командира батареи, он учил унтеров. Ни он, ни они боевого опыта не имеют, пробных стрельб было всего-то ничего, по десятку мин на расчет бросили – вот и вся учеба. Оружие новое, боеприпасов не так чтобы и много, и взять их неоткуда, что сумеют сделать на заводе в Порт-Артуре – то и будет, а расход, судя по прошлому бою, должен быть огромным. Хорошее, по всему видать, оружие, но вот практики применения нет.

– Силкин!

– Я, ваш бродь!

– Давай за корректировщика.

– А Панкратов?

– Нету Панкратова. Ну чего стоишь, чай, не на блины сюда пришли. Двигай.

– Слушаюсь.

Едва новый наблюдатель занял свое место, как вверх взмыла красная ракета. Ну, вот и началось, прости Господи дела наши грешные.

– Первое орудие! – Господи, и смех и грех, тоже мне орудие. – Пристрелочным! Огонь!

Глухо, и в то же время как-то звонко хлопнул выстрел, и мина по крутой траектории устремилась ввысь. Разрыва мины они, понятное дело, не услышали – тут вообще вокруг столько разрывов, хорошо, хоть бойцы его слышат.

– Перелет. Уменьшите целик на два деления. Недолет. Увеличьте на одно. Есть! Попали!

– Батарея! Целик пять! Пятью минами! Огонь!

Первая атака захлебнулась, когда казалось, что удержать эту лавину, несущуюся на русские позиции, уже невозможно. А все началось с того, что чувствующие себя в безопасности уже практически завершившие накапливание части на левом фланге внезапно подверглись массированному артиллерийскому обстрелу. Эти минометы… Фок, конечно предполагал, что японцам придется не по вкусу подобный обстрел, но он даже не представлял, что может натворить всего лишь дюжина подобных стволов, с их невероятной скорострельностью.

Подвергнувшись внезапному и губительному обстрелу, японские офицеры погнали солдат вперед, но даже таким образом выскочить из-под огня у них никак не получалось. Стрельба минометов своевременно корректировалась, и разрывы мин сопровождали атакующие цепи. Затем был кинжальный огонь пулеметов. Только увидев своими глазами, что могут сделать эти погремушки, к которым у него было весьма сомнительное отношение, он наконец осознал, что это за оружие. Понятно, что ему были известны результаты массового применения пулеметов, но одно дело знать, другое – видеть, как под непрерывный стрекот выкашиваются солдаты противника, словно колосья пшеницы под косой крестьянина во время жатвы. В настоящий момент на позициях было не двадцать пулеметов, как планировалось Кондратенко, а сорок. Дополнительные двадцать пулеметчиков были сняты с бронепоездов, в настоящее время располагавшихся за холмами, на временной ветке железной дороги, и ведущих огонь на подавление батарей противника. Плотность огня была такой, что наступающая пехота словно нарвалась на какую-то непреодолимую стену, не имея возможности перейти незримую грань буквально в полусотне саженей от русских траншей.

Но упорства и ярости японским солдатам было не занимать. Несмотря на страшную картину, представшую перед ним – не каждому дано вот так хладнокровно смотреть на то, как люди гибнут буквально сотнями, – Фок не мог не восхититься мужеством японской пехоты. Эти маленькие азиаты имели поистине большое и храброе сердце, если могли вот так, влобовую, идти на пулеметы. Если, несмотря на непрерывный огонь, все же сумели преодолеть ту незримую линию, проведенную русским оружием.

Но всему есть предел, настал он и для этих храбрецов, устремившихся в беспримерную атаку. Трудно сохранять упорство, когда видишь падающих вокруг товарищей, когда тех, кто еще стоит на ногах и продолжает атаку, становится все меньше и меньше, когда вокруг тебя с омерзительным и завораживающим свистом проносятся пули, эти свинцовые вестники смерти. На левом фланге противник начал откатываться.

На правом – японцы приблизились вплотную, даже несмотря на ураганный огонь. Когда до русских окопов оставалось не больше тридцати шагов, когда оставался последний рывок и можно было ворваться на позиции врага, чтобы рвать его на части, в ряды наступающих полетели гранаты. Несмотря на то что это оружие было весьма ограниченным, всего концерн успел произвести и поставить в армию не более двадцати тысяч гранат, в этом сборном отряде на перешейке было больше четырех тысяч единиц этой новинки. Пущенные прицельно, с расстояния не более тридцати шагов, с радиусом поражения до двухсот метров, они были куда более губительными, чем даже шрапнель. Любому мужеству есть предел…

На такое Фок не рассчитывал и в самых смелых предположениях. Потери японцев были прямо-таки катастрофическими. Полоса перед позициями была буквально усеяна трупами и ранеными. Что с потерями русских рот, пока было непонятно, но, судя по интенсивности стрельбы, до критической отметки они еще не дошли. Было видно, как санитары выносят по ходам сообщения раненых, которых сносили не в блиндажи, а уносили дальше. В промежутке между двумя бронепоездами пристроились два состава, на которых и планировалась эвакуация. Сами подвижные батареи должны были выполнять роль прикрытия – им предписывалось отсечь наседающую пехоту противника при отступлении добровольцев.

– Ваше превосходительство, может, пора оставить позиции, пока японцы откатились? Результат уже превзошел наши ожидания, а если мы начнем отход под давлением противника, то потери намного превзойдут те, что мы имеем сейчас.

Фок взглянул на полковника Третьякова, который вызвался руководить обороной уже ставшей ему привычной позиции еще до того, как узнал, что вместе с ним здесь будет и командир дивизии. Нет, страха нет, он просто предлагает то, что считает разумным. Небезосновательно считает. Уничтожить лишнюю тысячу солдат противника, имея все шансы потерять до трети бойцов сейчас находящихся здесь, – для гарнизона Квантуна это была неравнозначное соотношение. Для самого Фока неравнозначное. Эти две тысячи пошли добровольцами – считай, пошли за ним, поверили в него. Таких людей нужно беречь. Но как быть? Если начать отвод частей, то Ноги что-то заподозрит и, разумеется, поймет, что вторая линия более укреплена, чем эта. Тогда рассчитывать на то, что японская пехота попадет в устроенную засаду, не приходится.

– Отходить пока рано. Нам слишком легко удалось удержаться здесь, и если мы отойдем сейчас, то противник не пойдет в решительную атаку на тафаншинские позиции, а нам нужно именно это. Уточните потери.

– Есть.

В этот момент зазуммерил телефон связи со штабом. Что бы это могло значить? У Фока неприятно засосало под ложечкой. Увлекшись этой авантюрой, он отчего-то напрочь позабыл о том, что он командует дивизией, а не полком. Его место как командующего на НП дивизии, а не здесь, на переднем крае. С другой стороны, ничего особенного – ну телефон, что с того… Однако неприятное тянущее чувство никак не желало отпускать.

– Ваше превосходительство, подполковник Дмитриевский.

– Фок, слушаю.

– Ваше превосходительство, японцы высаживают десант.

– Где? – Проклятье, ведь чувствовал! Мальчишка! «Здесь будет моя Шипка»! Не твое дело торчать на переднем крае – у тебя дивизия, так и командуй ею, нечего путаться под ногами у командира полка.

– Бухта Инченцзы.

– Немедленно свяжите меня с командиром отдельной роты в Инченцзы.

Разумеется, японцам известно о готовящейся второй линии обороны. Однако, скорее всего, им неизвестны все подробности. При всей своей неприязни к блюстителям порядка, Фок выпросил сюда нескольких жандармов, которые постоянно работали, выявляя возможных шпионов. Кстати, тут опять помогли представители концерна «Росич»: как выяснилось, у них существовала просто превосходная служба безопасности, которая уже успела поднатореть в борьбе с японскими агентами и плотно сотрудничала с жандармским корпусом. Поэтому он был уверен, что все подробности Ноги попросту неизвестны. Но как бы то ни было, видно, он все же решил нанести двойной удар, предприняв высадку в тылу оборонительной линии русских. Рискованно, но Ноги просто кровно необходимо ослабить русские позиции, оттянуть с переднего края как можно большие силы.

– Командир отдельной ополченческой роты подпоручик Гаврилов, – послышался далекий голос давешнего офицера.

– Генерал Фок, докладывайте.

– Ваше превосходительство, противник приступил к высадке десанта в бухте Инченцзы.

– Какими силами?

– Два транспорта, предполагаю, полк. Прикрывают два легких крейсера и восемь миноносцев.

– Как они миновали минные заграждения?

– Скорее всего, использовали катера с крейсеров и миноносцев, а затем миноносцы. Утро было туманное, вот они и воспользовались.

– Что предпринимаете?

– Пока жду. – Показалось или этот гигант и впрямь ухмыльнулся? – Пусть высадятся, тем более что они собираются сделать это в очень удобном для нас месте – как раз попадут под перекрестный огонь. Но я боюсь, что крейсеры могут обстрелять левый фланг на нангалинских позициях. Тафаншинских им не достать – глубины не позволят приблизиться, если только миноносцами.

– Что с высадкой?

– Под высадку, кроме специальных судов, задействовали все, что только возможно, – правильно понял вопрос командира дивизии Гаврилов. – Думаю, в первой волне будет не меньше батальона, может, и больше, наблюдаю четыре полевые пушки. К тому же транспорты подошли в большую воду и максимально приблизились, сев на мель, так что расстояние, которое должны пройти высаживаемые, не так чтобы и большое.

– Хорошо. При первой же возможности вышлю к вам бронепоезда, пока действуйте по обстановке. В случае изменений сразу докладывайте.

Вот и первая неожиданность. Но опасаться бомбардировки левого фланга пока не стоит: как только станет известно о горячем приеме, японские корабли будут вынуждены прикрывать свой десант, а этого хитреца-подпоручика не так легко выковырять с его позиций – понадобятся только прямые попадания тяжелых морских снарядов, чтобы разобрать дзоты.

С одной стороны, вроде и неожиданность, но с другой – Господь не попустил. Стремясь высадить десант как можно ближе, чтобы создать угрозу для тылов русских, японцы, сами того не ведая, шли прямиком на хорошо укрепленные позиции. Значит, Ноги не так уж и информирован о системе русских укреплений. А вот это даже радовало – в этом плане десант не то что не вселил неуверенность, а, наоборот, укрепил Фока в решимости.

– А вот теперь, Николай Александрович, пора отходить. Убедитесь, что приказ дошел до каждой роты, и только потом начинайте отвод.

Все, теперь будет Тафаншин. Теперь там будет первая линия обороны, и там уже нужно держаться зубами, потому как нангалинская позиция, в отличие от тафаншинской, закончена не была и представляла собой не сплошную линию траншей, а опорные пункты с не занятыми войсками промежутками, а на правом и левом флангах имелось по два дзота. Построить больше никак не успевали, а потому были вынуждены ограничиться пока только этим. Фланги считались наиболее уязвимыми местами, что подтвердил прошлый бой, когда в залив Цзиньчжоу вошли японские канонерки. Конечно, моряки минировали его и перекрыли минами доступ в Талиенвань, но сбрасывать со счетов флот никто не собирался. Ведь смогли же они протралить участок и начать десант в Инченцзы. Тем более что все прежние бои с японцами указывали на их склонность именно к фланговым ударам и охвату позиций противника. Немецкая школа – именно ее придерживались в армии Страны восходящего солнца.

Ничего, даст бог, сегодня удержимся, а потом можно будет и ускорить работы по улучшению позиций под Нангалином. Только бы японский флот не изыскал возможности попасть в Талиенванский залив, тогда будет совсем кисло. На левом фланге уже обозначились крейсеры и миноносцы, но это не столь фатально. Крейсеры не смогут приблизиться к тафаншинским позициям – для них слишком мелко, миноносцы не имеют серьезной артиллерии, а потом, там скоро будут бронепоезда. А вот от правого фланга дивизии до временной морской базы японцев совсем близко, состояние русской эскадры оставляет желать лучшего, так что, если в дело вступит флот… Лучше не надо, потому как потом на героическом стоянии на Тафаншине, подобно Шипке, можно сразу ставить крест. Можно положить не одну тысячу солдатиков для достижения своей цели, но тут имелось два «но». Во-первых, несмотря на строгость и требовательность, Александр Викторович никогда не был кровожаден и не шел к своей цели, проливая потоки крови своих солдат. Во-вторых, это были бы напрасные жертвы, загубленные солдатские жизни в стремлении сделать невозможное. Если на фланге появится флот, то, отправь Фок хоть всю дивизию, это не имело бы значения, так как морской калибр перемолол бы всех, сколько ни пошли.

Другое дело, что и отойти можно достойно, так, что это будет сродни славе победителя. Эвон Кутузов – отошел с Бородинского поля, сдал Москву, но сберег армию и наподдал французам. Хм. Как-то неправильно получается сравнивать себя с прославленным фельдмаршалом. А с другой стороны, никто не претендует на сравнение с ним, но на кого-то равняться нужно.

Вот потекли ручейки отходящих рот. Сейчас в передовых окопах осталась только половина пулеметных расчетов. Как только другая половина займет позиции во второй траншее, потянутся и эти. Иначе никак. Противник залег, но не отошел слишком далеко, а потому атака может возобновиться в любой момент. Сейчас артиллерия противника вновь усиленно обрабатывает русские траншеи.

Солдаты уходят не просто так. Многие несут на себе раненых – санитары не справляются с потоком, – уносят и мертвых. Никто не хочет оставлять на поругание тела своих товарищей. Если есть такая возможность, отчего не унести и не предать земле по православному обычаю. И то верно. Заслужили как никто другой. Фок вскидывает к глазам бинокль – и в который раз сквозь разрывы, пыль, огонь и дым осматривает поле боя. Хорошо.

А действительно хорошо. Противнику до основных позиций дивизии еще идти и идти, а потери они уже понесли значительные, даже если три четверти лежащих на поле только раненые. Каждый раненый – это капля в общем потоке, льющемся на мельницу России: ведь он требует лечения, ухода, стало быть, расхода драгоценных ресурсов, а они у маленькой Японии далеко не безграничны. Александр Викторович, еще будучи в госпитале, вносил предложение о передаче раненых японцев, находящихся в плену, противной стороне. Пусть японцы сами лечат своих, тем более что там были и те, кто должен был стать инвалидом, а каждый инвалид, появившийся в метрополии, – это опять на руку России. Но его никто слушать не стал, потому как исходили из того, что эти раненые выздоровеют и встанут в строй.

– Виктор Александрович, пора. – Третьяков не без сожаления осмотрел блиндаж.

Столько жизней, столько усилий, ох как не хотелось оставлять рубеж, который его солдаты все еще вполне могли удерживать. Но это уже куда с большими потерями, а потому в героическом стоянии на неудобной позиции смысла уже не было. Лишняя тысяча солдат еще ох как пригодится.

– Николай Александрович, отправьте вестового к лейтенанту Покручину. Бронепоездам следовать к Инченцзы не останавливаясь. Связь с НП дивизии. Здесь Фок. Дмитриевский, слушайте меня внимательно. Отдайте распоряжение на станцию: бронепоезда пропустить беспрепятственно, направление – на Инченцзы. Эвакуационные составы пустить сначала на боковые ветки, пропустить моряков, а затем отправить вслед за ними. Пока все. – Александр Викторович положил трубку и взглянул на Третьякова: – Вам все понятно?

– Так точно. Два сборных батальона выдвигаются для ликвидации угрозы десанта.

– Нет, не так. Вы дойдете до Кечемпу, где остановитесь и, не выгружая личного состава, будете ждать моего приказа.

– Но там вроде только одна рота?

– Правильно, вот только не просто рота, а до зубов вооруженная и в полевых укреплениях. Это просто удача, что Ноги решил устроить десант именно в этой бухте. Там только одних пулеметов около трех десятков плюс шесть орудий и четыре миномета. Так что они смогут удержаться и без вас, а вот под Тафаншином вы очень даже можете пригодиться.

В блиндаже уже вовсю царил ажиотаж: деловито перемещаясь по помещению, солдаты споро сворачивали все имущество. Ну не оставлять же противнику!

Пригибаясь под непрекращающимся обстрелом, офицеры под предводительством Фока быстро спустились к железнодорожной ветке, где на платформы уже грузились солдаты. Александр Викторович взглянул вправо – там вдали также стоял состав, и возле него наблюдалась такая же суета, что и здесь. Однако никакой паники, все возбуждены, но собранны, слышатся даже шуточки – как видно, это те, кто не потерял сегодня тех, с кем успел сблизиться за время службы. Большинство серьезны, у кого-то на глазах слезы, кто-то нервно кусает усы, кто-то сдерживает рыдания, но все до последнего излучают решимость и готовность сражаться и дальше. А еще взгляды. Взгляды, бросаемые на него, их командира дивизии, который стоит в сторонке и ждет, пока последний солдат не поднимется на платформу, взгляды, полные уважения и восторга. И как он мог даже ненадолго задуматься, отходить или нет? Правильное решение. Может, кто-то и скажет, что позиция оставлена слишком рано, но вот эти солдаты разбредутся по своим подразделениям, рассказывая, как ИХ генерал стоял вместе с ними под огнем и руководил боем. Приукрасят, не без того, но оно и к лучшему. Те, кто сейчас уходил отсюда, оставляя позиции противнику, были ЕГО солдатами, и их жизни были ему очень дороги.

Когда Фок прибыл на НП дивизии, там стоял непрекращающийся гомон, звучали зуммеры телефонных аппаратов, отдавались команды, выбегали и вбегали вестовые. Дмитриевский, склонившись над картой, что-то объяснял полковнику Ирману. Нормальная деловая суета. Хотя что-то Дмитриевский нервничал.

Отход прошел без каких-либо происшествий, если не считать того, что к моменту выхода к стрелке на станции Тафаншин, в настоящий момент разрушенной до основания, дабы лишить хоть каких-то укрытий противника, так как ее удерживать не планировалось, два состава с отходящими ротами и бронепоезда подверглись обстрелу. Но все обошлось – ни один снаряд так и не попал в цель. Едва японцами были обнаружены эти составы, обстрел позиций тут же прекратился. Как видно, Ноги сообразил, что там сейчас никого нет, и, скорее всего, двинул туда свои полки. Вот только Фок не собирался предоставлять в распоряжение противника готовые блиндажи. Как только на позициях были замечены солдаты противника, там вновь взвились султаны разрывов – это сработала конно-охотничья команда, подорвавшая заложенные заряды, а затем верхами в спешном порядке начала уходить. Японцы пытались было их обстрелять, но тут, прикрывая отход всадников, заговорила русская артиллерии, на этот раз обрушивая огонь на позиции, еще недавно бывшие в руках защитников Квантуна.

– Смирна! Ваше превосходительство…

– Вольно, – перебил Дмитриевского Фок. – Докладывайте, подполковник, только коротко и по существу.

– Японцы высаживают десант.

– Ну это не новость.

– Но это другой десант – в бухте Меланхэ.

– А вот тут поподробнее. – Да что же это такое творится? Вот только что все было хорошо – а теперь плохо.

Кто бы сомневался. Уже на следующий день после посещения Фока поступило распоряжение, согласно которому отдельная ополченческая рота с приданной ей батареей переходила в подчинение командира четвертой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Ну да и бог с ним. Главное, что Фок не собирался ставить палки в колеса и всецело одобрил намерения Гаврилова, а большего ему и не нужно. Вообще Семен был в немалой степени удивлен поведением нового начальника. По всему выходило, что он намерен буквально зубами держаться здесь, в районе перешейка. Это его намерение никак не вязалось с тем, что рассказывал Антон. Сам Семен мало интересовался историей, а о русско-японской войне знал только то, что таковая была и что царский режим получил по зубам, ведя захватническую войну. Знал о Цусимском сражении и сокрушительном поражении русского флота, в результате которого была уничтожена или пленена практически вся русская эскадра, ведомая бездарными адмиралами. Одним словом, позорная страница русского оружия.

Хороший позор, нечего сказать. Если правда все то, о чем рассказывал Антон, то в это верилось с трудом. То, что совершили предки в известной Семену истории, это не позор, а подвиг. Почти полгода тесной блокады, четыре успешно отраженных штурма, потери один к десяти – и ведь крепость не пала, ее сдали. Кстати, Фок и сдал. Нет, сдал Стессель, но по всему выходит, что Фок подвел под сдачу. Точно так же, как и сдал позиции под Цзиньчжоу. А теперь он собирается стоять тут так, как в годы своей юности на Шипке? Бред какой-то. Или кто-то захворал на голову, или он, Гаврилов, просто чего-то не понимает.

Ладно, не будем о грустном. Сейчас важно подготовить достойную встречу для десанта. Господи, как же все удачно складывается. Дать второй волне высадиться или начать разбираться сразу же с первой? Второй-то деваться некуда: капитаны посадили свои пароходы на мель, так что им либо дожидаться самой высокой воды, либо без посторонней помощи не стронуться, причем второе более вероятно. Хотя есть миноносцы – они вполне смогут снять пехоту. Нет, пусть закончат высадку. Правда, если уже оказавшиеся на берегу не вздумают самостоятельно начать продвигаться вперед.

Позиции роты были хорошо замаскированы, так что за то, что их обнаружат, не приблизившись, Семен не переживал. Другое дело, если противник не пожелает сидеть у берега. Но он пожелал. Десант отдалился от берега максимум на триста метров, да и то это были скорее дозорные отряды. Значит, хотят сначала собраться в кулак, а только потом выдвинуться. Ну, так – значит, так, – это как нельзя лучше соответствовало планам самого Семена. Тем более что бронепоезда уже идут сюда, чтобы наподдать морячкам, провернувшим весьма рискованную операцию по тралению и все же проникшим в запертый залив.

Гаврилов все еще осматривал берег, сейчас занятый противником, время от времени переводя взор, чтобы взглянуть на отдаляющиеся от берега шлюпки, баркасы и плоскодонки, которым предстояло принять на свой борт и доставить вторую волну. В том, что будет еще и третья, были очень большие сомнения – вряд ли сюда было доставлено больше одного полка, – когда зазуммерил телефон.

– Подпоручик Гаврилов, слушаю.

– Ваш бродь, унтер Кротов. – Это наблюдатель на самой высокой точке полуострова, проспавший японцев. Впрочем, винить его в этом было нельзя. Невозможно рассмотреть то, чего не видно, а ночью и утром был туман.

– Докладывай.

– Японцы что-то задумали. Вижу один катер, который движется в сторону нангалинской позиции.

– Ты ничего не путаешь?

– Никак нет. Там с дюжину солдат сидит. Подошли к берегу, высаживаются.

– Где?

– Дак, почитай, в восьми верстах от меня.

Быстрый взгляд на карту. Восемь верст от наблюдательного пункта – почти шесть от места, где сейчас находится Семен. Вот черти! Да как же он мог этого не учесть? Отчаянные головы все же японцы, ох отчаянные. Хотя чему удивляться, когда через сорок лет в этой стране должны появиться камикадзе. Это не солдат, который в пылу боя, находясь в эйфории от сражения, когда ему сам черт не брат, когда все инстинкты, кроме достать и загрызть врага, притупляются, со связкой гранат бросается на танк. Это специальные подразделения, сотни людей, целенаправленно готовые погибнуть, пожертвовать своей жизнью ради достижения определенной цели.

Любой другой недоумевал бы по поводу действий японцев. Вдумчиво чесал бы темечко, соображая: а что это было? Только не Семен, у которого все инстинкты бойца-диверсанта тут же вздыбились, как шерсть на загривке рассерженного кота. Оставался вопрос – отчего не задействовали диверсионную группу? Ведь вон как провернули с русским пароходом, любо-дорого, а тут… Может, русским все же удалось основательно подвыбить агентурную сеть, или того умника уже не было на Квантуне, а заранее отправлять на территорию, кишащую войсками противника, группу для подрыва путей опасно? Эдак можно выдать свои намерения. Одним словом, как бы то ни было, есть то, что есть, и необходимо действовать, причем немедленно. Телефонная трубка связи со штабом Фока сама прыгнула в руку.

– Командир отдельной ополченческой роты подпоручик Гаврилов. Генерала Фока, срочно!.. Ваше превосходительство, японцы направили диверсионную группу в составе десяти-двенадцати человек к повороту железнодорожного полотна, чтобы взорвать его.

– Где?

– Скорее всего, там, где дорога подходит к берегу и потом идет вдоль моря. Если позволит время, то постараются продвинуться вперед по дороге, чтобы прервать сообщение как можно дальше.

– Вы уверены?

– Более чем. Я сам поступил бы так, а еще постарался бы подорвать пути как раз под колесами бронепоезда. Они не дураки и понимают, что как только десант будет обнаружен, то первыми туда направятся именно бронепоезда.

– Что десант?

– Стоит на месте – как видно, решили завершить накапливание.

– Хорошо.

Положив трубку, Фок тут же обратился к своему порученцу:

– Свяжитесь с командиром состава обеспечения бронепоездов, передайте им приказ дойти до Кечемпу и остановиться до особого распоряжения. Дмитриевский, у нас есть подвижные части в районе Кечемпу?

– Так точно. Именно там стоит полусотня казаков из стражи КВЖД.

– Связь с ними имеется?

– Только нарочными.

– Немедленно отправьте кого-нибудь верхами. Пусть прочешут территорию, прилегающую к железной дороге, – там должна быть группа из десяти-двенадцати человек: скорее всего, намереваются подорвать полотно.

– Есть.

– Отставить. Капитан, – вновь окликнул он порученца, которому поручил связаться с составом обеспечения бронепоездов. – Передайте лейтенанту Покручину, чтобы передал распоряжение о прочесывании командиру полусотни.

– Есть, ваше превосходительство.

– Вам, подполковник, есть другое задание. Немедленно начинайте грузить на платформы тринадцатый полк и отправляйте его в Дальний. Полковник Ирман, начинайте погрузку одной из полевых батарей со старыми лафетами. Делать все спешно, так, словно жареный петух клюнул.

– Но…

– Все потом, – резко оборвал начальника штаба генерал. – Прикажите командиру полка продвинуться на поездах только до того места, откуда его не смогут засечь японские наблюдатели, где остановиться и ждать дальнейших распоряжений. Личного состава не выгружать. Выполнять.

Решение пришло спонтанно. Господи, сообразить бы раньше. Но, узнав о втором десанте и растерявшись в первую минуту, он тут же взял себя в руки. Связавшись с командиром шестнадцатого полка и выяснив, что к месту десанта уже выдвинулись два батальона при двух батареях, успокоился. Но, возможно, все еще и получится. Да, он снимал с позиции практически единственный свой резерв, но это было просто необходимо. Части Ноги сейчас заняли наньшанские высоты, которые доминируют над местностью в районе станций Тафаншин и Нангалин. Мертвых пространств хватает, но именно Нангалин очень хорошо просматривается, а, значит, погрузка и отправка частей не пройдет незамеченной. Что может решить командующий японской армией, получив от наблюдателей подобное сообщение? Только одно: русские не имеют частей, достаточных для отражения десанта в Инченцзы и Меланхэ, отчего вынуждены направить для ликвидации угрозы свои резервы. Не может он подумать иначе. Сам Фок непременно попался бы на такое. Да он был просто обречен поступить именно таким образом, не появись в его распоряжении этой непонятной, вооруженной до зубов роты под началом деятельного, энергичного и далеко не глупого офицера. Роты, о которой Ноги ничего не знал. Ничего удивительного, Александр Викторович и сам узнал только пару дней назад.

Но беспокоил второй десант: достаточно ли будет там одного полка? Информации из Меланхэ пока не было, поэтому о количестве войск, высаживающихся там, ничего не известно. Но в любом случае шестнадцатый полк будет в состоянии воспрепятствовать высадке, если только японцы не поддержат ее калибром с моря. С другой стороны, Макарову уже сообщили об этом, не может Степан Осипович оставить это без внимания – наверняка туда будут высланы корабли, а коли так, то и о поддержке со стороны моряков десанту рассчитывать не приходится.

Генерал Ноги устремил задумчивый взгляд на лежащую перед ним карту. Неужели все получается именно так, как и планировалось? Неужели в свое время Оку, а затем и сам Ноги правильно сумели оценить личность русского генерала, который только и ждал, чтобы ему дали пинка, для начала спешного отступления?

А как же быть с этими поездами, которые, скрывались за холмами? Отчего русские так легко уступили позиции, на которых они столь успешно отбили первую атаку? Командиры дивизий сообщают просто о катастрофических потерях. На обстрел потребовалось израсходовать треть боезапаса, но русские все еще крепко стояли на своих рубежах. Также поступил доклад о том, что позиции были основательно минированы и едва были заняты войсками, как были тут же подорваны.

Что собой представляют позиции на тафаншинских высотах? Судя по всему, это полевые укрепления, а стало быть, они будут идентичны тем, которые русские только что оставили. Не успеть им поставить бетонных укреплений. Значит, еще один удар. Один единый могучий лобовой натиск – и русские покатятся. Фок просто не верит, что сможет противостоять превосходящему противнику, отсюда и поезда для эвакуации личного состава. К тому же по докладам наблюдателей поезда ушли прямиком к Инченцзы, русский генерал боится, что будет перерезана железная дорога. Сейчас на станции в другие поезда грузится не меньше полка при артиллерии. Куда они направятся? В Инченцзы? А может, в Дальний? А может, Фок уже начал общее отступление? Нет, последнее вряд ли.

В любом случае без артиллерии он наступать не намерен, а ее нужно еще подтянуть – дальнобойность не позволяет вести обстрел со старых позиций. Причем проделывать это нужно как можно более скрытно. Русские имеют возможность наблюдения с воздуха, а вот он такой возможности лишен. Аэростат по непонятной причине загорелся, оставив его артиллеристов, да и его самого, практически слепыми. Будь это на земле, можно было предположить диверсию, но это случилось, когда шар уже был в воздухе. Второй смогут подготовить не раньше завтрашнего утра. Как все это не вовремя.

Ноги не хотел торопиться, так как было слишком много непонятного. Нет, отправь Фок свои части к местам десанта, не оставляя позиций на наньшанских высотах, – и он решил бы, что все идет согласно плану. Но случилось то, что случилось, и весь его многолетний опыт тут же забил тревогу. Нельзя оставлять позицию, когда весь ее потенциал еще не исчерпан. С другой стороны, до сегодняшнего дня Фок проявил себя как безвольный и трусливый военачальник. Будь иначе – и десантная операция, когда все было против японцев, так как, не успев высадить и один полк, они были вынуждены несколько дней ждать, пока успокоится море, провалилась бы с треском. Сегодня уже было известно, что в том бою за перешеек он не успел издать ни одного приказа, и заслуги его в том, что русские выстояли, нет никакой.

Значит, он все же ждет благовидного предлога для отхода в крепость. Что же, мы дадим ему такой предлог, но только ни одной части он отвести не успеет. Сейчас ничто не сдерживает японскую армию, она не опасается удара в спину, так как Оку и Куроки прикрывают ее с тыла. Мы на плечах отступающих ворвемся в крепость и овладеем ею с ходу. А для этого нужен один мощный удар. Удар такой силы, чтобы русские не успели опомниться. Все. Сомнения в сторону.

Плавсредства вновь потянулись к застывшим и уже начавшим слегка крениться транспортам. Все верно, природа берет свое, идет отлив. Но судам не грозит опрокинуться – вода прибудет, и они вновь выправятся.

Семен внимательно посмотрел на пароходы. Особого оживления на палубе не наблюдается, стало быть, если что еще и будет выгружаться, то только снаряжение, так как личный состав уже свезен. Как он и предполагал, японцы уложились в две ходки, сумев выгрузить и две батареи. Сейчас во временном японском лагере происходила метаморфоза: части начали выдвижение в сторону железнодорожного полотна. А вот этого допустить никак нельзя, вообще в идеале противник должен оставаться там, где стоит, нечего ему менять место дислокации. Черт, где бронепоезда? Как только он откроет огонь, крейсеры тут же задействуют свой калибр. Семен потянулся к телефону:

– Кротов, что там, бронепоезда не видно?

– Никак нет, ва… Вижу! Один показался! А вон и второй!

– Принял.

Ну вот, давно бы так. Теперь можно и повоевать. Семен приладился к своему личному пулемету: не поучаствовать в предстоящем действе он никак не мог, тем более что его выстрелы должны были быть первыми, а пока он выпустит первую ленту, вряд ли произойдет что-то, что потребует его вмешательства.

Едва заговорил пулемет Гаврилова, эстафету тут же приняли остальные – затрещали винтовочные выстрелы, гулко ухнули орудия, послышался свист выметающихся из труб мин. На берегу началась форменная свалка. Офицеры пытались было навести порядок, но люди продолжали метаться в поисках укрытия. Не прошло и минуты, как все японские солдаты лежали на земле, уже не помышляя о том, чтобы подняться. Едва это случилось, прекратился и обстрел.

А вот теперь держись. Крейсеры полыхнули пламенем – и теперь уже в русских полетели тяжелые морские гостинцы. Только с результативностью у них было в общем-то никак. Позиции роты были хорошо применены к местности и замаскированы, так что обнаружить их уже было задачей не из простых, да еще и в условиях, когда огневые точки прекратили обстрел и не демаскировали себя вспышками. А дзоту нужно было только прямое попадание, и не факт, что тяжелый морской фугас с первого раза сможет заставить замолчать огневую точку, так как из-за своей чувствительности японские снаряды рвались на поверхности, не проникая под слой земли. Ополченческая рота знала, с кем им придется иметь дело, а потому слой утрамбованной глины был изрядный.

Почувствовав поддержку моряков, зашевелилась и пехота. Первыми среагировали артиллеристы, попытавшиеся было начать приводить в боевое положение орудия. Но тут в дело вступили снайперы. Все, как инструктировал Семен: если противник не проявляет большой активности, а исходит она лишь от малочисленной группы, то работают снайперы. Но этим стрелкам не пришлось долго оставаться в одиночестве, не подпуская к орудиям обслугу, так как начал подниматься в атаку и остальной полк. Вновь заговорили пулеметы, выплескивая злые короткие очереди. Вот теперь морские снаряды уже стали рваться поблизости от огневых точек, но опять-таки не всех и не так чтобы и особо метко.

Наконец настал момент, когда вокруг одного из крейсеров взметнулись водяные столбы, а на палубе и в борту обозначились взрывы. Бронепоезда наконец подошли и принялись за обстрел неприятеля. Завязавшаяся дуэль была сколь жаркой, столь и скоротечной, так как японцы очень быстро потянулись в море, оставляя на произвол судьбы десант и севшие на мель пароходы. Может, все происходило бы и иначе, но случилось так, что, дабы не представлять собой неподвижной мишени, японцы были вынуждены начать маневрировать, и во время движения один из миноносцев наскочил на мину. Все же Макаров не поскупился, устраивая минные банки в заливе. Моряки тут же осознали, что продвижение по протраленному участку и по остальному пространству сильно отличается, а потому предпочли развернуться и уйти уже знакомой дорогой. Получать серьезные повреждения тогда, когда им предстоял обратный путь вокруг полуострова, да еще и мимо базы, где имелись боеспособные корабли, им не блажило.

Единственное, что они еще позволили себе сделать, – это снять с транспортов экипажи и выпустить в сами транспорты по две мины. Подорвавшийся миноносец в этом не нуждался, так как затонул меньше чем за минуту. С него удалось снять чуть больше половины экипажа, остальные погибли.

Двое суток. Двое суток японцы остервенело рвались вперед, неся огромные потери в лобовых атаках. Орудийные стволы раскалились так, что дальнейшая стрельба уже сопровождалась опасностью их разрыва, впрочем, несколько таких случаев уже произошло, причем с обеих сторон, когда чрезмерно увлекшиеся артиллеристы забывали о необходимости дать орудиям остыть.

Был момент, когда Фок уже было решил, что все, еще немного – и им не выстоять. Это случилось уже ближе к закату первого дня. Что за умник до этого додумался, еще предстояло выяснить, но так уж случилось, что сразу в двух дзотах в центре позиции пулеметчики не смогли придумать ничего лучше, как составить большую пулеметную ленту, для чего соединили в одну ленты из четырех коробок, благо металлические звенья делали эту задачу выполнимой без труда. В то время, когда их товарищам в других огневых точках приходилось терять время, перезаряжаясь, подгадывать, чтобы не замолчать одновременно, прикрывать друг друга, бить очередями, эти орлы лупили беспрерывным огнем. Стоит ли говорить, что пулеметы попросту не выдержали такого издевательства? Помня о тяге японцев к фланговым ударам, «максимы», имеющие водяное охлаждение и способные выдерживать высокий темп стрельбы, были установлены в дзотах вперемежку с ручными «горскими» – именно на флангах, в центре были только ручные пулеметы. К тому же сказывалось отсутствие опыта использования автоматического оружия: на позициях оказалось попросту недостаточно патронов.

Вот в центре-то и наметилась критическая ситуация. Если бы не резерв из тех самых сборных батальонов, спешно брошенных в бой, то нащупавшие слабину в русской обороне японцы, скорее всего, прорвали бы ее. Но введенный резерв сумел выдавить противника уже из траншей. Как только не клеймил себя Фок за оставление старых позиций. Оставляя их и глядя на людей, он был доволен собой, так как эти люди ему были нужны, но именно они-то и понесли основные потери, когда ликвидировали прорыв.

Ноги уже праздновал победу, когда его полк в центре наконец ворвался в русские окопы. Туда начали стягиваться другие части, но радость его была недолгой, так как очень скоро в дело вступило никак не меньше двух батальонов, которые сумели сначала остановить продвижение его солдат, а затем повернуть их вспять или погибнуть. Насколько ему доложили, большую роль в этом сыграло применение новых пулеметов, которых у русских оказалось в избытке – они легко могли быть использованы в наступательном бою, – и бомбы, которые использовались русскими повсеместно. Но как так могло произойти – ведь Фок отправил войска для ликвидации десанта?! Они сумели столь быстро разобраться с этой опасностью?

С десантами к этому времени действительно уже разобрались. В Инченцзы после ухода крейсеров за работу основательно взялись снайперы, занимавшие удобные позиции на возвышенностях, а потому в течение пары часов среди залегших на ровной как стол местности солдат не осталось ни одного, кто мог бы отдавать распоряжения, так как таковые выискивались и уничтожались. Отстрелу подверглись отличающиеся деятельностью как офицеры, так и сержанты. Все это происходило, разумеется, под обстрелом как стрелкового оружия, так и артиллерии. А через два часа Гаврилов с белым флагом предстал перед японскими солдатами и предложил сдаться. В плен попало три четверти от высадившегося полка, половина из которых имела различные ранения.

В бухте Меланхэ и вовсе приключилось целое сражение, так как японский десант в количестве двух полков прикрывала эскадра адмирала Катаоки при поддержке одного броненосца и двух броненосных крейсеров. Впрочем, сводной эскадрой командовал сам адмирал Того, который, отправив корабли в ремонт, поднял свой флаг на «Асахи».

Чтобы пресечь эти действия, Макаров был вынужден вывести в море два броненосца, имевшие наименьшие повреждения, три крейсера и все миноносцы, которые теперь уже не стеснялись использовать дальнеходные самодвижущиеся мины. Правда, только одна из них достигла цели, повредив один из броненосных крейсеров, но японцы могли наблюдать и другие, прошедшие мимо, что не могло их не впечатлить.

Пока моряки рвали друг друга на море, на берегу разворачивалось другое сражение. Фоку пришлось задействовать тринадцатый полк, что он проделал, возблагодарив Бога за то, что решил устроить демонстрацию для Ноги. Все же наличие уже погруженного и готового к выдвижению полка сыграло немаловажную роль. Шестнадцатый полк сумел-таки блокировать высадившиеся части, которые все еще продолжали высадку. Атаки русских миноносцев были отбиты японскими, а потому транспорты остались невредимыми. Окончание высадки совпало с прибытием тринадцатого полка, а уже совместными усилиями удалось прижать противника к воде и к вечеру вынудить остатки сдаться, так как они остались без поддержки с моря.

Макарову удалось вынудить японцев отступить, после того как на мине подорвался еще один крейсер, что тут же напомнило японскому адмиралу о том, что бой все же происходит в прибрежных водах, а русские активно использовали минирование. Следует заметить, что подрыв на мине вовсе не был случайностью: Макаров решил использовать тот вариант, что Того вынужден держаться прибрежной полосы, прикрывая десантирующиеся части, не имея возможности оставить их на произвол судьбы. Так что и характер боя, и дистанцию связанным по рукам и ногам японцам диктовали русские. Степан Осипович планомерно отжимал японцев к минным постановкам, и результат не заставил себя долго ждать. Это был первый бой, когда русские вынудили отступить японских моряков без поддержки береговых батарей. Можно, конечно, вспомнить и схватку у Лаотешаня, к тому же тогда японцы понесли куда более значимые потери, а здесь не потеряли ни одного корабля. Но там имела место грамотно подготовленная засада, а здесь – именно эскадренный бой, хотя эскадры и были в сильно усеченном виде.

А потом, сказать, что победа была незначительной, просто язык не поворачивался. Два броненосных крейсера японцев получили повреждения, с которыми им одна дорога – в метрополию, так как здесь с такими повреждениями попросту не справиться. Впервые с начала военных действий русский флот смог занять доминирующую позицию, которая с прибытием владивостокского отряда будет непреложной. У Того все еще оставалось преимущество в миноносцах, а значит, он мог безраздельно хозяйничать в море ночью, но и это было не более чем иллюзией, так как у Макарова были «Росичи» – самые настоящие ночные охотники, – и если они останутся в Артуре, то превосходство будет полным. Но продлится это не дольше полутора-двух месяцев, пока корабли Того не выйдут из ремонта, потому что когда сойдутся обе эскадры, у русских будет на четыре двенадцатидюймовых орудий меньше. Были невосполнимые потери и в артиллерии среднего калибра. Если корабли еще можно было починить, то заменить орудия было нечем.

После того как японский флот был вынужден отступить, начался обстрел десанта. Стоит ли говорить, что в сложившейся ситуации японцам ничего не оставалось, кроме как сдаться?

Четвертая дивизия не осталась без поддержки с моря и в этот раз. Три канонерки весьма эффективно сдерживали попытки японской пехоты организовать наступление на правом фланге русских, а также не давали развернуть артиллерийские батареи, активно сотрудничая в этом плане с начальником состава обеспечения бронепоездов Лукониным, щедро снабжавшего их данными воздушной разведки и корректировавшего работу их артиллерии. В отличие от прошлого боя, когда канонерки подверглись обстрелу береговых батарей, на этот раз в первый день этого удалось избежать, так как со старых позиций японские пушки не могли их достать, а на новых им просто не давали развернуться. Японцы хотели было отыграться на следующий день, но им опять не повезло: моряки быстро подавили огонь вражеских батарей, правда, получив при этом несколько попаданий.

Не сумели японцы задействовать и свою воздушную разведку, так как у них там явно что-то не заладилось. Второй аэростат также полыхнул прямо в небе. По всему выходило, что имела место какая-то диверсия, но как русским удавалось поджигать их в небе, было просто непонятно. Над этим придется долго и упорно трудиться дознавателям – все же, возможно, имело место небрежное отношение и нарушение инструкций.

Окрыленный успехом, к исходу вторых суток Фок даже предпринял контратаку, в результате которой удалось отбросить противника по всему фронту и вновь овладеть позициями на наньшанских высотах. Во многом это стало возможным благодаря действиям капитана Гобяты, который на левом фланге умудрился координировать действие артиллерии при поддержке наступающих цепей, перемещая обстрел по мере продвижения пехоты. Здесь и сейчас накапливался неоценимый опыт, который в Первой мировой войне получит название «огненный вал». На правом фланге значительная роль в этом плане досталась морякам. Вот только удержать эти позиции не удалось, так как Ноги также пустил в ход свои резервы, окончательно осознав, что прорвать линию обороны не удастся и, следовательно, использовать резервы для развития наступления тоже. Необходимо было закрепить хоть какой-то успех. Удержать отбитые позиции и развить успех у Фока так и не получилось, он вынужден был отойти на тафаншинские позиции.

Результат сражения, длившегося двое суток, был далеко не в пользу японцев, потерявших в общей сложности убитыми, ранеными и пленными около тридцати тысяч. Причем поражали невосполнимые потери среди офицеров, так как количество убитых превышало число раненых, что было невозможно в принципе. Потери русских перевалили отметку в четыре тысячи, что было весьма существенно для обороняющихся. Но, в общем и целом, боевой дух армии и флота возрос, люди окончательно поверили в то, что выстоят и дождутся Куропаткина, когда бы он ни пришел.

Были горячие головы, утверждавшие, что третий Восточно-Сибирский стрелковый корпус сам в состоянии разбить врага, – вот только подлечить раненых, провести реорганизацию и подготовиться. Самое интересное, что такие настроения владели не отдельными личностями, а очень большим количеством солдат и офицеров. Моряки также прохаживались гоголями, деловито заявляя, что они не нуждаются в помощи второй эскадры, которую спешно собирают на Балтике. Дайте только срок – подлатаем наши корабли, выйдем в море и так наподдадим Того, что он и носа не высунет из портов в Японии.

Прибытие в Порт-Артур Фока произвело такой фурор, словно в город въехал фельдмаршал Кутузов, обративший в бегство французскую армию. Никто никому ничего не сообщал специально. Сестры милосердия слушали и передавали остальным то, что рассказывали раненые, выписывающиеся из госпиталей, уносили эти новости с собой в свои роты. Один сказал другому, тот – третьему, и пошло-поехало. Когда поезд генерала прибыл на станцию, там уже была толпа. Хвалебные выкрики, спонтанные, но дружно подхватываемые собравшимися гражданскими и военными крики «ура», цветы, много цветов, летящих со всех сторон. И взгляды. Опять взгляды. Лица, полные обожания и веры. Веры в него. Да, не он командует сухопутной обороной Квантуна, но кто герой, и на ком держится оборона – сегодня вопрос риторический, потому что вот они, люди, гражданские, армейцы, и даже моряки присутствуют. Кто посмеет не услышать гласа народа? Да, сегодня он только командир дивизии, но кто сказал, что так будет всегда?..

Глава 5. Божественный Ветер».

Семен недовольно осмотрелся и, безнадежно пожав плечами, все же уселся на изящный резной стул, который, к его удивлению, оказался очень удобным. Он вообще относился с опаской ко всему вычурному, так как за внешним фасадом зачастую были скрыты недостатки, то есть внешность не соответствовала содержанию. Но здесь он с удовольствием столкнулся с приятным исключением. Из-за двери доносилась музыка. Не сказать что громкая – конечно, дверь хорошо глушила все звуки, – но все же «Саратов» – это не «Варьете» и не «Звездочка», – вот уж где всегда по-удалецки шумно. Эти два последних заведения пользовались всеобщей любовью как морских, так и армейских офицеров, преимущественно холостяков.

Правда, насчет несемейных – это больше к довоенным временам: многие офицеры, отправив свои семьи, быстро перековались в разлихое племя и стали завсегдатаями этого заведения, греша направо и налево, небезосновательно полагая, что после войны им точно светит перевод куда-нибудь в более благословенные места, нежели этот богом забытый Порт-Артур. А значит, благоверные никогда сюда не вернутся и о похождениях дражайшего супруга им ничего известно не будет. Можно и осудить таких офицеров, но стоит ли? Идет война, и скинуть накопившееся напряжение хотя бы дружеской попойкой всем ой как надо. Люди ведь, не каменные истуканы.

«Саратов» был более консервативен и аристократичен – здесь до войны предпочитали сиживать в основном представители деловых кругов, а также офицеры, захаживавшие сюда с женами. Нет, дельцы тоже были не дураки гульнуть, но в этом случае они отправлялись в другие заведения, здесь же они могли поесть, пообщаться, заключить выгодные сделки. Круг посетителей ресторана был самым разнообразным, потому и заказать можно было разные блюда: русская, европейская, китайская и японская кухня – все это вам готовы предложить. Для деловых обедов имелось несколько кабинетов, где партнеры могли спокойно пообщаться.

Не сказать что друзья сильно уж доверяли преувеличенным слухам о глухих стенах этого заведения, но у них были свои причины доверять им. С некоторых пор этот ресторан был под глухим колпаком службы безопасности концерна, а потому уж кому-кому, но им беспокоиться о сохранении конфиденциальности не приходилось.

– Что, Гризли, не нравится?

– Эх, командир, я сейчас с удовольствием посидел бы в заведении пошумнее и повеселее.

– А как насчет пообщаться со старыми друзьями? – лукаво сощурившись, поинтересовался Сергей. – Сколько мы уже не собирались вместе?

– Давно, – тяжко вздохнув, вынужден был признать Семен. – Так как? Только разговоры будем разговаривать или все же закажем чего?

– Я уже все заказал, так что не пройдет и пяти минут, как подадут.

– Хоть не китайскую кухню? – подозрительно покосился гигант.

– Успокойся, нормальная русская кухня, только без разносолов – осада все же. А с китайской можно было бы и поэкспериментировать, это сколько угодно.

– Да ну ее, – отмахнулся Гаврилов.

– Скажешь тоже, осада. Где та осада? Была, да вся вышла, – задорно подмигнул Сергей.

Что и говорить, прав Звонарев. От былой осады не осталось и следа. Сейчас у Артура если японцы и появляются, то лишь отряды легкокрылых миноносцев. Но это больше для того, чтобы обозначить свое присутствие, через Печелийский пролив соваться они и не думают, а именно оттуда, из Инкоу, и идет снабжение крепости. Для этого задействовали вспомогательные крейсеры «Ангара» и «Лена», а также еще два парохода, способные развить двадцатиузловой ход. Использовалась и «Чукотка», так как в сопровождении конвоев участвовали «Росичи», заодно в Инкоу удалось под завязку заполнить мазутом танки матки. Миноносцы доводили транспорты до Квантуна, где их перехватывали русские крейсеры и сопровождали в крепость. Крупные корабли противника даже и не помышляли о том, чтобы появиться поблизости. Отвадили.

Прошел только месяц с памятного триумфального прибытия в Порт-Артур владивостокского отряда крейсеров. С их прибытием инициатива в море тут же перешла к русским, так как те силы, которые еще могли противостоять первой Тихоокеанской эскадре, у японцев иссякли после боя, данного Степаном Осиповичем в бухте Меланхэ. Тогда изрядно досталось и русским кораблям, которые вышли в море, и без того имея повреждения. Бой происходил на относительно коротких дистанциях, порой сокращавшихся до двадцати кабельтовых. Макаров весьма грамотно использовал то обстоятельство, что японцы должны были прикрывать транспорты, с которых в тот момент высаживался десант в тылу русских войск. Так что инициатива полностью была на стороне русских, и беспокойный адмирал не преминул этим воспользоваться по полной. Дошло даже до минных атак миноносцев. Японцы тоже пытались атаковать, хотя их затея не увенчалась успехом: выйти на дистанцию минной атаки им никто не дал, а русские, используя дальноходные мины, своего шанса не упустили, подорвав один из броненосных крейсеров. Досталось и остальным кораблям – от бронебойных снарядов. Причем гораздо основательнее, чем в первом бою, так как на таком расстоянии тяжелые чушки все же проникали за броневой пояс и курочили крейсеры изнутри. «Чин-Иен» и вовсе едва уплелся с двумя выведенными из строя орудиями главного калибра и половиной остальной артиллерии.

Антон здорово сокрушался, что в том бою не было ни одного «Росича»: уж они бы добились куда больших результатов. Но происходило это до их прибытия из рейда. Знать бы, где упадешь… С другой стороны, и их поход был весьма удачным, если не сказать прибыльным. Снаряжение, вооружение, боеприпасы, продовольствие. Все это как нельзя кстати пришлось для осажденной крепости.

Вскорости по прибытии «Росичи» с маткой вновь отправились в поход, на этот раз полностью самостоятельный. Рейд, надо заметить, прошел весьма успешно. По счастью, в этот раз им на пути попались только транспорты с вооружением, снаряжением и продовольствием. Так что команды в шлюпки – пароходы на дно. Поставив всех на уши в Желтом море, двинулись в обход Японии и пошумели на океанской волне, вызвав панику в деловом океане мирового сообщества и нанеся ощутимый удар по экономике Страны восходящего солнца. Если и раньше японцы теряли своих деловых партнеров, не желавших участвовать в предприятиях с большим риском, то теперь паника была всеобъемлющей. Было бы хорошо завалить японские прибрежные воды минами, да чтобы хотя бы на одной подорвался нейтрал, но нельзя. Ни один японский порт так и не был объявлен блокированным, политики проиграли вчистую. Вот и пришлось только личным участием и о-очень аккуратно.

Однако, несмотря на некоторое разочарование, успех был несомненным. В общей сложности за три недели крейсерства – а как это еще можно назвать-то – было потоплено шестнадцать японских пароходов, четыре из них на восточном побережье, и шесть нейтралов. Шум поднялся до небес. Как только не клеймили русских моряков в иностранной прессе! То и дело раздавались возмущенные выкрики – «доколе можно терпеть», «нужно показать русскому медведю, как себя вести в цивилизованном обществе… придется и силой оружия» – и так далее и тому подобное. Многие воспринимали этот шум близко к сердцу, но Антон реагировал на это спокойно и всячески старался внушить это спокойствие командиру соединения и по совместительству тестю. Оружием, может, еще и побряцают, но до дела не дойдет: не тот расклад. Нет, он не стал разбираться в тонкостях политики, его убежденность была основана на багаже знаний, имевшихся за плечами. Уже более десяти лет существовал Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, который вел себя довольно агрессивно. Именно в противовес ему был заключен Российско-Французский союз, а в апреле этого года к соглашению пришли Великобритания и Франция, не за горами было создание Антанты. Нет, не станет Англия влезать в бучу с Россией, не потому, что побоится, а потому, что ей это невыгодно.

Как результат деятельности русских миноносников, которые непостижимым образом умудрялись активно действовать даже на океанских просторах, японцы были вынуждены перейти к системе конвоев, что в значительной степени снизило эффективность воинских перевозок.

По имеющейся информации, в настоящий момент формировался большой конвой, который должен был отправиться в Маньчжурию. Скорее всего, это будет все тот же Бицзиво, где противник умудрился за это время оборудовать что-то вроде порта, во всяком случае, время разгрузки уменьшилось на порядок. Японцы вовсю использовали понтоны и временные бревенчатые причалы. Во время волнения на море использовать эти причалы было невозможно, но в тихую погоду буксиры вполне могли подтянуть к ним большие пароходы, и тогда разгрузка ускорялась многократно. Был и понтонный причал, который не боялся быть раздавленным бортами транспортов даже во время волнения за-за своей гибкой конструкции. Весьма затратные мероприятия, но ввиду того что ни одним портом противнику завладеть не удалось, ему ничего другого не оставалось.

А самое главное – этот своеобразный временный порт для русских кораблей был пока недосягаем, так как подходы к нему были сильно минированы, настолько сильно, что русские больше не предпринимали попыток проникнуть за минное ограждение. Почему больше? Хватило одного подорвавшегося на мине «Рюрика». Макаров отправил отряд крейсеров пощупать временную базу, и попытка оказалась неудачной – хорошо, хоть корабль не потеряли.

– Осады как таковой не осталось, тут ты прав. Вот только надолго ли? – как бы согласился со Звонаревым Антон.

– Что ты хочешь сказать? Ты думаешь, японцы все еще имеют шансы взять верх на море? – изогнул дугой бровь Сергей.

– Нет, так я не думаю. Они, конечно, все еще способны огрызаться, и весьма серьезно, но о превосходстве речь уже не идет. Эскадренного боя им никак не выдержать, а с прибытием владивостокских крейсеров и их перевес в крейсерах канул в Лету. Количественно – еще да, но качество…

– Это точно, – хохотнул Гаврилов.

– Ох, парни, чую, скоро опять будет хорошая буча.

– Вот только что все было замечательно – и вдруг такой пессимизм… – Звонарев бросил на Песчанина ироничный взгляд: что-то сегодня с его настроением неладное творится.

– Для того чтобы победить в этой войне или приобрести дополнительные очки и начать переговоры, им необходимо захватить Артур. А Квантун усиливается. На сегодняшний день здесь войск уже больше, чем было вначале. Куропаткин, конечно, больше людей не даст, но два полка сюда перевезти удалось, основная масса раненых уже в строю. Так что не за горами наступление японцев сначала на Инкоу, чтобы лишить нас снабжения, а затем и здесь.

– Думаешь, на Ляоян они не пойдут? – Сергей выглядел озабоченным. Да и то сказать: информации практически ноль, остается только гадание на кофейной гуще.

Еще перед войной было у друзей желание озаботиться заграничной резидентурой, но от этого отказались: существующий уровень связи сводил эффективность ее работы к нулю, а затрат эта затея требовала больших. Ну вот японцы, наводнили Порт-Артур своей шпионской сетью – и что? Сейчас-то их подчистили, но ведь когда их было великое множество, флот продолжал действовать вслепую. Причина проста: отсутствие связи. Толку-то от информации, если нет возможности ее передать?

– Нет смысла. Захватят Инкоу и будут стоять насмерть. Основной удар придется именно на Артур. Вторая эскадра уже на пути сюда, а тогда флот будет вынужден либо запереться в портах, либо принять последний и решительный. А вот если захватят Порт-Артур, Макаров будет вынужден уйти во Владивосток, и тогда они смогут наладить какое-никакое снабжение армии.

– А что ты думаешь о готовящемся большом конвое? Болтовня?

– Нет, не болтовня. – Антон внимательно посмотрел на Сергея. – Они, конечно, сумели подвезти кое-что, но этого мало. Конвой задерживается только по одной причине: Того спешно заканчивает ремонт своих кораблей, чтобы осуществить проводку. Он понимает, что Макаров набросится на этот караван, значит, постарается задействовать максимум кораблей, и эскадренного боя не избежать. Мало того, он будет вынужден задействовать практически все свои миноносцы. Вот посмотрите, это американская газета.

– Командир, ты не умничай, ты пальцем покажи, – не выдержал молчавший все это время Гаврилов, ввернув фразу из известного анекдота.

– Ты вроде американский подданный?

– И что?

– А как это тебе удалось – получить подданство, не зная языка?

– А я хорошо общаюсь на международном языке, – характерно потерев пальцами, ответил гигант.

– Возразить нечего: деньгам подвластны все языки, – разведя руками, согласился Антон. – Здесь говорится о том, что миноносцы – это «Божественный Ветер» Японии, который сметет русских.

– Что-то знакомое, – начал тереть нос Звонарев.

– Ну, может, вам о чем-то напомнит то, что «бог» на японском языке звучит как «ками», а «ветер» – «кадзэ».

– Черт!

– Й-якорная цепь!

– Ага. И я о том же.

– Думаешь, их миноносцы будут таранить наши корабли?

– Нет, Гризли, я думаю, что они будут рваться в минную атаку, невзирая ни на какой заградительный огонь. Миноносец, начиненный взрывчаткой, – это все же очень неэффективно. Один удачный снаряд – и мощный взрыв, а с торпедами он могут выдержать множество попаданий. Если Того использует в одной атаке десятка три миноносцев, которые ни при каких обстоятельствах не отвернут, то как минимум ему удастся развалить строй наших кораблей, как максимум – подорвать несколько из них. Не факт, что такая атака будет эффективной: все же противоминной артиллерии на кораблях в достаточном количестве, Макаров снял только шесть семидесятипятимиллиметровых орудий для обеспечения «Чукотки», отклонив все остальные просьбы. Опять же меры борьбы с миноносцами не вчера родились и для существующего уровня этих корабликов довольно эффективны, но опасность есть, и сбрасывать ее со счетов не стоит.

– Да откуда они возьмут столько добровольцев пойти на смерть? – взволнованно проговорил Сергей.

– Поверь, у них еще и кораблей не хватит на всех желающих, – крякнул Семен.

– Но тогда японцы рискуют лишиться большого количества миноносцев – с чем они будут воевать дальше?

– Сережа, это дела будущего, а сейчас главное – чтобы транспорты дошли до места и армия получила столь недостающие ей подкрепление и снаряжение, – покачал головой Антон. – Япония уже практически дошла до ручки, они как утопающий хватаются за соломинку. Так что камикадзе появятся лет эдак на сорок раньше. Опять же это шанс вновь захватить инициативу в водах Желтого моря.

– Но для этого нужна подготовка, промывка мозгов. Не может же быть, чтобы ни с того ни с сего Того бросил клич и – толпы моряков в едином порыве устремились в смертники. – Звонарев никак не хотел сдаваться.

– Но именно так было во Вторую мировую. Камикадзе появились неожиданно, спонтанно, когда нужно было противостоять американскому флоту, а достаточных сил для этого не было. А что касается промывки мозгов, то не волнуйся – уж кому-кому, а японцам ничего промывать не надо, они уже достаточно промыты благодаря культу бусидо, который столь силен в Стране восходящего солнца.

– Если эта самоубийственная атака будет удачной, то Макарову не поздоровится. Погоди. Получается, что «Росичей» не отправляют в рейд по этой причине? Вас будут использовать для срыва атаки японских миноносцев? Так чем же вы будете отличаться от этих смертников – ведь придется выходить между дерущимися эскадрами?

– А разве этого уже не было?

– Антон, но ты…

– Я моряк, командир корабля, идет война. Так где я должен быть? А иначе все зря. Все. Но держат нас здесь вовсе не по этой причине. Мы ведь участвуем в проводке транспортов из Инкоу. Ни Макаров и никто другой даже не подозревают, что может скрываться за этим поэтическим названием. Ну да, было два события в море, спасших Японию от вторжения врагов, теперь для поднятия духа пустили пропагандистскую агитку, не более. Это мы понимаем, какой смысл в это понятие могут вложить японцы. Опять же, может, мы и ошибаемся.

– Сомнительно, – вздохнул Сергей.

– Согласен.

– Слушайте, а я предлагаю выпить, – загудел, меняя тему, Гаврилов.

– Семен…

– Сережа, – осадил друга Гризли. – Вот ты не хотел участвовать в этом, но вышло так, что первым оказался на острие. Почему? Потому что давал присягу, и это для тебя не пустой звук. Мы тоже давали присягу, и отступать уже поздно. Так что все мы под смертью ходим – и с этим уже ничего не можем поделать. А вот то, что наши звания и награды остаются необмытыми, это непорядок. Господа подпоручики, по полной!

Макаров не забыл заслуг друзей. Звонарев был произведен в подпоручики и награжден Анной четвертой степени, официально – за активное участие в бою под Цзиньчжоу, но на деле ему припомнили и потопление миноносца «Оборо». С Песчаниным все обстояло самым лучшим образом, так как в той ночной атаке при перегоне миноносца и матки им был потоплен авизо «Яеямо». Степан Осипович вовсе не собирался забывать о том, как был потоплен этот корабль, и хотя по статуту был положен Георгий, Антон был награжден Станиславом третьей степени. Во время засады на корабли Того, следующие на ремонт, «Росичем» был потоплен легкий крейсер «Идзуми». Вот тут уж все было по статуту, и он был награжден Георгиевским крестом, а по совокупности произведен в подпоручики. Так что если награждение Георгием будет утверждено специальной комиссией в Санкт-Петербурге, то Песчанину можно будет подумать и о морском звании, так как тогда на его плечи автоматически виснет дворянство. Ну и Гаврилова не минула чаша сия, так как за бой с превосходящими силами противника и принуждение его к сдаче, читай – полный разгром одной усиленной ротой целого полка, – он также был награжден Георгием.

– А награды – тоже по полной? – лукаво взглянув на друга, поинтересовался Антон.

– А то как же.

– Злыдень, ты хоть габариты свои с нашими сравни.

– В традициях про габариты ничего не говорится, – упрямо гнул свое Семен.

– Ох, чует мое сердце, что зря я поддаюсь твоему давлению.

– Это точно, – безнадежно вздохнул Сергей, соглашаясь с Антоном. – А дворянство тоже сразу обмывать будем или все же подождем подтверждения?

– Что же мы – вообще традиций не уважаем? – деловито возразил Семен. – Или нам повод в дальнейшем не понадобится? Вот получим подтверждение, а потом – со всем нашим уважением.

Ситуация складывалась далеко не в пользу Японии, и это было понятно всем. Экономику страны лихорадило в корчах сильнейшего кризиса. Многие отказывались от, казалось бы, выгоднейших контрактов, предпочитая упустить выгоду, нежели иметь все шансы прогореть из-за встречи с русскими военными кораблями. Япония – островное государство, к тому же с бедными природными ресурсами, а потому выстоять она могла исключительно за счет привозного сырья, доставляемого только морем. Вот ведь и нет блокады, а количество заходящих в японские порты кораблей уменьшилось в разы.

Вдобавок ко всему уже выдвинулась в путь и вторая эскадра русских. Ее состав не впечатлял – всего-то два броненосца, пять крейсеров и десяток миноносцев, – сама по себе она не могла противостоять японскому флоту, а вот выступая в качестве подкрепления для первой эскадры, имела уже совсем иную ценность. В этом плане переоценить ее роль было трудно. К тому же на транспорте имелись орудия для установки взамен поврежденных на эскадре Макарова. Акции Японии падали с катастрофической быстротой.

В стране уже начались массовые выступления с гневными выкриками по адресу Того, Камимуры и Ноги, которые, потеряв многих сынов Японии, выбросив на ветер огромные средства, несли только поражения и взваливали на народ неподъемный груз затрат. Это были не просто выступления возмущенных обывателей. Дома этих военачальников были разгромлены, и только вмешательство полиции спасло их от сожжения. На недовольных граждан не производило впечатления даже то, что генерал Ноги и сам потерял своего старшего сына еще весной, при первом штурме наньшанских высот.

Не каждому дано в подобной ситуации сохранять преданность стране и продолжать честно служить, несмотря на то что семьи подвергаются вполне реальной опасности, находясь за сотни миль от театра военных действий. Но эти военачальники стойко переносили свалившиеся на них бедствия.

Того уже был готов сделать сепуку, но офицеры его штаба, применив силу, удержали его от этого. Точку в этом вопросе поставил микадо, когда позволил адмиралу совершить ритуальное самоубийство, если тот сможет убедить его в том, что ему найдется достойная замена. Убедить его адмиралу не удалось, и пришлось смириться с приказом императора о недопущении самоубийства впредь до получения на то особого одобрения.

Но делать все же что-то было нужно. Преимущество японского флота теперь уже было чисто иллюзорным, основанным только на количестве вымпелов, но никак не на качестве. Множество новейших и наиболее ценных в боевом отношении кораблей погибли, большие потери были и среди личного состава, а моряка за короткий срок не подготовить, к тому же они уносили с собой и бесценный опыт, приобретенный в боях.

Русские крейсерские операции сделали недопустимой отправку одиночных кораблей с подкреплениями и снаряжением, теперь приходилось формировать конвои, но и тут были трудности. Того прекрасно осознавал, что независимо от количества судов в охране конвоя должен будет участвовать практически весь флот, ибо только таким образом они могли хоть как-то противостоять русской эскадре. С некоторых пор отправка транспортов прекратилась, так как Макаров наконец закончил ремонт своих кораблей и теперь вполне был способен выйти на перехват любого конвоя, каким бы ни было сопровождение. Поэтому было принято решение о формировании в нескольких портах одного большого каравана, который должен был включать в себя шестьдесят пароходов и перевезти целую армию.

Огромная ответственность. Ведь если не суметь обеспечить охрану транспортов, то потери, понесенные в этом случае, невозможно даже вообразить. Это был бы полный крах. Японский адмирал не обманывал себя и даже не допускал мысли, что такую масштабную операцию удастся скрыть от русских. Если бы речь шла только о военном флоте, то это хотя и было бы сложно, но вполне возможно. Ведь сумели же они начать войну с внезапного нападения на русскую эскадру. Но здесь было другое: конвой составлялся в течение месяца. Длительное время транспорты грузились всем необходимым и, покончив с погрузкой, ожидали остальных.

По всему выходило, что встречи с Макаровым не избежать. Не сможет он позволить такому огромному конвою проследовать на материк. Но, с другой стороны, Того добивался именно этого. Он хотел генерального сражения. Так как у него оставался последний шанс разбить русских. Шаг отчаянный, грозящий полным разгромом, но он был. Даже если не удастся потопить ни одного русского вымпела, корабли обеих сторон придут в такое состояние, что будут вынуждены вновь уйти на ремонт. Долгое время адмирал искал возможности сойтись с Макаровым лицом к лицу, однажды судьба предоставила таковую, но хитрый Макаров все повернул так, что преимущество японцев практически свелось к нулю. Второй раз японцы отступили, а русские прекрасно смогли использовать ситуацию, когда сыновья Аматерасу были вынуждены прикрывать десантную операцию. Сейчас предстояла новая встреча, и теперь козыри будут на стороне русских, у которых преимущество в броне и калибре.

Того хотел этой схватки, но нельзя сказать, что адмирал с огромным желанием шел на этот шаг. Он прекрасно понимал: поражение в этом бою будет означать полный разгром японского флота, а это фатально скажется на всей войне. Поэтому он выступил с предложением, которое Генеральный штаб скрепя сердце вынужден был принять. Пароходы, под завязку забитые людьми, полевой артиллерией, с одним боекомплектом для вооружения и запасом продовольствия, достаточным для перехода, отправятся не в Бицзиво, а на восточное побережье Кореи, в Гензан. Минимальной охраны для этого будет вполне достаточно – ведь у русских во Владивостоке осталось только несколько номерных миноносцев, вряд ли они отважатся на налет.

Двадцать же вспомогательных крейсеров, по сути являющихся быстроходными пароходами, просто вооруженными из-за начала боевых действий, будут загружены снаряжением, которое столь необходимо в Маньчжурии. Адмирал вполне допускал, что часть этих кораблей будет потеряна, а потому на каждом из судов груз был разнообразным. Потеря одного из транспортов не должна была повлечь фатальных последствий. В ходе подготовки конвоя выяснилось, что к этому отряду можно прибавить еще десяток быстроходных пароходов.

Да, бой предстоял жесткий, но Того все же хотел победить, и он видел пути к победе. Он собрал командиров миноносцев и обратился к ним с речью, призывая их вспомнить о пути самурая. По сути, он откровенно рассказал о ситуации, сложившейся на сегодня, и высказал свое мнение. Превосходство русской эскадры против объединенного флота было несомненным. Русские превосходили японцев в броненосцах и крейсерах. Предстоящее сражение обещало быть для Японии практически безнадежным. Практически, но не полностью. Японцы все еще обладали подавляющим превосходством в миноносцах, и именно миноносцам предстоит стать острием самурайского меча, явив собой «Божественный Ветер», который дважды спасал Японию от орд захватчиков.

В желающих вступить в отряд камикадзе недостатка не было. Как только определились со списком кораблей, которым предстояло войти в состав элитного отряда, штаб флота едва успевал отбиваться от вала рапортов с просьбами о переводе. Для того чтобы пробиться в это подразделение, использовались всевозможные интриги. Офицеры и моряки рвались в него и с броненосцев, и с крейсеров, и с контрминоносцев, которым отводилась роль охраны каравана и в бой предстояло вступить только в случае прорыва русских кораблей. Капитаны второго ранга были готовы стать на мостик малого номерного миноносца, и это после долгой, упорной службы и продвижения по карьерной лестнице.

Командующему пришлось урезонивать своих подчиненных, отдав распоряжение о том, что подвижка личного состава на кораблях этого отряда будет производиться только в случае естественных причин – болезни, травмы, ранения или гибели, – для всего этого совсем не обязательно участвовать в боях, ибо служба на флоте сопряжена с опасностью даже в мирное время. Другой причиной могло оказаться желание моряков отряда перевестись на другое место службы – в этом случае препятствий не должно было чиниться даже матросам. Мало того: при высказывании малейшего сомнения командирам рекомендовалось осуществить замену. Но ни одного подобного случая не было.

Один из номерных миноносцев, отобранный в отряд, при очередном выходе в море попал в туман и наскочил на подводную скалу. Сам кораблик получил несерьезные повреждения и вскорости должен был вступить в строй, да только к выходу конвоя это проделать было невозможно. Отчаявшийся командир корабля, подающий большие надежды молодой лейтенант, сделал себе сепуку не в состоянии пережить позор, которым, как он считал, покрыл себя. Вот такие вот настроения владели японским флотом. Японские моряки не только не хотели признать, что проигрывают войну, – они верили в свою победу и рвались в бой.

Верил ли в победу сам Того? Несомненно да. Несмотря на явное преимущество русских, он верил в нее и был готов идти к ней. Боевой дух моряков был на подъеме. Расстраивало только одно. В иностранных газетах появились статьи о «Божественном Ветре», сохранить свои намерения в тайне все же не удалось – уж больно большой ажиотаж поднялся вокруг этого отряда. Значит, Макарову будет известно, как именно будет действовать Того. Это было плохо, так как пропадал эффект неожиданности, но, с другой стороны, в условиях эскадренного боя предпринять что-либо особенное у русских не получится. Если они захотят использовать противоминные сети, то японцы возражать против этого не будут, так как в этом случае им не развить достаточной скорости, чтобы перехватить конвой. А именно его проводку, а не бой с русской эскадрой Того считал основной своей задачей.

На море добиться несомненного успеха не получалось – оставалась армия.

– Антон Сергеевич, Петр Афанасьевич просил меня выслушать вас, но, признаться, вы меня удивляете. К чему эта протекция?

– Так я имел шанс добраться до вашей каюты гораздо быстрее и, как видите, оказался прав.

– Ха-ха-ха. Нет, вы определенно мне нравитесь, молодой человек. Хорошо. Итак, вы здесь.

– Ваше превосходительство, вам, наверное, известно, что японцы сейчас готовят большой конвой для проводки в Маньчжурию, и для его эскортирования собираются использовать практически все наличные силы.

– Признаться, история еще не знала подобного, но, похоже, японцев это не остановит. Опять же если верить зарубежной прессе.

– Скорее всего, они не врут.

– Возможно, потому как Бицзиво – это единственное место, где они могут осуществить выгрузку снаряжения. Гензан подойдет только для высадки подвижных частей, но снаряжение… Больше четырехсот верст до передовой – это большое расстояние. А в Бицзиво без солидного конвоя не попасть, так как эти воды стережем мы, так что Того придется выложиться без остатка. Остается только вопрос – как его подстеречь. Но думаю, что тут особого труда не будет, нужно только набраться терпения.

– А нужно ли нам это?

– Не понял.

– Нужно ли нам атаковать Того, чтобы дать генеральное сражение? Выйти стенка на стенку и ломать друг друга аки медведи, чтобы в решительной баталии расставить все точки над «i»? Не думаю, что это решение правильное. К тому же вдохновленные действиями наших миноносников японцы объявили свои миноносцы «Божественным Ветром», который спасет Страну восходящего солнца от разгрома.

– Весьма поэтическое название. Это для меня не новость, я тоже, знаете ли, почитываю заграничную прессу. Только для того чтобы выйти в минную атаку, миноносцам необходимо иметь несколько слагаемых, которые по совокупности создадут предпосылки для таких действий.

– Им окажутся не нужны эти условия, или же будет достаточно иметь лишь малую часть из них.

– Но это явный разгром, – пожал плечами адмирал. – Это огромные потери при сомнительной возможности довести атаку до логического конца. Не самоубийцы же они.

– А если смертники? Культура европейцев значительно отличается от культуры азиатов, а уж японцы выделяются даже среди них. Вспомните о культе бусидо. Ну где еще существуют ритуальные самоубийства? Это не просто поэтическое название, ваше превосходительство, это смертники – люди, готовые принять смерть ради, к примеру, того, чтобы одна-единственная мина из десятков добралась до цели.

– У вас есть конкретные предложения?

– Да. Я предлагаю не давать японцам генерального сражения. У вас есть такой инструмент, как «Росичи», – используйте их именно так, как и должно. Эти миноносцы задумывались как ночные охотники, они оснащены для таких действий. Используйте легкие силы. Отряд будет способен выдвинуться в море и осуществлять сопровождение чуть не от берегов Японии: минимум две ночи у нас будет для атак конвоя.

– Но наша цель – господство на море. Будет оно – и японская армия в Маньчжурии перестанет получать подкрепления и снаряжение.

– Но ведь для этого совсем не обязательно вступать в открытый бой. Уверен, что в результате наших атак пострадают и военные корабли. Нет, не так: военные корабли – в первую очередь, ведь они будут вести охранение, и, чтобы добраться до транспортов, нужно будет миновать это охранение.

– Первая пошла.

Некляев, вооружившись секундомером, стоит на корме, руководя матросами, или, если быть более точным, юнгами, которые, прилагая усилия, начали сталкивать в воду якорную мину. Рядом движется еще один миноносец – там ждут сигнального свистка, чтобы принять эстафету в установке минного заграждения.

– Вторая товьсь!

Юнги быстро подкатывают следующую мину. Вес не детский, но тележка уверенно катится по рельсам. Один из минеров быстро проворачивает ключом какой-то болт, внутри коробочки, инородно смотрящейся на корпусе конической вестницы смерти, слышится едва различимый хруст.

Антону стоило больших усилий убедить Петра Афанасьевича поступить именно таким образом. Все просто как мычание: зачем самим рваться в атаку, когда можно устроить на пути движения конвоя минное заграждение? Конвой должен будет занимать по фронту пространство около мили – такая махина кораблей просто не способна резко изменять курс, поэтому «Росичам» ничего не будет стоить даже в дневное время выставить на пути движения японцев минное заграждение. А чтобы не захламлять международные воды таким опасным мусором, к каждой мине можно приделать дополнительный агрегат – эдакую коробочку, внутри которой находится химический взрыватель и буровая шашка. Вполне достаточно, чтобы подорвать мину, находящуюся на боевом взводе. Самоликвидатор настроен на четыре часа – остается только провернуть болт, который раздавит ампулу с кислотой, и все. Либо японец подцепит эту заразу, либо она сама о себе позаботится через назначенный срок плюс-минус пятнадцать минут.

Тесть не просто согласился с предложением Антона, но решил и перестраховаться, сообщив о своем намерении Макарову. Тот в свою очередь даже не стал заморачиваться по поводу возможной опасности нейтралам, а быстренько взял это дело на карандаш и тут же стал выяснять, как скоро на заводе смогут наклепать вот этих самых самоликвидаторов. Как оказалось, очень быстро. Науменко, разумеется, получил добро на использование минного заграждения, а к адмиралу тут же были вызваны Степанов и Иванов. Командиры минных заградителей пребывали в недоумении по поводу их вызова. Крупные постановки уже давно были закончены, мелкими занимались миноносцы, а если и привлекали «Амура» или «Енисея», то только по одному, а тут понадобились сразу два командира.

Японцев они обнаружили примерно шесть часов назад при помощи аэростата. Пилот остался под впечатлением от увиденной картины: даже с дистанции почти в пятьдесят миль, это скопление кораблей производило впечатление. Правда, его доклад примерно о сотне вымпелов не отвечал на вопрос, все ли транспорты присутствуют здесь или японцы все же направили часть судов в Гензан. Пришлось немного помудрить, прилаживая дальномер, чтобы можно было определить примерное направление движения конвоя, но наблюдатель справился, и через три часа наблюдений было определено направление движения. Теперь оставалось угадать с минированием.

Не дожидаясь темноты, используя тот факт, что даже днем эти кораблики вполне могут оставаться вне поля видимости гораздо дольше из любых существующих на сегодняшний день, «Росичи» забежали вперед и приступили к выставлению минного заграждения поперек предполагаемого курса. Работали спешно, так как нужно было убираться отсюда, пока их не обнаружил противник.

– Вторая пошла.

Мина прокатилась последний метр и со всплеском ухнула в море, тут же скрывшись из глаз, но это только временно: просто якорь-тележка погружается гораздо быстрее, чем раскручивается вал с тросом. Оно и к лучшему: будь иначе – может так случиться, что миноносец на своей же мине и подорвется. Конечно, сложно, опять же предохранитель, но кто сказал, что раз в год вилы не стреляют? Вот то-то и оно.

– …Шестнадцатая пошла. Молодцы, братцы. Господин подпоручик, все мины встали, – бросив руку к козырьку, доложил Некляев командиру, который наблюдал за работой минеров с бокового крыла ходового мостика.

– Принято. Сигнал соседу. Лево тридцать, уходим к месту сбора.

Антон прошел в рубку, где его дожидалась кружка с чаем. Любил он вот так вот попить чаек на вахте – привычка еще с той, прошлой жизни, когда он командовал сторожевиком.

На «302-м», услышав сигнал, тут же приступили к установке мин, приняв эстафету. Вроде и новый метод, но моряки освоились очень быстро – ничего общего с тем мучением, которому подвергались они еще до перехода на этот тип миноносца. Никаких подъемных кран-балок и тому подобных сложностей. Все уже готово, просто подкати мину к краю кормы – и опрокинь ее в море. Правда, приладили тут какую-то едрену-матрену: проворачиваешь болт, и как слышишь хруст – кажется, что вот-вот рванет. Нет, не рвануло. А ну ее к ляду. За борт, да побыстрее. И так шестнадцать раз: больше миноносец не берет. Опять же берешь груз якорных мин – запасные самодвижущиеся остаются на матке.

В этой операции принимало участие только шесть кораблей, три оставались с «Чукоткой», так как оставлять без охраны судно, которое является чуть не основной единицей отряда, действующего в отрыве от базы, – это глупость. Однажды Науменко уже позволил себе повести себя безрассудно, но ведь не все время будет везти. В отряде уже существовало правило: три корабля – всегда на охране базы, шесть – на задании. Изменения могли быть только в том случае, если отряд усиливался, к примеру, крейсерами, что и планировалось на завершающем этапе операции.

К постановке японцы подошли, когда уже стемнело. Антон, нервно смоля одну папиросу за другой, прохаживался по мостику. Неужели промахнулись, неужели конвой сместился настолько, что прошел мимо? Акустик докладывает о движении конвоя, и, судя по всему, первые корабли уже миновали линию. Но ничего. Ни одного взрыва. Около сотни мин – и все зря! Зазуммерил телефон.

– Акустик. Ваше благородие, есть взрыв. Ага, еще один, да какой-то долгий, может, и два сразу.

Вдалеке засверкали всполохи от стрельбы множества артиллерийских орудий. Никак по своим же миноносцам начали лупить? А может, и в белый свет как в копеечку. Обозначились множественные лучи от прожекторов: японцы хотели все же разобраться, что к чему. Было предложение от командиров выставить заграждение не перед закатом, а еще днем, – была бы возможность потом еще и в ночи устроить развлечение. Но Науменко справедливо рассудил, что если мины будут рваться ночью, то японцы подумают об атаке миноносцев, а вот если днем, в отсутствие русских кораблей как таковых, вывода только два: подводная лодка или минная постановка. Первый пункт отпадает сам собой – остается второй, а воды-то международные.

– Триста первый, докладывает «Росич», мой акустик засек двенадцать взрывов.

– Мой докладывает о десяти.

– Четыре были сдвоенные. Похоже, что затея удалась на все сто.

– Пока нет. Внимание, отряд действует согласно разработанному плану, изменений никаких. Доложить о готовности.

– «Триста второй», к выполнению задания готов.

– «Триста третий»…

То останавливаясь, давая возможность для работы акустикам, то вновь ускоряясь, шесть миноносцев вышли на опережение, после чего, построившись фронтом, начали сближаться с конвоем. Согласно распоряжению Науменко, делать это надлежало до той поры, пока не будет обнаружен первый корабль противника, после чего следовала минная атака вслепую, ориентируясь только общим направлением. Понятно, что подобная тактика малоэффективна, но зато наименее рискованна.

Конвой обнаружился довольно легко. Невозможно вести такую массу кораблей, не используя хоть какого-то освещения, иначе столкновения просто неизбежны, – вот японцы и использовали некоторые ходовые огни, по самому минимуму, но, когда сотня кораблей их использует даже в самых незначительных размерах…

Антон предлагал после того, как минная постановка сработает, и если она сработает, проскользнуть сквозь линию охранения и, ворвавшись в ордер, начать громить противника уже прицельно. Не так чтобы и много оставалось в Артуре торпед. В этой войне и в этой истории самодвижущиеся мины использовались куда как более широко, одна только ночная атака движущихся на ремонт кораблей стоила тридцати шести единиц, а ведь это были усовершенствованные. Понятно, что Макаров распорядился передать торпеды с броненосцев, но не сказать, что это решало проблему дефицита данного вооружения в полной мере. Поэтому Песчанин хотел с наибольшей эффективностью использовать основное вооружение «Росичей». Однако Петр Афанасьевич на этот раз не поддержал инициативы зятя, строго-настрого запретив вплотную приближаться к конвою.

Сказать, что адмирал Того пребывал в плохом настроении, – это не сказать ничего: он был просто в ярости. Выходя в этот поход, он был готов к столкновению с Макаровым не то чтобы к исходу первого дня пути – все же далековато от Артура, – но, памятуя о наличии в распоряжении русских новых миноносцев (боги, ведь предупреждал же его на их счет тот майор!), он все же допускал, что конвой будет обнаружен задолго до Корейского залива. Однако он даже предположить не мог, насколько страшной окажется атака этих оводов, иначе и не скажешь: размеры невелики, но жалят больно. Огромное скопление кораблей, около восьмидесяти только миноносцев, из них половина ведет охранение на внешнем периметре ордера, остальные плетутся на привязи у транспортов, – но этого, оказывается, недостаточно.

Непостижимым образом русские проникли сквозь охранение на левом фланге ордера и ворвались в скопление кораблей. Потоплены два транспорта, три миноносца. Подорваны еще один транспорт, крейсер и два миноносца. Эти бестии оказываются настолько изворотливыми, что им удается уйти без потерь. Возможно, попадания в них и были, но это не помешало им выйти из этой схватки, и вещественных доказательств тому у японцев нет. А вот собственные миноносцы подверглись обстрелу, и три из них нуждаются в ремонте – повреждены машины.

Проходит около двух часов, и, как видно, перезарядив аппараты, русские вновь возвращаются. На этот раз они не лезут в гущу японских кораблей, а, используя дальний ход своих мин, атакуют с большой дистанции. На этот раз гибнут два транспорта, крейсер и миноносец, получают повреждения один транспорт и два миноносца. Стоит ли удивляться столь большим потерям, когда ведется обстрел такого скопища судов?

Всего лишь за одну ночь русские отправили на дно один крейсер, четыре миноносца и четыре транспорта. Один крейсер и семь миноносцев Того вынужден направить в Чемульпо! Дальнейшее их нахождение в ордере значительно снизит скорость каравана, держащегося у отметки в тринадцать узлов, и при случае этот ход мог быть увеличен до семнадцати. О чем он только думал, взваливая на себя этот неподъемный груз в виде этого скопища кораблей! Такой проводки еще не было в истории: полторы сотни кораблей – это очень серьезно, ни о какой гибкости в управлении этой армадой не могло быть и речи, она могла только идти заданным курсом, не отворачивая ни вправо, ни влево.

Все было так же, как и вчера. А зачем изобретать велосипед, если японцы не могут ничего противопоставить? Огромная масса кораблей, связь, находящаяся в зачаточном состоянии и не способная обеспечить координации такого скопления, да к тому же и есть эта связь далеко не на каждом борту. Выставили минное заграждение – и отбежали в сторонку. Только на этот раз «Росичей» было девять. Все ночные охотники приняли участие в новой атаке, а охрану матки перепоручили крейсерам, выдвинувшимся на усиление. Для охраны плавбазы и при случае оказания поддержки миноносцам Макаров выделил самые быстроходные корабли – «Аскольд», «Богатырь», «Новик» и «Боярин». Остальные крейсеры выдвинулись в неизвестном направлении, сопровождая минные заградители.

На этот раз японцы не больно-то усердствовали в плане обстрела несуществующих русских кораблей. То ли они догадались, что имеет место минная постановка, но это вряд ли, – ведь орудийная стрельба была. То ли вчерашней ночью от орудийного обстрела пострадало слишком много своих же кораблей и капитанам вставили пистон. Однако им и от мин досталось с избытком. Еще бы – акустики засекли десять взрывов. Конечно, послабее, чем вчера, но тоже не сахар. Якорные мины – вообще-то оружие обороны, и в таком статусе они играют больше психологическую роль. Правда, утверждение спорное – больно уж большие потери в этой войне приходятся именно на минные постановки. Если показатель в десять – двенадцать процентов для обороны просто запредельный показатель, то что говорить о таковых в наступательном бою, а именно он-то сейчас и имел место быть. Одним словом, задумка с минной постановкой себя оправдала целиком и полностью.

Судя по докладу акустика, противник уже в трех милях, но ни Антон, ни сигнальщики ничего не наблюдают. Не видно и в ночную оптику. Вероятно, Того решил рискнуть и приказал погасить все огни. Где-то его понять можно: произойдет столкновение или нет – это еще вопрос, а вот русским для ориентирования самое оно. Наконец проследовал доклад сигнальщика. Есть контакт. На этот раз Науменко принял решение не бить по площадям – «Росичи» были отпущены на вольную охоту, вот только им крепко-накрепко запрещалось лезть в глубь ордера, работая только с краю.

Держа скорость не выше двенадцати узлов, Антон стал приближаться к японцам, которых пока мог различить только акустик. На море начиналось волнение, но он не переживал по данному поводу – пусть переживают комендоры японцев, ведь это для них качка будет помехой, а вот минам от нее больших проблем быть не должно, оставалось только точно навести своих «рыбок» и запустить.

Противник все ближе, но сигнальщик все еще никак не обнаружит противника. Да-а, видимость значительно сократилась. Что уж говорить – если вдруг начнется дождь, вообще придется воевать на ощупь. Вот не хотелось бы этого. Сейчас у них есть преимущество. Они слышат японские корабли и точно знают, в какой стороне их искать. У них имеется оптика, специально разработанная для ночных условий, но это не ночной прибор, не тепловизор – это простая оптика, разве только с большими линзами, призванными собирать как можно больше света из тех крох, что имеются ночью. А начнись дождь или упади туман – все, они будут такими же слепыми, как и японцы.

– Ваш бродь, наблюдаю противника. – Ага, это сигнальщик, вот же нахватались у морских волков – раньше все чин-чином, «ваше благородие», а теперь – «ваш бродь», нате и распишитесь. Ладно, чего уж.

– А ну-ка, братец, в сторонку.

Антон сам приник к окулярам. Сказать, что видно отчетливо, никак нельзя, на эдаком темном, едва не черном фоне видны очертания теней, несколько выделяющихся из общей картины. Судя по хищным контурам, военные корабли, да и быть иначе не может, а вот размеры говорят скорее о том, что он наблюдает миноносец. Так, этой радости нам не надо. Песчанин поворачивает прибор, выискивая цель посолиднее, – пусть хоть авизо, но только не такая мелочь. Хотя в свете новых событий эти кораблики – это тоже цель весьма достойная. Ага, вот то, что нужно, и, судя по очертаниям, ну никак не авизо. Нет, точно, на броненосный крейсер сильно смахивает. Вот его-то, красавчика, и будем работать. Так, судя по шкале, дистанция порядка полутора миль.

– На дальномере, цель по пеленгу тридцать шесть, крейсер.

– Цели не наблюдаю.

Да чтоб тебе. Все так, оптика на дальномере – куда ей до этой. Ну да ладно, один черт нужно приближаться. Господи, только бы другие не всполошили этот курятник раньше времени. А может, увеличить ход? Ну конечно, японцы же дураки. Вторую ночь над ними кружим, а они, идиоты такие, ни разу не пялятся в море во все глаза и конечно же бурунов не заметят. Не-э-эт, тут надо тишком-бочком, а вот если уже поднимется буча – тогда да, выжимая из машин все возможное.

– Цель наблюдаю, крейсер типа «Асама», дистанция двадцать два кабельтовых.

– Принял.

Антон уже продолжительное время наблюдает за кораблем, вот теперь и на дальномере он обозначился. Положение сейчас у «Росича» выгодное, ничего не скажешь, достаточно только грамотно взять упреждение – а там и мины можно использовать практически с максимальной дистанции, противник сам наедет на них. Вот как быть со скоростью? Эх, нет радаров. Нужно будет Сереже попенять – пусть к Первой мировой хоть какой-то прототип разработает. Или на этих гидрофонистов наехать, чтобы доводили свою малышку до ума, – акустики тоже вполне могут определять скорость.

– Николай Николаевич, готовим минную атаку, четырьмя минами. – Нет, ну как тут работать, если приходится наугад выпускать сразу все мины? Другое дело при наличии всех показателей – рассчитал и выпустил столько, сколько нужно. Вот для этого крейсера достаточно двух мин, но нет, придется разряжать аппараты. Это полемика. Итак, скорость каравана они поддерживают порядка двенадцати-тринадцати узлов, будем исходить из этих данных.

– Аппараты готовы, – слышится голос Некляева.

Ну, Господи, спаси и помилуй.

– Первый пошел. – Хлопок, шелест двинувшейся по трубе мины, дрожь корпуса, всплеск, раздающаяся в стороны вода – и вот светлая нитка, видимая, несмотря на волнение моря, устремляется прямо по курсу к своей цели.

– Второй пошел. – Антон четко отслеживает интервалы по секундомеру.

Разрядив аппараты, «Росич» отворачивает в сторону и начинает отходить, держа прежний ход: незачем обнаруживать себя раньше времени. Не тут-то было. Тишину ночи разрывает взрыв, раздавшийся в стороне, – по времени он никак не мог быть от торпед, пущенных ими. Впрочем, разницы никакой. Сейчас начнется.

В ночи тут же обозначились огни множества прожекторов, и с каждой секундой их становилось все больше и больше. Не имея возможности что-либо рассмотреть в этой темени, японцы решили использовать прожекторы, только горели они лишь на миноносцах – все остальные корабли продолжали утопать в ночи. А вот теперь уже не до политесов: ноги бы унести. То ли Того предвидел нападение именно с этого курса, то ли миноносцев и впрямь тут собралось аномально много, но количество прожекторов, что сейчас работало, ну никак не внушало оптимизма.

– Машина, полный вперед!

Антон почувствовал, как палуба вздрогнула, качнулась и начала слегка крениться, причем угол увеличивался по мере того, как кораблик набирал ход. Не прошло и минуты, а «Росич» уже несся по волнам, присев на корму и набрав скорость тридцать три узла: развить полный ход не давала разгулявшаяся волна.

Хорошо бы сейчас перезарядить минные аппараты и вернуться, но, с одной стороны, запасные мины остались на «Чукотке» – иначе с якорными минами не выйти, к тому же там последний комплект, больше мин не было, еще какое-то количество имелось в Порт-Артуре, но они еще не были переделаны. Похоже, Макарову придется-таки снимать минное вооружение с крейсеров – уж мины, во всяком случае, точно, иначе миноносцы лишатся основного своего оружия. Да и не перегрузить их на миноносцы так быстро – дай бог, если к рассвету управятся. С другой, японцы сейчас гудят, как растревоженный улей, и вряд ли быстро угомонятся. На месте Того Антону уже было бы вполне достаточно понятно, что потеряться от русских истребителей не получится, а потому он отдал бы приказ миноносцам вести постоянный поиск с помощью прожекторов.

Быдхш-ш-ш… Водяной столб взметается прямо по курсу, а в следующее мгновение, разметав его по сторонам, в него влетает «Росич».

Кто бы сомневался – Того, оказывается, не только имеет голову, он ею еще и думает, а вот они, похоже, оказались уж слишком самоуверенными. Ведь это как дважды два. Маломерные суда с весьма специфическим топливом, которого днем с огнем не найдешь в других портах – ну, может, что и найдется, но уж в количестве весьма скромном, это точно, – ходят-бродят в море-океяне и в ус не дуют. А тут еще вспомнить бурную молодость Степана Осиповича… Все верно: ищите – и обрящете. Вот японцы и искали, а как результат – нашли. Вопрос, как разведчиков умудрились проворонить русские, но факт остается фактом.

Рассвет ознаменовался знаменитой картиной «Не ждали». Отряд кораблей противника, а если быть точным, то чего уж – эскадра – проступил в утренней дымке не сказать чтобы и далеко. Нет, до открытия огня было еще рановато, но вот еще немного – и в самый раз. «Чукотка» способна развить не более двадцати узлов, а против русских выступали броненосный крейсер – не иначе как «Ивате» способный дать почти двадцать два узла, – три легких крейсера, тоже вполне себе способные держать подобный ход, да плюс авизо, похоже, «Тацуте», – этот чуть помедленнее, но только на узел, не больше. По большому счету перевес был на стороне Реценштейна: наличие броненосного крейсера не больно-то помогало японцам, если учитывать гуляющую по водной глади волну. Мореходность русских крейсеров будет получше, а стало быть, и стрельба должна удаваться порезультативней. Но только наличие в сопровождении японских крейсеров около тридцати вымпелов миноносцев резко склоняло чашу весов в сторону противника.

Однако, как говорится, считать противника будем потом, сейчас нужно драться. Крейсеры сцепились друг с другом, двигаясь в кильватерном строе. «Чукотка» держалась за линией крейсеров, «Росичи» отбежали вперед, ведя прикрытие крейсеров с носовых курсов: наиболее предпочтительное направление для минной атаки – случись японцам атаковать с тылу, там должны были вступить в дело «Новик» и «Боярин». Правда, тогда «Аскольд» и «Богатырь» оставались вдвоем против четверых, авизо сразу стал обходить по дуге, стремясь сместиться к матке, но тут уж ничего не поделаешь.

Все произошло ожидаемо. Миноносцы поменьше тоннажем отбежали вперед, начав склоняться влево, и по всему выходило, готовили минную атаку. Истребители, имея больший ход, начали подбираться с кормы. Два равных отряда по пятнадцать вымпелов. «Росичи» выдвинулись навстречу первым. Легкие крейсеры пока все еще держались в строю, но по всему выходило, что и им скоро предстоит заняться угрозой с тыла, – уж больно все синхронно получалось у японцев. Не для этого готовились новые миноносцы, их стихия – ночная охота, но, как говорится, на случай силой ломать силушку они тоже были готовы.

– Дистанция семнадцать кабельтовых!

Сашка быстро вводит поправки в прицел. Выстрел! Опять перелет. Да чтоб тебе!

– Четырнадцать кабельтовых.

Дядька Федор, прильнув ухом к телефонной трубке, выкрикивает данные, передаваемые с мостика их грузином, но, как видно, у сына Кавказа сегодня не ладится со стрельбой, или всему виной то, что данные меняются со скоростью взбесившейся лошади, опять же волна, из-за которой «Росич» то и дело ухает вниз или взмывает в воздух. Выстрел! Недолет. Да что ты будешь делать! Тут ведь не только данные, тут надо, чтобы все срослось одно к одному, – и волна, и дистанция, и выверенный прицел. Да пошли вы все, сделаю по-своему. Следующей команды Сашка уже не слышит. Краем сознания он еще улавливает, как унтер, матерясь почище портовых грузчиков – а впрочем, куда им до него, – требует, чтобы он стрелял, данные устаревают, не успев поступить, а этот… медлит, словно окаменел.

Каска вновь немного съехала, и ее край упирается в резиновый наглазник. Снять бы, да нельзя, и дело вовсе не в том, что старик заругает, просто Вахрушев уже успел оценить полезность этого горшка на голове. Когда они ночью атаковали японские броненосцы, один из осколков пробил сталь и застрял в ней. Сам Сашка тогда чуть сознание не потерял – потом еще долго гудело в голове, но даже царапины не получил. Не будь этого шелома, не быть ему живым. Моряки с других «Росичей» смеялись над их командой, и поначалу они комплексовали по поводу этой защиты, но после того случая все дружно послали стариков по известному адресу и со всей серьезностью относились к ношению неудобного новшества. В конце концов, на этих кораблях столько всего нового, что еще одна новинка ничего не меняет, а вот жизнь вполне может сохранить.

Сашка ведет миноносец в панораме, основываясь не на данных, переданных Чехрадзе, а на своих ощущениях. Как-то он поинтересовался – отчего его сразу определили в наводчики, да еще и в основной состав, – ему разъяснили, что обычно тот, кто хорошо рисует, бывает отменным стрелком, а рисовал Вахрушев хорошо, о том говорили многие. Это он видел и сам, любуясь своими же рисунками. Унтер уже разъярился настолько, что вот-вот врежет.

– Да помолчи ты, дядька Федор! На приборке орать будешь!

Панорама словно зависла в каком-то равновесии. Вот сейчас. Выстрел! Есть!!! В ходовой мостик! Миноносец начинает заваливаться в левом повороте. Бог весть что там случилось, может, в этот момент он применял какой маневр, русские их тоже обстреливают, так что они заваливают разные повороты, сбивая пристрелку. Не суть важно.

– Ура-а!!!

– Молодец, юнга! Вернемся – коробку конфет куплю! И наряд получишь, паршивец! Чего разорались! Заряжай! Раскудрить твою в качель!

Все, больше никого не слушать. Вот другой миноносец. Выстрел! Снаряд ложится на палубу по левому борту, расчет орудия сносит, словно стеклянные шарики во время игры. Сквозь какофонию разгоревшейся битвы он слышит, как затвор сытно лязгнул, приняв очередной заряд, орудие легонько так вздрогнуло, но Сашка чувствовал его отчетливо, он сейчас с ним представлял словно одно существо. Выстрел! Ага, не нравится?! Получивший очередной снаряд миноносец слегка рыскнул по курсу. Выстрел! Нет, ну что ты скажешь, опять попал. На этот раз Сашкин гостинец разорвался над самой кромкой воды, ударив в левую скулу. Пробоина. Как есть пробоина – если бы в воду, то фонтан был бы побольше, а так точно в скулу.

Отборная смачная брань на грузинском оглашает весь мостик, на мгновение перекрыв шум боя. Нет, Антон не выучил грузинского языка – незачем: Чехрадзе прекрасно владеет русским – с характерным акцентом, не без того, но говорит свободно. А чем это еще может быть в подобной ситуации, не Шота же Руставели он цитирует!.. Времени для этого нет, но вот любопытно – и все тут, тем более что четыре попадания в ряд – это не баран чихнул.

– Что случилось, Георгий Ираклиевич? – Антон бросает любопытный взгляд на артиллерийского офицера.

– Я здесь кто, я здесь зачем, если мои команды никому не нужны?! Панкратыч вон и трубку бросил – там Вахрушев куражится как хочет. Но молодец! Видели, как он бьет?!

– Так радуйтесь. Значит, вы хороший учитель.

– А я и радуюсь. Куплю ему коробку шоколадных конфет. Самых дорогих. Нет, я его лучше накормлю настоящим грузинским шашлыком с ткемали. Настоящий шашлык делают…

Все, Чехрадзе понесло. Вот интересно, а ничего, что тут вообще-то бой, и о преимуществах грузинской кухни сейчас рассуждать немного не ко времени? Георгий Ираклиевич исключительно готовил – он вообще утверждал, что самые лучшие повара – мужчины. Антон любил послушать эти рассуждения, когда они сидели за бокалом сухого вина, поглощая закуски, любовно приготовленные сыном гор. Но только не сейчас. Это ему практически нечем заниматься, а Песчанину нужно вести кораблик, да так, чтобы у них еще была возможность поговорить на эту тему.

Вновь рявкает орудие – и опять попадание. Ай да Вахрушев! В это невозможно поверить: пятое попадание вряд. Да, скорострельность упала на порядок, а вот эффективность… Прямо снайпер. Время от времени, когда «Росич» рыскает в сторону, у кормового орудия также получается посылать гостинцы противнику, но это больше для количества и чтобы подействовать на нервы. Ни о какой точности и речи быть не может – слишком уж мало времени для выверенного выстрела и качка никуда не делась.

Мидзуно пригнулся, словно жокей в седле на скачках, стоит у штурвала, лично ведя свой миноносец в этой атаке, выписывая зигзаги, чтобы сбить прицел у русских орудий. Вода взметается водяными столбами от разрывов. Странно – он не слышал, чтобы русские снаряды детонировали от удара о воду. Хорошо, хоть это не шестидюймовые, а только мелкие орудия с миноносцев, которые сейчас несутся им навстречу. Для противоминной артиллерии крейсеров пока еще далековато. Да и не применить им свои орудия на таком углу атаки – вот разве идущий головным «Аскольд», он вроде вполне может использовать свои три носовых шестидюймовки… Но нет, не станет он отвлекаться от японских крейсеров, у них и без того преимущество. Ну и хвала богам, сейчас залп из сегментных снарядов совсем не нужен. Количество выстрелов значительно увеличивается. Выходит, мелкая артиллерия крейсеров начала свою работу, да только теперь большинство этих смертельных гостинцев не взрывается, а просто падает в воду.

Мидзуно год как командовал миноносцем «41-м», ему довелось уже поучаствовать в боях. Не сказать, что за это время у него получилось отличиться: ни одна мина, выпущенная им, не достигла своей цели, ни один снаряд не попал во вражеский корабль, правда, и они не получили пока ни одного попадания, но опыт у него и его людей все же был. В основном они занимались только охраной транспортов и места высадки в Бицзиво, но успели сжиться со своим корабликом и научиться его чувствовать, что порой является залогом успеха.

Три недели назад их вдруг отозвали в Сасебо, и там всех командиров вызвал к себе сам командующий объединенным флотом. Он поведал о той роли, которую возлагал на миноносцы, и заявил, что в предстоящем деле будут участвовать только добровольцы, а потому тот, кто не готов пожертвовать своей жизнью, ибо выжить шансы были весьма малы, может написать рапорт о переводе. Никто не пожелал уходить со своих кораблей. Мидзуно был горд тем, что все члены экипажа «41-го» остались на борту ставшего родным корабля. И вот они устремились в атаку.

Впереди идут миноносцы первого класса водоизмещением в сто пятьдесят тонн – эти уже имеют названия, не то что малышня, плетущаяся следом. У них преимущество в ходе почти на три узла, а потому они идут первыми, как более устойчивые. Мидзуно плохо видно из-за дыма, но из того, что он видит, можно представить, насколько сейчас достается первой волне. Нахождение в ней можно сравнить только со смертельным приговором: русские снаряды падают очень густо; мало того – по паре носовых орудий с «Аскольда» и «Богатыря» посылают-таки сегментные снаряды, и крупная шрапнель накрывает первую группу миноносцев. Вот в чем причина: русские отворачивают вдруг и начинают уходить от японских крейсеров. Концевые легкие крейсеры наскочили на миноносцы, заходящие сзади, передовая группа оказывается под накрытием сегментных снарядов русских шестидюймовок и противоминной артиллерии. А вот и русские миноносцы.

Незадолго перед выходом Мидзуно имел беседу с командиром миноносца «Кари» старшим лейтенантом Кавая. Тот заявил, что не имеет никакой надежды добраться до русских кораблей: как бы ни развивались события, им предстоит идти в первом эшелоне и принять на себя всю полноту удара русских. Но он и его люди постараются сделать все от них зависящее, чтобы такая возможность была у тех, кто пойдет следом. На миноносцах имелось новшество – дымовые шашки, первыми до этого додумались русские, но японские химики в кротчайшие сроки сумели разработать нечто подобное. Дым, правда, был пожиже, чем у русских, и держать его слишком долго не получалось, заряды прогорали за пару минут, и приходилось их менять, но это куда лучше, чем ничего. И вот когда крейсеры развернулись, чтобы взять в огонь миноносцы микадо, японские моряки пустили дым, прикрывая своих товарищей.

Когда Мидзуно говорил с тем офицером, то к его горлу подступил невольный комок. Вот настоящий самурай. Он знает, что погибнет еще до того, как сможет дотянуться до противника, но все же готов идти до конца, чтобы дать такую возможность своим товарищам. Тогда-то командир «41-го» решил, что как бы ни развивались дальнейшие события, он пойдет до конца. Сейчас в носу миноносца, в подводной части, были складированы три боевых заряда, которые непременно взорвутся при таранном ударе в другой корабль. Вся команда знала, что она не имеет даже шанса выжить, так как их командир решил, выйдя на дистанцию выстрела, пустить мины, а затем идти на таран. Попадут или нет – в прошлом три мины, выпущенные по русским кораблям, прошли мимо, – уж сам кораблик не промажет. Только бы иметь возможность добраться до вражеского борта. Совсем не обязателен сильный удар – достаточно просто коснуться, взрыватель, расположенный в подводной части, вполне справится со своей задачей. Весь экипаж дружно поддержал своего командира, ни один не дрогнул и не выказал сомнений. Мидзуно был горд, что командует этими людьми.

Русские миноносцы выскочили из дыма совсем неожиданно – в просветах дымовой завесы время от времени маячили их силуэты, но все равно их появление было несколько внезапным. Вот это скорость! Его двадцатишестиузловой миноносец значительно уступал им. Комендоры бортовых орудий едва успели сделать по одному выстрелу, когда те вихрем пронеслись мимо, высоко задрав нос. Но как ни быстро это произошло, Мидзуно все же рассмотрел, что снаряд сорокасемимиллиметровой пушки достиг цели, впившись в надстройку. Это было первое попадание, которого добились его комендоры, но никакого ликования: люди просто делают свою работу. Заряжающий быстро загнал в казенник другой патрон, а наводчик продолжал деловито выцеливать пронесшегося мимо, но все еще находящегося в секторе обстрела противника. Выстрел! Это кормовое, снаряд падает рядом с русским, но рядом – это не попадание. Выстрел! Это опять бьет орудие по левому борту. Молодец! Вновь попадание, и не имеет значения, что расстояние не столь уж и велико, – раньше тоже случалось биться, сошедшись на пистолетный выстрел, только результативностью они похвастать не могли. Командир миноносца воспринял это как доброе предзнаменование и вновь пустил кораблик влево. Всплеск от снаряда в том месте, где должен был находиться маленький и юркий кораблик английской постройки, рассекающий воды под японским флагом. Пронесшийся мимо миноносец стреляет из кормового орудия – калибр посерьезнее, чем у них, но, несмотря на небольшое расстояние, комендор русских мажет: снаряд с противным посвистывающим шуршанием проходит буквально над головой старшего лейтенанта и разрывается в воде по курсу миноносца. Уверенность в удаче только окрепла, и у Мидзуно словно крылья выросли за спиной.

Они уже ворвались в порядки японских миноносцев и пронеслись мимо второй волны, когда получили два попадания. Вреда особого нет, как нет и раненых, но это только пока. Эти гостинцы японских комендоров говорят о том, что теперь начинается смертельная карусель, когда до противника можно буквально дотянуться рукой.

«Росич» начал сбрасывать ход и разворачиваться. Все, дальше нельзя, да и не имеет смысла. Можно, конечно, выйти в атаку на крейсеры, вот только это прямое самоубийство – им не добраться до японцев, даже используя дальнеходные мины. Сейчас крейсеры находятся во вполне удобной позиции – хорошо, хоть не могут применять сегментных снарядов: уж больно русские и японские миноносцы находятся близко. А нужно сделать так, чтобы вообще не могли стрелять. Кораблик разворачивается буквально на пятачке и устремляется вперед в стремлении догнать японцев и смешаться с ними.

Первая волна осталась позади, ею займется противоминная артиллерия броненосцев: «Росичам» предстояло заняться второй, в которую вошли корабли, обладающие меньшим ходом. «Росич» сосредоточивает огонь на том самом миноносце, что пронесся мимо него. Тот успел отдалиться, но русский довольно быстро его нагоняет. Антон старается держать курс так, чтобы иметь возможность использовать и кормовое орудие. Там, конечно, не Вахрушев, но и расстояние так себе, а потому уже третий выстрел попадает в цель, а до того три попадания с носового. Но все это ерунда, так как до сих пор не удалось повредить сердца миноносца и тот продолжает выжимать из своих машин прежнюю скорость.

По «Росичу» бьют сразу несколько миноносцев. Бьют прицельно, с небольшой дистанции, и добиваются попаданий, несмотря на его маневры. На палубе есть уже и раненые, и двое парнишек лежат бездвижными, судя по тому, что бросившиеся к ним ребята оставили их и занялись другими: этим помощь уже не требуется. Вот и первые потери, которые должны лечь грузом на его плечи. А сколько их еще будет! Не имеет значения, что в оставленном им времени эти ребята достигли призывного возраста и их сверстники вполне прошли и афганскую, и чеченскую войны, – здесь они допризывники, и их не должно было быть на этой войне: под огнем они оказались его волей. Но это потом, все потом, а сейчас главное – чтобы все то, ради чего он положил столько трудов, не пошло прахом. Для этого нужно совсем немного: хорошо сделать свою работу.

Очередной взрыв – на этот раз рвануло у кормового орудия. Чехрадзе, выдав очередную тираду на грузинском, сорвался с места и вскоре занял место наводчика. Уже через несколько секунд после этого орудие рявкает, а на японском миноносце вновь сверкает разрыв от очередного попадания. Все же Георгий хороший артиллерист. Да что же это такое, заговоренный он, что ли? На палубе уже никого не видно – либо выбросило за борт, либо лежат, никем не прибранные убитые или раненые – и не поймешь, но кораблик рвется вперед, словно и не получал нескольких попаданий. Только маячит пригнувшийся у штурвала рулевой.

Вдруг Антон почувствовал, что в поведении его корабля что-то изменилось. Его словно кто-то схватил за корму и не пускал вперед, хотя мерная вибрация под ногами говорила о том, что машины исправны. Японец начал отдаляться.

– Машина! Что случилось?!

– Заклинило средний вал, – слышится в телефоне взволнованный голос механика. Понятно, теперь средний винт будет как плавучий якорь тормозить движение. Исправить подобную поломку в боевых условиях нечего и мечтать.

– Обе турбины полный вперед!

– Принял.

Кораблик натужно начинает вновь ускоряться: врешь, не уйдешь. И тут на палубу падает шестидюймовый японский фугас. Резкая потеря хода привела к увеличению разрыва между русскими и японцами, а потому комендоры крейсеров противника поспешили использовать данное обстоятельство, дав залп и сразу взяв его под накрытие.

Корабль Антона был вторым, кого японцам удалось-таки накрыть. У носового орудия практически не осталось обслуги: старого унтера нигде не видно, только наводчик приник к прицелу, произвел выстрел, подождал чего-то, затем, гневно крича, развернулся и замер, потрясенный представшей картиной.

Из внутренних помещений «Росича» повалил густой обжигающий пар, даже сквозь какофонию боя и стальные переборки слышно, как кричат ошпаренные люди. От этих отчаянных, полных боли и страданий криков кровь в жилах буквально стынет. То, что сейчас творится в стальной утробе, иначе как адом не назовешь. Антон хватает трубку:

– Машина! Что случилось?!

– Главный паропровод порвало, Антон Сергеевич, половину людей ошпарило!

– Сколько потребуется времени?

– Минимум минут десять – думаю, успеем сделать обводку.

– Действуйте. Второй плутонг, Чехрадзе. Георгий, займись артиллерией, у носового нет обслуги, только наводчик.

На боковой площадке замер юнга у пулемета – расстояние вполне позволяет задействовать спарку, – и он лупит длинными злыми очередями, стараясь достать находящихся на палубе ближайшего миноносца, и сказать, что у него ничего не получается, нельзя: бортовое орудие замолкает. Пулеметный огонь отгоняет прислугу от пушки. Вот только сам миноносец уходит вперед, оставляя за кормой раненый русский корабль. Черт!

– Палкин, оставь пулемет! Разыщи Некляева, если жив. Если нет – минного унтера: пусть готовят минную атаку! Быстро! – Торпеды имеют максимальную скорость в сорок узлов, эти миноносцы – вряд ли выше двадцати шести, так что убежать у него не получится. Только бы успеть.

– Есть!

Вскоре Антон замечает, как вокруг минных аппаратов начинают суетиться два юнги и Некляев, рука которого висит плетью, а с пальцев стекает тоненькая алая струйка. Ему бы перевязку сделать, но нельзя: еще немного – и будет поздно. Первого японца они упустили, но второй, по которому садил пулеметчик, вот-вот окажется в зоне поражения торпедами. Хода нет, поэтому шанс только один. В том, что им не удастся отремонтироваться и сдвинуться с места, Антон не сомневается: как только крейсерский калибр перезарядится, а произойдет это очень скоро, их добьют. Может, и не станут отвлекаться на такую мелкоту, но это сомнительно: уж больно сильно им успели насолить «Росичи», чтобы вот так просто оставить кораблик, представляющий собой отличную мишень.

Антон приник к прицелу, прижимая к уху телефонную трубку: на другом конце ждет команды Некляев. Вот в оптике появляется нос быстро удаляющегося под углом миноносца. Пора.

– Давай! – «Росич» вздрагивает трижды – четвертую мину выпустить не удается: что-то неладное с аппаратом. – Николай Николаевич, срочно перевяжись.

– Есть.

Парнишка склоняется над своим начальником и быстро накладывает жгут. Молодец, не теряется, действует как заведенный – это видно по его угловатым порывистым движениям, но все делает верно: множество тренировок не проходят даром. Разрывает зубами индивидуальный пакет и накладывает повязку.

К носовому орудию уже подносят снаряды, Чехрадзе налаживает работу, задействовав и одного из минеров. Антон хватает телефон и видит, как на зуммер реагирует артиллерийский офицер, поднимая трубку телефона. Надо же, связь работает – все же помогли бронированные каналы, по которым проложены провода.

– Георгий, огонь по отставшему миноносцу слева! – Они сейчас «Росичу» не угрожают, но они представляют опасность для отбивающихся кораблей Реценштейна. Стрелять по японским крейсерам… даже не смешно: не тот калибр.

– Понял!

Носовое орудие доворачивается, и наводчик берет на прицел ближайший из миноносцев. Взрыв! Есть! Одна из мин догнала-таки уходящий миноносец, угодив ему в левый борт. Попала удачно, так как тот сразу же начал заваливаться на левый борт, выписывая циркуляцию. Все, этому нипочем не дойти до своей цели, даже если не потонет. Выстрел! Ну слава богу, а то можно подумать, что эти камикадзе прямо неуязвимы. Посланный Вахрушевым снаряд попадает в котел, а потому взрыв выходит двойным, так как взрывается и котел, куда приходит русский снаряд. Японец тут же окутывается непрозрачным белым облаком. Все, этому конец: сквозь развороченную обшивку вовнутрь устремилась вода, осталось ему недолго.

А затем вокруг начали падать снаряды – не прошло и минуты, как «Росич» получил два попадания. Последнее, что увидел Антон, – это полыхнувшую перед глазами ослепительную вспышку. Безвольное тело подбросило вверх, а затем приложило о стальную палубу. Звонко ударилась каска, но он уже ничего не чувствовал и не слышал, провалившись в непроглядную тьму.

Он рвался вперед. Несмотря ни на что, он продолжал атаку. Этот проклятый русский влепил в его миноносец несколько снарядов, на палубе не осталось никого, кто мог бы держаться на ногах, а на самом Мидзуно ни царапины. Предки сегодня его хранят, так как у него иное предназначение, – в этом он теперь был уверен после всего случившегося. Еще больше он уверился в этом, когда вокруг начали сыпаться русские снаряды, которые никак не могли попасть в неуязвимый кораблик. Русские корабли все ближе и ближе. Еще немного…

– Аги, поднимись на борт и захвати с собой кого-нибудь. Пошевеливайся!

Прокричав это механику в переговорную трубу, командир вновь бросил свой миноносец в сторону: опять русские снаряды вспарывают воду, не в состоянии попасть в него, хотя расстояние уже не превышает шести кабельтовых. Будь у них исправна вся артиллерия – дело было бы дрянь, но в ходе артиллерийской дуэли русские потеряли часть орудий, развернуться неизбитым бортом у них никак не получалось, так как в этом случае они подставляли под удар транспорт. Опять же на руку миноносникам была и волна, мешающая комендорам вести прицельный огонь. Отсчет пошел на секунды. А вот и механик с матросами из машинной команды. Вовремя.

– Аги, давай к штурвалу. Веди корабль вот так, под углом.

– Понял.

Все, больше времени нет, дистанция уже позволяет использовать мины. Да, для себя он решил, что будет таранить русских, но если есть возможность запустить дополнительные подарки, то следует это сделать. Тем более что их-то русской артиллерии не остановить, что вполне возможно с его кораблем. Уклониться – да, но не остановить.

При помощи двух матросов он разворачивает аппарат, прицеливается и выпускает первую мину. Бегом ко второму – взгляд на матросов, сосредоточены, глаза горят огнем: вот ради чего они рвались и выжимали все возможное из машины, вот ради этого они поставили на кон свои жизни. Вновь русский в прицеле, аппарат вздрагивает, раздается хлопок, длинное сигарообразное тело вываливается из трубы, падает в воду, взметнув снопы брызг, и устремляется вперед. К третьему аппарату. Но здесь его ожидает разочарование – даже беглого осмотра достаточно, чтобы понять, русский снаряд вывел аппарат из строя.

Обидно, но, с другой стороны, уже удача то, что удалось достаточно приблизиться и выпустить две мины. Первая волна полегла полностью, так и не сумев провести атаки, но своими дымами они прикрыли вторую. Мидзуно видит, что не только его миноносец сумел пробиться сквозь губительный огонь русских.

– Аги, давай к машине. Выжми все, что только возможно, перекрывай клапаны – нам терять нечего, идем на таран.

– Банзай!

– Банзай! – вторят моряки, а затем все скрываются в утробе корабля.

Конечно, хочется принять смерть, видя голубое небо, наблюдая, как враг становится все ближе и ближе, а не будучи окруженным металлом, в помещении, освещаемом только мертвым светом лампочек. Но каждый должен делать свое дело, чтобы они все вместе могли выполнить предначертанное.

Мидзуно, вцепившись в штурвал, яростно молился. Никогда еще его молитвы не были столь горячи. Он не просил богиню Аматерасу, чтобы она хранила его или его близких, он не просил благословения для детей, которые должны были остаться сиротами, он не просил ее дать сил его жене, которой в одиночку предстояло вырастить сына и дочь. Он молил только о том, чтобы пущенные им мины нашли свою цель, а его миноносец не потонул раньше времени.

Но, как видно, богиня уже исчерпала свои возможности, помогая и оберегая миноносец и его командира. На крейсере противника заметили опасность от пущенных мин, и корабль лег в развороте, пропуская смертоносные снаряды мимо себя. Так уж вышло, что, уворачиваясь, они легли курсом на израненный миноносец и, понятно, не собирались спускать ему этой выходки.

Мидзуно и не пытался уйти. Мало того – как только он осознал, что «41-й» вот-вот может избежать выставленного, словно жало, тарана русского корабля, он подал команду механику застопорить ход. Русский крейсер буквально разрубил миноносец надвое, командир миноносца погиб практически мгновенно, остававшаяся еще в живых машинная команда сгинула одновременно с ним от взрыва котлов. Но имей они возможность взглянуть на происходящее со стороны, то, несомненно, возрадовались бы представшей картине.

Оторванную носовую часть развернуло и протащило какое-то расстояние вдоль борта, она уже стремительно погружалась в морскую глубь, когда сработал-таки детонатор! И мощный взрыв потряс крейсер. Взрыв произошел не просто ниже ватерлинии, а на стыке двух больших отсеков, так что «Боярин» ушел на дно с незначительным отрывом от своей жертвы.

Звонарев наблюдал за втягивающимся на рейд отрядом с нескрываемой горечью. В строю недоставало «Боярина» – похоже, старуха взяла-таки свою дань, остальные корабли, включая и миноносцы, были сильно избиты. Совершенно непострадавшей выглядела «Чукотка», ну да оно и понятно: участие в боевых действиях – не ее епархия.

Он и раньше видел, что среди «Росичей» не хватает одного вымпела, разобрать какого – именно не выходило: больно они были похожи, а многие в просто плачевном состоянии, – но старался не заострять на этом внимания. Антон, как-никак, катерник и любому из здешних даст сто очков вперед, к тому же такого опыта вождения, как у него, и такого сплаванного экипажа в отряде не было – да что там в отряде, в обоих противоборствующих флотах! Но вот корабли втянулись на внутренний рейд, и Сергей, не веря своим глазам, искал и никак не мог найти «Росича». Может, все же отправили в разведку или еще куда? Спокойно, для паники нет причин.

Так уж вышло, что на фронте в настоящий момент было затишье, и Звонарев находился в Артуре вместе с бронепоездом. Фронт стабилизировался и замер в некоем равновесии: японцы никак не могли преодолеть рубежей на тафаншинских высотах, а русские не желали им их уступать. Более того – время от времени там разгорались жаркие артиллерийские баталии или перестрелки пехоты, между окопами противоборствующих сторон расстояние доходило уже до трехсот, а порой двухсот метров. Ближе противнику подобраться не давали, а с другой стороны, ближе – это уже только врукопашную. За прошедшее время сильно поднаторели в своем деле минометчики, у которых появилась большая практика в обстреле, поэтому передовые окопы японцев если и были заняты, то только наблюдателями, как, впрочем, и у русских, если не считать дзотов, где постоянно находилась половина от личного состава.

Сами дзоты претерпели некоторые изменения, вернее, изменились перекрытия, с которых срезали насыпанный грунт, после чего прямо поверх накатов залили железобетоном. Все это проделывалось одним взводом всего лишь за ночь. Эта новинка была предложена Зимовым с ненавязчивой подачи Звонарева. Концерн, имея плавильню, сумел наладить производство арматуры и начать ее поставку в войска. Новшество применили впервые именно там.

На нангалинских позициях устраивались самые настоящие доты с железобетоном метровой толщины. Для производства огромных бетонных работ были широко использованы бетономешалки – не сказать, что их изготовление было дешевым: все же потребовались дорогие электродвигатели, – но зато производительность и качество получаемой смеси с лихвой перекрыли все недостатки. Работы было очень много. Более того – основной объем производился ночью, поэтому оборонительная линия была только закончена, но теперь представляла собой почти непреодолимое препятствие. Впрочем, таким же препятствием стала и тафаншинская позиция. Теперь для прорыва обороны японцам необходимо было применить осадную артиллерию, причем калибром побольше, чем сто пятьдесят миллиметров: эти орудия были бессильны против построенных укреплений. Или в прямом смысле идти к победе по завалам из трупов своих солдат.

Вообще противник теперь старался не показываться на глаза, предпочитая прятаться в траншеи по самую маковку. Этому их научили потери почти в тысячу человек, в то время как на позициях было вроде как и затишье. Нет, общие потери были побольше, так как артиллерийские перестрелки назвать безрезультатными было нельзя, но на артиллерию едва приходилось пятьсот убитых и раненых, а вот на одиноких стрелков, делающих только один выстрел, как раз эта тысяча, причем раненых среди них были единицы, а офицеров – не меньше сотни. Японцы уже настолько рассвирепели, что, как только звучал одиночный выстрел, по предполагаемой позиции стрелка выпускалось несколько снарядов. Попасть ни разу еще не попадали, но снарядов тратили изрядно. Продолжалось это до тех пор, пока на такой перерасход боеприпасов не наложил запрет сам командующий. Солдатам рекомендовалось поменьше отсвечивать, а офицерам внимательно следить за этим. Снайперы сразу заскучали, хотя все так же каждый день выходили на охоту, но в лучшем случае им удавалось подстрелить одного за два дня: от того раздолья, что было вначале, не осталось и следа.

– Здравствуйте Андрей Андреевич, – севшим голосом поздоровался Сергей с Паниным.

Этот офицер когда-то обкатывал «Росичей», будучи на службе у концерна, а сейчас командовал одним из миноносцев, носящим номер «302». Звонареву все никак не давало покоя отсутствие «Росича» – предчувствие чего-то неотвратимого и страшного никак не хотело его отпускать. Он обратился бы к Науменко, но тот сразу же отправился к Макарову. Из других офицеров отряда ему были хорошо знакомы Панин и Кузнецов. Последнего, насколько ему было известно, в беспамятстве доставили в госпиталь.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович.

– Я не вижу «Росича». Где он?

– А вы не знаете?

Сердце защемило, перед глазами поплыли разноцветные круги. Вот оно. Старуха, клятая, не имея возможности удержать события в прежнем русле, принялась за тех, кто столь нагло решил вмешаться в ее ход. Но, может, все же…

– Что с Антоном?

– Миноносец потопили, никого из экипажа обнаружить не удалось.

– Их искали? – безжизненным голосом поинтересовался Сергей.

– А как вы думаете? – зло огрызнулся Панин, но тут же сбавил обороты: – Петр Афанасьевич этого просто так не оставил. Мы вернулись и прочесали место гибели «Росича». Никого. Ни одного человека.

Как он добрался до своей комнаты в общежитии для заводского руководства, он не знал. Вообще события того вечера и ночи не удержались в его голове – он не помнил, что делал, не помнил, о чем думал, единственное, что он мог заявить с уверенностью, – это то, что до утра он не сомкнул глаз.

На следующий день он посетил чету Науменко, но лучше бы этого не делал, так как нашел там бледного и разбитого Петра Афанасьевича и полностью расклеившуюся и едва живую Веру Ивановну.

– Вот оно как, Сергей Владимирович. Двух сынов схоронили, и то так тяжко-то не было. Последняя отрада у нас – дочка, а как она-то переживет, даже и не знаю. Уж лучше бы я.

При этих словах непрерывно всхлипывающая Вера Ивановна тут же вскинулась и бросила на мужа долгий и внимательный взгляд. Понятно, что за дочку душа болит, понятно, что зять успел стать нечужим человеком, вот только тот, кто эти слова произнес, успел стать куда как более родным.

– Ты, Петруша, это брось. Не кликай беду. Сколько раз костлявая рядом прошла – вот и дальше пусть своей дорогой гуляет, нечего ее, клятую, дразнить.

– Да-да, конечно, – растерянно пробормотал вдруг постаревший моряк.

Таким растерянным Сергей Петра Афанасьевича еще ни разу не видел. Непривычно это было очень и странно – казалось бы, несгибаемый человек… Видать, успел-таки запасть в сердце Светиным родителям Антон. А что, вполне возможно, он вообще легко располагал к себе людей и быстро находил контакт.

Видя, что разговор не получится, Сергей оставил чету Науменко и решил пропустить стаканчик в «Саратове», благо кабинетик ему там всегда найдется. Так все и вышло, но только намерения напиться он так и не сумел осуществить, потому как, несмотря на то что ноги отказывались слушаться, а рука была не в состоянии удержать рюмку, голова оставалась трезвой и забвение никак не приходило.

Уже значительно позже ему стало известно, что за эти дни русские моряки в общей сложности потопили один броненосец, один броненосный крейсер, два легких, шестнадцать миноносцев, дюжину транспортов, половина из которых была вспомогательными крейсерами. Также было множество выведенных из строя кораблей, и большую часть из них составляли именно миноносцы. Многие вскоре отремонтировались, но на момент боя догнать русских уже не могли, а потому и толку от них было немного.

Следует отметить, что часть потерь, и в частности броненосец, пришлись на минные постановки минзагов: оказывается, Макаров отправил их для устройства заграждений на пути движения японцев. Самоликвидаторы на зарядах были выставлены с суточной задержкой, так что сюрприз успел сыграть свою роль, а затем исчез, словно его и не было. Пытались было раздуть скандал, да только для этого нужно было обнаружить хотя бы одну мину в нейтральных водах.

Русские крейсеры были сильно избиты, но все же сумели оторваться от японских: повышенная мореходность в тех погодных условиях сыграла им на руку. «Адзумо» и «Ивате» пострадали меньше, однако набрать достаточного хода не смогли. Не повезло только «Боярину», который легко избежал выпущенных по нему мин, но, когда пошел на таран, был погублен перерубленным им надвое миноносцем – как видно, сдетанировали запасные боевые части мин. Крейсер пошел на дно практически сразу. «Росичи» потом возвращались к месту катастрофы, им удалось подобрать шестерых спасшихся: судя по тому, что они рассказали, японцы не занимались спасением русских моряков. Узнавший об этом Науменко окончательно сник, когда им никого не удалось обнаружить с погибшего «Росича», так как надежды на плен тоже не осталось.

Глава 6. Контрудар.

Успех с проводкой большого конвоя был последним на счету японского флота и, похоже, теперь уже во всей войне. Несмотря на просто-таки огромные потери, они смогли доставить весьма внушительный по объему груз – теперь оставалось сберечь его, пока он не окажется на берегу. Район островов Элиот был единственным, где противник все еще сохранял активность на море. Русские не пытались достать эту базу отправкой большого отряда. Если забыть о минных заграждениях, так как имевшиеся параванные тралы вполне могли помочь преодолеть это препятствие, оставались корабли эскадры Того, а самое главное – миноносная флотилия. Как показал последний бой, покойный Песчанин ничуть не преувеличивал, когда говорил о том, что на миноносцах сейчас по большой части находятся смертники: в тех водах, изобилующих островами, сильно минированных и с выставленными во многих местах боновыми заграждениями, были все условия для работы этих пираний.

Конечно, несомненный успех с проводкой конвоя – это замечательно, но, положа руку на сердце, Того должен был признать, что основного, на что он рассчитывал, так и не случилось. Макаров не клюнул на приманку и не выдвинулся навстречу японцам, чтобы дать решительное сражение. Вместо этого он выпустил своих ночных охотников, и прикованный к каравану флот понес весьма серьезные потери, которые были сродни проигранному сражению. Последние события показали, что о проводке конвоев можно позабыть. Теперь оставалось надеяться только на прорыв одиночных транспортов со снаряжением, а живую силу доставлять лишь в Гензан. На море кампания была проиграна окончательно и бесповоротно, оставалась суша – именно там решалась судьба войны.

Еще до прибытия к японцам подкреплений Куропаткин под давлением двора и лично его императорского величества предпринял наступление под Вафангоу, о чем не соизволил известить крепость, а соответственно находящийся там корпус не предпринял ничего, чтобы оттянуть хотя бы часть сил на себя. Трехдневное сражение закончилось тем, что вначале японцы измотали русских в оборонительном бою, а затем контратаковали. Контрнаступление было столь мощным и стремительным, что Куропаткин едва успел вывести войска из готового захлопнуться котла, но множество снаряжения было утрачено, в том числе и то, что было свезено в Инкоу для переброски в Порт-Артур. Захватив этот порт, японцы окончательно отрезали крепость от сношения с империей – теперь оставалось только Желтое море. Не сказать, что японский флот сейчас представлял серьезную опасность, но он существовал, и проход судов в осажденную крепость был сопряжен с определенным риском.

Была прервана прямая связь с империей. Теперь сведения из крепости или обратно доставлялись через Чифу, где была установлена станция беспроволочного телеграфа, через расположенное там русское консульство.

В настоящий момент, по имеющимся агентурным данным, японская армия спешно окапывалась на позициях в районе станции Хайчен, за которой следовал уже Ляоян, но все говорило о том, что противник вдумчиво готовится к длительной обороне, а это означало только одно: совсем скоро генерал Ноги усилится и начнет наступление.

– Ну и сколько он положит народу? – задумчиво поинтересовался у вещающего Семена Сергей. Они сидели все в том же кабинете в «Саратове», но только теперь их было двое.

– А черт его знает. Но много, ох как много. Тут, считай, линия Маннергейма, если не круче, потому как с флангов не обойти, и мало того – их оба фланга простреливаются с моря. Превосходство на море за нами, и японцы не могут использовать свой флот. С другой стороны, они сумели-таки разгрузить осадную артиллерию, так что весело не будет точно.

– Но потери будут большими?

– Смеешься? Попомни мои слова, они будут наступать по трупам своих товарищей.

– Вот и я о том.

– Слушай, Сережа, после гибели Антона ты какой-то сам не свой стал.

– А каким я должен быть? – Официально Песчанин считался пропавшим без вести, но то официально. В то, что он имел хотя бы шанс выжить в той мясорубке, не верили даже друзья и тесть. – В последнем письме Аня сообщила, что Светлана в положении. Вот так вот – не успела выйти замуж, как осталась вдовой.

Это защитники крепости тоже были готовы поставить в вину Куропаткину: с потерей им Инкоу транспорты перестали доставлять и увозить скопившуюся почту.

– Вот и хорошо, что у Антона будет сын или дочка, – окружим заботой и лаской.

– Окружит он… Ты сначала вернись с этой войны.

– Слушай, Сережа, да что же это творится? Ты чего как с цепи сорвался!

– Знаешь, Гризли, у меня отчего-то стойкое убеждение, что мы что-то не то делаем, упускаем что-то очень важное, смотрим совсем в другую сторону.

– Ты неправ. Оглянись вокруг. Что мы имеем? От японского флота практически ничего не осталось. Да, Россия понесла потери, и немалые, но они не идут ни в какое сравнение с тем, что было в известной истории, – тут скорее уже от японского флота остались рожки да ножки, и это ей, а не России нипочем не восстановить своих сил. По известной нам истории, они уже должны бы отбросить наших от Ляояна к Мукдену, но вот застряли – и ни с места.

– Расхождение в пару месяцев ничего не решают – главное, что они все же у Ляояна. Но я вообще-то не о том. Тебе не кажется, что мы упустили что-то очень важное? Меня не оставляет чувство, что все наши миллионы были пущены на ветер.

– А ты не зажрался, Сережа? Это ты называешь «на ветер»? Мы уже сумели закрыть все кредиты, судя по последним сведениям, что нами были получены, в Магадане все обстоит самым лучшим образом, по крайней мере после того, как тамошним двум батальонам насовали полну горницу огурцов, когда они сунулись на Камчатку. Так что даже контрактов не нарушаем, хотя ситуация вполне подпадает под форс-мажор. Сучанск запустили – и оттуда потек уголек не в тех количествах, что до войны, но и рабочих там поменьше. А ты говоришь, на ветер. Да мы в значительном барыше против того, что было до войны, когда мы и впрямь едва концы с концами сводили. И заметь, мы в выигрыше, даже несмотря на то что не наглеем, цен не задираем, первого «Росича» подарили, вместе с артиллерией и всеми остальными прелестями. Так что грех нам жаловаться в этом отношении.

– А оно нужно было – городить весь этот огород?

– То есть как это?.. Ты это о чем?.. Что стоило?..

– Спокойно, Гризли. Дыши. Вдох-выдох. И не надо на меня смотреть с таким возмущением. – Впервые за долгое время Сергей даже улыбнулся: уж больно потешно выглядел друг. – Вот не знал бы, что в жисть меня не ударишь, – подумал бы, что ты готов меня растерзать.

– Объяснить не хочешь? – гулко вздохнув, все же сумел сформулировать вопрос Гаврилов. – Или опять оседлал старую лошадку? Так ведь ты сам здесь остался, да еще и против наших пожеланий. Антон за то погиб, а ты говоришь – зря.

– А нечего объяснять. Нет, о том, что я влез в эту кутерьму, я не жалею. Даже не представляю, что бы чувствовал, узнай о гибели Антона, будучи в безопасности во Владивостоке. Я к тому, что меня не оставляет чувство, что все-то мы делаем не так. Где-то что-то мы упустили или не заметили. Не знаю, как объяснить, но вот свербит – и все тут.

– Ничего, посвербит-посвербит да отпустит, – упрямо мотнул головой Семен.

В этот момент в дверцу кабинета постучали, и друзья удивленно переглянулись. Это что же такое должно было произойти, чтобы их потревожили? Уж к кому-кому, но к ним здесь со всем пиететом. Но, как видно, причина серьезная, иначе и быть не может.

– Да, – гулко бросил Семен, а когда дверь открылась – так и опешил: этого человека увидеть здесь он никак не ожидал. – Виктор?

– Здравствуйте.

В дверях стоял улыбающийся в тридцать два зуба молодой крепкий парень лет двадцати пяти, невысокого роста, но весьма крепкого телосложения. Звонарев также внимательно смотрел на того, кого здесь не могло оказаться по очень простой причине: этот молодчик был правой рукой Варлама во Владивостоке по линии службы безопасности. Молодой, но инициативный и сообразительный, он сумел довольно быстро пробиться вверх и стать помощником. На него глава – теперь уже глава – службы безопасности взваливал самые щекотливые дела.

Однако удивление быстро сменилось тревогой. Что же такое могло случиться, что этот парень пробрался сюда через войну, сквозь блокаду? Ладно, с морской блокадой у самураев сейчас не больно-то получается, но связи с Инкоу уже давно нет. Выходит, он должен был пересечь Ляодунский залив, а если не нашел в том районе контрабандистов, то продвинуться по территории Китая дальше и пересечь уже Печелийский залив. Да что же такое случилось-то?

– Проходи, – первым пришел в себя Семен. – Садись и докладывай.

– Меня Андрей Викторович послал.

– Ну, это-то понятно, – отмахнулся Семен, как будто еще кто мог это сделать.

– Писать ничего не стал, а приказал только на словах передать, что Антон Сергеевич был прав и в стране скоро начнется бунт.

– Та-ак, было весело, стало еще веселее. А ну давай поподробнее. – Семен аж всем телом подался вперед.

– Я доподлинно не в курсе, но Антон Сергеевич перед своим отбытием предупреждал Андрея Викторовича, что в стране может начаться революция. Он велел отслеживать эту ситуацию, для чего подключить оба отделения банка в столицах и тамошнюю службу безопасности.

– И что, ситуация резко изменилась? – Теперь уже и Звонарев бил копытом, как ретивый скакун перед гонгом.

– Не, пока все стабильно…

– Так какого тогда тебя прислали за тридевять земель?

– Сережа, погоди. Если ты на каждом слове будешь его перебивать, то так мы ничего не узнаем. Продолжай.

– Из отделений поступали сведения о том, что все эти революционеры никакой особой активности не проявляли, разве только эсеры бомбы все еще продолжают взрывать, да вот Плеве взорвали.

– Убили министра внутренних дел, а ты говоришь, все стабильно?

– Сережа!

– Так, Сергей Владимирович, сколько они тех бомб взрывают за год! Антон Сергеевич приказывал особо отслеживать не бомбистов, а разные забастовки, стачки, если соберется большое народное выступление, хоть и в поддержку царя, да только такое, что там несколько тысяч человек будет. Так, тут все стабильно. Правда, все чаще стали появляться листовки – даже у нас, во Владивостоке. Мы сумели накрыть одну группу. Так вот им эти листовки из самой Европы привезли. Но чтобы работный люд этим революционерам поддержку дал – такого нет. В Санкт-Петербурге недавно появился один поп, который все за рабочих ратует и большим уважением среди них пользуется, но он к политике никакого касательства не имеет. Внимание на него обратили, потому как он сможет поднять на митинг очень много рабочих: уж больно они его любят.

– Гапон?

– А вы откуда знаете? Ну да, Гапон. Так вот, все вроде бы и ничего, вот только с месяц назад к нам в руки попал майор Ямомото. Семен Андреевич, вы должны его помнить.

– Помню, конечно. Умный, зараза, и очень на китайца похож.

– А еще очень упрямый. Мы его случайно сцапали. Раньше-то он порой вокруг концерна крутился – вот и заприметили, а тут – ни «здрасте», ни «до свидания» – прямиком на вокзал. Если бы Андрей Викторович не приказал отслеживать ситуацию во всем городе да если бы в этот день был поезд, то ушел бы, а так сцапали его по-тихому в гостинице. Хотели уже передать жандармам, да Варламов решил обождать: больно ему не понравилось, что этот вокруг концерна все крутился, когда никому и дела не было. Начали спрашивать. Жуть какой упертый попался, таких раньше и не было. Две недели ни черта из него выдавить не могли – он, зараза, даже кончить себя хотел, да кто ж позволит… – Тут парень ухмыльнулся, словно что-то припомнив, но в следующее мгновение опять был собран. – Вот из-за него-то меня и прислали. Из-за того, что он порассказал. Значит, так. Японцы поняли, что с Россией им не потягаться, быстро разгромить армию и флот не вышло, а потому, чтобы склонить ее к миру и все-таки выиграть, решили они поддержать наших революционеров, для чего выделены большие деньги для полковника Акаши, что сейчас в Европе. Ямомото направили ему в помощь, так как он способен действовать необычно, как никому и в голову не придет. Когда его уж совсем разморило, мы узнали, что пароход в проходе затопили его люди, он же устроил и аварию на «Севастополе» вместе с одним поляком-инженером, вернее, Ямомото придумал, а инженер сделал.

– Ковальский?

– Он, родимый. Кстати, был вместе с майором – он должен был вывести японца на националистов в Польше. Обоих и повязали.

– Чего же они через всю страну-то?

– А как еще! Как Великий Сибирский путь открыли – так до столицы за двадцать дней добраться можно, это ж не полмира на корабле обходить.

– Что с Ямомото решили? – помяв подбородок, поинтересовался Семен.

– А ничего мы ему не делали. Недоглядели, остальное он сам сделал.

– А поляк этот?

– А что поляк, падла, жить больно хочет, ничегошеньки себе не делает.

– Свербит, говоришь? Якорь тебе в седалище… – когда они вновь остались одни, поведя плечами, прямо как когда-то Антон, бросил в сердцах Гаврилов. – Похоже, накаркал ты, Сережа. Якорная цепь. И что теперь будем делать?

– А что мы можем сделать? Мы здесь, в осажденной крепости, события разворачиваются там, в Центральной России. Даже не представляю, что можно сделать в данной ситуации. Да и окажись мы по другую сторону фронта, тоже ничего не поделали бы. Похоже, старуха опять продолжает гнуть свою линию: все наши сегодняшние успехи имеют только тактическое значение, стратегически мы проигрываем. Теперь понимаешь, что я имел в виду, когда говорил, что мы взялись не с того конца?

– Понимаю. Лучше давай подумаем, как быть. Столько сил положили, столько раз под смертью ходили – и что, все зря? А вот хре́на.

– Семен, охолонь. Тут идет подковерная борьба. Японцы финансируют наших революционеров самых разных мастей, и, скорее всего, большинство средств вкладывается в радикально настроенных – таких, как эсеры. Перекупить их не получится, потому что они делают все это не за японские деньги, а на них. Понимаешь, японцы для них в данном случае просто средство, союзники в достижении своих целей. Если нужно, чтобы общественное мнение пошатнулось в результате поражения в войне, так тому и быть, и плевать на кровь и жизни тысяч людей. Главное – цель. Так что, если мы дадим в два-три раза бо́льшие деньги, мы им только поможем. Нам не потянуть такого, сейчас не потянуть: тут нужно положить уйму труда и времени. Вот если бы мы шесть лет назад взяли курс политический, а не военный, то могли бы достичь положительного результата, а сейчас, боюсь, уже нет. Единственное, чего мы добились, – это того, что Кровавое воскресенье будет не девятого января, а значительно раньше. Остается надеяться, что России удастся выстоять в эту революцию, сделать правильные выводы и переориентироваться в будущем. Больше никаких пулеметов, кораблей, танков, бронепоездов – только пропаганда, подкуп, черный пиар и прочие политтехнологии. А сейчас мы проиграли.

– Ты как знаешь, но я сдаваться не собираюсь.

– То есть?

– А то и есть. Войны на истощение Японии ни за что не потянуть, но и России ее затягивать никак нельзя. Сожрут изнутри. А, судя по тактическому гению Куропаткина, он не сможет прийти к Артуру на помощь.

– Ну и что? Ноги попытается атаковать на перешейке, даже если ему удастся выбить Фока из первой линии обороны, что больше смахивает на фантастику. То есть вторая, которая за это время стала куда мощнее тафаншинской. Даже если допустить фантастическую мысль о том, что ему удастся прорвать обе, то потери его будут таковы, что на дальнейшее наступление он будет не способен. Фок, теперь уже совместно с Кондратенко, займет позиции в Зеленых горах. Кстати, там сейчас на всякий случай роют траншеи и устраивают полевые укрепления. Вот только как Ноги сможет восполнить свои потери при хозяйничающих в этих водах русских кораблях?

– Глупость говоришь, Сережа.

– Отчего же?

– Надо думать не о том, как Ноги сумеет прорваться на Квантун, а о том, как его не только остановить, но и разбить, и желательно подгрести под себя всю артиллерию, в крайнем случае – уничтожить осадную. Но лучше все же разгромить Ноги.

– Ты смеешься? Да у него не меньше сотни тысяч – хорошо, если удастся не допустить прорыва, а ты замахиваешься на разгром. И вообще начали про Ивана, закончили про болвана.

– Снова здорово. Сережа, повторяю, если ты что-то не расслышал: гений полевых сражений Курапаткин способен только отступать, это у него получается, ничего не скажешь. Из того, что мне стало известно от Кима, наших должны были окружить и схарчить, но они вывернулись. Впрочем, может, в этом и нет заслуги командующего, а сами же японцы и прощелкали клювом нашу армию. Не суть. В таких условиях я лично не верю в то, что Маньчжурская армия способна наступать: если уж совсем дикий перевес, то тогда еще может быть. Но у нас нет времени. Еще пара месяцев – и если не задушить Японию, то она возьмет Россию за кадык.

– Ты хочешь…

– Да, якорная цепь. Влезать в политические интриги слишком поздно, значит, нужно давить на старуху там, где мы сильны, давить так, чтобы она сломалась. Куропаткину это не по плечу, да и не станет нас там никто слушать…

– А тут – красный молодец, свет в окошке генерал Фок, – ухмыльнувшись, произнес Звонарев.

– Ну уж не Куропаткин точно. К тому же есть и Кондратенко, и заметь – никто им тут палок в колеса не вставляет.

– Если только не сами себе.

– Ты за Кондратенко такое видел? А Фок разве сейчас занимается интригами? По-моему, как раз наоборот, всячески старается действовать на благо обороны.

– Интересно, а не ты ли хотел его?.. А теперь, стало быть, нарадоваться не можешь.

– Смейся-смейся. Ну хотел. Кто ж знал, что он окажется таким…

– А что ты там вещал насчет того, чтобы разбить Ноги? Есть какие наработки, или как?

– Есть кое-что, вот только как это донести до командования…

– Так ты вроде теперь вполне можешь обратиться к самому Фоку: после того боя, а уж тем паче после проделок твоих снайперов и многого другого, он тебе благоволит.

– Не будет из этого толку. Самому ему не потянуть – ресурсов дивизии для такого мало, тут нужно весь корпус подтягивать, обе дивизии, всю полевую артиллерию, и крепостную не забыть, а гарнизонную службу взваливать на ополчение. И какой прибыток Александру Викторовичу?

– Да ты прямо Кутузов, – усмехнулся Звонарев. – Но где прав, там прав: не пойдет Фок ни о чем просить Кондратенко. Мне кажется, он сильно разочаровался, что прямая связь прервалась, так как, скорее всего, ждал, что его назначат командиром корпуса. Кстати, здесь не две дивизии, а три, причем полносписочные. Не понимаю, как так случилось, что у Макарова никто не отобрал полномочий?

– А я о чем! Смотри, если сосредоточить у перешейка обе дивизии с приданными частями, то получится чуть больше тридцати тысяч, еще флотский экипаж, да при полутора сотнях полевых орудий, прибавь крепостные и бронепоезда, да еще и мортиры, установленные на железнодорожных платформах, – две сотни перемахнем не поморщившись. Это против сотни тысяч Ноги. Ну, может, ему подбросят еще дивизию, да только сомневаюсь. Против Куропаткина тоже нужно иметь силу – парой дивизий там не обойдешься. Принять на грудь атаку Ноги, а затем контратаковать – ох, сдается мне, полетят наземь самураи. А чтобы совсем весело было, воспользоваться тем, что в свое время провернул Жуков: как только японцы будут готовы к броску, провести контрартподготовку. Да еще и морячков подтянуть, чтобы они фланги обработали.

– А время наступления установить Ким успеет?

– «Никуда не денется, влюбится и женится». Тут другое: к Фоку с этим соваться бесполезно. Если он сумеет самостоятельно выстоять на оборонительных рубежах, то ему снова честь и хвала. Если будет совместная операция, даже с разгромом Ноги, – он просто один из участников, но уже не главный персонаж.

– Эк ты научился его чувствовать.

– А чего тут чувствовать? Самолюбие у него взыграло выше крыши. Вот если бы Надеин уступил позиции, когда Фока ранили, то, скорее всего, ничего такого и не было бы. А как случилось так, то злость человека обуяла – вот и стал он думать над тем, чтобы всех за пояс заткнуть. И то, шутка сказать… Старый друг, обошел на повороте, став его непосредственным начальником. Малолетка Кондратенко, считай, не имеющий боевого опыта, все время путается под ногами, а затем взлетает выше него. Обороной Квантуна назначают командовать моряка. Старый марозматик Надеин обласкан и награжден личным указом его императорского величества. А он, Фок, везде прошел сторонкой.

– Да-а, прав был Антон: ты прекрасно разбираешься в людях, только долго придуривался.

– Ай, брось, – отмахнулся, как от назойливой мухи, Семен. – Что делать-то будем?

– Ну, если к Фоку обращаться бесполезно, обратимся к Кондратенко. Риск, конечно, есть, но сдается мне, Роман Исидорович пойдет на это. Кто сказал, что ему чужды интриги и неинтересен карьерный рост? Такие генералами не становятся. Так что Фок не во всем неправ, когда говорит, что Кондратенко сумел его обставить. Ну не выходят из простых служак генералы – такие выше комполка никогда не поднимутся, и то для человека, равнодушного к карьерному росту, и эта планка недосягаема.

– И как ты собираешься к нему обратиться?

– Напрямую, как еще-то. Благо мы не простые смертные подпоручики, а потому имеем возможность изредка захаживать к генералам – ты к Фоку, я к Кондратенко и Белому. Антон вон к Макарову мог попасть, – вновь грустнея, закончил Сергей. Потеря друга далась трудно и с большой болью.

– Добро, так и поступим. Но это после, а сейчас давай-ка закажем бумагу, ручку – и ты все аккуратненько запишешь: у меня почерк как у пьяной курицы.

– Ты про что?

– Давай будем теперь думу думать, как революционерам кашу испортить. Опять же Виктор здесь – доставит все в лучшем виде.

– Эх, наш бы Голливуд туда запустить.

– А в чем проблема? Сколько нужно людей, столько и запустим, только бы командование разрешило им выйти. Ты, надеюсь, не забыл, под каким флагом ходит «Светлана»? Так что это наименьшая из проблем, давай думать над остальными.

– Погодите, Сергей Владимирович.

Кондратенко тряхнул головой и сел за стол. Звонарев застал его уже выходящим из кабинета в штабе управления. Прекрасно помня его лично, Роман Исидорович, решил немного подзадержаться и уделить ему пару минут. Однако, как только тот произнес первые слова, пообщаться на ходу желание тут же пропало – в конце концов, инспекторскую проверку по укреплениям можно было провести и чуть позже. Представители концерна уже успели снискать себе славу на ниве нестандартных решений, которые по факту оказывались чудовищно эффективными.

– Теперь по порядку.

– Ваше превосходительство, наступление Ноги – это только вопрос времени, и судя по всему, ближайшего. Им жизненно необходимо выдавить наш флот из Желтого моря, чтобы наладить поставки для маньчжурской армии. Иначе как захватив Пот-Артур, им этого не достичь. Поэтому наступление на тафаншино-нангалинских позициях будет со дня на день.

– Да, разведка сообщает о повышенной активности противника. Кстати, примите еще раз искреннюю благодарность. Ваш концерн сумел озаботиться тем, чем не сумела ни наша разведка, ни контрразведка. Насколько известно, сегодня в Порт-Артуре практически повывели всех шпионов, и это благодаря вашей службе безопасности, а работа на территории, занятой противником… Просто нет слов. Итак, вы предлагаете…

– Да, ваше превосходительство. Я предлагаю, как только станет известно о дне и часе наступления, за час до назначенного срока ударить по противнику из всех стволов, проведя таким образом контрартиллерийскую подготовку. Привлечь к операции моряков, которым вполне по силам ввести в залив Циньчжоу канонерки, а из залива Джонок использовать крейсеры.

– А если это будет дезинформация? Если с началом артобстрела противник отведет с передовых линий свои немногочисленные части первого эшелона? Вы представляете, какое количество снарядов будет выброшено на ветер?..

– До сих пор у нас не было причин не доверять сведениям с территории, оккупированной японцами. Дальше, если японцы приготовятся к броску, то передовые траншеи будут забиты солдатами, и я не предлагал ограничиться только их обстрелом, но пройтись и по ближним тылам. Японцам известно о возможностях нашей линии укреплений, поэтому они сосредоточат на перешейке большие силы, а, учитывая его узость, скученность должна быть просто чудовищной. Затем измотать противника в оборонительных боях – и, нанеся ему значительные потери, перейти в контрнаступление. Разумеется, численное превосходство все еще будет на стороне японцев, но можно использовать некоторые новшества. Так, применение минометов и новых фугасных снарядов позволяет выставить перед нашими наступающими цепями огненный вал. Противник не успевает поднять голову после обстрела, как на него сваливается атакующая пехота. Для японцев это будет полной неожиданностью. Что касается подобной стрельбы, то это уже применялось капитаном Гобятой, так что вполне возможно, а вот принять за новый тактический прием это никому в голову не придет – скорее примут за случайность. Также можно применить рейд по тылам противника.

– Предлагаете высадить десант?

– Можно и десант, но больших сил разом не высадить, малые будут легко остановлены. А вот если бросить в прорыв «Стерегущий», то может получиться очень даже интересно… – Первый, и пока еще единственный, фронтовой бронепоезд назвали в честь геройски погибшего миноносца.

– А японцы что же, никак не испортили пути?

– Судя по имеющимся сведениям, нет, к тому же бронепоезда никогда не подходят слишком близко к передовой.

– И что может дать прорыв бронепоезда в тыл противника? Нет, по тылам вы пройдетесь очень даже хорошо. А что дальше? Японцы легко повредят пути, и вы окажетесь отрезанными.

– А мы не станем прорываться обратно. Наоборот, окопаемся там и будем поджидать подхода наших частей. Заодно лишим японцев централизованного командования.

– Интересно. Не поделитесь, каким образом?

– Что – каким образом?

– Каким образом вы лишите противника централизованного командования? И как сотня человек собирается выстоять против нескольких полков противника?

– Ну, с командованием все просто. Полевой штаб Ноги, откуда он станет осуществлять руководство, будет расположен на станции Кинчжоу, примерно в шести верстах от переднего края. Он уже полностью готов и оборудован, а его не так просто перенести, поэтому наш бронепоезд может его накрыть, если действовать достаточно быстро. И еще. Есть одна рота, весьма необычная, та самая, которая смогла остановить высадку целого полка в бухте Инченцзы.

– Погодите, но ею, по-моему, командует ваш компаньон.

– Именно. В этой роте сконцентрировано тридцать пулеметов, имеется приданная батарея китайских пушек и минометная батарея. Все это легко размещается на железнодорожном составе, платформы можно обложить мешками с песком. Итак, бронепоезд прорывает линию обороны, следом за ним идет состав с ротой. В течение десяти минут десять полевых орудий, восемь минометов, триста стрелков, при сорока пяти пулеметах, будут на станции, захват которой способны осуществить менее чем за пять минут.

– Не слишком ли малый срок?

– Больше нельзя. Больше – это уже наша гибель.

– Что будет со штабом Ноги?

– Если сдадутся, то сдадутся, если нет… Идет война, и они – солдаты.

– Они – высшие и старшие офицеры.

– Они – солдаты Японии. Им будет предложено сдаться, сдадутся – останутся живы. Нет… Боюсь, что времени для длительных переговоров у нас не будет. Что произойдет, если армия лишится общего руководства, объяснять вам не надо.

– А вы понимаете, что наше контрнаступление может и захлебнуться? Тогда это верная смерть для вас, а противник еще и получит полсотню пулеметов. Не имеет значения, какие они понесут потери, – это оружие слишком хорошо зарекомендовало себя как в оборонительном, так и в наступательном бою. Почему вы готовы пойти на этот риск, к чему вам это? Я знаю, что войны этой вы не одобряете, знаю о занимаемом вами положении в обществе. И вдруг предлагаете такую рискованную операцию, результатом которой с большой вероятностью может стать ваша безвременная кончина.

– Что значат полсотни пулеметов… В конце концов, они их и закупить могут – благо Медсен уже наладил производство ручных пулеметов. Конечно, он уступит «Горскому», но оружие серьезное. Что касается остального… Вы правы, Роман Исидорович. Всему есть причины. Полностью я их вам озвучивать не буду, но кое-чего не сказать не могу. Может, это придаст вам решимости отстаивать свое мнение в дальнейшем перед Степаном Осиповичем. Так уж случилось, что нам стало доподлинно известно об одной операции японской разведки, направленной на финансирование и всяческую поддержку российских революционеров. Цель – революционные выступления и дестабилизация положения в Российской империи, которые должны вынудить царя заключить мир на невыгодных для России условиях.

– Что понимается под дестабилизацией?

– Вооруженное восстание в столице и по всей территории страны. Нет, представители революционеров не считают себя предателями, так как искренне полагают, что действуют на благо страны, которое невозможно купить, не заплатив за него кровью. Мало того, так же думает и значительная часть интеллигенции. Вы ведь в курсе, что наши интеллигенты называют Россию полицейским государством? Вижу, что это для вас не в новинку. Так вот, поддержка у этих революционеров будет и весьма серьезная. Отчего-то русские больше всего ненавидят именно русских и с умилением взирают на Запад, считая его светочем свобод. Одним словом, сегодня, сражаясь здесь, на Дальнем Востоке, на территории, исконно не принадлежащей России, мы будем драться за нашу Родину. Революция, если ее не смогут задавить в зародыше, – это гражданская война и гибель империи, а вот мировые державы вздохнут с облегчением, так как бурно развивающийся конкурент сойдет с дистанции.

– Вы начали с контрнаступления, а закончили международной политикой.

– Я не хочу влезать в политику, но и видеть, как о мою Родину вытирают ноги, как рвут ее на части, тоже не желаю. А связь между политикой и контрударом проста. Куропаткин не способен разбить японцев, потому что он хороший тыловик, могущий организовать снабжение большой армии и проделать это почти виртуозно, но командующий он плохой. Здесь есть Макаров, есть вы, есть Фок, и над вами нет никого, кто мешался бы под ногами. У вас имеется корпус, численность которого при желании, собрав все в кулак, можно довести до сорока тысяч солдат. Солдат, знающих вкус побед, верящих в своих командиров и готовых рвать врага. Есть достаточное количество боеприпасов, артиллерии, чтобы обеспечить поддержку наступающим частям. Есть новая тактика и оружие, которые дают вам преимущество и которым противник пока еще не готов ничего противопоставить. Именно Квантунский корпус может начать разгром японской армии. Если мы победим еще до начала революционных выступлений, у России будет шанс. Если нет, то может произойти все что угодно. Понимаю, что все это звучит странно и как-то надуманно. Вот именно поэтому я и Семен не предлагаем кому-то там сделать это, а готовы идти на острие удара, взять на себя одно из самых опасных предприятий в предстоящей операции.

– Ну до операции еще очень и очень далеко, если мы вообще захотим поддержать вашу инициативу. Нужно все взвесить, прикинуть «за» и «против», а потом уже думать над тем, стоит ли вообще ввязываться в подобную авантюру.

– Отчего же авантюру?

– Сергей Владимирович, а что это по сути, если не авантюра? Вы ведь в курсе, что третья армия Ноги насчитывает уже сто тысяч человек.

– Разумеется, понимаю, как и то, что они рассчитывают при помощи осадной артиллерии разобрать наши укрепления, прорвать линию обороны и на плечах отступающих ворваться в Порт-Артур: у них нет другого выхода. Но они пока еще не в курсе, что за это время все дзоты и блиндажи были значительно укреплены, так что они той артиллерии, что им удалось доставить, по большому счету не по зубам. Мои слова не более чем высказывание, а не детально разработанный план, но только не авантюра, все это возможно. Только времени все меньше с каждым днем. Честь имею.

Все еще темно, и видимость очень плоха, но это уже не ночь. На востоке обозначилась темно-синяя полоса, пришедшая на смену непроглядной черноте, еще немного – и солнце, по заведенному миллионы лет назад порядку, вступит в свои права, заливая землю животворным теплом. Судя по приметам, день должен быть не просто солнечным, но жарким. В этот предрассветный час все замерло в предвкушении появления небесного светила. Не слышна трель соловья, распевавшего свои песни всю ночь напролет, прекратили свой стрекот сверчки, все предпочитающие ночной образ жизни попрятались в своих норках или устроились на дневку, дети же света все еще находятся в объятиях сна. Мир повис в хрупком равновесии перехода от ночи к утру.

Только человек не знает покоя в эти минуты. Японцы всю ночь выдвигали на позиции части, которым предстояло атаковать. На русских готовили к бою артиллерию, всячески стараясь оставаться незамеченными, прекрасно зная, что на противной стороне сейчас так же спешно идет подготовка к предстоящему сражению. В траншеях сейчас находятся не посты из трех человек, а только одинокие наблюдатели, остальные стрелки бодрствуют и расположились в прочных блиндажах с усиленными бетоном перекрытиями. В столь же прочных дзотах пулеметчики деловито приводят в порядок свое хозяйство, чтобы, когда придет час, все было под руками. На батареях с обеих сторон также деловая и неторопливая суета, орудия проходят последнюю проверку, располагаются поудобнее снарядные ящики, чтобы обеспечить бесперебойную подачу и ровную стрельбу. Офицеры в последний раз раздают указания фейерверкерам и комендорам, чтобы в этот раз никто не увлекся и не допустил разрыва стволов, – были прецеденты в прошлый раз, когда, позабыв обо всем, артиллеристы доводили дело до беды. Русские корабли, скрываемые безлунной теменью, вышли на позиции и замерли неподалеку от береговой линии в ожидании сигнала.

Четыре утра. До часа, назначенного японским командованием для начала артиллерийской подготовки, остается тридцать минут. Все уже готово, противник ничего не ожидает, так как еще вчера на его позициях не наблюдалось никакого движения. Полностью рассветет только к пяти часам, а до того времени русские аэростаты бесполезны, так что не смогут ничего рассмотреть и скорректировать огонь своей артиллерии.

С рассветом в небе появятся и три японских аэростата. Как видно, с неполадками разобрались, так как в бою при Вафангоу они применялись, и весьма удачно, умудрялись их использовать и при наступлении на Инкоу. Не сказать, что с оперативностью получения информации все обстояло на высоте, но в тот момент, когда задержка происходила дольше чем на два часа, полезные сведения от пилотов все же поступали. Именно ими была обнаружена русская кавалерия, пытавшаяся нанести фланговый удар, благодаря вовремя полученным данным командование смогло организовать противодействие.

В непроглядной темени скрываются брустверы русских окопов. Однажды Ноги уже пытался завладеть этими рубежами, но тогда все обернулось трагедией, огромными и напрасными потерями, так как полевая артиллерия ничего не смогла поделать с блиндажами русских, в которых они установили пулеметы. На этот раз здесь сосредоточено около трехсот орудий, треть из которых осадные, так как с укреплениями русских нужно было что-то делать или просто идти по телам павших товарищей. Если хватит народу, то тогда, скорее всего, им удастся ворваться в окопы противника.

Однако русские вновь преподнесли сюрприз. За полчаса до начала японской артподготовки их позиции вдруг озарились всполохами зарева, а воздух содрогнулся от грохнувшей практически одновременно по всему фронту канонады. Всполохи были видны и со стороны обоих заливов. Если суммировать все орудийные стволы, что сейчас вели обстрел японских позиций, то их количество легко переваливало за триста единиц, и эти орудия в едином порыве вели обстрел японских позиций в четыре километра по фронту и два в глубину.

Чтобы сосредоточить достаточные силы и артиллерию, Ноги был вынужден скучить и тех и других в нарушение всех существующих наставлений. Вернее, это было сделано не им, а его давним другом и в настоящий момент начальником штаба армий в Маньчжурии Кодамой. Японии было кровно необходимо вымести русских с Квантуна и вынудить русский флот уйти во Владивосток – только таким образом можно было наладить снабжение армий всем необходимым. Также в случае захвата Порт-Артура высвобождалась еще одна армия, которая топталась на месте против все еще боеспособного и опасного противника. Сам Ноги предлагал укрепить позиции и, имея в наличии две дивизии, удерживать противника у Цзиньчжоу, так как считал, что атака русских будет стоить слишком больших жертв и огневого снаряжения, в то время как если все это применить против Куропаткина, то имеется возможность его разбить. Квантун он считал слишком крепким орешком. Но Кодаму переубедить ему не удалось, а потому подготовка к решительному штурму шла полным ходом. И вдруг – этот обстрел.

Полчаса. Целых полчаса полевые и морские орудия русских превращали передний край и ближайшие тылы в ад, перемалывая и вздыбливая тонны земли, перемешанной с кровью и останками солдат, обломками орудийных лафетов и перекрытий блиндажей. Сотни огненных смерчей одновременно взметались там, где сосредотачивались для рывка японские войска.

В час, на который было назначено наступление японской армии, русская артиллерия замолчала. Молчали и орудия армии Страны восходящего солнца. Штаб Ноги сейчас походил на растревоженный улей, раздавались зуммеры телефонов, вбегали и выбегали вестовые, отовсюду звучали голоса, иные на повышенных тонах, другие тихо, а были и такие, что походили скорее на шепот. Кодама замер перед столом с расстеленной картой, сжав кулаки и перекатывая желваки. Столько усилий было приложено для организации этого наступления, а тут вдруг русские сами решили наступать. Будь это известно раньше – можно было бы подготовиться к обороне, а затем, измотав противника, перейти в контрнаступление. Сколько же русским подвезли подкреплений, что они решили наступать? А может, они просто не думают, что перед ними стоит стотысячная армия, полагая, что здесь сосредоточено не больше трех дивизий? При поддержке на флангах флота они вполне могли бы рассчитывать на успех. Вот только японцы тоже не сидели сложа руки и готовились к наступлению. Сейчас под огнем приходится вносить коррективы, менять диспозицию, оттягивать лишние войска, чтобы встретить наступающие русские цепи: излишняя концентрация войск в первой линии – это большие потери. Если русские решились атаковать, то необходимо нанести максимальный урон, заплатив за это как можно меньшую цену, чтобы достало сил для развития наступления до самого Порт-Артура.

Орудия русских замолчали. Кодама ждет сведений о начале наступления русских, но ничего подобного. Сведений поступает великое множество – складывается такое впечатление, что каждый офицер в звании от майора решил обозначить свою ценность или просто засветиться перед командованием, но ни в одном не говорится о начавшейся атаке. Что это было? Постепенно до него доходит, что в основном это сведения о потерях. Больших потерях. Еще ни одно японское орудие не произвело ни единого выстрела, еще ни один японский солдат не шагнул за бруствер окопа, а их кровь уже обильно пролилась на эту землю.

Потери убитыми и ранеными в трех дивизиях первого эшелона дошли до двадцати пяти процентов. Потери второго – порядка десяти процентов, и ведь атаки еще не было. Однако менять что-либо поздно. Выхода иного просто нет, раз уж Кондратенко не хочет наступать. А такое количество орудий и использование флота могли говорить только о том, что операция не может проводиться силами одной только дивизии Фока. При мысли о том, что здесь может быть сосредоточен практически весь гарнизон Порт-Артура, Кодама хищно улыбнулся. Замечательно. Даже в этом случае они имеют трехкратное превосходство: не успели русские подвезти много войск, их и у Куропаткина недостаточно, просто каким-то образом им стало известно о готовящемся наступлении, и они решили его сорвать.

Решение принято сразу же, как сделалось понятно об отсутствии активности со стороны русских. Вновь потекли в передовые окопы стрелки, готовясь начать наступление. Батареи спешно приводились в порядок, чтобы обрушить свой огонь на противника. Окончательно рассвело, солнечные лучи разметали утреннюю дымку, и взмыли над землей аэростаты, чтобы вести корректировку артиллерийского огня. Прошло два часа после намеченного для начала артподготовки – и наконец воздух вздрогнул от залпа сотен орудий.

Нет, не хотят эти японцы ничему учиться. Опять притащили сюда аэростаты, на этот раз три, ну да людей у Кима хватит, главное – что они расположены в глубоком тылу, а здесь с войсками попроще: основная их масса выдвинута вперед. Вот аэростаты поползли вверх, значит, осталось недолго. Если удастся все сделать столь же скрытно, как это было и раньше, японцам еще предстоит поломать голову над тем, как защитники крепости умудрялись сбивать их аэростаты.

Выстрел! Резкий росчерк трассера. Расцветающий высоко в небе огненный цветок. Падающие на землю пылающие останки. Картина, повторившаяся трижды. Становится окончательно понятно, что имеет место русская диверсия, хотя способ остается неизвестным. И опять полуслепые японские артиллеристы против зрячих русских.

Ким быстро стекает с холма и прячет винтовку в заранее подготовленный тайник. Вот в его руках вместо оружия тяжелая поклажа, которую необходимо доставить домой. Конечно, есть возможность столкнуться с военным патрулем, но таковая есть всегда, и зачастую эти встречи очень опасны, так как все зависит от того, в каком настроении будут солдаты. Бывали случаи, и убивали, самого Кима не раз и не два избивали – просто так, походя, от делать нечего. Но парень терпел. Скрипел зубами, изнывал от клокотавшей в нем злобы, но терпел. И вот сегодня его терпение вознаграждено.

Японские собаки получают свое сполна. Ему удалось раздобыть точные сведения, а японцы пусть еще поищут своего вестового. Кстати, никакого самурайского духа в нем и близко не оказалось, раскололся очень быстро, да так тараторил, что Ким едва успевал понимать, о чем ему вещает пленник. Нет, жизнь это ему не спасло, а вот от дальнейших мучений, избавило.

– Эй, ты! А ну стой!

Недаром бабушка все время повторяла: никогда не думай о плохом – оно и не случится. Патруль. Трое всадников. Не иначе как услышали выстрел, а не увидеть полыхнувшего аэростата – это вообще слепым нужно быть. Свели ли они это воедино, пока непонятно, так что даже если и начнут мять бока, придется опять терпеть.

– Да, господин, – смиренно поклонившись, как и подобает перед солдатами великой Японии, откликнулся Ким.

– Ты кто такой? Откуда? Что тут делаешь? – сурово сдвинув брови, поинтересовался всадник с капральскими нашивками.

– Я – Арым, из Яньцзюанцзы, возвращаюсь домой. Я был носильщиком у солдат, а теперь меня отпустили домой. Сказали, чтобы возвращался, когда стрельбы не станет, а пока носильщики не нужны.

– А чего ты с холма спускался?

– Интересно было посмотреть, но оттуда ничего не видно. А когда в небе взорвалась эта штука, сильно испугался.

– Господин капрал, врет он все. Он русский шпион. Вы же видели, как и я, тот росчерк в небе – я уверен, что он был с этого холма. Скорее всего, какая-то шутиха, на которые китайцы такие мастера, а шару много и не надо – одной искры хватит.

– Этот – кореец.

– А какая разница? Позвольте поспрашивать эту свинью, как положено. Вот увидите, что я прав.

– Давай. Если окажешься прав, то награда обеспечена.

Ким, сжавшись в подобострастной позе, сильно замешанной на ужасе, охватившем бедного корейца, внутренне весь изготовился к схватке.

Эти что-то видели и, похоже, сделали правильные выводы. Знай они о существовании трассирующих пуль – тут же обо всем догадались бы, если даже без этой информации были близки к разгадке. Правда, будь здесь возможность разговаривать и решить таким образом хоть что-либо, можно было разбить эту теорию на раз. Здесь и слишком большое расстояние, на котором невозможно удержать точное прицеливание, чтобы попасть в такую маленькую цель, здесь и невозможность маленькой шутихи пролететь так далеко, а большая будет выглядеть иначе, здесь и отсутствие дымного шлейфа, и слишком низкая скорость шутихи. Одним словом, выдвинуть можно было очень много контраргументов, вот только кавалеристы и не думали интересоваться, возможно или невозможно: в том, что он имеет к этому отношение, они ничуть не сомневались. Ну ошибутся – и что с того? Одним недочеловеком больше, одним меньше – какая разница.

Ким понял, что на этот раз обойтись простыми тумаками не получится, а если так, то и изображать из себя увальня в дальнейшем нет никакого смысла. Главное – чтобы они все слезли с коней. Напрасные тревоги: как видно, фигура сильного молодого человека проступала, даже несмотря на развевающиеся свободные лохмотья. Все трое японских солдат спешились и быстро обступили корейца. Все, дальше тянуть нельзя, инициатива должна исходить именно от него – это непреложный закон противостояния одиночки группе.

Никаких столь любимых в восточных единоборствах стоек, перетекающих поз, выверенных, четких, красивых и завораживающих движений, походящих на странный притягивающий взор танец. Ничего близкого. Только смертоносная эффективность, скупые резкие движения, ничего лишнего, каждый удар направлен если не на мгновенную смерть, то как минимум на увечье, чтобы вывести противника из боя хотя бы кратковременно, – добить можно и позже.

Рука корейца, словно атакующая кобра, метнулась навстречу самому опасному из тройки. Почему он самый опасный? А на войне просто так, за красивые глазки, капралами не становятся, это по меньшей мере невыгодно офицерам, которые за своих капралов и сержантов держатся как за самое драгоценное имущество. Удар костяшками согнутых пальцев пришелся именно туда, куда и целил Ким, сдерживать его он не пытался, а потому в том, что у повалившегося на землю и хрипящего начальника патруля перебита трахея, даже не сомневался.

Ким стремительно шагнул вперед, переступая через повалившегося противника, двое других только-только сообразили, что произошло нечто такое, чего они, собственно, не ожидали. Один из солдат потянул из ножен меч, второй бросился на врага, намереваясь достать его ногой. Ким присел под удар, слегка подавшись вперед, и нанес сокрушительный удар кулаком в пах. Да-а, как видно, японскому парню такое обхождение не понравилось, потому как его крик практически тут же перешел в тонкое сипение и хрип, а сам нападающий сжался от скрючившей его боли, сотрясаясь всем телом.

Еще не успев полностью подняться, Ким уже был вынужден уклоняться от третьего, решившего достать его мечом. Ему едва удалось уйти в сторону – клинок просвистел буквально у самого уха и даже слегка рассек плечо, но вот большего добиться японец не смог, так как, продолжая движение, кореец с разворота нанес удар ногой в основание шеи противника, отчего его буквально снесло и опрокинуло на землю. Добить обездвиженных противников – дело нескольких секунд, а потом – уходить. Раствориться как можно быстрее, хватит на сегодня испытывать судьбу.

– Опять пошли.

Солдат, по всему видно, не первогодок: не будь войны – так, наверное, уже дома был бы, вспахивая родимый клин, внимательно вглядывается в поле перед траншеями. Из-за висящей сплошной пеленой пыли и все время вздымающихся султанов разрывов видно плохо, но рассмотреть происходящее впереди все же можно. От проволочного заграждения уже ничего не осталось – частью порвано взрывами снарядов, частью перерублено солдатами в прежние попытки атаковать зарывшихся глубоко в землю русских. Тела многих храбрецов сейчас лежат там, обозначая некую линию, оставшуюся для неприятеля непреодолимой.

Поле перед позициями усеяно трупами и ранеными настолько, что наступающим приходится идти по телам своих товарищей в буквальном смысле этого слова. Цепи атакуют все так же густо: потери ничему не учат этих самураев. В первых рядах почти сплошной стеной идут солдаты, несущие тяжелые стальные щиты, к этим щитоносцам стараются жаться остальные, так как эта нехитрая конструкция гарантирует защиту хотя бы от пулеметов и винтовок. Если случится шрапнель или осколки снарядов, тоже вполне защищают, вот только если разрыв будет впереди и как минимум в нескольких метрах, а так – снесет взрывной волной, и никакие осколки не нужны.

Словно в подтверждение мыслей солдата, перед самыми рядами наступающих и в их порядках начинают рваться мины – как видно, наблюдатели минометчиков даром времени не теряют, – вскоре в дело вступают и артиллеристы. Полевые пушки за сегодняшний день намолотили ничуть не меньше минометов, и стрельба у них очень даже слаженная, а потом умудряются обстреливать врага, даже когда ему остается до позиций сотня шагов. Всякий раз русские стрелки со страхом взирали на работу пушкарей, каждое мгновение ожидая, что вот-вот снаряд упадет в их ряды. Но нет, ни одного подобного случая пока не было. Но до чего же боязно, когда разрывы все приближаются и приближаются.

– Сашко, давай в блиндаж за нашими, неча там отсиживаться.

– Ага, понял, – задорно улыбнувшись, с горящими глазами на запыленном с грязными разводами лице, парнишка тут же юркнул в ход сообщения.

Но вскоре он вернулся, и от былого задора не осталось и следа. Лицо бледное, губа трясется, глаза навыкате. Видно, что силится что-то сказать, но слова застревают в горле, и дышит с трудом, с непередаваемым хрипом.

– Ты чего, Сашко? Ранило? – Ветеран озабоченно осматривает молодого, но на грязной одежде нет никаких разводов крови. Стало быть, цел.

– Там… Там…

– Да говори ты, итить твою.

– Там всех наших… Там блиндаж…

– Быть того не может. Как же так-то? Ведь сказывали, что японцу нипочем не поломать блиндажи. А точно все мертвые-то?

– Там все лежат, кровищи столько, а еще крики… Я испугался – и сюда.

– А ну пошли.

Представшая картина никак не радовала. Все верно, перекрытие блиндажа не выдержало, вот только не весь взвод погиб, это парнишке со страху показалось. Но погибших было и впрямь много, а еще больше побитых. А вот и унтер. Жив, только повязку на голову накладывают.

– Саватеич, японцы поперли.

– У, твари, неймется им, – страдальчески поморщился старый унтер. – Сашко, чего губой трясешь, разыщи его благородие и доложи, что от третьего взвода и половины не осталось, да санитаров сюда направь. Все ли понял?

– Так точно!

– И чего тогда стоишь? Бегом! Братцы, все, кто может держать оружие, давайте на передок, некогда раненых собирать. Вяткин, возьми пулемет, Петюня, к нему вторым номером. Шевелись, братцы…

Тут взгляд старого унтера задержался на одном из раненых, беспомощно взирающем на своего начальника. От этого в сердце старого вояки закралось сомнение – а прав ли он, что оставляет без помощи своих товарищей? Видно, это отразилось на его лице, так как понявший все верно солдат, превозмогая боль, ободряюще улыбнулся и прохрипел:

– Все верно, Саватеич… Иначе никак… Идите… Мы тут… Сами… Идите.

– Вы это… Держитесь тут. Чего замерли! Давайте, братцы! Пошли! Не допустим сюда японца – тем парней и спасем.

Около полутора десятков солдат, бросив последний взгляд на тех, кто оставался без помощи, сжав до боли зубы последовали за унтером. Раненых надо бы обиходить, не то и те, кто может выжить, богу душу отдадут, – но кто будет японца держать? А тот уже осатанел. И немудрено: столько-то боевых товарищей потерять.

– Ваше превосходительство, наши передовые цепи в центре смогли ворваться во вражеские окопы!

– Я вижу, – перекатывая желваки, бросил Кодама, который устроил свой НП на наньшанских высотах, в центре позиций.

Его взгляд прикован к окопам русских, где сейчас постепенно расползаются, заполняя траншеи, японские солдаты. Дело уже к вечеру, но видно все еще хорошо. Он видит, как русские, значительно уступая японцам, продолжают сражаться, и там, где еще есть защитники, они сдерживают наступающих. В одном месте получился затор, устроенный пулеметчиком, который напрочь закупорил проход. Но разъяренные солдаты выскакивают из траншеи и бегут поверху, русский замечает опасность и открывает по ним огонь. Как видно, хороший стрелок, так как минимум десяток падает, сраженный им, остальные залегают и начинают в него стрелять из винтовок. Пока солдат отвлекся, другие продвигаются по траншее, вскоре все же его пулемет замолкает.

Кодама скользит взглядом дальше. Оптика приближает хорошо, а потому ему видно все практически в деталях. Вон солдат, судя по всему, еще совсем молодой, поднимает руки, но японские стрелки словно не замечают этого – валят русского на землю, и штыки впиваются в незащищенное тело. Еще перед началом войны было решено, что война будет протекать по всем европейским канонам, согласно Женевской конвенции: Японии было необходимо, чтобы ее признали страны-лидеры, – не только признали, но и приняли в свое сообщество. В последнее же время пленных практически не было: рассвирепевшие солдаты попросту добивали раненых прямо на поле боя, и это наблюдалось не только здесь и сейчас, это было и при Вафангоу, и при Инкоу. Осуждал ли Кодама их за это? Нет.

Как можно осуждать солдат, которые по большому счету бьются не за императора, не за Родину, а за своих же боевых товарищей. Им не оставалось ничего другого, как биться, чтобы выжить и помочь сделать это другим, таким же бедолагам, которым не повезло оказаться на войне. Это там, в метрополии, люди в военной форме гордо пыжились и рассуждали о долге и чести, здесь, на полях сражений, от этой напыщенности не оставалось и следа – здесь они сражались за себя, за то, чтобы иметь шанс вернуться домой и обнять своих родных. В конце концов, нет смысла обряжать волка в овечью шкуру, потому что натура все едино возьмет свое.

Его взгляд скользит дальше. Участок, захваченный солдатами четвертой дивизии, пока разрастается. Но ее обескровленным частям не получится развить успех: им удалось ворваться в русские порядки, а вот двигаться дальше сил уже не оставалось. Однако на это способны вливающиеся следом части третьей дивизии. Поэтому брешь продолжает разрастаться.

Санитары так и не появились. С передка какое-то время слышалась отчаянная пальба, затем выстрелы практически затихли, и только пулемет продолжал огрызаться короткими, а порой и длинными очередями. Но вскоре замолчал и он. Солдат, еще не отдавая себе отчета, стал ощупывать свой пояс, наконец его пальцы, залитые его же кровью – все это время он зажимал рану на животе, – нащупали то, что искали. Небольшой брезентовый подсумок, какие появились совсем недавно: в них солдаты хранили гранаты. Одну он израсходовал еще во время прошлой атаки, а вот эта оставалась.

С трудом удалось открыть клапан и извлечь ребристое чугунное яйцо. Пальцы не слушались, а потому отогнуть усики чеки никак не получалось. В отчаянии стрелок поднял гранату ко рту и вцепился в кольцо зубами. Последним отчаянным усилием он потянул руку с зажатым смертоносным гостинцем – и мягкий металл подался-таки, разгибаясь и вытягиваясь из отверстия в запале. Ну, слава богу, не то уж думал, за непонюх табаку… А так очень даже ничего… Так можно…

Несколько низкорослых солдат с перекошенными от злобы лицами появились совершенно неожиданно, стремительно продвигаясь по ходу сообщения. Стрелок только успел удивиться своим чувствам – ведь знал же, что вот-вот появятся, знал и готовился, а поди ж ты, удивился.

– Чего скалишься морда. Ы-ы-ы-х-х.

Японский тесак по самую рукоять ушел в грудь солдата, вырывая последний стон и хрип, вот только губы искривило не страдание, а злорадный оскал. Рука разжалась, выпуская гранату.

Взрыв!

На общем фоне творящегося он не был чем-то примечательным – в общем-то, по большому счету остался незамеченным, – но этот заштатный случай стоил нескольких русских и японских жизней.

– Ваше превосходительство, передовые траншеи в центре заняты противником. Им удалось захватить три дзота. Брешь постоянно растет, противник продвигается вверх по склонам, еще немного – и линия обороны будет прорвана окончательно.

– Насколько мне помнится, вы с Александром Викторовичем имели план действий на этот случай.

Генерал Фок погиб этим утром, когда решил воспользоваться затишьем и проверить состояние передовой линии. Случайный, можно сказать, шальной на фоне общего затишья, снаряд разорвался прямо под лошадью генерала. Тот прожил еще примерно с полчаса, но рана оказалась смертельной. Кондратенко тут же назначил на должность командира дивизии Надеина, но общее руководство боем взял все же в свои руки. Что ни говори, но дивизия только номинально вела бой. В нем уже принимали участие соединения кораблей, крепостная артиллерия, практически вся наличествующая на Квантуне полевая артиллерия, были задействованы даже полевые китайские пушки, к которым приставили расчеты, собранные с береговых батарей, где оставалась едва ли половина личного состава.

– Так точно, – подтвердил подполковник Дмитриевский, уловив взгляд Надеина.

– Хорошо. Приступайте к отводу частей.

Двое суток русским удавалось сдерживать натиск японцев, нанеся им просто огромные потери, пространство между передовыми траншеями было буквально усеяно трупами наступающих, и это несмотря на ураганный артиллерийский обстрел со стороны противника, который применил и осадные орудия.

За это время удалось привести к молчанию множество вражеских батарей. В этом плане очень хорошо поработали морячки – как на бронепоездах, так и на море. На левом фланге действовали пять канонерок при поддержке восьми миноносцев, вдали на глубокой воде маячили крейсеры: Макаров не хотел давать противнику ни единого шанса, нанести флоту хоть какие-то потери. На правом, в заливе Джонок, встали сразу три крейсера. Огонь всех морских сил осуществлялся посредством корректировки с базы бронепоездов. Кондратенко не видел необходимости в том, чтобы вмешиваться в их деятельность, – в конце концов, они неплохо справлялись со своей работой. Настолько, что на флангах японцы так и не смогли добиться сколь-нибудь значимых результатов. А вот в центре к исходу второго дня их упорство все же было вознаграждено.

Как ни много батарей противника было приведено к молчанию, но их все еще оставалось достаточно, чтобы взломать оборонительную линию. Уже начали опускаться сумерки, когда русские все же были вынуждены начать отвод войск на вторую линию, оставляя заслоны, активно поддерживаемые артиллерией. Роман Исидорович вынужден был признать, что Фок в свое время даром времени не терял: подразделения действовали довольно слаженно, осуществляя именно отход, но не убегая сломя голову. Впрочем, японцы, похоже, на сегодня выдохлись и не были в состоянии атаковать и дальше.

Противник не выдохся. Проведя реорганизацию в самые сжатые сроки, японцы начали атаку уже в час пополуночи. Проходила она в полном молчании, без артподготовки, с максимальной маскировкой. Японским стрелкам таким образом удалось подойти довольно близко. Свою роль здесь сыграла и темная ночь с затянутым облаками небосводом. Но как бы то ни было, когда до русских окопов оставалась примерно сотня шагов, кому-то из наблюдателей что-то показалось, и он выпустил осветительную ракету: ввиду малого числа их экономили и применяли только в крайнем случае. Этот именно таким и оказался.

В бледном свете падающего огонька наблюдатели тут же рассмотрели густые цепи наступающих. В небо полетели ракеты и на других участках. Поднялась тревога, и солдаты устремились в передовые траншеи. Все же противника заметили слишком поздно – японские стрелки уже резали проволоку заграждений, когда были обнаружены, но это не было критичным. Личный состав отводился в блиндажи, находящиеся во второй линии траншей, – эдак и людям есть где отдохнуть, и на случай внезапного артиллерийского налета солдаты будут в укрытии. В первой линии оставались только по три наблюдателя от каждого взвода, которые внимательно осматривали подступы к позициям. В случае внезапной атаки упор делался на доты, которым предстояло принять на пулеметы основной напор, по меньшей мере вначале. Здешние обитатели никуда не уходили, благо и места для отдыха имелись, и защита здесь была куда как более надежная, чем в блиндажах. Эти бетонные сооружения были под силу разве только морскому калибру, причем не среднему.

Буквально за минуту солдаты были уже на позициях. К этому моменту небо уже полыхало от беспрерывно запускаемых в него осветительных ракет. Все пространство перед траншеями было залито бледным светом и причудливым набором самых разнообразных теней, отбрасываемых в разные стороны. От этой игры света и тени глаза начинали буквально слезиться, но несмотря на это, противник был достаточно хорошо различим, и по нему можно было вести прицельный огонь. Пулеметы, захлебываясь, хлестали по наступающим фронтальным и фланговым огнем, сметая наступающих чуть не взводами. Ударили орудия и минометы.

Как там говорят – филиал АДА? Это, пожалуй, точнее всего может охарактеризовать то, что сейчас творилось перед нангалинскими позициями. Беспрерывные всполохи выстрелов – иные просто искры, сверкнувшие в ночи, это винтовки, другие – мечущиеся на конце стволов языки пламени – это уже пулеметы. Резкие всполохи и вздыбливаемая в неровном свете осветительных ракет и прожекторов земля – это уже артиллерия. А перед этой огненной стеной и между султанами вздымаемой земли – мечущиеся люди. Поначалу они еще рвались вперед, но постепенно в их рядах становилось все меньше и меньше слаженности, все больше хаотичности, пока они наконец не стали сновать в творящемся вокруг аду, окончательно потеряв голову. Люди гибли в огромных количествах, не видя выхода из творящегося вокруг, так как попросту потеряли ориентацию.

Рассвет. Теперь уже поле перед нангалинскими позициями было усеяно телами наступающих. Но японское командование и не думает отказываться от дальнейшего наступления. У него имеется только один шанс взломать русскую оборону, опрокинуть обороняющиеся части и буквально на плечах отходящих войск ворваться в Артур, так как если этого не удастся сделать, то крепости им уже не взять, – ведь там тоже эти проклятые укрепления, и, как видно, к их возведению русские относятся очень серьезно. Кто-то очень сильно ошибся, докладывая в Генеральный штаб о неподготовленности русских оборонительных сооружений. Если они здесь, на значительном удалении от крепости, практически непреодолимы, то что говорить о самом Порт-Артуре?..

– Все, сдается мне, япошки выдохлись.

– Думаешь?

– Уверен, Семен. Ты как, готов?

– Я – как пионер, всегда готов, – не выдержав, хохотнул Семен.

Штурм русских позиций продолжался уже четвертые сутки. Все это время японское командование раз за разом бросало войска в самоубийственные атаки, вводя в дело все новые и новые части. Иные подразделения попросту прекратили свое существование, в иных едва ли оставалось по десять процентов от первоначальной численности. Японские стрелки подобно самоубийцам бросались в смертельные атаки, каждый раз вплотную приближаясь к позициям русских. Казалось бы, еще немного, еще самую малость – пехота ворвется в траншеи, а уже потом ее никому не удержать. Тот момент, когда они смогут сойтись в штыковой, будет смертельным приговором для русских, как это уже было на тафаншинских позициях. Но этого не происходило.

Самый лучший результат – это подобравшиеся вплотную несколько рот на левом фланге: там русские временно остались без поддержки моряков, ушедших для пополнения боезапаса. Однако этот успех оказался иллюзорным. Как только противник приблизился на дистанцию броска гранаты, в рядах нападающих начали рваться снаряды этой карманной артиллерии. Тяжелые чугунные осколки выкашивали людей ничуть не хуже пулеметов или артиллерии – при удачном попадании одна такая граната могла поразить до десятка солдат.

И вот наконец настал момент, когда количество отчаянных голов значительно поубавилось, они пополнили ряды погибших и раненых. Атаки японцев потеряли ту ярость и накал, что были прежде. Все указывало на то, что противник наконец все же выдохся. Русские же к этому моменту задействовали едва три полка, которые за эти дни были измотаны и избиты, потеряв чуть не половину личного состава, но так и не пропустили через себя наступающего противника. Кондратенко неоднократно был уже готов бросить в дело резервы, но всякий раз командирам обороняющихся полков и их личному составу удавалось выправить положение.

В частях уже началось брожение. Люди четвертые сутки наблюдали за тем, как их товарищи, прилагая огромные усилия, продолжают удерживать позиции, а они в это время отсиживаются в тылу и ничего не предпринимают. Не прибавлял настроения и постоянно текущий с передовой поток раненых, которых после оказания первой помощи тут же грузили в вагоны и отправляли в Артур. Вид израненных товарищей не вносил смятения в сердца солдат, он только разжигал злость. Да что же это творится-то? Вот при Александре Викторовиче, царствие ему небесное… А тут…

– Сережа, а может, ну его? Давай по-быстрому организуем тебе ранение – и иди в госпиталь.

– Ты за кого меня принимаешь, Гризли? Да как ты…

– Не кипятись, Сережа. Хочешь думать обо мне как о наседке – пожалуйста. Но посмотри на это и с другой стороны. Старуха прогибается, якорь ей в седалище, только там, где оказываемся мы. Вот влез Антон в морскую баталию – и от атаки камикадзе вышел только пшик. Влезли мы в события на Квантуне – и топчутся японцы у перешейка, шагу ступить не могут. А нет никого из нас у Куропаткина – и он, зараза, даже при куда меньшей обеспеченности японцев проигрывает им один бой за другим. А что, если нас там обоих накроют? Как тогда будет?

– Значит, о деле думаешь?

– И о деле тоже. А потом, мне будет куда спокойнее, если я буду знать, что, случись что, о наших семьях позаботится не какой-то там дядя, а ты.

– А почему не ты?

– Потому что я изначально поддержал эту затею, потому что я имею куда больший боевой опыт, потому что я, в конце концов, в отличие от тебя, обученный боец.

– Все так, Семен. А как ты думаешь, смогу я после этого жить? Каково оно мне будет, ты об этом подумал? Одно дело, если свалит в бою, приложило, оказался на больничной койке, другое – вот так вот. Э-э, даже не думай, медведь тупорылый. Я тебе тогда пулю в лоб закатаю, а не в плечо.

– Все, все. Нет дурных мыслей. Но неправильно это, Сережа.

– Нормально. А вдруг под напором сразу двоих у нее наступит перелом, и она окончательно сломается? Такого ты не допускаешь?

– После того, что с нами случилось, я уже допускаю все что угодно. Вот только понапрасну рисковать не хочется.

– Посмотри на это и под другим ракурсом. Быть может, именно то, что мы оба премся в эту авантюру в первых рядах, по большому счету и убедило Макарова и Кондратенко в нашей правоте.

– А правы ли мы? Может, это станет гибелью крепости? Вот возьмут самураи и выстоят, а потом ломанутся снова в последний и решительный, а наши не выдержат… Кто сказал, что мы лучше всех знаем, как нужно действовать?

– А я и не говорю, что знаем. Просто мне кажется, что ты был прав. Времени у нас совсем не осталось, направление изначально нами было взято не то, остается ломать через колено. Не знаю, как там будет у японцев, но для нас это и впрямь последний и решительный. Либо она здесь и сегодня переломится, либо все зря – и эта война закончится так, как и положено, только с куда бо́льшими жертвами.

– А ведь если бы ты согласился, у нас был бы еще один гарантированный шанс. Теперь-то мы знаем, как надо действовать. У нас будет целая киноиндустрия, синематографы по всей стране, политагитки, просто патриотические фильмы, документальные фильмы о происходящем за границей, чтобы сбить спесь и тупость с нашей интеллигенции. Наймем кучу борзописцев по всему миру – и пусть клепают статьи на благо России… Нет, откроем свои газеты. Раскроем глаза на наших революционеров. Вон про Ковальского фильм сняли, теперь его переправят в Питер и Москву – не думаю, что народу это понравится. Это же сколько можно наворотить!

– Вот если выживем – займемся. И не смотри на меня так. Если нет – эвон Варламу подробную инструкцию расписали, как, что и зачем.

– Варлам – не то.

– Семен, вот умеешь ты настроения добавить. Тут вот-вот в бой – а он стонет, как раненный поносом в самую… Иди вон лучше займись своим батальоном.

– Ротой.

– Это ты им рассказывай.

Выдвигаться было решено в три эшелона, без артиллерийской подготовки и вообще с минимумом шума. Первым по путям должен был проследовать один паровоз, с двумя добровольцами – они должны были проверить целостность пути. Конечно, парням не позавидуешь, случись путь нарушен, но они знали, на что шли. Далее двигался фронтовой бронепоезд «Стерегущий», ощетинившийся во все стороны орудиями и пулеметами. Уже следом за ним – состав, состоящий из платформ, обложенных мешками с песком, и блиндированных вагонов, которые были изготовлены для КВЖД еще в довоенное время, только у них срезали верхнюю часть, чтобы уменьшить площадь, по которой будет целиться артиллерия, и увеличить свободу маневра, тем более что бронированной была только нижняя часть, до окон.

Далее за этими составами выдвигались «Квантун» и «Ляодун»: на них возлагалась задача по артиллерийской поддержке этого своеобразного десанта. Уже следом за ними шли два состава с первой и второй подвижными батареями – это шестидюймовые мортиры, установленные на обычные двухостные платформы и обложенные шпалами, всего шестнадцать орудий. Их дальности в семь с половиной верст было вполне достаточно для осуществления артиллерийской поддержки.

Корабли с пополненным и даже завышенным боекомплектом уже заняли привычные для них позиции. Но на этот раз в заливе Джонок находилось также четыре броненосца, готовых метать свои фугасы по противнику. Понятно, что снарядов крупного калибра сейчас на эскадре была едва ли половина боекомплекта, но на сегодняшний день ставилось слишком много. На левом фланге были собраны практически все миноносцы, которых должны были дополнить канонерки. Флот намеревался поддержать армию по максимуму. Как говорится, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец.

За полночь началось выдвижение войск. Подобно японцам до этого, выдвигались без артиллерийской подготовки, всячески стараясь сохранять скрытность, с тем чтобы приблизиться как можно плотнее. Артиллерия должна была вступить в дело в последний момент – средней предстояло громить тылы, мелкому калибру предписывалась непосредственная поддержка атакующих.

С этой целью от каждой батареи были выдвинуты по два корректировщика, которым было придано аж по два связиста. В этом бою корректировка и связь должны были означать очень много: только от бесперебойной работы этой сцепки зависела эффективность огня. При потере связи и отсутствии свежих данных батареям предписывалось тут же прекращать огонь, чтобы не накрыть свои же части, – больно уж тесно должны были взаимодействовать «боги войны» и «королева полей». Такого до сих пор нигде не было, если не считать единственного случая поддержки атаки под руководством капитана Гобяты. В последние дни русские артиллеристы вели огонь на пределе, вот только свои части при этом находились в траншеях, – сейчас опасность возрастала многократно, так как предстояло все же поддерживать атакующие цепи.

Огонь. Дым. Пыль. Мечущиеся тени в неровном свете ракет и пожара. Нескончаемая трескотня винтовочных выстрелов, перемежаемых весьма часто слышимыми свирепыми пулеметными очередями. Тяжкие вздохи разрывов.

– Ура-а-а!!!

– Банза-а-ай!!!

– Полундра-а!!!

На маленьком пятачке промежуточной станции творится просто невообразимое: русский – японец, едва разобрав, кто перед ним, бросается в схватку очертя голову, напрочь позабыв об инстинкте самосохранения. Достать! Порвать! Вцепиться в глотку! Ни страха, ни сомнений – одна только ярость рукопашной схватки.

– Сергей Владимирович! Куда?!

– Достали уже. То Семен, теперь еще и ты. В няньки нанялся?! А может, позабыл, кто тут командир?!

– Не забыл я ничего. А только не дело командиру поперед подчиненных в атаку ходить. Вы головой думайте, а не маузером направо и налево машите. За вами эвон сотня парней стоит. Ставьте задачу.

– Дело говорит Фролов, – выдохнул присевший рядом старый унтер Никодимыч. Вот вроде и в штыки принял нового начальника, а как время пришло и предложили остаться на «Квантуне», не удержался – рванул за подпоручиком на «Стерегущий». – Надумали что, ваш бродь? Дак скажите.

В принципе в настоящий момент все шло так, как и планировалось, и каких-либо изменений в намеченный план вносить смысла не было. Рота Гаврилова зачищала окрестности станции – десант бронепоезда захватывал саму станцию. Хотя что тут захватывать? Кирпичное здание самой станции, водокачка, разгрузочная платформа, и рядом с ней – вытянутое каменное здание склада и притулившаяся с боку каморка станционных рабочих, вот, пожалуй, и все хозяйство. Не было ни мастерских, ни депо, ни вагонов, одни только голые железнодорожные пути и стре́лки.

– Да ничего нового. Нужно срочно захватывать здание станции: если штаб здесь – то в нем. Времени нет совсем.

– Сделаем. Только там ить енералы, – все же высказал сомнение моряк.

– А нам откуда знать? Темень. Делать все, как учили: в здание сначала граната – и только потом входить, кто сдастся – вязать, нет – гасить.

– Ясно. Эгей, братва. Второй взвод у бронепоезда! Первый – к станции, гранат не жалеть! Полундра-а!!!

– Полундра-а!!!

– Чего копытом землю роешь? Давай за ними, – толкнул в плечо Фролова Сергей.

– Там есть кому заняться, – возразил ветеран, внимательно осматриваясь по сторонам.

Со стороны передовой нарастала канонада, с моря ударил калибр. Орудия бронепоезда и китайские пушки на платформах садили не переставая по обнаруженным неподалеку батареям. Туда же бежали взводы из роты Семена. Минометы со звонкими хлопками посылали мины одну за другой, поддерживая наступление других взводов в сторону водокачки, за которой, собственно, и заканчивается территория станции.

С момента, как они ворвались на станцию Кинчжоу, не прошло и пяти минут – все было кончено. Японцы еще держались в здании станции, но огонь оттуда был все какой-то несолидный – такое впечатление, что отстреливались только из револьверов. Наконец внутри ухнули взрывами несколько гранат, заброшенных десантниками, и во все проемы полезли как тараканы морячки в лихо заломленных беретах. Были, правда, и те, кто имел каски, но большинство все же предпочитало целесообразности лихость.

Ну что ты будешь делать – видать, это у морячков все же в крови. Взять хоть Вторую мировую. Уж насколько к тому времени была доказана целесообразность касок, уже в армейскую форму матросов обрядили, а они, как только атака, пилотку в сторону, каску к черту, бескозырку на темечко, ленты в зубы – и айда с «полундрой». Так чего же требовать от этих-то!

– Жив, Сережа?

– А сам-то не видишь?

– Ты что, еврей – вопросом на вопрос отвечать?

– Семен!

– Ладно тебе, – задорно засмеялся гигант. – Фролов?..

– Не извольте беспокоиться, приглядываю.

– Молоток. Так, Сережа, давай-ка теперь будем определяться, что дальше. Сейчас они в себя придут и попрут своего командующего выручать.

– Ты все напутал. Тебе к командиру бронепоезда.

– Ваше благородие, господина лейтенанта ранило… – Молодой морячок словно поджидал этого момента и материализовался перед офицерами как из-под земли.

– Что с ним? – не скрывая волнения, поинтересовался Звонарев – как видно, вступать в командование ему никак не блажило.

– Дак снаряд аккурат в тендер саданул, да напротив командира. Контузило его, никак в себя не придет, без сознания.

– Все, Сережа, времени нет. – Как видно, Гаврилов все же был прав.

– А что тут решать, Семен? Все решено еще перед выходом на бронепоезде, изменений никаких. Твой поезд пусть отводят в тупик, у здания станции, там разгрузочная платформа будет дополнительной защитой. Туда же и передовой паровоз – прицепите сзади, так что, если случись, будет замена. Центральную ветку будем использовать для маневра бронепоезда. По своим людям определяйся сам.

– Ну по плану, значит, по плану. Да десант свой лучше определи в здание станции. Моих людей едва на периметр хватит, так что твои орлы – единственный резерв.

– Понял.

– Сам – в бронепоезд. Да не смотри на меня так. Кто-то должен этой махиной командовать, а десантом и унтер скомандует.

– Согласен, – скрепя сердце согласился Сергей. – Значит, так, Николай, со мной останется Филя, – понимая, что без присмотра его не оставят, начал раздавать команды Звонарев. – Никодимыч берет на себя командование десантом, ты – принимаешь первый взвод вместо него.

– Ваш бродь, так что взяли мы ентих субчиков, вот только их там чуть не десяток одних енералов.

– Всех побили? – забеспокоился Сергей.

– Как можно! Тех, кто сдался, и раненых взяли. Куда их?

– Всех в десантный вагон, к ним четверых в охрану. Политесы разводить некогда, потому вяжи их к ядреной матери, только не тех, кто серьезно ранен.

– Понимание имеем.

– И еще – четверых пулеметчиков на бронепоезд.

– Ясно.

– Фролов берет первый взвод, ты – команду над десантом. Расположитесь в здании станции. Поступаешь в распоряжение господина подпоручика Гаврилова.

– Ясно.

– И еще. Если увижу кого без каски – в нарядах сгною.

– Есть. Разрешите идти?

– Давай.

Все шло настолько удачно, что страшно было даже думать на эту тему, чтобы не дай бог не накликать беды. Но беда – это дело такое, смотря что под этим подразумевать. Вот если, к примеру, атака сразу двух полков и не беда вовсе, а вроде как и ожидаемое развитие событий, то что тогда беда? Три полка? А интересно, разница сильно большая, когда едва ли пять сотен выходят против шести тысяч? Тут уж, пожалуй, тысячей больше, тысячей меньше – разница невелика.

Но есть разница или нет, а тем не менее на станцию навалилось именно три полка с трех различных направлений, да еще и со стороны позиций вот-вот должны были подтянуться отходящие части. Конечно, высокая концентрация автоматического оружия, то обстоятельство, что оказавшиеся поблизости батареи удалось фактически уничтожить, а точнее, поснимать замки, еще в начале, значительно упрощали дело, но не так чтобы и очень.

Не прошло и пятнадцати минут с момента прорыва составов на станцию, которая как бы находилась во вполне глубоком тылу, как на наглецов, позволивших себе подобное, навалились со всех сторон.

– Ориентир три, право пятьдесят, офицер.

– Вижу.

Выстрел!

– Ориентир два, право тридцать, дальше двадцать, сержант.

Команда была четкой – в первую очередь выбивать офицеров, лишая подразделения противника руководства, а только потом переключаться на сержантов. Но Иван со своим корректировщиком работал уже не первый день, а потому если он направляет на сержанта, пренебрегая офицерами, знать, так надо. Большинство сержантов обладают боевым опытом, и зачастую именно они руководят повседневной жизнью подразделения, а уж в бою и подавно.

Сержанта якут нашел практически сразу – немудрено, что корректировщик выбрал его: тот пытался прятаться и активно жестикулировал, направляя действия взвода. Дельный, как видно, сержант, явно ветеран и в переделках бывал не раз. Опять же успел оценить русских стрелков и их привычку выкашивать в первую очередь комсостав – складки местности он использует довольно грамотно. Не реши Иван забраться на водокачку – так, скорее всего, его и не заметили бы. Но они засели именно на водокачке. Выстрел!

– Ориентир пять, право десять, ближе пять, рядовой.

– Белены объелся?!

– Делай!

Иван быстро перемещает оптику и выискивает примерное местонахождение выбранной корректировщиком цели. Да нет, не объелся он ничего. Этот, похоже, что-то заметил и очень так внимательно поглядывает на водокачку. Ага, обернулся к товарищу. Ну уж нет, шалишь, больно позиция хорошая, да и менять ее под огнем, когда противник наступает… Выстрел! Выстрел! Выстрел! Паренек и ближайшие его соседи по цепи уткнулись лицом в песок или откинулись на спину. Этим санитары уже без надобности. А не надо быть таким глазастым. Опять же соседей подвел – кто его знает, может, успел чего рассказать. Иван быстро затолкал в приемник патроны, дослал затвор.

– Готов.

– Ориентир четыре, право пятнадцать, офицер.

Опять оптика заскользила по полю боя. Это уже третья атака, японцы сумели перенаправить сюда как минимум три батареи и садили из орудий нещадно. Одновременно наседая так, что нет никакой мочи удержать этих аспидов, – больно густо лезут. У Ивана уже плечо болит, а уж у него-то практика о-го-го, и в голове нехорошие мысли: не мало ли патронов он с собой взял?

Он успел снять офицера, когда в район водокачки подкатил бронепоезд. Вырвавшись за позиции обороняющихся, он продвинулся вперед, садя из нескольких пулеметов с обоих бортов, сметая атакующих и в который раз отправляя их восвояси. В него бьют из орудий, но пока все без толку: не дается японцам «Стерегущий». Отогнав очередную волну, стальная змея потянулась обратно и вскоре втянулась на территорию станции, а затем поползла дальше. Как видно, с тылу тоже невесело.

В это невозможно было поверить, но это было! Сто тысяч! Японцы бросили на узкий перешеек сто тысяч солдат, осадную и полевую артиллерию. Они собрали в один могучий кулак практически все, на что была способна полевая армия в Маньчжурии, но не смогли преодолеть рубежа, возведенного русскими. Знойные дни и прохладные ночи, проведенные в беспрестанных работах, тысячи тонн перелопаченного грунта, сотни литров пота, обильно пролитого в эту землю тысячами русских и китайцев, не пропали даром. Цена всех этих усилий сейчас стояла перед глазами Кондратенко, который прибыл на станцию Тафаншин, от которой, впрочем, не осталось ни одной постройки: они были снесены еще по приказу генерала Фока. Дальше начальнику сухопутной обороны продвинуться не дали: офицеры и солдаты попросту заступили ему дорогу – иди и дерись с ними. Всеобщее мнение высказал один старый унтер-стрелок с обвисшими усами:

– Неча вам там делать, ваше превосходительство, эвон у вас штаб, пошлите – все обскажут как есть, а эдак… Лександр Викторович тожа неробкого десятку был, а и на него нашелся шальной снаряд.

Нечего сказать, весьма вольное обращение к офицерам, а уж к генералу… Но Кондратенко не стал наказывать старого вояку и осадил других офицеров. Мало того – остался там, где ему заступил дорогу унтер. Он вдруг осознал, что солдаты смотрят на него так же, как еще совсем недавно на Фока. Генерал, подаривший им победу – не просто победу, а разгромивший почти втрое превосходящего противника. А чего вы хотите, солдаты – они тоже массы, а массам нужен лидер, и желательно в героическом ореоле: за таким легче идти, выполняя приказ такого, проще принять смерть. Хотя можно ли так сказать о смерти? С другой стороны, а почему нет…

Роман Исидорович взглянул на колонну пленных, двигающуюся под конвоем русских стрелков. Нескончаемая вереница – захоти они разбежаться, непонятно, как их будет удерживать жидкая цепочка конвоиров. Одно радовало: у них сейчас нет даже перочинных ножей, а потому они не столь опасны. Опять же отчаянные сорвиголовы в своей большей массе погибли в боях или сейчас лежали раненые.

Паровозный гудок заставил Кондратенко отвлечься от созерцания картины препровождения в тыл пленных. Паровоз со стороны Цзиньчжоу? Ах да, туда ведь убыло несколько составов – и бронепоезда, и подвижные батареи, и состав с десантной ротой. Что же, поезд – это дело такое… Надо посторониться. Генерал вместе со штабными офицерами отъехал немного в сторону и взглянул на медленно проходящий состав. На площадках сейчас не было шпал – их скинули за ненадобностью, так как сейчас было необходимо высвободить как можно большее пространство. Все платформы были завалены ранеными, русскими и японцами вперемешку, картина уже знакомая: русские санитары и врачи не делали различий между своими и чужими, оказывая помощь по мере сложности ранений. Японских солдат было гораздо больше. Господи, да где же их всех располагать? Опять главный врач начнет клевать по поводу недостатка коек и персонала.

Ага, а вот и «Стерегущий». Не рано ли в тыл подался? Там вроде еще есть очаги сопротивления – хотя многие из попавших в окружение войск сдались, некоторые продолжали сражаться, даже будучи в плотном кольце и избиваемые артиллерией. Некоторые части сумели отойти и избежать полного разгрома, хотя и их потрепали изрядно. В настоящий момент около двух дивизий более или менее организованно откатывались по направлению к Бицзиво. В остальном налицо было полное отсутствие общего руководства, разве только на уровне полков, но дивизиями точно никто не командовал. Неужели налет десанта был столь удачным?

Нет, молодцы все же морячки. При случае дебоширы из первых, в атаку с задором и блеском в глазах. Вон сейчас стрелки, ворча сердито отряхиваются, осматривают свое нехитрое хозяйство, с нескрываемой досадой разглядывая прорехи в обмундировании, или устало утирают обильно выступающий пот, – жарковато все же, а эти горланят песню, да так, что перекрывают шум паровоза, оглашая все окрест. Разухабисто так поют, да все про себя, любимых:

Мчался поезд, ветер поднимая, Наступала грозная броня. И летели наземь самураи Под напором стали и огня.

А вот ничуть не бывало. Ни Звонарев, ни Гаврилов к этому опусу не имели никакого отношения – мало того, услышав разухабистую гармонь и саму песнь, друзья едва не уронили наземь челюсти.

При виде генерала бронепоезд остановился, песня оборвалась, и из тендера выскочил подпоручик Звонарев. Вид бодрый, хотя и не сказать, что не озабоченный.

– Ваше превосходительство, сводный десантный батальон с поставленной задачей справился.

– Вижу, что справились, – спустившись с коня и пожимая руку Сергею, с улыбкой произнес Кондратенко. – Судя по тому, как протекал бой, вам удалось накрыть штаб Ноги?

– Не только, ваше превосходительство. В тот момент, когда мы начали контратаку, в штабе третьей армии как раз проводилось совещание по передислокации войск. Там присутствовали все командиры дивизий и их начальники штабов, за исключением двух дивизий, временно отведенных в тыл. Это они на данный момент организованно отходят, сумели вывезти и часть артиллерии. Нашим сейчас не до них – выставили полк в качестве заслона и продолжают подчищать.

– Это мне известно. А вот то, что вам удалось захватить практически все командование армии… Кстати, все члены штаба живы?

– Прошу прощения, ваше превосходительство, но члены штаба оказали отчаянное сопротивление. Общая ситуация была такова, что вести длительные переговоры мы не могли, да и не сдались бы они так просто. Одним словом, после отказа сдаться мы предприняли штурм. Некоторые погибли, некоторые получили ранения, но большинство захвачено. Они сейчас в десантном вагоне, под охраной. Собственно, по этой причине и двигаюсь в тыл.

– Ноги?

– Погиб.

– Кодама?

– Ни царапины.

Кондратенко не удержался и тут же направился к десантному вагону. Ему еще ни разу не доводилось бывать внутри бронепоездов, а потому низкие потолки произвели несколько негативное впечатление: росточка он все же был немаленького. Сразу припомнилось то, что этот самый Звонарев настаивал на том, чтобы на бронепоезда назначали только низкорослых моряков. При мысли об этом Роман Исидорович невольно улыбнулся. Он прекрасно помнил, что, когда он наблюдал экипажи, в строю замерли сплошь чудо-богатыри. Вот и эти, что охраняют пленных, косая сажень в плечах, стоят согнувшись чуть не в три погибели. Но улыбка тут же слетела с его лица, когда в полумраке стального помещения он увидел пленных.

С ранеными было все в порядке. Им оказали медицинскую помощь, и они лежали на расстеленных шинелях. Мертвые члены штаба также были здесь и лежали отдельно, а вот те, кто не имел ранений или имел легкие, были связаны, причем не было различий ни между младшими офицерами, ни даже самим Кодамой, которого Роман Исидорович тут же узнал, так как помнил его по встрече, когда тот посещал Приамурье и Маньчжурию еще перед войной, – весьма запоминающееся лицо.

– Подпоручик, что это?!

– Ваше превосходительство, в боевой…

– Вы что себе позволяете?! Немедленно развязать!

– Есть.

Дублировать команды не потребовалось: моряки, охранявшие пленников, тут же бросились выполнять приказ генерала. Не прошло и минуты, как все были развязаны. Кодама, потирая затекшие руки, все время внимательно смотрел на Кондратенко.

– Благодарю, ваше превосходительство, – медленно проговаривая слова, с характерным акцентом произнес генерал. – Не стоит сердиться на офицера, который просто выполняет свой долг. Сегодня мы враги, он действует соответственно.

– Не враги, а противники. А что касается пут – так их нет на рядовых, которых в настоящий момент препровождают в тыл, – отчего они должны быть на вас? Я официально приношу свои извинения за недостойное поведение нашего офицера и обещаю, что он понесет заслуженное наказание.

– Я принимаю ваши извинения от своего лица и от лица моих офицеров. Но еще раз прошу не наказывать этого молодого человека: он просто выполнял свой долг.

– Долг можно выполнять по-разному, в том числе и так, чтобы это не задевало чести и достоинства офицера. Капитан Свойский.

– Я, ваше превосходительство.

– Сопроводите пленных на станцию Нангалин и разместите их в моем составе, позаботьтесь о надлежащей медицинской помощи и обеспечении всем необходимым.

– Есть.

– Ваше превосходительство, прошу прощения, но вынужден вас оставить: мне надлежит заняться делами.

– Разумеется, – не скрывая горечи, согласился Кодама.

А какие дела могли быть у Кондратенко, как не добивание японской армии? Счастливчик Ноги, ему не пришлось испытать горечи поражения – он погиб, как и подобает солдату, в бою. Ему же оставалось только выполнить ритуал настоящего самурая.

– Сергей Владимирович, что вы себе позволяете? – когда они уже были снаружи, вновь набросился Кондратенко.

– Воевать с вероломным противником, если вы не возражаете. Ведь это они, а не мы напали на нас ночью, без объявления войны.

– Это, – Кондратенко, не скрывая раздражения, кивнул в сторону стального вагона, где остались пленные, – военнопленные, мало того – высшие офицеры противной стороны.

– Мне их стоит обнять и расцеловать, ваше превосходительство?

– Как видно, до вас не доходит. По поводу пленения штаба будет проведено самое тщательное расследование, и если выяснится, что в вооруженном нападении не было необходимости, то…

– Ваше превосходительство, вы это сейчас серьезно? Вы собираетесь отдать приказ расследовать действия мои и моих подчиненных?

– Разумеется.

А что тут скажешь. Солдаты рвут друг друга на части, причем в буквальном смысле этого слова, когда доходит до рукопашной, а их превосходительствам остается только, сохраняя политес, раскланяться и принять одному у другого клинок в знак капитуляции. Сказать, что Звонарев был ошарашен, – это не сказать ничего: он был просто в шоке.

Стало быть, расследование. Ладно, пусть расследование, но чтобы он и дальше служил… Да нате выкусите. Как видно, дебилизм с подставой своих же военных под молотки в угоду политике и мнению просвещенной Европы в России не в период развала СССР родился – он всегда был.

Глава 7. «Мы пойдем другим путем…».

– Антон… – Светлана, ничего не понимая, смотрела на мужа, который горящим взглядом пожирал жену с радостной улыбкой на губах. Растерянность вскоре сменилась осознанием, потом на лице супруги обозначилось ликование: – Антон!!! А-а-а-а!!!

Светлана, вереща как маленькая девочка, которой Дедушка Мороз положил под елку столь вожделенную куклу, о которой она грезила чуть не наяву, повисла на шее мужа, едва не перекрыв ему дыхание. Девочка оказалась весьма неслабенькой, а по виду и не скажешь – утонченная и миниатюрная.

– Светик, моя радость, ты меня…

Больше произнести ни слова у него не получилось, так как его тут же утопили в вихре суматошных поцелуев. Атаке губ любимого существа подверглось буквально все: глаза, уши – Господи, что она там-то забыла, – нос, губы – этим, как ни странно, досталось меньше всего, – лоб, щеки, подбородок. Антон даже усомнился: закончится ли все это?

Вообще-то он ожидал иной реакции, была даже мысль сначала посетить Варлама и отправить его, так сказать, подготовить почву. Но все эти благие намерения истаяли как утренний туман, едва он оказался на владивостокской земле. Его словно магнитом неудержимо потянуло домой, к жене. Боже, как же он по ней соскучился – так, что голова в этот момент соображала мало. Как ни странно, понимание пришло только тогда, когда он подвергся неожиданной и сметающей все на своем пути атаке жены.

Наконец остыв, супруги смогли пройти в гостиную. Светлана, спохватившись, тут же упорхнула на кухню: муж с дороги, его нужно кормить. Антон осмотрелся. Все как и прежде, ничто не изменилось. Светлана так и не завела прислуги, управляясь по хозяйству сама. Узнают конкуренты – засмеют: миллионер, а обеспечить дом прислугой не в состоянии, дома своего не имеет, живет в каком-то непрезентабельном обычном доме, да еще и принадлежащем тестю. Ну и пусть их. Все будет, потом, а сейчас ему было несказанно приятно, что о нем проявляет заботу лично его ненаглядная, – остальное мелко и несущественно. Подумать только, его не было здесь всего-то ничего, а казалось, что прошла целая вечность. И жена как-то изменилась, или это только показалось? Да что могло измениться-то за какие-то четыре месяца!

Обед прошел именно так, как и ожидал Антон. Светлана ни к чему не притронулась, заявив, что сыта, и, пристроившись напротив мужа, положив подбородок на ладошки, словно ребенок, наблюдала за тем, как насыщается ее мужчина. Выглядела она при этом настолько забавно, настолько умилительно, что у Антона даже сердце зашлось.

Трапеза была без изысков, но сытной. Обычный такой обед – первое, второе, третье, а вот на десерт у него были другие планы. Бо-о-ольшие планы на огро-омный такой десерт. Он едва сумел сдержаться, чтобы запихать в себя остатки еды: Света переживала, если он плохо ел. Ей маменька всегда говорила, что если у мужчины плохой аппетит, то либо он болен, либо чем-то недоволен, третьего не дано, либо это и не мужчина вовсе.

Наконец он скользнул из-за стола и, легко подхватив жену, как янычар, умыкнувший невольницу, потащил ее в спальню. Светлана поначалу забавно болтала ножками, оглашая комнаты родительского дома веселым верещанием, но, когда поняла, куда ее тащат, вдруг стала серьезной и крепко вцепилась в шею мужа, прижавшись к нему всем телом. Антон тут же почувствовал, что настроение у жены резко изменилось, и, отстранившись – ну насколько возможно, – взглянул в ее тут же ставшее серьезным лицо:

– Что-то случилось, малыш?

– Антош, только не обижайся, пожалуйста, но нельзя.

– А-а-а, ну нельзя так нельзя, – разочарованно вздохнул Песчанин, подозревая, что правильно все понял.

– Нет, Антош, это не то. Понимаешь, доктор сказал, что лучше пока воздержаться: после твоего отъезда я сильно перенервничала, и это может быть опасным.

– Да что случилось-то? – Антон теперь уже обеспокоенно смотрел на жену, которая, пребывая в растерянности, ослабила хватку и позволила ему слегка отстраниться. Он уже не первый год жил в этом мире или в этом времени, а потому уровень медицины ему в принципе был известен: наряду с гениальными решениями и открытиями, полное невежество в простейших вещах – ну для конца двадцатого века. Так что вполне заурядная для его времени женская болячка здесь могла иметь весьма фатальные последствия.

– У нас будет маленький, – с оттенком грусти, что приходится разочаровывать мужа, и в то же время светясь каким-то внутренним светом, столь присущим всем будущим матерям, произнесла Света.

Ну конечно! Господи, он все не мог понять, что не так со Светой, – ему даже показалось, что она слегка поправилась… Да кой черт показалось – естественно, поправилась. Так это что же получается…

– Света…

– Ага.

– Да ведь это же… Светка-а-а!!!

Вот теперь ее отпустило. Ну да, разочаровала мужа – тот вон весь извелся, – она прекрасно видела, что держится, только чтобы не обидеть ее, а потому быстро, как изголодавшийся, разделался с обедом. Но, как видно, новость унесла прочь все дурные мысли. А почему это дурные? Ничего не дурные. Просто не ко времени – ну да, время еще будет. А сейчас можно и о другом спросить. Поговорить-то о чем-то надо.

– Ну, раз с этим выяснили, рассказывай: как съездил? Как там Магадан, Авеково? Как они перезимовали? Мне тут рассказывали, что японцы могут захотеть захватить Камчатку и те места, – мол, там, с одной стороны, глухомань, а с другой – очень выгодные предприятия, и Россия, случись, защитить их не сможет.

– Какой Магадан? При чем тут Магадан?

Антон просто опешил от вопроса жены. А потом вдруг понял. Все верно: так уж сложилось, что писем он не писал, никогда не писал, даже маме, когда учился в училище, так что для него наличие такого вида связи, как переписка, просто не существовало. Поэтому, даже когда появилась возможность отправлять из Артура личную корреспонденцию, он попросту не воспользовался этим, а потом забот хватало и других. Но вот Сергей, и в особенности Семен, писали регулярно. Получается, что из писем не явствовало, что он в Артуре, или…

– Света, а какие у тебя отношения с Леной и Аней?

– А к чему ты это спросил? – немало удивилась она перемене темы. – Хорошие отношения, и даже замечательные, правда, они все еще сердятся на тебя. Но, когда стали получать письма от Сергея Владимировича и Семена Андреевича, вроде оттаяли. Немного.

– Они тебе ничего не рассказывали?

– Нет. А что они должны были мне рассказать?

– Да так, ничего. Не обращай внимания.

– Так как там Магадан?

– А что Магадан? Там все в полном порядке. Все предприятия работают на полную.

– Откуда же вы взяли рабочих? Ведь тебе запретили вывозить наемных из Владивостока?..

– Ты опять стала интересоваться моими делами? Ладно, не дуйся. С рабочими определились на месте – как выяснилось, их там вполне достаточно.

В этот момент в дверь позвонили, и Светлана, легко соскочив с колен мужа, направилась к двери, озорно оглядываясь через плечо.

– Вот видишь, как иногда полезно быть в положении, а то сейчас занимались бы непотребством в неурочный час.

– Кто сказал, что это непотребство? – только и успел бросить вдогонку жене Антон. – Нормальная потребность, и даже очень нужная, – закончил он, бурча себе под нос.

Кто бы сомневался. Ну, раз уж отношения у женщин сохранились на прежнем уровне, то забросить свою молодую подругу старшие товарки никак не могли. Лена, как всегда, появилась подобно шквалу, с ходу пройдя в гостиную, на ходу снимая шляпку и о чем-то там вещая, – о чем, Антон так и не разобрал, так как был рад слышать столь родные голоса из далекого далека. Господи, как же давно это было! Но веселое щебетание тут же прекратилось, едва она увидела Антона.

– Антон?

– Здравствуй, Лена.

– Антон? – Ага, и Звонарева тут. Ох, что-то это все ему напоминает.

– Здравствуй, Анечка.

– Здравствуй. Ах да. «Светлана» ведь уже час как в порту стоит. Не думала, что, выйдя из Артура, яхта направится еще и в Магадан.

– «Светлана» в порту?

– Можно подумать, ты не знаешь?

– Да нет. Я прибыл на другом корабле.

– Значит, так совпало, – пожав плечами, констатировала Аня.

Что-то ее отношение ему совсем не нравилось. Какое-то безразличное. Ну да и черт с ним, не враждебное – и слава богу.

– Писем из Артура нет?

– Есть. И не только нам. Они собрали все скопившиеся на почте письма и доставили во Владивосток – папа, наверное, сейчас за голову хватается, не зная, как разгрести такую кучу, – все же улыбнулась Звонарева при упоминании об отце, работающем в почтовом ведомстве.

– А мне не было? – поинтересовалась Света.

– Как же. Вот потому мы и прибежали – не захотели, чтобы матрос с яхты их нес. Хотим почитать с тобой, – с улыбкой доставая пухлый конверт, проговорила Лена.

– От папы и мамы?

– Ну не от Антона же в самом-то деле, – фыркнула Анна.

Господи, да успокоится ли она когда-нибудь?

– Ладно, дамы, если позволите, то не буду вам мешать. Схожу на завод, посещу НИИ – займусь, одним словом, чем-нибудь, чтобы не смущать вашей женской компании.

– Не хочешь узнать, что пишут твои друзья? – спросила Аня, и, как понял Антон, тон ее явно поменялся в более теплую сторону, – не иначе как первый шаг к примирению. – Мы специально не читали: хотели почитать все вместе. Конечно, мы не рассчитывали, что ты окажешься здесь, но раз уж так вышло…

– Извините, дела. Вы мне потом все обстоятельно обскажете.

Дорога до здания управления времени заняла немного, так что уже совсем скоро он поднимался по лестнице в кабинет, который занимал Варлам. Судя по всему, он был вполне лоялен к друзьям и не лукавил в том разговоре перед отъездом Антона. Будь иначе – женщины волновались бы куда больше, а может, они попросту не были в курсе. Ладно, чего теперь-то гадать: он на месте, разберется.

Дверь поддалась легко и совершенно бесшумно. За ней обозначился тамбурок, обитый дерматином со слоем ваты под ним: подобным образом были оборудованы все рабочие кабинеты службы, подведомственной Варламу: безопасность – она и есть безопасность, подобный подход помогал предотвратить прослушивание. Стены кабинета были обиты декоративными деревянными рейками, вот только пространство за ними было напичкано паклей, так что вариант с приставленным с противоположной стороны стаканом также не работал.

В самом кабинете – ничего лишнего. Большой несгораемый шкаф в углу – такие были у всех руководителей, а в службе безопасности в каждом кабинете. Влетело в копеечку, но безопасность вообще штука недешевая, чего уж там. Напротив окна – большой письменный стол, стоит так, что сидящий за ним обращен спиной к окну и лицом к двери. К нему в форме буквы «Т» приставлен еще один – он поуже, но подлиннее, с двумя рядами стульев по обеим сторонам. У стены справа вдоль всей стены – книжный шкаф: не все бумаги хранятся в сейфе, а бумаг в ведомстве Варлама хватает.

Если документы, которым надлежало храниться, особо не умещаются в личные сейфы, есть секретка, сплошь заставленная металлическими шкафами, – там бумаги сваливаются уже в общие папки или ячейки согласно тематики. Эдакая секретная картотека. Поначалу Варламов стонал и кряхтел, не раз и не два поминал прежнюю жизнь и божился, что вот все бросит и вернется к былому житью-бытью, благо денег у него в достатке. Это происходило всякий раз, когда он вдруг осознавал, что бумаг становится еще больше. Но слова так и оставались словами: в работу он втянулся и иной жизни уже просто не представлял.

Хозяин кабинета, как и ожидалось, сидел за своим столом – будь иначе, дверь была бы не просто закрыта, а еще и опечатана пластилином в эдакой латунной чашечке. Такая нехитрая приспособа по сей день используется – ну в смысле и в конце двадцатого века будет весьма распространена. За приставным столом сидел молодой парень – насколько помнил Антон, звали его Виктор, ближайший помощник Варлама. Смотрят на него во все глаза, словно привидение увидели. Впрочем, «Светлана» прибыла пару часов назад, экипаж там сплошь из ведомства безопасности, так что новости из Артура самые свежайшие. Вот и смотрят как на воскресшего покойника.

– Спокойно, парни. Дышим глубоко и ровно. Это всего лишь я.

– Так, а как же…

– Как видите, выжил.

– Ага… Ясно… Да кой черт, ни черта не ясно.

– Понятно. Значит, пока не разъясню, разговора не получится. Если коротко, то миноносец потопили, меня и двоих матросов, Вахрушева и Малкина, взяли в плен. После того как я оклемался, дал подписку о том, что обязуюсь дальше в войне не участвовать. Вот и отпустили. Правда, ни при каком ручательстве не отпустили ребят. Мы как, Андрей Викторович, сможем организовать им улучшенное содержание? Они мне все же жизнь спасли.

– Да не вопрос, – разулыбался Варлам. – Хоть сам отправлюсь.

– Ага, я так и знал. Нет, в этом необходимости нету – я там сумел воспользоваться своим счетом в представительстве Британского банка, ну и парням счет открыл, так что перебедуют, а там, глядишь, скоро и войне конец.

– Вот как скажете, так и будет.

– Рассказывайте, какие тут у вас новости, а в особенности в Артуре? О моей гибели не нужно. Это я уже знаю.

Новости были не фонтан, да чего уж там – дрянные новости. Нет, в Артуре все вроде обстояло нормально, несмотря на то что со дня на день ожидали штурма укреплений, а может, все уже и случилось. А вот в остальном… В остальном было все хуже некуда. Если японская разведка вкупе с американскими банкирами и в известной ему истории приложили свою руку к первой русской революции, то по всему выходило, что за борьбу с этим злом друзья взялись не с того конца. Это ж какие средства они фактически пустили на ветер! Нет, результат есть, вот только если сейчас срочно не переложить усилия в другом направлении, то беды уже не предотвратить. Не поможет и рождение цесаревича: некоторое время народ еще будет ликовать, но профинансированные революционные партии очень быстро это ликование и надежды сведут на нет. На что способен черный пиар, это понимал даже Антон: хотя от политических технологий он был и далек, но эти самые технологии в той России, которую он застал, были столь разносторонними, грязными и успешными, что их эффективность не могла не броситься в глаза.

По всему выходило, что сказки по поводу немецких денег в Октябрьском перевороте имели под собой реальную основу – об этом, перед тем как провалиться во времени, Антон успел наслушаться и просмотреть документальные фильмы, а вот революция 1905 года как-то была обойдена стороной – может, тема неинтересная, или оставили на закуску.

Значит, нужно срочно начинать забрасывать грязью революционное движение в России. Но как это сделать, если времени не осталось, а соперник имеет значительную фору? Вон Гапон – уже пользуется в столице такой бешеной популярностью, что вряд ли кто сможет с ним соперничать ближайшее время, да что там – ближайшие несколько лет. Все же у человека талант увлекать за собой массы. Насколько ему было известно, этот поп в Санкт-Петербурге появился меньше чем за год до Девятого января и сумел добиться непреложного авторитета среди рабочих. Сильная личность – посредственной такого нипочем не добиться, будь он хоть трижды амбициозен. И как суметь перебороть такого противника и перетянуть массы на свою сторону?

Как-как… А как америкосы завалили Союз? Великая сила искусства. Не каждый может читать, не каждому это интересно, потому и многие листовки иллюстрированы, потому у америкосов и распространены не книги, а комиксы. По всему выходит, что у них бедное воображение и им нужно наглядно показывать, что и как, – да у них даже в комедийных сериалах смехом за кадром показывают: вот, мол, пора смеяться. Если сделать для рабочих доступным синематограф, да показать им то, что нужно… Это же зрелище, причем незабываемое. Да с этим никакие листовки не сравнятся.

– Какие по этому поводу распоряжения поступили от Звонарева и Гаврилова?

– Вот о том мне сейчас Виктор и докладывал, – прокашлявшись, продолжил Варлам. – Хотя вот на части меня режьте, не понимаю – к чему нам это все нужно? Мы, чай, не жандармское управление. Я бы уже давно спровадил этого поляка к жандармам, да только боюсь, нам это аукнется. Проще уж зачистить концы, благо майор сам о себе позаботился, да и их пропажу с нами не свяжут: чисто сработали.

– А я объясню. Если здесь начнется революция, то прольется много крови, очень много, и в нас это ударит в немалой степени. Это не война, где существует вполне реальный шанс заработать, это – революция и гражданская война, а вот в возможность заработать здесь я уже не верю, потому как сменится правительство и государственный строй, – кто знает, куда его унесет. Может, начнется, как было в свое время во Франции, когда головы рубили только за то, что ты родился дворянином или высказал симпатию по отношению к королевской семье. Я знаю, есть множество промышленников и купцов, которые дают деньги революционерам, – некоторые из боязни быть взорванными, иные из жажды перемен, так как им нравится свобода, имеющаяся в «просвещенной Европе» и Америке, вот только нет там никакой свободы, и полицейских в разы больше, чем в России, и всякие стачки и демонстрации там разгоняют без жалости и не гнушаясь использовать оружие, но они и сами не распространяются об этом, и другим не позволяют.

– Дак а почему мы-то?

– А кто, если не мы?

– Ну, есть полиция, жандармы, есть правительство, министры… Мы ведь простые дельцы.

– Лично я – сын своей Родины. Ни я, ни мои друзья и соратники не остались в стороне, и когда пришел час, встали в строй, чтобы бороться за интересы нашей страны. Ты тоже не остался, хотя и не был на фронте. Скольких шпионов с твоей помощью препроводили в застенки?.. Так что ты в этом уже участвуешь. Ладно, давай по полученным распоряжениям.

– Семен Андреевич и Сергей Владимирович направили сюда около двух десятков человек и кое-какое оборудование – уж не знаю, как они все это смогли обставить. Что-то имеется здесь, в том числе и пленки, и синематографическая оснастка. Главным у всей этой оравы – Палухин. Вот уж не думал, что станет таким важным: он, зараза, хотел и передо мной нос задрать – выше просто не могу, – причем прямо с трапа. Мне нужно то-се, пятое-десятое, у меня, мол, приоритет по вашему ведомству… Пришлось охладить.

– Надеюсь, не резко? – тут же забеспокоился Антон. Палухин ему был необходим, необходим как воздух: где он другого спеца в этой области найдет?

– Да нет. Просто сказал, чтобы он засунул свой язык в известное место, и пока я не ознакомлюсь со всеми распоряжениями… А потом уж и решим.

– Это называется «не резко»?

– Вообще-то нет.

– Ясно. Я сейчас в мой кабинет, а ты позаботься о следующем. Немедленно ко мне прибыть Ивану Гансовичу, Белозерову, тебе и Палухину. Нужна объемлющая информация о наличии синематографического оборудования. Пока все.

Цейтнот. Опять этот чертов цейтнот. Господи, да закончится ли это все когда-нибудь! Когда уже он начнет думать головой, а не одним местом? Это каким же нужно быть идиотом, чтобы поверить в то, что маленькая Япония сможет выстоять против России в затяжной войне! Да, потеряли бы русские флот – ну и что с того? Япония просто сама издохла бы, не в состоянии вести войну на истощение. Как там говорится в старой доброй поговорке: пока толстый сохнет – худой издохнет. Как-то вот так. А значит, изначально они подошли к этой проблеме не с того конца: ведь главное было – не победить в войне, а предотвратить революцию. А с этими творцами будущего нужно бороться их же методами: агитацией, обливанием помоями, вытаскиванием НУЖНОЙ ПРАВДЫ из тени, очернением, клеветой. Понадобится – террором, только тихим и неприметным: был человек – и нет человека, так чтобы и следа… не то мучеников можно наплодить выше крыши – иди борись с погибшим борцом за светлое будущее.

– Антон Сергеевич…

– Да-да, это я, Иван Петрович, собственной, так сказать, персоной.

– Но ведь…

– Как видите, жив и здоров, и давайте не будем об этом.

Главный экономист Зиберт не без удивления взирал на творящиеся с Палухиным метаморфозы: было видно, что финансист не любит быть не в курсе чего-то – кругозор у него был весьма разносторонним. Антон тут же это понял, а потому, чтобы глава банка не забивал себе голову ненужными вопросами и занимался своим делом, решил его проинформировать:

– Вот так вот, Иван Гансович, с нашей последней встречи я успел погибнуть и воскреснуть. Возродиться, так сказать, как птица феникс.

– Если вы решили, что у меня будет меньше вопросов, то ошиблись. Вопросов еще больше, – тут же встрепенулся немец.

– Хорошо, обещаю ответить на все, вот только сначала дело, а как выдастся свободная минута – то сразу. Уж до отъезда обещаю поведать вам все. Иван Петрович, к вам это не относится: у вас будет работы выше крыши, с вами мы поговорим, пока будем трястись в поезде.

– В поезде?

– Так, все, отставить разговоры. Иван Гансович, сегодня же свяжитесь с отделениями в столицах и поставьте им задачу найти просторные помещения для показа синематографа вблизи от рабочих слободок, так чтобы они могли вместить не меньше двухсот человек зрителей. Немедленно начать ремонт и оборудование, ряды должны подниматься, так чтобы задние без труда могли наблюдать происходящее на экране. Должна быть хорошая акустика, чтобы хорошо было слышно чтеца. Таких мест должно быть по два в Москве и Петербурге. Начать развешивать афиши, что с первого числа следующего месяца в данных залах в качестве рекламного показа будет крутиться бесплатный синематограф.

– Гхм… Антон Сергеевич, я понимаю, что вы хотите сбить конкуренцию, но поймите правильно: дело это совершенно новое, в бесплатных демонстрациях нет необходимости, оно и без того окажется прибыльным, а если учесть, что Ивану Петровичу удалось добиться очень больших результатов в съемке фильмов, то у концерна просто не будет конкурентов. Поверьте, я знаю, о чем говорю, так как сам человек не впечатлительный, но работы Палухина смотрю с превеликим удовольствием и по нескольку раз.

– Иван Гансович, разве я спрашивал совета, как поступить?

– Нет, но…

– Я вас понял. Но я сейчас только отдаю распоряжения и требую их неукоснительного исполнения. Четыре зала, по два в обеих столицах, и анонс о бесплатном просмотре в течение недели с первого числа. По конкретному выполнению вопросы есть?

– Откуда будет идти финансирование?

– Проблемы с финансами?

– Проблем нет, более того – мы сумели закрыть все кредиты, чтобы не переплачивать процентов, в настоящий момент мы имеем абсолютно свободные полтора миллиона рублей, которые я пока не знаю куда направить.

– Отлично. Полмиллиона сразу переводите в бюджет службы безопасности.

– Оттуда же пойдет и финансирование этой затеи?

– Все правильно.

– Антон Сергеевич, а служба безопасности-то тут при чем? Мы как бы привыкли тратить деньги, а не зарабатывать, – не на шутку разволновался Варламов, сразу почувствовавший, что для него начинается жаркая пора. А что тут скажешь, прав он.

– Потом. Все потом. Иван Гансович, если нет вопросов, то я продолжу. Иван Петрович, вам надлежит подготовить оборудование для укомплектования четырех просмотровых залов – все, что нужно, вплоть до нот. Далее нужна будет подвижная лаборатория, монтажная, одним словом – передвижная киностудия. Все нужно организовать таким образом, чтобы снимать фильмы даже в пути.

– Да как же…

– А вот так, как будто спектакль. Потребуется оборудовать несколько вагонов. Я предполагаю, что три, а еще иметь складской вагон для декораций и мастерской. Мы будем в пути двадцать дней – за это время успеем кое-что снять. Анатолий Михайлович, это полностью ложится на ваши плечи. Потребуются не просто вагоны, а большие, изготовьте их из четырехосных платформ, что используются под уголь.

– Хорошо, – спокойно кивнул директор завода.

– Как все это переделать – вот Иван Петрович, с ним и разбирайтесь, что да к чему. Только помните: время.

– Хорошо.

Как видно, Белозеров был готов к любому развитию ситуации – наверное, попривык, работая в таком странном месте. Опять же за эти годы, молодой инженер успел превратиться в зрелого рассудительного мужчину с недюжинной хваткой. Антон был вынужден признать, что, окажись этот человек в Порт-Артуре, тамошние предприятия работали бы с куда большей отдачей. Нет, Зимов вполне справлялся, но Белозеров мог дать ему сто очков вперед: повышение производительности в полтора раза – это минимум. Сегодня в Маньчжурской армии каждый десятый снаряд был концерновским, в войска уже поставлено две сотни пулеметов, уже два месяца, как заработал патронный цех, и все это под руководством Белозерова, без каких-либо понуканий со стороны учредителей концерна, благодаря его единолично принятому решению.

– Но у нас может и не оказаться всего необходимого в достаточном количестве, – встрепенулся Палухин.

– Иван Гансович? – Антон обернулся к финансисту.

– Не вижу причин для беспокойства. Я так понимаю, что в запасе есть примерно месяц, – пусть подает список, наши представители успеют все закупить в Европе и доставить в Россию еще до вашего прибытия.

– Я так понимаю, судя по количеству людей на борту «Светланы», вы вывезли практически всю свою труппу?

Палухин только кивнул, сразу давая понять, что необходимость переговорить с людьми о предстоящей поездке он уже уяснил.

Вообще все как-то загорелись задором Антона, схватывая все на лету и стараясь не задавать лишних вопросов. Наконец Антон и Варлам остались одни. Начальник службы безопасности медленно достал портсигар, извлек папиросу и столь же неторопливо прикурил. Антон последовал его примеру, так как травить табачным дымом некурящих не привык, а их перед этим в кабинете было двое.

– Раз уж вы не отпустили меня вместе со всеми, выходит, со мной еще не закончено.

– Правильно понимаешь. Итак. Свяжешься со своими людьми в обеих столицах. Пусть все поставят с ног на уши, пусть носом землю роют, подкупают, угрожают, но вытащат всю подноготную на этого святого отца Гапона. Такие люди не могут где-нибудь не наследить.

– А чем он-то опасен? Я понял, что вы хотите надавить на горло революционерам, но он никогда не высказывал политических требований. Он просто отстаивает интересы рабочих.

– Это пока. Дальше будет хуже, потому что аппетит приходит во время еды. В тот момент, когда он осознает, что стоит ему пожелать – и многие тысячи людей пойдут за ним, разве он сумеет устоять?

– Ну вы-то смогли, – не удержавшись, хохотнул Варлам.

– Не смешно. А потом, сколько людей пойдут за мной? Десять тысяч. Хорошо, найдутся сочувствующие – и всего наберется двадцать. А Гапон через месяц-другой сможет вывести на улицу больше ста тысяч. А как ты думаешь – что будет, если на улицу выйдет столько народу?

– Дак в столице не хватит никаких полицейских, чтобы порядок соблюсти, – армию нужно будет привлекать.

– А что будет, если в полицейских и солдат из толпы начнут стрелять?

– Вы думаете…

– Эти твари забрасывают бомбами не только представителей власти: бомбы рвутся в парках отдыха, убивая эксплуататоров, а попросту – мужчин, женщин и детей. Взрывают купцов и промышленников, которые отказываются дать деньги на революционную деятельность. Убивают полицейских, чтобы совершить очередное ограбление почтовой кареты или банка, а потом со спокойной совестью проедают и спускают в варьете и на проституток большую часть этих денег, которые они якобы экспроприируют для революционной борьбы с прогнившим режимом. Неужели, ты думаешь, их остановит то, что кто-то там погибнет? Уверен, что и ты сейчас относишься к этому, как к чему-то постороннему, никоим образом не касающемуся тебя. Не надо отворачивать взгляд, это нормальная реакция. «Моя хата с краю – ничего не знаю…» Так бы ты к этому и относился. Но я ставлю задачу, а ты ее выполняешь, потому что тебе плевать на остальных, только не на тех, кто тебе стал близок и дорог. Ведь так?

– Гхм…

– А вот мне не плевать. Мне не плевать на русских людей, которых хотят использовать заграничные толстосумы, чтобы ослабить Россию и оторвать от нее кусок пожирнее, использовать и выбросить как ненужную вещь. И с этими суками нужно бороться их же методами. Но сейчас нужно предотвратить, а вот потом мы будем бить, бить по самому больному.

– По кошельку?

– Как тебе перспектива быть причастным к разорению какого-нибудь богатейшего дома где-нибудь у черта на куличках – в Германии или в Америке?

– Ох, не зря я с вами связался. Я-то, грешным делом, подумал, что кончится война с Японией – и я могу заскучать, а тут такое…

– Ага. Смотри, как бы все здесь не пришлось оставить на Виктора навсегда, а самому перейти на другое поле.

– Чего это вы про Виктора заговорили?

– Уж не думаешь ли ты, что я тебя здесь оставлю!.. Тоже готовься к поездке.

– Дак об этом я и не думал, но есть кому этим заняться, не волнуйтесь, все будет чин-чином, а Виктор, проныра такая, мне и там понадобится. Опять же думаю десятка два парней с собой забрать. Чую, без силы там делать нечего.

– Правильно понимаешь. И специальное снаряжение не забудь.

– А мы без него никуда. Кстати, нас тут чуть не целый состав набирается – что, отдельный поезд будем фрахтовать?

– Скажешь тоже, состав. Пять-шесть вагонов – это еще не состав. Просто прицепимся к поезду – и айда, чай, в несовершенном мире живем, тут за деньги можно практически все.

– Да-а, Россия…

– При чем тут Россия? Ты думаешь, в других странах по-другому? Я тебя умоляю, все то же самое, просто нужно знать, кому и сколько дать, вот и все, да там, может, еще и хуже, чем у нас.

– Но в любом случае, я так думаю, еще вагон добавляйте.

– Это еще почему?

– Дак Сергей Владимирович еще и человек двадцать раненых вывез на «Светлане». Оно конечно, почитай, все тяжкие, но за время пути подлечатся. Есть моряки, а есть и солдатики, среди них двое – из наших, из отряда Семена Андреевича.

– Ну Сережа… Фронтовики, моряки, участвовавшие в боях…

– А Белозеров-то успеет за неделю оборудовать вагоны. Я так понимаю, что уже на следующей в путь? – сменил тему Варлам.

– За Анатолия Михайловича не переживай, все он успеет, а вот Иван Петрович – творческая натура, этот вполне может закружиться. Больно стал нос задирать, но – специалист, так что пусть куражится.

– Я так понимаю, что основной упор будет на синематограф?

– Ты был на показах? Видел, как люди смотрят и какие потом выходят из зала?

– Признаться, не раз ловил себя на мысли, что они, как дети малые, верят всему, что там показывают. Да что там, я и сам… Гхм…

– Вот то-то и оно. Если начать показывать революционеров не с лучшей стороны, то степень доверия к ним упадет. Вот это на сегодня станет нашим основным оружием. Это и Сергей Владимирович прочувствовал, направляя сюда Палухина. Да если это еще и разбавить фронтовиками… Кстати, что-то Иван Петрович не показался мне человеком проинформированным по поводу предстоящего.

– А он и не проинформирован. Когда вы вошли, мы с Виктором как раз собирались начать изучать целую пачку инструкций от Сергея Владимировича. Уверен, что там все расписано.

– Так ты их не изучил?

– Когда бы я успел?

– Обязательно изучи. Скорее всего, там будет что-то, о чем я даже не подумал: у Сережи не голова, а Дом Советов.

– Хорошо. С поляком-то что делать?

– Вы с ним как работали?

– Жестко.

– Жаль. Открытый процесс совсем не помешал бы, но так нас самих к ответу призовут.

– Это точно.

– Значит…

– Не волнуйтесь, концов не найдут.

Домой он возвращался пешком – хотелось о многом подумать. В своей задумчивости он даже не обратил внимания на то, что его все время опекают двое сопровождающих: Варлам, как видно, слишком близко к сердцу принял известие о его гибели и решил перебдеть.

После того как задачи были поставлены, он, как и обещал, направился к Ивану Гансовичу, чтобы поведать свою историю. Пунктуальный и исполнительный немец уже успел отправить телеграммы с необходимыми распоряжениями и вполне располагал временем для обстоятельной беседы. Время, проведенное в здании банка, было потрачено не зря, так как помимо рассказа Антона они смогли наметить план будущих действий по разорению некоторых банкиров как в Англии, так и в Америке. Песчанин, правда, слегка усомнился, смогут ли они добиться успеха в борьбе с этими акулами финансового моря, но Зиберт только посмеялся над его страхами:

– Если вы позволите мне воспользоваться возможностями ведомства Варламова… Господи, ведь подобная служба – это просто мечта. Это не только безопасность, но и информация, и дезинформация, и незаконные мероприятия… Если служба безопасности приложит максимум усилий в направлениях, которые укажу ей я, а ваш покорный слуга в свою очередь применит кое-какие шаги, – уверяю вас, мы изжарим этих акул на медленном огне. Можно было бы приступать уже сегодня, но я так понимаю, что это слегка не ко времени. Что же, обождем.

Отчего-то Антон не сомневался в том, что это не пустая бравада. Зиберт вообще не любил разбрасываться обещаниями, и если о чем-то заявлял с уверенностью, то в его правоте можно было не сомневаться. А тут он был очень уверен, даже походил на гончую, вставшую на след дичи. Тем более что к господам революционерам у него был свой счет: вся его прошлая жизнь, полная достатка и протекавшая в столице, полетела под откос именно из-за экса, организованного этими «борцами за светлое будущее». Ну а банкиры, на которых он обратил волчий взгляд, были сами виноваты, так как потворствовали им.

Так за размышлениями Песчанин подошел к дому. На улице уже начало темнеть. Неправильно это. Светлана не успела как следует встретить мужа, а он убежал на весь день, теперь вот опять собирается уезжать на неизвестный срок… Конечно, он чувствовал себя виноватым перед женой, но поступить иначе не получалось. Либо он выложится без остатка и добьется победы, либо все зря. Все те жизни, что были положены, их усилия – все зря. И сейчас Сергей и Семен зря рискуют своими жизнями, потому что выигранная война не гарантирует отсутствия в стране волнений и революции. Ну хорошо, не достанутся японцам Порт-Артур и Сахалин, – что это меняет? Да ничего. Главное, что в стране начнутся волнения, которые вполне могут перерасти в первую революцию, а это значит, что они проиграли. У России украдут победу, так как она вынуждена будет пойти на уступки, и результатом войны будет, скорее всего, довоенное положение дел.

К его удивлению, дома он застал всю троицу. Как видно, женщины никуда не уходили, мало того – накрытый к ужину стол говорил о том, что они собираются изрядно задержаться, а то, что ужин еще не начат, – о том, что все ждут возвращения блудного попугая, в смысле Антона.

– Антон… – Едва Светлана взглянула на мужа, как в ее глазах тут же заблестели слезы. Понятно. Стало быть, в этот раз друзья отписались по его поводу, причем, скорее всего, оба разом. Да еще и Петр Афанасьевич – так сказать, контрольный. – Антон, это правда?

– Что правда, малыш? То, что я здесь и я тебя люблю? Самая что ни на есть.

– Я не об этом. Ты был в Артуре?

– А у тебя есть повод не доверять нашим друзьям и твоим родителям?

– Как ты мог! – Света тут же залилась слезами, хотя было видно, что и до этого было выплакано немало, и, прижавшись к его груди, начала орошать влагой его рубашку.

– Ничего не поделаешь. Я не мог рассказывать об этом никому, даже тебе, – нежно поглаживая шелковистые волосы жены, произнес он.

– Значит, когда мы тебя обвиняли, ты готовился к отбытию в уже осажденный Порт-Артур… – Ну вот, теперь и Анечка созрела. Вернее, это случилось уже давно, вот только Антона здесь не было и повиниться было не перед кем. Давайте, родные, а я займу гордую и неприступную позу.

– Девчата, а давайте ужинать, а? – Желание изображать из себя неприступную гордость или уязвленное самолюбие как-то само собой пропало вместе с приходом осознания, что вот с этого момента все будет как прежде.

– Непременно. Только сначала ответь, – не унималась Звонарева.

– Мы ждали начала войны, мы готовились к ней. Я и Семен должны были принять непосредственное участие в боевых действиях. Семен – на суше, я – на море. Именно по этой причине в Порт-Артуре нами были построены механический и судоремонтный заводы, на которых начали производить разработанные в НИИ новинки. Наша задача была только в том, чтобы продвигать их по мере возможностей в море и на суше. Сережа вообще должен был остаться во Владивостоке, обеспечивать тыл и при случае заботу о семьях. Но меня свалила лихорадка, Семен уехал в командировку, в Артур поехать, кроме Сережи, было некому, а потом он взял и призвался.

– Так получается, когда ты приехал сюда…

– Я приехал, чтобы с началом навигации отбыть в Магадан, где находился «Росич» и специалисты для других кораблей.

– Значит, Куршевель и Баден-Баден…

– Леночка, а что я мог вам сказать? Об этом не знало даже командование отряда крейсеров – да что там, вообще никто не знал, кроме адмирала Макарова и Петра Афанасьевича, да и то только потому, что он был назначен командовать соединением, к которому потом присоединился и я.

– Папа? Значит, папа тоже мог…

– Любой мог и все еще может. Идет война, – вздохнул Антон.

– Хорошо. Но все разом пишут, что ты погиб! – устремила вопросительный взгляд на Антона Лена.

– А что им оставалось думать? Вообще-то я предполагаю, что я и команда «Росича» прошли по спискам как без вести пропавшие, но, с другой стороны… Случайность: нас спаслось только трое из всей команды. Парни остались в плену, я дал подписку о том, что больше не буду участвовать в войне, потому что ничего целесообразного в героическом сидении в плену не вижу, а так еще послужу Родине.

– То есть как это? – Анна бросила вопросительный взгляд на Антона. – Ты собираешься поступиться словом чести?

– Ох уж мне эти высокие понятия! Поступился бы, но служить можно по-разному. Мы будем сегодня ужинать, в конце концов, или мне можно готовиться к голодному вечеру?

– Ясно, опять что-то задумал, – ухмыльнувшись, резюмировала Гаврилова. – И когда уезжаешь?

– Через неделю, – вздохнув, был вынужден признать очевидное Антон.

Светлана при этих словах еще крепче вжалась в мужа, прекрасно понимая, что и на этот раз он уедет, оставив ее на попечение старших подруг.

– Особое внимание, Андрей Викторович, обратите на оборонные заводы. Всякие там ткацкие фабрики и тому подобное интереса не представляют. Забастуют – хорошо, нет – и не надо. – Мужчина весьма приятной наружности в светлом пиджаке, с широким галстуком поверх белой рубашки, в последний раз пыхнул папиросой, на мгновение окутавшись облачком дыма, и вальяжно затушил ее в пепельнице.

– Но возможно ли это, Павел Степанович? Ведь на этих заводах размещены заказы для Маньчжурской армии, которая в настоящее время ведет боевые действия. – Второй был выразителен и в знак протеста даже прижал руки к груди. – Забастовка на этих предприятиях приведет к срыву заказов, это – недополученные снаряды, патроны, артиллерия, это может стать причиной гибели русских солдат.

– Ну и что? Все это ляжет не на наши плечи. – Павел Степанович равнодушно пожал плечами и откинулся на спинку кресла. – Это будет поставлено в вину правительству и царскому режиму. Каждая капля русской крови на полях сражения – это лишний гвоздь в гроб самодержавия.

– Я поражен вашим гением, Павел Степанович.

Едва только дверь за собеседником закрылась, из-за занавесей, прикрывающих дверь в соседнюю комнату, появился низкорослый мужчина азиатской внешности, хотя и одетый по последней европейской моде.

– Вы уверены, что этот человек сумеет добиться того, о чем мы с вами говорили, Павел Степанович?

– Разумеется, Токива-сан. Он глуп и до сих пор верит в светлое будущее, но обладает поразительной способностью увлекать массы, люди ему верят и готовы пойти за ним куда угодно.

– Но один и даже два дня забастовок дела не решат, – с сомнением высказался азиат.

– Все будет зависеть от суммы, которую вы готовы вложить в дело революции.

– Как насчет двухсот тысяч? – С этими словами собеседник выложил на стол несколько пачек ассигнаций.

– Значит, кроме беспорядков, будет еще и кровь, а стало быть, дойдет до оружия, которое, кстати, вы нам обещали.

– Оружие уже отгружено на пароход и завтра же выдвигается в Россию. Но как вы собираетесь заставить русских солдат стрелять в своих же?

– Русский – не русский, какая разница, если у тебя есть оружие – ты непременно выстрелишь в того, кто стреляет в тебя.

– Но кто будет стрелять из толпы? Сомневаюсь, что простые рабочие возьмут с собой оружие.

– Разумеется, они его не возьмут. А вот наши товарищи по партии во имя наших революционных идеалов непременно станут стрелять в полицейских и солдат, чтобы напугать их и расчистить дорогу для демонстрантов.

– Их будет так много?

– Разумеется, нет, но даже одного достаточно, чтобы заставить солдат начать стрельбу по людям. Прольется кровь, много крови – и тогда мы призовем народ к борьбе.

– А если прольется мало крови?

– Тогда мы начнем кричать, что пролились реки крови, и опять призовем народ к восстанию. В конце концов, народ – это быдло, он поверит всему, что кричат ему в уши. Не сомневайтесь, Токива-сан, я умею отрабатывать деньги, а уж такие деньги и подавно.

Наконец Павел Степанович остался один и, припав к столу, начал жадно пересчитывать деньги. Очень скоро ему удалось покончить с этим – ассигнации считать у него получалось с фантастической скоростью: как видно, богатая практика. Наконец, когда последняя пачка легла в сейф, в дверь постучали, а затем в комнату вихрем влетела одетая в самое модное платье молодая и красивая девушка.

– Пашенька, котик, ты совсем забросил свою Кети.

– Что ты, моя милая. Просто я был занят.

– Настолько занят, что позабыл о том, что я тебя жду в кафешантане?

– Нет, дорогая, я, разумеется, помнил об этом, но внезапно возникшие дела не позволили мне спуститься к тебе.

– И чем ты был занят?

– Зарабатывал нам деньги на кругосветное путешествие.

– И насколько удачно?

– О-о-о, очень удачно! – Павел Степанович открыл сейф и предъявил для осмотра оставленные азиатом деньги…

– Товарищи!!! Бросайте работу!!! До тех пор, пока не будут выполнены наши требования, мы не станем работать! – Андрей Викторович принял картинную позу с протянутой вперед и вверх рукой. – Сегодня здесь куется наше будущее! Долой эксплуататоров!

– Ты чего тут кричишь! – не выдерживает один из рабочих в стоящей перед трибуной толпе.

– Авдей, погодь, дай послухать, что он баить будет, – одернул его за рукав пиджачка другой рабочий, с умиленным видом слушающий оратора.

– А чего его слушать? Он что – рабочий? – Говоря это, мужчина пробился сквозь толпу и потеснил оратора. – Вы на руки его гляньте, да на одежку: вот оделся вроде как рабочий, а одежа наша ему идет как корове седло. Он жа из энтих, анитиллигентов, что думают, будто знають, что рабочему человеку надо. Нечего его слушать, братцы!

– Опять ты, Авдей. А вдруг он что дельное скажет?

– Дельное говоришь. Вот мой свояк сейчас в Маньжурии, с японцем воюет, а для того, чтобы ему воевать, нужны снаряды. А откуда он их возьмет, если их мы делаем?

– Ну дак сделаем, и отправят твоему свояку те снаряды, не мешай слушать!

– Как жа, отправишь ты! А кто будет их делать, коли вы все тута стоите, а не работаете?!

– А ведь и то верно, братцы! Мой брат тожа на фронте, а чем он воевать будет, если ему заместа оружия с ядреной матерью в бой идти?! А ну гони этого агитатора в шею!..

Опять рядом рвануло – и двоих стрелков, расположившихся на дне окопа, в очередной раз засыпало землей. От близкого разрыва солдаты пригнулись, заодно пряча самокрутки.

– Опять японец садит. И садит, и садит, откуда только снаряды берет. А наши орудия хорошо как на пять вражьих одним выстрелом отвечают, – сокрушенно вздыхает тот солдат, что помельче.

– Ничего, Василь, будет и на нашей улице праздник. Вот подвезут снаряды – и наши вдарят, а там и мы в штыки пойдем. Обделаются еще япошки.

– Как жа, подвезут. А если там забастовка? Ваш брат рабочий любит побунтовать, не то что крестьяне. Слыхал я, как перед войной разные забастовки устраивали.

– Ты говори-говори, да не заговаривайся. Одно дело до войны за свои права стоять, иное дело – война. Рабочий – он нипочем не станет лить воду на мельницу супротивника. Вот мой свояк Авдей работает на заводе – и что ты думаешь, он позволит, чтобы кто-то воду мутил, вместо того чтобы снаряды ладить? Не знаешь ты, о чем говоришь, – нешта они не русские и не православные! Будут снаряды, точно тебе говорю. Просто нужно немного потерпеть. Самую малость…

Народ расходился в сгущающейся ночи, возбужденно гомоня, переговариваясь, пересказывая и бурно обсуждая то, чему только что были свидетелями. Конечно, поздно, но, с другой стороны, работать ведь тоже надо, синема – она только после работы. Понятно, что от отдыха время отнялось, – чтобы попасть на сеанс, пришлось отстоять в очереди – теперь пока до дому доберешься, на сон времени, считай, и не остается. Но этого времени совсем не жаль.

– А этот-то гад – весь из себя такой благообразный, а сам вражина.

– Ага, я как его увидал – подумал, хороший, а он падла: «Прольется кровь – и мы призовем народ к борьбе…».

– Точно, а еще сказал, что станут стрелять в солдат, чтобы они, значит, в рабочих. Тварь.

– Ой, а ты видел, какое платье было у этой Кети? Ну прямо страсть какое красивое, – прижав ладошки к груди, восторженно говорила девушка, идущая в сопровождении молодого парня.

– Ты глянь, как все жизненно… – Это уже зрелый мужик, идущий со старым товарищем. – Вот глянул я на этот самый экран – будто на нашем заводе все проходило.

– Да-а, очень похоже. Вот только насчет забастовки и воды на мельницу японцев – это враки.

– Отчего же?

– Дак сам посуди: до войны-то мы, чай, тоже работали, а где делись все те снаряды?

– Ну дак тратится много.

– Ну-ну. А свояк да в Маньчжурии – прям чудеса.

– И чего ты придираешься? Ты Василя помнишь Прохорова?

– Ну и?..

– А когда его в последний раз видел?

– Дак и не упомню.

– То-то и оно. А он с Макаровым в Порт-Артур уехал, корабли чинить, и сейчас там.

– Слушай, а ты видел афишу. Через три дня будут показывать новый фильм – «По местам стоять» называется. Ты как, пойдешь?

– Конечно. Тем паче что денег пока не берут.

Антон, подперев плечом стену, делал одну нервную затяжку за другой, внимательно вслушиваясь, о чем говорят люди. То, что было показано сейчас на экране, иначе как халтурой и не назовешь. Эту работу не назовет работой не то что какой-то там начинающий режиссер, но даже самый полный профан в кинематографии из живущих в конце двадцатого века. Но для этих людей начала века научно-технического прогресса только что виденное было поистине шедевром, оставившим в них глубокий след. Это было видно по тому, как эмоционально они переживали происходившее на экране. Одни уходили, другие стояли в очереди, времени для отдыха им оставалось все меньше, но зал и не думал закрываться. Он будет работать до тех пор, пока есть посетители. В таком же режиме работают и остальные.

Судя по тому, что он слышал, идея уже начала себя оправдывать – во всяком случае, в головы людей заронилось сомнение. А ведь не все так радостно и безоблачно начиналось. Цензуру едва прошли, так как те настаивали на удалении текста, где упоминалось про самодержавие. Насилу удалось убедить, что это необходимо для сохранения целостности картины и в плане пропаганды.

Удачным ходом было привлечь чтецов субтитров, вот только если в Артуре этим занимался просто беглочитающий и обладающий громким голосом, то здесь Антон настоял, чтобы чтецы умели выразительно декламировать стихи, да еще они не раз и не два просмотрели саму картину, чтобы иметь практику. Так что, по сути, у фильма была озвучка, можно было даже не выводить на экран субтитры, – но картина была целостной, ей предстояло еще и по стране колесить. Сомнительно, что в других синематографических залах будет чтец.

Фильм снимался буквально на коленке, в стахановские сроки. Сорок минут картины было снято за какой-то месяц, и даже меньше. Массовые сцены, сцены на воздухе снимались в спешном порядке во Владивостоке, все остальное – в вагонах. Вообще-то показ планировалось начать с картины «По местам стоять» – фильме о Порт-Артуре, снятом на основе реальных событий, в центре повествования было предательство Ковальского. Он был куда более масштабным, так как снимался на натуре, на реальных кораблях, все события, происходившие на том или ином корабле, на нем и фиксировались. Присутствовала там и батальная сцена, вообще картина была снята качественно, опять же для этого времени, – не «Броненосец «Потемкин», но очень близко к этому, и работа над картиной была вполне вдумчивой. Вот только пускать его в прокат, не показав предварительно его величеству, не получалось, а тот, как назло, никак не мог найти времени. Когда же соизволение было получено, в прокат уже запустили эту сверстанную на скорую руку политагитку. Впрочем, справедливости ради нужно отметить, что и актеры, и вся съемочная группа подошли к вопросу очень серьезно и выкладывались по полной. Сейчас, наблюдая за расходящимися людьми, Антон понимал, что старались они не зря. Они вообще, по сути, были первыми, кто начал снимать игровое кино: это вам не прибытие поезда и не мальчик со шлангом.

– Не надо вертеть головой, Георгий Аполлонович. Увидеть вы все одно ничего не увидите, а так только лишнее беспокойство.

Человек в одеянии священника и с повязкой на глазах перестал вертеть головой. Незримый собеседник прав – бесполезное занятие, повязка из плотной ткани, сидит крепко, не оставляя щелей, даже на переносице, которую хорошо облегает. Он даже не мог определить, имеется ли освещение в помещении, куда его затащили, или нет. В том, что это помещение, он ничуть не сомневался: судя по запахам, не просто какая-то комната, а похоже на подпол. Он связан, ничего не видит, но…

– Помогите!!! Спасите!!! Люди!!! На помощь!!!

Он кричал недолго. Не прошло и минуты, как он бросил эти попытки, так как то, что ему не мешали, говорило только об одном…

– Вот, приятно иметь дело с умным человеком, – усмехнувшись, вновь заговорил неизвестный. – Иные кричат, пока не охрипнут, а вы быстро смекнули, что орать тут бесполезно, только голос посадишь.

– Кто вы? Что вам нужно?

– А вы успокоились, Георгий Аполлонович? К беседе готовы? А то я могу и еще обождать…

– Я готов к беседе. И снимите эту повязку: темно и неуютно.

– А вот этого я сделать не могу. Я ведь и голос изменил, чтобы вы потом его узнать не смогли. – Собеседник не врал: голос его звучал и впрямь как-то неестественно глухо, словно рот прикрыли чем-то, да еще и что-то явно мешало говорившему, из-за чего он слегка шепелявил, – так бывает, когда человек пытается говорить ну, например, с леденцом во рту.

– Стало быть, боитесь меня, – теперь уже ухмыльнулся пленник.

А что, он вполне серьезный противник, стоит только бровью повести – и не один: сотни рабочих пойдут топтать осмелившегося встать на его пути. Рабочие и не то готовы сделать ради Гапона.

– Умный вы, но дурак, ей-богу. Не вас я боюсь, а того, что вы увидите наши лица и сможете узнать при случае. Тогда, выходит, кончать вас надо, а от мертвого толку – что с козла молока.

– Иногда от мертвого нет проблем.

– Это так, но мертвый бесполезен.

– А я вам нужен, – подпустив иронии, проговорил поп.

– Нужен, – не стал отпираться незнакомец. – Но насколько – это уже от вас зависит. Я тут немного порассуждаю, а вы послушайте, хорошо? Вот и ладушки. Так вот, жил-был один поп, который все время считал, что он с его талантами достоин гораздо большего, чем уготовила ему судьба. И тогда он решил взять судьбу в свои руки, так как обладал сильным характером и недюжинным даром убеждения. Он мог убедить кого угодно в чем угодно, мало того – обладал таким обаянием, что буквально влюблял в себя что мужчин, что женщин, последних в особенности. Так вот, начал этот поп устраивать свою жизнь так, как считал нужным, а хотелось ему ни много ни мало стать народным лидером и устроить жизнь рабочих к лучшему. Вот только на рабочих ему было плевать: ему хотелось власти, и чем больше ее шло к нему в руки, тем больше хотелось. Я пока все верно излагаю?

– Если вы пытаетесь описать мое житие, то ничего похожего.

– Ой ли? Два года назад вы влезли в «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» – организацию, имеющую полицейские корни и находящуюся под контролем полиции. Но вам удалось подсидеть господина Зубатова и при этом еще остаться с ним в добрых отношениях…

– Я не подсиживал Зубатова…

– Пусть так, – легко согласился незнакомец. – Но вы внесли кардинальные изменения в устав, вы вывели организацию из-под юрисдикции полиции, вы избавились от какого-либо контроля со стороны властей, и сегодня никто не знает, что творится на ваших собраниях, так как обладают только той информацией, которую вы даете сами. Я просто поражаюсь, как вам удалось убедить начальника департамента полиции. У вас на собраниях льются революционные речи, любой доморощенный революционер может выступить перед рабочими, не боясь того, что будет задержан полицией, потому как вы лично приказали гнать в шею любого полицейского или филера, ибо чувствуете поддержку начальника полиции. Дурак он, хотя и при чинах, и с большим опытом работы, – разве ж можно верить пригретой на груди змее?

– Вы из полиции?

– Да боже упаси служить в этой канторе. Не-э-эт, мы из другой организации, а потому можете не переживать, неприятностей вы нам не устроите, а вот мы вам – с легкостью. И информированы мы на порядок лучше, чем департамент полиции. Итак. Нам стало известно, что вы, воспользовавшись тем, что троих рабочих Путиловского завода уволили за прогул и пьянку, решили организовать всеобщую забастовку и организовать массовое шествие. Странно. Откуда такая тяга к защите тунеядцев и пьяниц? Нет, будь это нормальные работяги, еще как-то понять можно, но поднимать массы в защиту этих… Мало того, вы решили воспользоваться моментом и выдвинуть царю политические требования. Вы вообще что о себе возомнили? Вы кем себя считаете? Нет, я не против того, что политическое устройство должно поменяться, но не так же, как хотите сделать это вы и ваши соратники-эсеры. Я надеюсь, вы не в курсе, что на заседании ЦК партии эсеров, было принято решение воспользоваться ситуацией и в случае выхода царя к народу убить его? Надеюсь, вы также не знаете, что в колоннах манифестантов будут находиться боевики, которые станут стрелять в полицейских и солдат, чтобы спровоцировать ответный огонь. Не знаете, что в Россию направлялось оружие с целью организации вооруженного восстания. Я надеюсь, что вам все это неизвестно, потому что если известно, то лучше бы вам не встречаться со мной.

– И что вы сделаете? Убьете меня?

– И сделать из вас мученика? Да ни за что. Для начала вы просто исчезнете, причем со всей кассой организации. Потом поползут разные слухи, в газетах появятся статьи и фотографии – настоящие фотографии, с настоящим Гапоном, предающимся разврату на рабочие деньги. Поверьте, мы умеем убеждать. А когда к вам станут относиться как к дерьму, вы напишете предсмертную записку и повеситесь. Так что так просто вам не умереть – вы будете жить еще пару месяцев, осознавая, что ваше имя опозорено и что вас однозначно ждет смерть. Повторяю, мы – не полиция, а потому нам закон не писан. Мы – такое же дерьмо, что и ваши друзья-революционеры, только нам не нужна кровь своего же народа, а вот ваша – ваша очень даже по вкусу.

– Так чего же вы от меня хотите?

– А ничего. Прекратите допускать на ваши собрания всякую политическую мразь. У вас есть огромный авторитет среди рабочих, вы способны выжать воду даже из камня – так и действуйте на благо людям. Защищайте их права, добивайтесь повышения заработной платы и других привилегий, но не лезьте в политику. Мне известно, что решение о всеобщей забастовке и шествии еще не принято, значит, и отменить его будет просто. О восстановлении на работе этих тунеядцев… Чего уж, лицо нужно держать, вам это удастся без особого труда, талантов у вас предостаточно, и, как я говорил, самый яркий из них – это дар убеждения. И запомните: если вдруг решите все же устроить шествие, то этим постараются воспользоваться бунтовщики, правда безрезультатно, потому как шествия не будет ввиду отсутствия лидера, – а что мы сделаем с вами, я уже рассказал. Буду откровенен: мне бы не хотелось, чтобы такой талантливый человек был потерян для России, – это явилось бы ударом для борьбы рабочих за свои права, вот только не надо путать ее с политической борьбой. Решайте. И не надо пытаться нас обмануть: мы – не охранка, а потому умеем добывать информацию куда лучше ее, и руки у нас абсолютно свободны.

Антон сидел за обшарпанным столом в подвале, на том самом стуле, где буквально только что сидел Гапон, и нервно курил. Тварь, Господи, какая же он тварь. В то, что этот человек стремился облагодетельствовать всех людей и всем сделать хорошо, Песчанин попросту не верил. Тот скорее хотел показать всем, и в первую очередь царю, насколько он значимая фигура, и, чем черт не шутит, стать первым его советником. Чушь? Возможно, кто другой и решил бы именно так, вот только Антону было прекрасно известно, что очень скоро появится такой старец – Распутин. И будет безграмотный крестьянин вертеть царской семьей, как его душе угодно. Были слухи, что вертел он не только семьей, но и царицей лично, но то лишь слухи и домыслы. Суть не в том, что было и как, а в том, что это вполне возможно. Неужели Гапон так четко сумел разгадать царя? А может, им движут исторические примеры – того же Ришелье или Мазарини? Антон был готов поверить в это, но только не в то, что отец Георгий решил покончить с царской семьей: не-э-эт, не того полета птица.

– Все в порядке, Антон Сергеевич. Гостя проводил. Парни вывезут его в лучшем виде.

– Там случайно следов от веревок не осталось?

– Обижаете, – ухмыльнулся Варлам. – Мы свою работу знаем туго.

– Карамельку будешь?

– Кабы мне говорить пришлось, то тогда можно бы, а так – ну его, зубы от них ломит. Думаете, проникся?

– Даже не надейся. Нам еще предстоит с ним встреча. Испугался – это да, но не настолько, чтобы сразу и бесповоротно свернуть с ранее намеченного пути. Так что завтра, край – послезавтра, его нужно будет опять доставить для беседы.

– И зачем вам это все?

– Мне причина ведома, только не проси ее назвать: все одно не поверишь. А вот ты и парни… Почему помогаете мне? Ведь все, что мы делаем, совсем даже незаконно. Потом, я обещал, что с прошлым будет покончено, а вот опять нарушаете закон и ходите по острию.

– Так говорил я уже – мне это интерес к жизни дает: скучно мне, если не по острию. А с вами и риск пожалте, и опять же сволочью последней себя не чувствуешь. Эвон сколько мы всего наворотили до войны – и закон нарушали, и смертушку на руки приняли, и людей без суда какого в ссылку спроваживали, – вот тогда у меня были сомнения. Нет, мысли все бросить не было, а сомнения были. Но как пришла война, да как пошло все на пользу России-матушке, так и плечи мои расправились. Оно вроде как и о себе пеклись, а вроде как и не о себе уже. Так что и сейчас не сомневаюсь: что-то вы ведаете. Вот сейчас скажете, что можете предрекать будущее, – враз поверю. А вы не улыбайтесь. Хотите – верьте, хотите – нет, но вот верю – и все тут.

– Так что же получается, что ради Родины готов на все?

– Вы это… Антон Сергеевич, Родина – оно, конечно, хорошо, и душу греет, когда твоя страна велика и державна, да только не это главное. Главное – это интерес к жизни, а если от этого не только вред получается, то и интерес совсем другой… Вот и парней в ближний круг я из таких подбираю.

– Андрей Викторович, доставили, – в подвал заглянул рослый парень из ближнего окружения Варлама.

– Ведите, – взволнованно бросил Антон на немой взгляд начальника службы безопасности.

– Отчего же ни к шарфу, ни к карамельке не тянетесь, Антон Сергеевич? Стало быть…

– Этому жить незачем.

– Хоть объясните, почему человека жизни лишать будем.

– Так нужно. Не спрашивай почему, но нужно.

Второй «посетитель» был высок, крепкого сложения, в просторной рубахе, перехваченной обычным пояском, в обычных сапогах и просторных штанах. Глаза его были завязаны, но страха он не испытывал, сопротивления не оказывал, хотя по его конвоирам было заметно, что помучиться им пришлось изрядно, пока вразумляли этого крепкого мужика крестьянского вида с длинной жидковатой бородой.

Его подвели к стулу и усадили, тут же примотав ноги к ножкам стула, а тело к спинке. После этого конвоиры вышли, оставив двоих начальников с пленником. Тяжко вздохнув, Антон подошел к мужчине и сдернул с глаз повязку. Ну так и есть – во взгляде нет и тени страха, только любопытство.

– Ты кто? – самоуверенно поинтересовался мужик.

Хм, мало что не трус – так еще и нахал, впрочем, иной и не сумел бы добиться того, чего сумел этот человек. Вернее, сумеет.

– Распутин Григорий Ефимович?

– Да, это я. А ты кто, тать?

Мужик вперил в Антона внимательный взгляд – и Песчанин что-то такое почувствовал. Он не мог бы объяснить, что именно, но вот что-то такое было необъяснимое, – на какой-то момент он почувствовал себя бездушной куклой с тянущимися от него нитями. Марионетка, одним словом. Но это мелькнуло и пропало.

– Раб божий, обшит кожей.

– Кхм, силен, – кивнул каким-то своим мыслям Григорий. Затем взглянул в глаза своему собеседнику и тут же стал походить на обреченного человека, смирившегося со своей судьбой. – Вот как, стало быть. Не увидеть мне, как взойдет солнышко. Чего молчишь? Ить и винить тебе меня не в чем. Да ты и не винишь. Но в правоту свою веришь.

– Верю, – наконец разжал челюсти Антон и потянул из-за отворота пиджака револьвер с уже навернутым на него глушителем. Необходимости в том не было никакой – звук выстрела все одно не вырвется наружу, ну да глушитель уже навернут, не отвинчивать же. Вот только решительности в его действиях не было – он словно сам все еще сомневался, стоит ли это того.

– А ить не это мне на роду написано.

– Тебе-то откуда знать? – не выдержав, хмыкнул Антон.

Ну да, мужик, скорее всего, из знахарей, и гипноз ему подвластен – то-то так смотрел на Песчанина, и даже едва не взял под контроль, но вот в то, что он предсказатель, не верилось ни в какую. Если так, то почему же его заманили в гости и убили? Шалишь, на Кунашире тоже жила бабка-травница, которая хвори лечила наговорами, так что в народных лекарей Антон вполне верил, не отрицал он и наличия предсказателей: природа человеческая неизведана, но верить тому, кто не смог уберечь себя же от смерти… ну уж нет.

– Касаемого меня я видеть не могу, – тяжко вздохнул мужчина. – Только то, что касаемо тех, кто находится окрест меня, а если их житье зависит от меня, то и свою судьбу тогда могу предречь, а через то и попытаться изменить. Было уж такое.

Антону тут же вспомнилось одно из предсказаний Распутина по поводу царской семьи. Он слышал множество его интерпретаций: «Меня не станет – и им не жить», «Покуда я жив – будет жить и династия», «Если в смерти моей будут повинны твои родственники, то ты и близкие твои не проживут и двух лет», – это якобы в беседе с царем. Бог весть, может, и правда, этому человеку что-то открыто, вот только повлиять на решение Антона это никак не могло. Он не знал, будет лучше или хуже, но знал, что будет иначе. Вот и война уже стала близиться к концу, и потери в ней на данный момент на порядок ниже, причем с обеих сторон. В известной ему истории Япония потеряла только под Порт-Артуром около ста десяти тысяч одними убитыми.

– Погоди. – Распутин вскинулся, когда зрачок глушителя уже замер у его лба, но на удивление голос его звучал ровно и сильно. – А ведь твое время еще не пришло… – В голосе крестьянина слышались понимание и убежденность, отчего рука Антона непроизвольно дрогнула. – Помни: убьешь меня – заботиться о НИХ придется тебе, и не сойти с этой дорожки до конца дней своих ни тебе, ни детям твоим, а как сойдут – так и конец придет, только внуки покой и узнают. Сына Григорием назови. Просто поверь. А теперь делай свое дело, коли не можешь иначе.

Эпилог.

– Да чего ты как тигр в клетке мечешься? Вот лучше выпей – и тебе полегче будет, и у нас перед глазами мельтешить перестанешь.

Семен плеснул в рюмку коньяку и протянул Антону. Тот остановился, бросил ничего не понимающий взгляд на рюмку, замершую перед его грудью в протянутой руке друга. Постепенно до него дошло, чего, собственно, от него хотят, и он, машинально опрокинув содержимое в себя, даже не почувствовав вкуса, вновь вернулся к своему занятию, продолжая с маниакальным упорством мерить комнату, словно в ней могли появиться лишние метры.

– Так, Сатурну больше не наливать: это же бесполезное уничтожение благородного напитка! – Возмущению Семена не было предела.

– А ты что, для друга коньяка пожалел? – не выдержав, хохотнул Звонарев.

– Не язви, Сережа. Мне для друга ничего не жаль, но видеть, как относятся к такому питью, я не могу. В следующий раз налью ему неразбавленного спирта – ему же все едино, хлещет как воду.

– А-а-а!

Приглушенный женский крик донесся из соседней комнаты, и все присутствующие замерли. Затем Антон, на что-то решившись, рванулся к двустворчатой двери, явно намереваясь войти вовнутрь, но Гаврилов оказался более проворным, да и находился он несколько поближе.

– Ша, командир. Туда нельзя.

– Отойди, Гризли.

– Голову включи. Ну отойду я – и что ты будешь делать? Войдешь и всех порвешь? Так там врагов нет. Примешь на себя часть мук Светланы? Так такое решение принял сам Господь, когда назначил мужчинам в поте лица своего добывать хлеб насущный, а женщинам в муках рожать. Вот она и мучается. А не фиг было мужиков совращать.

– Гризли…

– Не, Антон, даже не уговаривай, нечего тебе там делать. Хочешь еще коньяку?

– А как же «Сатурну больше не наливать»?

– О! Все слышит. Все знает. Ничего, я это как-нибудь переживу. Ну так как, полтинничек?

– Нет, спасибо.

– А-а-а-ы-ы!

– Спокойно, Антон, мы все через это прошли. На, пей.

То, как в очередной раз разделался со своей порцией Антон, вновь не прибавило настроения Семену, но на этот раз он предпочел промолчать. Как видно, шутки никак не могли друга взбодрить, а на коньяк ему было по большому счету плевать. С другой стороны, он чувствовал, что ему сейчас и самому как-то неуютно. Понятно, что и он, и Сергей через это уже прошли, но вот оба волнуются, будто это их жены сейчас там. Нет, они, конечно, там, но, как бы это сказать, не в том качестве. Взгляд на друзей заставил Семена все же улыбнуться. Три тертых мужика, в том числе и Звонарев, который за неполный год службы успел сильно измениться, стоят тут растерянные, словно и не они десятки раз заглядывали смерти в глаза и умудрялись обводить ее вокруг пальца.

Вон Сережа оккупировал кресло в углу и вообще старается помалкивать, а ведь не раз доводилось в штыковую хаживать, смотреть в глаза тому, кто хотел забрать его жизнь, но вместо этого отдал свою. Убить одного в ближнем бою – это далеко не совсем одно и то же, что положить даже роту на расстоянии. Антон тоже имеет самый разносторонний боевой и не только опыт, про самого Семена лучше помолчать. А вот маются здесь, как дети пугливые, тени своей боятся. А как тут не бояться-то? Там все в твоих руках – ну, окажется соперник сильнее и ловчее, так ты все едино имеешь возможность бороться, а что ты можешь сейчас?

– А-а-а-а!!! А-а-а-а!!!

А вот это уже другое дело. Вот это уже звучит как музыка. Это уже не крик боли, и на страдание не похоже, это скорее выражение своего недовольства. А то как же! Сидел себе, сидел в тепле материнской утробы – а тут тебя выдергивают и начинают тыркать. Ну и что, что сам напросился, – а может, он передумал. Детский плач внес некоторую разрядку в нараставшее каждую минуту напряжение. Только взгляд Антона продолжал источать тревогу, так как там находились два дорогих ему человека, которым грозила опасность. Крик здорового ребенка возвестил, что с одним из них вроде бы порядок, но что со вторым?

Дверь приоткрылась, из нее выскользнула Лена, проделав это настолько быстро и проявив такую ловкость и грацию, что никто не успел бросить даже беглого взгляда за ее спину, чтобы увидеть происходящее в комнате. Разумеется, виновником, так сказать, был Антон, но только не он был тем, кто интересовал ее больше всех, поэтому ее взгляд тут же нашел дорогого человека. Меж бровей сразу пролегла суровая складка, Семен же только растерянно развел руками, в которых сжимал бутылку с коньяком и рюмки, – мол, дорогая, я ни при чем, ситуация.

– Ну чего набычился? – это уже к Антону. – Сын у тебя.

– А Света? – растерянно, голосом, полным надежды, спросил он.

– Все нормально. Роды легкие – не роды, а сказка.

– А чего же она? – недовольно фыркнул Сергей, явно испытав облегчение.

– А чего ты хотел? Молодая, в первый раз, да она больше испугалась – от страха, считай, и кричала. Семушка…

– Малыш, вот ей-ей, мы без фанатизма.

– Да ладно. Я не о том. Налей-ка мне. Эх, мужики-мужики, трусливое же вы племя. – Ухмыльнувшись, она залпом опрокинула рюмку и, отдав посуду, скользнула обратно. Понятно, что мужики трусливые, вот только и она что-то не больно-то поморщилась.

– Ну, поздравляю, папаша, – хлопнул Антона по плечу Семен.

– Нашего полку прибыло, – тут же поддержал Сергей. Рука у него стала за это время тверже, что ли… Впрочем, нет ничего удивительного: чай, не бумажки с места на место перекладывал и не ботаников по кабинетам гонял. – Кстати, несусветный папаша, не забудь деда с бабкой поздравить.

– Непременно. Вот завтра с утра отобью им телеграмму.

– Ох и втравил же ты тестя на старости лет: когда теперь внука на руки примут?

А что тут скажешь, прав Звонарев. Петра Афанасьевича по окончании боевых действий мало что произвели в капитаны первого ранга, чем отсрочили его выход на пенсию, – так еще и перевели на Балтийский флот, где ему надлежало заниматься столь милыми его сердцу миноносцами. На этом настоял Макаров, так как, даже если опустить сильную теоретическую составляющую, Науменко за время войны успел приобрести такой практический опыт, что не передать его дальше было бы просто преступлением. У Степана Осиповича были большие, просто грандиозные планы на флот, а потому этого человека он предпочитал держать при себе, так как почитал его за своего ярого сподвижника.

– Как назовешь-то, решил? – и не думал прекращать тормошить друга Семен.

– Григорием.

– Ишь ты, волновался-волновался, а в святцы заглянул, – рассмеялся Звонарев.

– Да не заглядывал я.

– А откуда же тогда знаешь, что по святцам Григорий? Нет, там еще есть, но Григорий – самое подходящее, – одобрительно произнес Сергей.

– А сам-то в святцы эти заглядывал? – хохотнул Семен: после получения доброй вести он значительно приободрился. А что, все нормально – вот и слава богу. – Сегодня у православных в чести Евстрат, Захар, Никандр, Пантелеимон, Петр, Полиевкт, Самей, Филипп… гадство – и не всех прочтешь. Так что я предлагаю, чтобы Антону жизнь медом не казалась, назвать его Полиевктом, – вновь с трудом прочел по шпаргалке Семен. Ага, стало быть, друзья сильно испереживались, коли Гризли даже шпаргалку настрочил.

– Все сказал? – Звонарев взглянул на друга с чувством явного превосходства. – А теперь погляди на часы. Какое сегодня число?

Семен последовал совету и взглянул на висящие на стене ходики. Двадцать минут первого пополуночи, выходит… Он вновь развернул шпаргалку и, беззвучно шевеля губами, прочитал накорябанное им же:

– Сдаюсь. Уел. Все так, Антон, Гришка и есть. Не, конечно, можно и Дометиан, – все же решил он не уступать так быстро, отчего все рассмеялись. Когда они наконец замолчали, Семен вдруг вытер выступившие слезы и, в последний раз хохотнув, вновь заговорил: – Слушайте, я вот что подумал. Вчера. Ну да, уже вчера, было девятое января одна тысяча девятьсот пятого года. На улице не жарко, а даже наоборот, очень вьюжно, вот только тихо. Прошел обычный такой воскресный день. Я специально приказал начальникам службы безопасности в обеих столицах телеграфировать об обстановке, час назад получил сообщение, что все пребывает в тишине и благолепии.

– Выходит, не зря все… – Сергей только теперь до конца осознал, что им удалось совершить, вот только оценить масштаба произошедшего никто, кроме них самих, не мог.

– Выходит, не зря, и завтра будет обычный рабочий понедельник, – гулко вздохнул Семен.

Разгром, а иначе и не скажешь, третьей армии на перешейке сыграл ключевую роль в ходе войны. Опасаясь совместного удара с фронта и тыла, японское командование приняло решение об отводе войск к Ялу, туда же откатывались и остатки третьей армии, которых в общей сложности едва ли оставалась треть.

Макаров, используя параванные тралы и прикрывая тральщиков, сумел-таки вскрыть систему обороны у Бицзиво, а также занять временную базу японского флота на Элиоте. Откуда лишил японцев последней возможности снабжать армию с моря. На этот раз миноносцы не смогли в достаточной мере противостоять русской эскадре. Во-первых, немалое их число было выведено из строя еще до этого боя, а во-вторых, русским удалось, выставив в качестве приманки три броненосца, выманить миноносцы для атаки, после чего по ним прошлась метлой чуть не вся эскадра.

Было несколько попаданий с японской стороны, но это привело только к временному выводу из строя двух броненосцев и двух крейсеров. Что характерно, наиболее сильно пострадал «Рюрик». Не происходи все это вблизи мелководья, крейсер непременно затонул бы, а так его удалось посадить на мель. Японцев выбили, проведя заодно и десантную операцию, а потому и крейсер, можно сказать, отделался легким испугом – ну, в сравнении с прошлой историей, когда он безвозвратно погиб. Вот и вышло, что по большому счету применение камикадзе ни к каким особым последствиям не привело.

Истощенная, лишенная припасов японская армия откатывалась все дальше и дальше, теперь уже войска двигались вслед за ними по Корее. Дабы окончательно перерезать пути снабжения из метрополии, Макаров предпринял десантную операцию в Чемульпо, ему также удалось занять Сеул. Но удерживать столицу не планировалось: там находился гарнизон из одного батальона, которому предписывалось при появлении значительных сил отходить на Чемульпо, а вот порт решено было держать до последней возможности.

Крейсерские операции в Корейском проливе приняли рутинный характер, японский флот уже не мог оказать достойного сопротивления. На трех крейсерах было установлено новое оборудование, так что использование гидрофонов свело на нет и без того малоэффективные ночные атаки камикадзе: в подобных попытках японцы потеряли еще с дюжину эсминцев. Были потеряны и три вспомогательных крейсера, теперь редкое снабжение осуществлялось только с их помощью.

Японское правительство начало искать пути для мирных переговоров с Россией, ради чего обратилось к Соединенным Штатам. Вклинилась в диалог и Англия. Однако русское правительство никак не хотело уступать своей победы, и переговоры всячески затягивались.

Желая иметь последний инструмент влияния при полной поддержке английской разведки, Япония попыталась активизировать действия революционных организаций. Однако и здесь их ждало разочарование. Пароход, на котором было отправлено оружие в Санкт-Петербург, бесследно пропал вместе с грузом. Второе судно, спешно зафрахтованное и загруженное винтовками и револьверами, было отправлено по другому маршруту. Имелись точные сведения, что оно вошло в Черное море, – ни бурь, ни штормов, но и оно также пропало. Все же хорошо подготовил парней Семен, и хорошо, что они прибыли вместе со «Светланой» и всем оборудованием во Владивосток. Антон сильно сомневался, что информацию по маршруту следования оружия будет раздобыть легко, но он ошибался. Оставалось только удивляться, как ее не смогла раздобыть охранка. Или смогла? Может, кому-то все же было выгодно вооруженное восстание, и не только за границей и далеко не только революционерам? В этом всем предстояло еще разбираться вдумчиво и кропотливо, а пока нужно было действовать – где-то тайно, где-то нахрапом, но быстро, как можно быстрее.

Среди революционеров, в особенности радикально настроенных, началось повальное бегство. Как еще можно было назвать массовое исчезновение десятков людей, причем занимавших видное положение в партиях? В тот момент, когда нужно было осуществлять руководство, когда многое решало время, движение, оказалось, возглавить просто некому. Возникло мнение, и оно усиленно муссировалось, что царская охранка добралась до революционных вождей за границей, но ни доказательств этому, ни тел пропавших не было. Признаться, охранка сама была в растерянности и с не меньшим рвением, чем спецслужбы других стран, разыскивала пропавших.

Варламу относительно легко удалось обнаружить лидеров революционных партий. Еще бы – ведь никто из них и не думал прятаться, ведя вполне светскую жизнь во всяких там Женевах и Лондонах. Нельзя быть столь самоуверенным. Для здоровья вредно, знаете ли. Нет, никого из них не собирались убивать. Хотя свободы и лишили, все они хорошо питались, жили тесновато, но во вполне пригодных условиях. Антон вообще собирался отпустить их без каких-либо последствий, как только минует кризис. Все это влетало в копеечку, но он не жалел денег. Он изначально выбрал не тот путь и едва не поплатился за это, так что теперь следовало быть умнее.

Намечавшаяся в Санкт-Петербурге на ноябрь всеобщая забастовка не состоялась. Ее вдохновитель, несомненный лидер рабочего движения, отчего-то сменил курс и вообще абстрагировался от революционных партий. Еще пара встреч, подобных первой, и кое-какие силовые акции по отношении к эсерам, а также то, с какой легкостью всего лишь за несколько дней удалось из близкого знакомого Гапона Рутенберга сделать опустившегося наркомана, убедили отца Георгия в необходимости следовать новым курсом. А чего сложного-то, если врачи отчего-то решили лечить простудные заболевания героином, – этот метод считался самым модным на тот момент. Дурдом!

Чувствовал ли Песчанин вину перед Рутенбергом, которому вот так, походя, чтобы убедить другого человека, сломал жизнь? Да пожалуй что и нет. Рутенберг был эсером, членом организации, избравшей линией своей борьбы террор, путь кровавый и безжалостный, и даже если никого не убил лично, он горячо поддерживал убийства другими, значит, был такой же сволочью.

Антон замер, подперев плечом стену и устремив взгляд в одному только ему видимую точку, вспоминая минувшие события. Всего месяц, как был подписан мирный договор. Договор, для России в целом невыгодный. Все осталось почти в тех же пределах, что имели место перед войной, разве только Корея подпадала под протекторат России, но ни о каких контрибуциях и территориальных потерях и речи быть не могло. Англия все же не хотела окончательного добивания Японии и усиления России. Политики проиграли свою партию, не выдержав давления иностранных держав, хотя армия и флот на этот раз оказались на высоте.

Буквально пара недель минула, как он вернулся из столицы, когда стало окончательно ясно, что революционных волнений ожидать не приходится. В любом случае главные финансисты этого проекта – японцы – прекратили вкладывать деньги в революцию на территории России, так как то, что уже было вложено, пропало бесследно. Да и смысла уже не было: война проиграна.

В ушах звучал голос человека, жизнь которого он держал в руках, намереваясь оборвать ее, хотя тот ничего не сделал плохого ему лично, да и сделал ли России – кто знает. Из того, что было ему известно по истории, написанной при коммунистах, – сделал, и много, из истории, принятой демократами, – дискредитировал семью последнего императора. А где правда?

«Помни: убьешь меня – заботиться о НИХ придется тебе, и не сойти с этой дорожки до конца дней своих ни тебе, ни детям твоим, а как сойдут – так и конец придет, только внуки покой и узнают. Сына Григорием назови. Просто поверь. А теперь делай свое дело, коли не можешь иначе…».

Все же не так прост оказался «старец». Правда, до старца ему… далеко, в общем. Откуда ему было знать, что родится сын, да еще и по святцам как раз может быть наречен Григорием? Но самое главное, что взволновало Антона, – это то, что ровно тридцать шесть лет назад в этот же день родился и сам Распутин. Вот такая вот мистика цифр, как хочешь – так и понимай.

Оставался вопрос с тем, а как же, собственно, попасть в когорту власти предержащей. В России достаточное количество успешных промышленников, но они остаются просто промышленниками и к власти отношения не имеют. В целом их тяга к власти и породила революцию, переросшую в Гражданскую войну, да и война та должна была закончиться подавлением революции, да все эти кадеты, монархисты, сторонники Учредительного собрания так и не смогли договориться между собой, а как результат – были биты. Так что оставалось только действовать исподволь.

По результатам войны концерн был на подъеме, все его предприятия работали на полную мощность, и продукция имела постоянный сбыт, причем появились и заграничные заказы, а потому производство неуклонно расширялось. Военно-морское ведомство разместило заказ на сорок единиц «Росичей» – десяток из них планировалось поставить на Каспий, два на Балтику и один на Тихоокеанский флот. Вот только силовые установки должны были измениться: теперь уже никто не собирался скрывать монтаж турбин, а потому приобретаться должны были именно корабельные. Для выполнения столь большого заказа было решено строить новый завод в столице, тем более что в планах было еще кое-что и в НИИ над этим упорно трудились.

– О чем задумался, Антон? – видя озабоченный вид друга, поинтересовался Сергей.

– Да вот думаю. Сколько нами всего сделано, а едва ли не все зря. Мы изначально пошли не по тому пути и за малым не проиграли.

– Ну, командир, посмотри на это с другой стороны. Не вмешайся мы – и жертв было бы минимум раза в два больше. Война все еще продолжалась бы, и имеющие фору во времени революционеры и японские резиденты смогли бы организовать волнения по всей стране. Так что не так уж и напрасно.

– Согласен. Но метод не тот.

– Стоп. Антон, ты хочешь сказать, что покой нам только снится? – Возмущение на лице Звонарева было написано прямо-таки аршинными буквами.

– Как ни странно, но цель, основная цель, не достигнута. Помнишь, Сережа, как еще несколько лет назад ты сказал, что в раскачивании лодки под названием Россия участвовали далеко не одни революционеры, и даже не они сыграли основную роль в том, что лодка перевернулась?

– Конечно, помню. Я и сейчас это утверждаю. Та-а-ак, началось. Ты что, решил перекроить общество?.. Так человек такая скотина, что сколько ему ни дай – ему все мало будет, а нашим воротилам нужна власть, которой царь-батюшка ну никак не хочет делиться.

– Поделится, куда он денется. Вот только если это будут делать как было, по методу лебедя, рака и щуки, то опять все заберут большевики.

– Антон, лезть в политику – это куда более опасно и трудно, чем то, что мы уже сделали.

– А выбора нет, Сережа. С вами или без вас, но я все одно в это влезу.

– Тогда старый уговор в силе. Я занимаюсь только финансами и производством. Что на меня так смотрите? Не полезу я больше ни в какую свару – один раз сглупил, второго раза не дождетесь, – искренне возмущаясь, заявил Звонарев. Его понять можно: за ту историю с генералами его едва не отдали под суд – во всяком случае, следствие было весьма вдумчивым. Как итог, Сергей был единственным, кто не удостоился даже памятной медали, хотя таковая была и вручили ее каждому из участников операции.

– А ты, Гризли?

– Чего спрашивать! Я с тобой. Только что-то мне кажется, что с Дальнего Востока нужно перебираться. Основной котел будет вариться именно в столице.

– А мне здесь нравится.

– Ну, так оставайся, Сережа, – пожал плечами Антон.

– Вы, значит, в столицу, а я тут, на задворках? Не пойдет. Вот не надо на меня так смотреть! Ни во что влезать я не собираюсь, но к вам хочется быть поближе. Не то, чует мое сердце, наломаете дров…

Примечания.

1.

Прибор ночного видения.

2.

Большой торпедный катер.

3.

Восстание против иностранного присутствия в Китае (1898–1900) инспирировано обществом «Кулак справедливости и гармонии», «Обществом большого ножа» и «Обществом большого кулака». Слово «кулак» и потянуло за собой по ассоциации слово «боксер», каковым часто и величают это восстание, называемое еще Ихэтуаньским (от китайского И-хэ-цюань – «Кулак справедливости и гармонии»). Ближе к его пику оно поддерживалось и императорским домом в Пекине.

4.

Пулемет Калашникова.

5.

Коордонат – уклонение корабля или соединения в сторону от прежнего пути с целью избежать опасности или приблизиться к чему-нибудь; делается в обе стороны – вправо и влево. При коордонате вправо корабль поворачивает вправо на некоторое число румбов и, пройдя положенное расстояние, возвращает влево на тот же угол – и таким образом ложится на курс, параллельный прежнему.

6.

Северо-Американские Соединенные Штаты (САСШ – принятая в те годы аббревиатура).

7.

Суждения Песчанина ошибочны, так как разгром армии Самсонова во многом был обусловлен именно безграмотными действиями самого командующего второй армией. Действия же Ренненкампфа отличались сбалансированностью и выверенностью. Однако в результатах следствия по разгрому в Пруссии именно он был признан виновным, а не Самсонов, однако тот факт, что его лишь отстранили от командования и отправили на пенсию, указывает на то, что не все было столь однозначно. Расстрелян красными по обвинению в разгроме русской армии в кампании 1914 года.