Созерцатель.

Пусть мы не яростные львы, но и не скот в хлеву. Мы жить – хотим, но не должны жизнь ставить во главу. А что пороков не чужды, с чего тут ждать иных. Мужское братство – на плацу не делает святых![1] Редьярд Киплинг Если вы идете сквозь ад – идите не останавливаясь. Уинстон Леонард Спенсер Черчилль

Пролог.

Привалившись к влажной, вонючей стене, Джим Пендантон без всяких эмоций произнес:

– Проваливай, Вилли.

Невыносимо болела правая рука, и он чувствовал, как кровь пропитывает рукав перепачканного мундира. Его друг, такой же старый вояка, не стал тратить время на споры, и Пендантон был благодарен ему за это. Оба знали, что один из них должен остаться. Кривой жребий на этот раз выпал тому, кто оказался ранен.

– Хорошо, Джим. Держи. Тебе это понадобится больше, чем мне. – Невысокий полковник отстегнул крепежи на правой руке, снял стальные пластины, протянул боевому товарищу тяжеленный шестиствольный флотский револьвер «Крушитель» и сумку с патронами.

– Уведите их и спрячьте хорошенько. Они не должны ему достаться. Сделаешь?

– Конечно. Мы еще поборемся.

– Все. Проваливай.

Им обоим было понятно, что произойдет дальше. Говорить еще что-то не имело смысла. Веллтон молча развернулся и побежал вдоль воды по узкой дорожке древнего подземного коллектора, догоняя остальных заговорщиков.

Пендантон тем временем с трудом установил на левой руке крепежи компенсаторной системы, защелкнул карабины, чувствуя, как стальная пластина врезается в спину, становясь с оружием единым целым. «Крушитель» слишком мощен, чтобы из него можно было стрелять без особых приспособлений. Отдача попросту сломала бы запястье.

Он по старой привычке нажал на «собачку», откидывая стволы, и убедился, что в каждом из шести лежит золотистый патрон.

От потери крови немного кружилась голова, и адмирал на несколько мгновений закрыл глаза, собираясь для последнего боя. За пятьдесят шесть лет своей жизни Джим Пендантон давно разучился бояться смерти. Но никогда не думал, что его путь закончится в канализации, в полумраке, рядом со смердящей водой, совсем недалеко от дворца того, кого он должен был защищать.

И не сумел.

Его угнетал высокий сводчатый потолок красной кирпичной кладки, забранные ржавыми решетками сливы, затхлые сквозняки, крысы и то, что могло скрываться во мраке древней части города. Но сейчас главным было совсем иное – будущее. А дабы оно стало реальностью, ему придется остаться и дать возможность товарищам уйти как можно дальше, затеряться в запутанном лабиринте.

Пендантон собирался дорого продать свою продырявленную шкуру. У него была отличная позиция для стрельбы: здесь коллектор расширялся и соединялся с более узкой частью, отчего получался выступ – как раз такой, за которым может укрыться человек, а опытный стрелок получит серьезное преимущество.

Идеальная позиция. Последний привет от его ускользающей фортуны. Вентиляционный люк на потолке, висящий как раз над поворотом, из-за которого должны были показаться преследователи, давал достаточно света для того, чтобы ни одна пуля не прошла мимо.

Наконец он услышал их – топот сапог, клацанье когтей. Первыми из-за поворота вылетели псы. Гладкие, коричневые, похожие на торпеды. Они чуяли его, знали, где он прячется, и были созданы лишь для того, чтобы хватать и рвать.

Пендантон помнил тот день, когда эта порода была завезена в Риерту. Он сам распорядился купить у искиров редких щенков императорской породы и оплатил наём инструкторов для тренировки и воспитания. Лучшие собаки, обученные не только убивать, но и находить взрывчатку и тех, кто недавно использовал ингениум[2]. Теперь же ему приходилось уничтожать реализацию собственных идей.

Он открыл огонь, когда с первым псом их разделяло всего четыре шага, а из-за поворота появились бегущие люди.

В подземелье грохот «Крушителя» был подобен залпу носового орудия броненосца. Ослепительная вспышка на мгновение уничтожила все тени, а пролетевшая по коллектору пуля, оставив после себя ярко-голубой росчерк с видимыми завихрениями в воздухе, врезалась в пса и взорвалась. Во все стороны брызнули ошметки плоти.

Несмотря на специальный механизм, отдача больно ударила в плечо, но Пендантон снова взвел курок, барабан крутанулся, сменяя пустой ствол на заряженный. Вторая пуля убила оставшегося пса. Третья голубой стрелой попала в человека, облаченного в начищенную кирасу гвардии, оторвав тому верхнюю половину туловища.

Джиму было не важно, с какой руки стрелять, и прежде, чем враги успели отступить, ему удалось ранить еще одного. И лишившийся ноги солдат свалился в воду коллектора.

Выжил тот или нет, Пендантону было все равно. Он укрылся за выступом стены, и тут же залязгали выстрелы револьверов.

Легкие пули не могли пробить толстую стену, и опасаться можно было только случайных рикошетов.

Адмирал высунулся лишь на мгновение. «Крушитель» снова рявкнул, разорвав кого-то из солдат надвое. Остальные бросились прочь, спрятались за углом.

Бывший начальник службы охраны дукса раскрыл пистолет и заменил пять все еще горячих латунных гильз новыми патронами. В сумке оставалась еще половина коробки[3]. Хватит для того, чтобы устроить себе веселые проводы.

Боль в руке снова дала о себе знать. Перед глазами закружилось, мягкие ладони надавили на уши, но адмирал справился с собой, ощущая во рту противный металлический привкус.

Он слышал, как люди поминают дьявола, как щелкают открывающиеся барабаны и гильзы со звоном сыплются под ноги его преследователям. Не только ему требовалась передышка. Трое из них мертвы, и остальные не слишком-то желают соревноваться в скорости с «Крушителем» и полагаться на Создателя. Бог в этой зловонной дыре отсутствовал, и сейчас его заместителями являлись Джим Пендантон и его пистолет. Во всяком случае, до тех пор, пока не подоспеют плакальщики.

Их задержку можно объяснить только тем, что заговорщики все провернули внезапно и Мергену пришлось действовать на ходу, затыкая брешь теми, кто попался под руку. По следу Джима отправили гвардейцев. Чтобы задержать бунтовщиков до прихода основных сил. Но тем удалось вырваться, пускай и с потерями.

– Эй! Ты! – крикнули ему, но предусмотрительно не высовываясь из-за угла. – Лучше сдавайся! Мерген гарантирует тебе честный суд!

Адмирал не ответил. Быть может, шесть месяцев назад он был более наивным, но теперь не клюнул бы на такую ерунду. Все суды у Мергена в кармане. И сделают то, что он им скажет. В лучшем случае Пендантона утопят, как изменника. В худшем – сбросят в кварталы Старой Академии, на корм контаги.

Ни одна из подобных смертей его не привлекала. Захлебнуться цветущей водой Совиного канала или быть разорванным голодными нелюдями? Ну уж нет. Если ему и предстоит попасть в ад, то пусть это произойдет здесь и сейчас.

Они что-то горячо обсуждали, а потом замолкли. И Джим понял почему. Прищурившись, стал смотреть на воду. Темную, неспешную, сонную. Пендантон напрягся, ощущая теперь не только как кровь течет по руке, но и как капли пота сползают по спине.

Начальник охраны не знал, сколько плакальщиков пришло за ним. Смотрел во все глаза и только поэтому заметил мимолетное дрожание воздуха в отражении канала. Он тут же выстрелил, пытаясь предугадать направление движения. Раз. Второй. Третий.

Адмирал забыл про боль в правой руке, взводя курок со всей возможной скоростью, и последняя попытка увенчалась успехом. Сверкнуло, точно магний алхимиков загорелся ослепительно-белым пламенем, из воздуха появился человек, с громким всплеском упавший в воду.

Больше выстрелить Джим не успел. «Крушитель» вырвался из его руки, ломая пальцы, и улетел в сторону. Горло сдавили стальные тиски, голова ударилась о камень, все закружилось, и он на мгновение потерял сознание.

Когда Пендантон пришел в себя, левая рука была сломана в двух местах, правое запястье раздроблено. Он едва сдержался, чтобы вновь не провалиться во мрак. Посмотрел с ненавистью на человека, чье колено упиралось ему в грудь, прижимая к холодным камням.

На враге была полумаска в виде короткого стального клюва, закрывающая верхнюю половину лица, на голову накинут широкий капюшон маскировочного плаща. Пендантон видел лишь глаза плакальщика – ярко-коралловые, похожие на птичьи, с точечками черных зрачков размером с булавочную головку. Они, как и всегда, выглядели странно и пугающе.

Второй плакальщик, мокрый, с развороченным пулей плечом и висящей на лоскуте плоти искалеченной рукой, пошатываясь, выбрался из зловонного канала, встал рядом. Его словно бы и не заботила страшная рана. Кровь из нее почти не текла.

– Глупо, адмирал. Неужели вы рассчитывали на успех? – Голос звучал глухо. В нем не слышалось ни радости или торжества, ни боли. Одно лишь безразличие.

Тот, кто прижимал его к земле, встал и, ничего не говоря, поспешил во мрак, туда, где скрылись остальные беглецы, на ходу извлекая из-под плаща клинок. Замерцал и исчез.

– Мы уже победили. Разве не видишь? – сказал Джим.

– Ты старый дурак.

– Я предпочитаю слово «патриот».

– Мы найдем их.

Подошли гвардейцы, в нерешительности остановились. Плакальщик глянул на них:

– Один из вас должен вернуться. Нужны еще собаки, и пусть два катера перекроют Змеиный канал[4], если преступники вздумают бежать по воде. Остальные – вперед.

– А с ним что? – спросил усатый сержант, хорошо помнящий Пендантона по службе во дворце. – Ему нужен врач. Иначе он не дотянет до суда.

Мужчина в маске извлек кривой нож и, склонившись, перерезал адмиралу горло. Он ощущал разочарование из-за своей раны и того, что его плащ оказался уничтожен.

– Я сам вершу суд, – выпрямляясь, сказал он потрясенным людям. – Поторопитесь. Больше просить не буду.

Через минуту рядом с телом не осталось никого, кроме крыс.

Глава первая. Специалист по поиску людей.

Ненавижу дождь.

Ненавижу так, как может не любить лишь человек, который смотрит на воду точно свинья, глядящая на мясника.

Не подумайте, что я ною. Просто в такие дни ничего не клеится. Я предпочитаю пореже выходить на улицу и, уподобившись медведю, торчать в берлоге.

Моей маленькой квартирке на Джордж-стрит великолепно подходит подобное определение. Я нахожу ее уютной, хотя те редкие гости, что здесь появляются время от времени, лишь корчат скорбные рожи да вздыхают, словно на похоронах любимого дядюшки. Особо близкие знакомые конечно же говорят нечто вроде:

– Создатель тебя направь, Итан. Какого черта ты все еще живешь в этой дыре?

Они не верят, что мне здесь нравится. Как вообще приличного человека может привлекать район Сэфо?! Я же – обожаю эту часть города. Хотя бы потому, что отсюда далеко до реки и ее туманов, утром на улице пахнет выпечкой и корицей из южных колоний, а паб, который держит Уолли, мой бывший сослуживец, под потолок забит отличными айлэндами[5].

Дождь взял меня в осаду, и, когда надоедало торчать дома, я спускался по лестнице на первый этаж, в контору, которую арендовал у владельца здания.

Здесь, в отличие от моей усыпальницы, не властвовал полумрак, а по углам не валялось барахло. Я старался не отпугивать потенциальных клиентов раньше времени. Впрочем, в последние месяцы дела шли не то чтобы очень, так что пугать особо было некого.

Я часами торчал в глубоком кресле, рисуя на бумаге идиотские рожицы искиров, придумывая им имена.

Инь-ка-рю. Линь-унь-пу. Один хрен. Все равно я не прилагал усилий, чтобы их запомнить.

Какое-то количество лет назад я думал, что ненавижу их куда сильнее, чем воду. Но после той войны, когда мы, молодые парни, поняли, почем фунт табака, прошло больше десяти лет, и кое-что начинало смазываться, уходить, возвращаясь ко мне лишь в воспоминаниях. А вот дождь… в это время года он казался вечным и незыблемым, как власть премьер-министра. Мне оставалось с отвращением смотреть на мокрое стекло, по которому стекали частые капли.

Иногда я подходил к книжному шкафу и брал какой-нибудь том. Сегодня же мне позарез хотелось почитать газету, но, когда такая непогода, почтальон не особо чесался и доставлял прессу только после полудня, глядя на меня точно намокший бассет, которого хозяин пинком выгнал из дома.

В общем, я маялся и валял дурака, изрисовывая листы узкоглазыми рожами до тех пор, пока не прозвенел дверной звонок. Можно было гордиться собой, я даже не шевельнулся. Доделал каску, наложил на нее тень, затем поставил в центре жирную кляксу, отмечая место, куда попала пуля.

К черту печальные взгляды почтальона. Сегодня мне не хватит совести даже на самого себя, не говоря уже о парне, выполняющем свою работу.

Когда напольные часы начали бить, я отложил перьевую ручку, встал, потянулся и открыл дверь конторы. В нее было вставлено матовое стекло, на котором я три года назад вывел с помощью трафарета: «Итан Шелби. Специалист по поиску людей».

По мне, получилось очень даже недурно. Я использовал тот же шрифт, которым когда-то расписал мою малышку «Матильду», многотонное чудовище, даже лишенное хода доставившее массу неприятностей искирам и приютившее в своем чреве разношерстную компанию неплохих парней.

Некоторые отмечали, что я занялся не тем делом. Мол, после того как война закончилась, мне стоило идти в художники, а не в полицейские. Дьявол его знает, как было бы лучше. Теперь-то уж точно поздно жалеть.

Я прошел по темному коридору в парадную и кивнул Джейкобу, вечно сонному консьержу в мятном с ванилью мундире.

Я сказал – в мятном с ванилью?

Да. Со мной такое случается. Иногда в голове полный бардак, и в такие моменты цвета я воспринимаю как вкусы, а вкусы – как цвета. Но если приложить некоторое умственное усилие, дать себе задание думать правильно, то мундир был все же выцветшего зеленого оттенка с кремовыми вставками.

– Привет, Джейкоб. Как жизнь?

– Паршиво, мистер Шелби. – Он сделал попытку приложить руку к козырьку линялой фуражки того же мятно-ванильного вкуса, но рука поднялась всего лишь на пару дюймов и вновь оказалась рядом с чашкой теплого чая. – Думаю, я все же подхватил простуду. Нет клиентов?

– Не сыпь мне соль на раны, старина. В такой дождь, даже если пропадет любимый племянник, в первую очередь подумают о зонтике, а не обо мне.

Он сочувственно вздохнул, следя за тем, как я достал из почтового ящика корреспонденцию.

– В наше время на пенсию ветерана не слишком пошикуешь.

Это точно. Даже если Министерство обороны говорит газетчикам обратное.

В этот день кроме свежего выпуска «Зеркал правды» мне пришли еще и конверты с пометкой «Последнее предупреждение».

От взгляда Джейкоба, каким бы сонным он ни казался, подобное утаить было попросту невозможно, и тот вновь вздохнул, сочувственно сказав:

– Надеюсь, вы разрешите противоречия с мистером Тулли, мистер Шелби.

– Это не от него, – рассеянно произнес я, кинув счета в мусорную корзину рядом со стойкой консьержа. – С хозяином дома я расплачиваюсь честь по чести.

– Приятно слышать, сэр. Очень бы не хотелось, чтобы мы лишились такого замечательного человека.

В последние два месяца у меня были некоторые затруднения с финансами, и у моторической компании, телефонной станции, а также городских коммунальных служб кончалось терпение.

Ребята они все нервные и терпеть не могут, если на их счета перестают приходить веселые денежки.

Джейкоб вытянул шею, глянул в корзину, изучая цвет конверта:

– Телефон? Дьявольская придумка, мистер Шелби. Помяните мои слова, эти новомодные штучки еще принесут нам множество бед. Мало людям мотории и этих ужасных превращений. Так еще и разговаривать с аппаратом! В нем точно сидит Сатана и только и ждет, чтобы шепнуть какую-нибудь пакость.

Консьерж был тем еще консерватором. Помню, два года назад он считал, что трамвай, начавший курсировать от Эйпл-Статла к Мабл-парку, утащит всех пассажиров в ад, стоит лишь полицейским отвернуться.

– Вполне возможно, что и так, – дипломатично ответил я ему. – Время покажет.

С этим он не спорил. Время все расставляло по своим местам. Следовало просто набраться терпения.

Я вернулся в офис, бросив газету на стол, провел рукой по щеке, отмечая, что стоит все же побриться на тот случай, если найдется идиот, вздумавший зайти ко мне в такую погоду. Глянул в зеркало и решил, что бритва подождет и до завтра.

Улыбнулся своему отражению. И тип с глазами вкуса пепла и коротко стриженными волосами забытого пряного карри с ананасом ответил мне тем же.

Не слишком весело. Я бы сказал даже – довольно мрачно.

Еще тот рыжий ублюдок, если честно. Можно сколько угодно быть милым, но когда у тебя сломан нос, а над правой бровью косой шрам от прилетевшего осколка, то тем, кто с тобой не знаком, ты кажешься громилой, занимающимся по меньшей мере выбиванием карманных часов и кошельков в темных подворотнях Слаудж-стрит.

Это по меньшей мере, как я уже говорил. И если осколок – эхо войны, которое не минуло никого из моего поколения, тех розовощеких двадцатилетних юнцов, какими мы были шестнадцать лет назад, то нос – награда за участие в чемпионате по боксу. В тот год мои кулаки принесли победу Королевскому колледжу полиции. Но не думаю, что моя переносица была им за это благодарна.

Битых полчаса я пытался читать газету. Кризис в министерствах, искиры получили квоты и право на ограниченное поселение в наших восточных графствах, премьер-министр посетил академию «Летной силы». Ну и вся та же муть в бесконечном количестве.

Я никак не мог сосредоточиться, темные строчки типографской краски расплывались перед глазами. Беда была в том, что я ощущал предвестников.

Снова.

И это просто выводило меня из себя. Так бывало, когда я делал перерыв, тянул слишком долго, неделями не отпирая верхний ящик стола. И знал, что за этим последует.

Ничего хорошего.

Никакими айлэндами нельзя залить тот пожар, что медленно, но верно разгорается в моей крови и бежит по сосудам, нещадно насилуя мозг.

Чертово, треклятое эхо войны и патриотизм наивных глупцов, вызывающихся добровольцами для того, чтобы порадовать чиновников из Научно-технической лаборатории[6]. В итоге спустя несколько месяцев испытаний из всей партии придурков, шагнувших из строя вместе со мной, в живых остался только один недалекий кретин.

То есть я.

– Хрен вам всем, – пробормотал я, уставившись в газету и не желая замечать краем глаза проворную тень.

Я знал все ее повадки. Все, что она могла сделать и делала. Всю ту злобу, ненависть и тьму, которую способна принести за собой.

А еще огонь. Треклятый огонь, который пока еще только-только просыпается в моих капиллярах. Я покрутил в сознании приятную мысль, как ей, наверное, будет хреново, если я наполню ванну ледяной водой, кину в нее стоун[7] колотого льда и залезу в этот арктический аквариум с головой.

Вот только следующие предвестники будут куда более болезненными. И так просто я от них не избавлюсь.

Она появлялась то под столом, то под шкафом, верхние полки которого были забиты книгами, а нижние – папками завершенных дел. Еще под фикусом, растущим в большом глиняном горшке. И за тонкими, прозрачными занавесками. Но стоило мне посмотреть на нее, сконцентрировать взгляд, как тень тут же исчезала.

Беда в том, что твари не существует. Это всего лишь мое разыгравшееся воображение. Я знал это, как и то, что я Итан Шелби, но ничего не мог с собой поделать и все равно силился рассмотреть ускользающий от взгляда силуэт.

Ребята в проекте рассказывали всякое. Они тоже замечали ее. А некоторым удавалось увидеть. Никто из «счастливчиков» после этого не протянул и пары суток. Так что я страшился того, что могло попасться мне на глаза. В общем, если говорить более понятным языком – тень как та ерунда, которую доктор сказал не чесать, но страшно хочется. И если нарушить приказ, то последствия будут воистину печальными.

Низко загудел телефон. Я вздрогнул, осторожно положил газету на край стола, покрытого зеленым сукном, уставился на новомодный аппарат. Снимать слуховую воронку не хотелось. В данный момент, чтобы нормально общаться, мне требовалось сделать над собой усилие.

К тому же после теней появлялись голосовые предвестники. Это уже была грань, перед которой стоило принять лекарство. Иначе будет очень хреново. Несколько раз я слышал несуществующие голоса по телефону. Так что вы можете понять мое желание не спешить с ответом.

Возможно, и прав консьерж. Телефон – оружие дьявола и все-такое. Во всяком случае, сейчас он мне именно таким и казался.

Но это мог быть какой-нибудь клиент. А упустить его – значит заставить кредиторов завалить мой почтовый ящик бумагами. Стоит сберечь продукцию целлюлозной фабрики хотя бы по этой причине.

Я протянул руку, снял с рычага блестящую воронку, поднес ее к уху, вторую, на аппарате, подвинул поближе к себе и хрипло произнес:

– Слушаю.

В ответ раздался лишь тихий треск, и мне показалось, что тень под шкафом порадовалась этому.

– Вот черт! Что-то быстро на этот раз. – Я повесил воронку обратно.

Придется поступить разумно.

Из кармана жилета я достал маленький ключик, отпер верхний ящик стола, вытащил самозарядный «Стук», отложил его в сторону, извлек деревянный футляр, повернул медную защелку и, облизав губы, уставился на стальной шприц, набор игл и отделения, в которых покоились четыре ампулы с мутной серой жидкостью. Уже четыре. Раньше их было десять.

Скоро придется покупать новые. Этого я не хотел почти точно так же, как и вгонять иглу себе в вену.

Чувствуя, что в желудке становится горячо, а к горлу подступает комок, и стараясь не спешить, я расстегнул пуговицу. Ненавижу себя за это предвкушение смерти.

Вновь загудел телефон.

Я и ухом не повел, закатал рукав и обнажил правое предплечье. Взял шприц, раскрыл его, вложил внутрь ампулу, закрыл со щелчком, ломая печать. Теперь следовало простерилизовать иглу, и скотч на дне стакана, что стоял на краю стола, вполне подходил для этого.

Телефон не умолкал и звенел как бешеный.

Я скрипнул зубами:

– Твою же мать!.. Слушаю!!

– Господин Шелби. Я уже хотела отменить звонок, – раздался в ответ мелодичный голос.

Я узнал телефонистку, работавшую в дневную смену. Девушка была общительной, вежливой и дружелюбной. Для меня она оставалась всего лишь чудесным голосом, и порой я гадал, как та выглядит в жизни.

– Простите, Хлоя. Я отходил. – Я отвернулся от футляра, заметив, что за покрытым каплями окном мелькнула зловещая тень.

– Вам звонит инспектор Юарт из Грейвплейса. Будете разговаривать?

– Да.

– Соединяю. И… господин Шелби. Мне неприятно говорить об этом, но моя компания обязала предупредить вас о задолженности.

– Спасибо. Я оплачу счета в самое ближайшее время, – ровным голосом ответил я.

Раздался тихий щелчок, а затем глубокий сочный голос произнес:

– Алло. Итан?

Мы были знакомы еще с колледжа. Учились на одном курсе, вместе патрулировали улицы Хервингемма и работали совместно с военной полицией. Затем Юарт пошел дальше, а я решил спрыгнуть с поезда и заняться частной практикой. В ту пору мне до смерти надоела политика Грейвплейса. Слишком часто нам приходилось покрывать богатых властителей этого города.

– Привет, Билли. Сколько лет.

– Клянусь Создателем, не так уж и много, – рассмеялся тот. – Как твои дела? Все еще гоняешься за похитителями?

– Время от времени.

– Ну, не прибедняйся. Газеты писали, как ты нашел дочь Баркстоуна. Ребята из отдела особых преступлений рассказывали, что ты был на высоте, когда перебил ту дюжину ублюдков. Отличная работа.

– Спасибо. – Тень юркнула под шкаф, и я готов был поклясться, что успел рассмотреть лохматую обезьянью лапу. Поэтому ускорил разговор: – Что заставило тебя позвонить? Ну кроме ностальгии по старым денечкам, разумеется.

На том конце трубки раздалось нечто напоминающее хмыканье:

– Собственно говоря, у меня есть три причины, старина. Первая, пропустить стаканчик в пабе. Приходи в «Синий шлем». Ребята соскучились. Собирается вся наша старая гвардия. Старик Хепсиба наливает одну бесплатно.

– Он все еще коптит небо? Заманчивое предложение. – Я действительно давно не видел никого из тех, с кем когда-то работал на благо закона и спокойствия мирных жителей Хервингемма.

– Вторая причина – капитан ушел на пенсию. Теперь в Грейвплейсе новый начальник – Слэджен. Наверное, ты не помнишь его, но парень он неплохой. А отделу по борьбе с терроризмом нужна хорошая ищейка. Такая, как ты. Меня попросили тебе передать, чтобы ты подумал о возвращении. Не хочешь надевать мундир, работай как консультант. После того как эти революционеры взорвали над парламентом «Бриз», твои акции резко взлетели до небес. Ты умеешь находить ублюдков. Что скажешь?

– Мне нравится подчиняться самому себе.

– Не спеши. Как надумаешь, просто позвони мне.

– Ну а третья причина твоего звонка?

Юарт помялся:

– Один приятель моего приятеля попросил об услуге. Ему требуется надежный парень для непростой работы.

– Какого рода работы? Не юли, Билли. Говори как есть.

– Он ищет человека. Я сразу вспомнил о тебе.

– А почему розыском не занимается полиция?

– Как я понял, за давностью лет. Наши не возьмутся. Да и не могут взяться. Работа предполагает выезд за границу.

Хм. Интересно.

– Куда?

– Не имею ни малейшего понятия, старина. Мне позвонили несколько минут назад, и я дал твой адрес. Клиент должен зайти в ближайшее время. Возьмешься?

Работа мне была нужна позарез, так что я ответил:

– Во всяком случае, выслушаю его. Спасибо, Билли. С меня причитается.

Мы еще с минуту говорили о всяких пустяках, затем попрощались. Я вытащил из шприца ампулу. Сейчас не время для ада.

Высокий седовласый старик с прямой осанкой, в шерстяном костюме-тройке для путешествий вошел в контору, оставив мокрый от дождя зонт возле двери, повесил на крючок плащ и касторовую шляпу с узкими полями, сел на предложенный стул, поставив дорожный саквояж рядом. У гостя было узкое породистое лицо с тонким носом, лохматые пушистые баки, кустистые брови и темные глаза. От выпивки он отказался, несколько секунд изучал меня, затем представился, протянув визитку:

– Мое имя Джейсон Хенстридж.

– Вы из Риерты? – Я легко определил акцент гостя и почувствовал пальцами дорогую бумагу карточки.

– Все верно. Как вы, наверное, уже знаете, ваш друг рекомендовал вас. У вас серьезная репутация, господин Шелби. Такие громкие дела, как спасение дочери Баркстоуна, находка украденного младенца в Тричестере, удачные переговоры с похитителями в Гроссенте, раскрытие убийства баронессы Мон, инсценированного под похищение. Не говоря уже об изящном расследовании в Вагуриде, где вы помогли поймать полиции того людоеда, работавшего в пансионе. И все это за неполные четыре года. Некоторые крупные сыскные бюро не могут похвалиться таким успехом и за срок более пяти лет.

Я склонил голову, принимая похвалу. Возможно, успехи выдающиеся, но… Люди пропадают каждый день, однако не всегда их готовы искать, а уж тем более платить за это. Ко мне за помощью обращаются довольно редко, иначе я не получал бы счета с пометкой «Последнее предупреждение! Оплатить до двадцать пятого числа сего месяца!».

– Вижу, вы навели справки.

– Конечно. – Старик улыбнулся бескровными губами. – Я предпочитаю сотрудничать с профессионалами – это избавляет меня от безумного разбрасывания деньгами и бесконечных объяснений, чего я хочу. Ваши поступки, а также безупречная служба в полиции говорят о многом.

Его глаза вкуса молодой горчицы усмехались, и я понял, что этот Хенстридж знает не только о моей безупречной службе, но и о скелетах в шкафу. Я не стал уточнять каких. И как у него появилась такая информация. Раз его это не смущает, не будем ворошить прошлое.

– Перейду к сути дела. – Старик пару раз легко коснулся указательным пальцем своего подбородка. – Я достаточно богат. – Его губы тронула извиняющаяся улыбка, намекающая, что Хенстридж понимает, сколь неуместно должны звучать его слова для тех, кто «богат недостаточно». – И я готов платить за вашу помощь. Моя профессия… скажем так… изобретатель. Да. Пожалуй, это будет точное определение, мистер Шелби. Во всяком случае, самое простое из всех доступных. Я один из тех, кто придумал способ, как добыть, очистить и стабилизировать моторию, а также построил единственную фабрику для ее переработки.

Я посмотрел на этого человека новым взглядом.

– Я знаю Белджи, Баллантайна и Брайса. Но о Хенстридже слышу впервые, сэр.

Он понимающе улыбнулся:

– Троица «Б». Величайшие умы современности, как теперь утверждают газетчики и биографы. Конечно, я понимаю ваши сомнения. Но в отличие от моих друзей я гораздо менее тщеславен и ненавижу упоминания в прессе. И назойливое внимание окружающих. Все, что я делал, я делал ради науки, человечества и прогресса.

– Но вместе с тем вы не стали отказываться от денег, – усмехнулся я.

Его усмешка была зеркальна моей.

– Разумеется. Я не альтруист и не идиот, мистер Шелби. Когда твой банковский счет чувствует себя хорошо, это дает возможность продолжать исследования. Деньги, как вы понимаете, приносят возможности. А ученый не должен от них отказываться, если, конечно, хочет двигать науку и дальше. Я вижу сомнение в ваших глазах и, как человек, привыкший доверять фактам, вполне понимаю его. Где доказательства, что сейчас какой-то старый идиот или мошенник не морочит вам голову? У меня есть патенты. Если они вам нужны, я пришлю копии. Есть моя чековая книжка. – Еще одна мягкая улыбка. – Знающие люди из Академии Риерты могут подтвердить мою личность.

– А ваши соратники? Гении современности?

Он вежливо приподнял брови:

– Как видно, вы не очень интересуетесь биографиями.

– Это так заметно? Признаюсь честно, история жизни ученых находится за пределами моих интересов.

Старик печально развел руками:

– Баллантайн погиб во время запуска конвейерной линии по зарядке капсул с моторией. Система все еще была нестабильна, и взрыв уничтожил многое. Белджи попал в плен к искирам во время оккупации Риерты и умер, не открыв им тайн моей страны. Брайс? Мы не общались уже девять лет. Он выбрал иной путь и предпочел дружбу с теми, кому я руки не подам. Что касается лаборантов и учеников… Они, как и я, возились с открытой субстанцией. Им повезло чуть меньше. Понимаете?

Я задумчиво кивнул:

– Понимаю. Мотория в открытой форме смертельно опасна. Могу позавидовать вашей удаче.

– Не стоит, – мягко попросил он. – Всех, кто работал с нестабильным веществом, удача обошла стороной.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, и я сказал, просто констатируя факт:

– Вы умираете.

Он хохотнул:

– Мне нравится ваша прямота! Именно так. Я уже в могиле, только сверху никто еще не закидал ее землей, сэр. Странный минерал поднимали со дна озера Матрэ еще наши далекие предки. Он не привлекал их внимания – тусклые кристаллы, которые не поддавались обработке, серели на воздухе, крошились. Сущий мусор. Баллантайн был самым гениальным из нас. В душе он настоящий алхимик и обожал эксперименты. Именно он получил из кристаллов первичную моторию. Никто не догадывался об опасности, исходящей от нее. Все мы были молоды и собирались жить вечно.

Я кивнул, вспоминая себя и моих друзей, добровольцами записывающимися на фронт. Кто из нас мог подумать, чем все кончится?

– Мы не ожидали от вещества, в котором, казалось, жили звезды, никакого подвоха. Люди поняли опасность через много лет, когда уже было поздно. Все, кто слишком часто контактировал с субстанцией, менялись. В той или иной степени.

– Грубо говоря, переставали быть людьми, – уточнил я. – Контаги. Вот как называют подобных существ. И вот почему другие страны не торопятся производить свою моторию, а предпочитают покупать ее у Риерты.

– Как и то, что мое правительство не горит желанием упускать из своих рук монополию по созданию топлива. Впрочем, причина, которую назвали вы, куда важнее. Ваш премьер-министр не желает волнений и появления чудовищ в Королевстве.

Не только премьер-министр. И парламент. И королева. Контаги опасны. Этого не понимают лишь чертовы либералы, продолжающие считать измененных людьми, и чертовы финансисты, которым все равно, как сильно смердят кровью и магией фунты.

– Я не вижу в вас изменений, – сказал я.

– Они незначительны. И не всегда есть фенотипические признаки. Не каждый пострадавший от мотории становится классическим контаги. К тому же существуют и иные вариации.

– Вы о том, что газеты привычно называют магией?

Он насупился:

– Среди журналистов сейчас одни лишь неучи. В мире нет никакой магии. Волшебства не существует, ибо оно противоречит законам мироздания. Есть законы физики, химии, математики, астрономии, биологии и прочих уважаемых наук. И даже если мы не понимаем их, это не означает, что они куда-то там деваются. Варвары Папаякты тому нам примером. Они не знают ничего об электричестве, притяжении тел, валентности, умножении и микромире бактерий, но это не мешает им с легкостью пользоваться резонансом, магнетизмом, окислительными реакциями и всем прочим, пусть дикари это и называют силой богов. Ингениум не магия. Это просто иная сторона жизни, пробудившаяся в некоторых из нас благодаря мотории.

– Я слышал о людях, которые двигают предметы взглядом, создают щит из воздуха, спасающий от пуль, и переносятся на двести ярдов в пространстве. Куклы, плакальщики и другие. Они довольно редки.

– Плакальщики и куклы – да. Но ингениум не редкость. Один случай на тысячу, полагаю.

Я не стал скрывать своего удивления:

– Разве от мотории пострадало так много людей?

Хенстридж посмотрел сурово:

– Кварталы Старой Академии моего города тому подтверждение. И дно озера, куда сбрасывали тела. Первая фабрика до усовершенствования фильтров отправляла в воздух опасные пары. И не забывайте о перевернутых емкостях, конденсации, лопнувших и треснувших капсулах с уже казавшейся нам стабильной жидкостью. Мутации никогда не происходили мгновенно. Я сорок лет занимаюсь этой областью науки. Появление изменений – порой вопрос десятилетий. И когда случилась эпидемия, никто из нас не был готов к этому. Мы даже сперва не поняли, что произошло, а врачи на Лазарете сбились с ног. А потом началась война…

Я кивнул. Чтобы победить Империю, все средства были хороши. Искиров закидывали снарядами, начиненными нестабильной моторией. А они нас. Многие из тех, кто вдыхал эту хрень, теперь уже не дышат.

– Дьявольская дрянь.

– Все верно, мистер Шелби. Люди все время находятся в контакте с тем дьяволом, что мы создали, сэр. И за двадцать пять последних лет умерло и обратилось достаточное количество. Просто об этом не знают. Или не говорят. Или не пишут. Вы покупаете у Риерты моторию, а то, что творится в старых кварталах, никого не интересует. Моя страна получает баснословные деньги, но и рассчитывается за этот доход ничуть не менее серьезными последствиями. Многие из моих друзей и коллег, поняв, на какую дорогу они ступили, пускали себе пулю в лоб или совали голову в петлю.

– Не поручусь, что я поступил бы как-то иначе. Никто не хочет превращаться в чудовище. Мы заплатили цену за развитие цивилизации. Благодаря мотории есть свет в наших домах, на ней двигаются поезда, трамваи, дирижабли, корабли, бронеколяски и танки. Она во много раз эффективнее угля, который используют и сейчас. Но ее производство опасно. И я не знаю, что будет с вашим городом еще лет через пятьдесят. Не превратится ли он в страну ужасов, где по улицам, вдоль каналов, рыскают мрачные тени?

– Не могу сказать. Знаю лишь, что наш мир шагнул в новую эру. А те, кто помог ему сделать шаг, оказались… в не самых лучших условиях. В общем, мой доктор посоветовал мне привести в порядок земные дела. – Хенстридж равнодушно улыбнулся, было видно, что он бы с удовольствием пожил еще.

– И вот вы здесь. Так кто же пропал?

– Три месяца назад из моей лаборатории украли прибор и мои записи к нему.

Мне показалось, что я ослышался:

– Простите?

Старик на мгновение прикрыл глаза, ему не понравился мой тон:

– Я знаю, что вы занимаетесь только поиском людей.

– Вот именно. Кражи не моя специальность. – Я начал подниматься со стула, но он поднял руку, прося меня остановиться.

– Понимаю, мистер Шелби, что это не ваш профиль. Я пытался обращаться к другим людям, но они не добились успеха. Исчез предмет, но украл его человек. Вы тот, у которого есть чутье, и ради дела пройдете по горящей земле. Мне больше не к кому обратиться.

Прежде чем ответить, я потянул время, перевел взгляд на часы, с которых исчезла тень, с досадой вздохнул. Люди, контролирующие производство мотории, богаты. Даже очень. Несмотря на то что диктатура в Риерте забирает себе львиную долю дохода. Но… меня смущала эта история, так что я ответил нейтрально:

– Пока слишком мало информации, чтобы принять решение.

– Это случилось в двадцать шестой день месяца низкой воды… июль по летосчислению Королевства. Мою лабораторию ограбили. Оба охранника убиты. А прибор и материалы украдены.

– Что за прибор?

– Экспериментальный образец. Опытная модель, если хотите.

– Мистер Хенстридж, вы же понимаете, о чем я спрашиваю?

На его лице появилось сомнение, но, взглянув на меня, старикан убедился, что если ему требуется помощь, то придется рассказать.

– В теории он должен лучше очищать моторию от примесей. Сейчас хорошим показателем считается семьдесят девять процентов.

– Чем чище мотория, тем она эффективнее. И дороже.

Он поморщился, словно я ткнул его иголкой:

– Вопрос не в деньгах. Я хочу обуздать дьявола, мистер Шелби. Свести все опасности производства к нулю. Или хотя бы попытаться это сделать. А для этого мне требуется прибор. И мои записи.

– Отчего вам не создать новый аппарат, чтобы не задерживаться в исследованиях?

– Хотел бы я, чтобы все было так просто, мистер Шелби. Но открытие и его воплощение принадлежали Белджи. Когда началась война, Белджи его только придумал и собирал лабораторную модель в первые дни оккупации Риерты искирами. Он не довел разработку до конца – но успел передать мне сделанное прежде, чем попал в руки императорской разведки. Все эти годы я пытался понять, как превратить недоделанный прототип в рабочую модель. И у меня почти получилось. Еще бы года два и…

– У вас нет этого времени, – закончил я за него.

– Верно. Но оно есть у других.

– У Брайса, с которым вы не общаетесь?

Старик посмотрел на меня печально:

– Это действительно важное открытие для человечества. Если его довести до ума. И ради будущего людей я попрошу помощи даже у дьявола, сэр, не то что у Брайса. Но я собирался передать все наработки ученым иной страны, когда придет время. В надежде, что им хватит ума закончить мои исследования. Однако лабораторию ограбили.

Я не стал спрашивать, о какой стране идет речь.

– Брайс мог это сделать?

– Исключено! – отрезал тот. – О моих исследованиях он не знал. Я готов поручиться.

– Не спешите с этим. Тайна всегда куда менее надежна, чем мы думаем.

Хенстридж поджал губы, но в его глазах мелькнула и исчезла тень сомнения.

– Для понимания ситуации вы должны знать: Брайс работает на правительство нашего города. Он сейчас глава фабрики по производству мотории и близкий друг Мергена. В Риерте есть люди, которые не желают, чтобы прибор попал в руки к нашему правителю, – возможно, искать его в первую очередь следует именно у них.

– Вы уже предпринимали какие-то действия?

– Обращался ли я к жандармам? Нет. Остальные не добились результата.

Я рассеянно повертел стакан, заметив в отражении стекла темный силуэт, стоявший за спиной. Потребовалась вся воля, чтобы резко не обернуться. Не хотел пугать старика своим странным поведением.

– Не буду вас обнадеживать, сэр. Если не нашли другие, то невысок шанс, что найду я. Вором мог быть кто угодно.

– Например? – Хенстридж склонил голову, став похожим на аиста.

Я пожал плечами:

– Дельцы, желающие разбогатеть. Революционеры. Они есть везде. Ваш гипотетический сосед, решивший отомстить. Не спрашивайте меня за что. Кроме того, это могли быть ваши конкуренты. Или враги. Или обычное ограбление, и воры даже не поняли, что взяли. Вариантов бесконечное количество, сэр.

– В любом случае узнать правдивый предстоит вам. Если, конечно, возьметесь. Или вас интересуют лишь мерзавцы, которые воруют детей?

Он прав. Интересуют. И даже очень.

Одного такого я поймал полтора года назад в доках. Он содрал кожу с пятилетней девочки и сделал из нее куклу. До сих пор помню, как мутузил тварь кулаками, пока не подоспели старые приятели из Грейвплейса. Впрочем, они не очень-то хотели меня останавливать, следует отдать им должное, но надо же им было что-то отправить судье, чтобы потом это повесить.

Хенстридж расценил мое молчание иначе:

– Вне зависимости от результата я заплачу вам тысячу фунтов прямо сейчас. Только за то, что вы приедете в Риерту. Если найдете пропажу, то получите еще десять тысяч. И расходы я оплачиваю. Мне кажется, это хорошее предложение, сэр.

Плата была более чем щедрой. Столько я никогда не зарабатывал. Но стоили ли эти деньги того, чтобы я вновь отправлялся в Риерту? После того как я спешно ее покинул много лет назад, никогда не думал, что снова вернусь в этот город.

Розовая жемчужина, крупнейший порт, место производства мотории. Сотни каналов, тысячи мостов, десятки островов. А еще осенние наводнения, туманы, сырые дома, приливы и отливы. Риерта стояла на воде, год от года медленно, но неотвратимо проигрывая ей бой. А я не большой поклонник воды, если она не сосредоточена в умывальнике или ванне. Поэтому старался держаться от нее как можно дальше.

Впрочем, не это главная причина для моего отказа. Вряд ли Старуха[8] обрадуется моему приезду. У нас с ней возникли непреодолимые разногласия.

– Сожалею, мистер Хенстридж. В первую очередь за то, что отнял ваше время. Но я привык дорожить своей репутацией. Этот город моя вотчина, и я хорошо знаю его дно. И умею находить похитителей. А вот вещи – не мой профиль. Я просто займу еще больше вашего времени, а результат будет нулевым. Лучше вам найти того, кто действительно сможет помочь.

Несколько секунд он смотрел на меня тяжелым взглядом, затем его лицо разгладилось, и он кивнул.

– Вы хотя бы честны со мной. В отличие от других. Что же, не стану вас разубеждать. Но стариковская надежда вещь довольно прилипчивая, так что простите мою назойливость. – Он встал со стула и положил на мой стол узкий белый лист, исписанный мелким почерком. – Это чек на тысячу фунтов. Его можно будет обналичить в любое время, без моего подтверждения банку. Не возражайте. В конце концов, если не передумаете, порвите и выбросьте в корзину. А это билет с открытой датой. Каюта первого класса. Надо лишь предупредить пароходную компанию за день, что вы желаете отправиться.

На билет я уставился, как на ядовитую кобру. Я всего лишь на мгновение представил всю ту толщу воды под стальной махиной, как мне стало дурно. Вот уж дудки.

– Заберите! – Это получилось чуть резче, чем я думал, поэтому пришлось добавить: – Не доверяю кораблям. Если я когда-нибудь и отправлюсь в ваш город, то дирижаблем.

Хенстридж пожал плечами и убрал конверт со вкусом лимона обратно в саквояж.

– Как угодно. Вы безрассудно смелый человек.

– Простите? – не понял я.

– Ну… дирижабль. После теракта с «Бризом» летающие лодки Королевства уже месяц простаивают без пассажиров или идут полупустыми. Шутка ли, погибло столько людей. Газеты поговаривают, что это ненадежные машины, и летные компании несут большие убытки. Не каждый сейчас отважится лететь на таком, к тому же бомбисты обещали повторение трагедии.

– Ну, раз не все летают, билеты подешевеют, – усмехнулся я и встал, чтобы пожать старику руку. Решение я уже принял и не планировал от него отказываться. Но не собирался расстраивать Хенстриджа еще сильнее. Поэтому позволил чеку остаться на столе. Порвать его дело минуты.

Он все же попросил мою визитку, и, когда дверь за посетителем закрылась, я вновь открыл ящик стола и посмотрел на шприц. Но подумать, стоит ли его использовать, мне не дали. Снова зазвонил телефон.

– Да?

– Шелби? Итан Шелби? – Сквозь треск я различил слабый голос.

– Верно.

– Оставьте это дело. Иначе пожалеете.

Прежде чем я успел ответить, раздался короткий щелчок. Линию разъединили.

Я крутанул ручку на аппарате и услышал голос Хлои:

– Да, мистер Шелби?

– Мне только что звонили. Не могли бы вы сказать откуда?

– Звонили? – озадаченно удивилась телефонистка. – Боюсь, что нет, сэр. Я с вами никого не соединяла с момента разговора с инспектором.

Вот сиди и думай – ты действительно с кем-то говорил или это предвестники.

– Простите, Хлоя. Наверное, я еще раз хотел услышать ваш голос, – нашелся я.

– Доброго дня, мистер Шелби. – Я почувствовал, что она улыбается.

Когда я повесил слуховую трубку, то с отвращением бросил шприц в ящик стола. Гори оно все огнем.

Чек на тысячу фунтов стал чуть более привлекателен, чем минуту назад. Есть вещи, которые я страшно не люблю. Например, если какая-то свинья, даже не считая нужным представиться, угрожает и советует мне, чем стоит заниматься, а чем нет.

Глава вторая. Бессонница.

Я десять лет не был в Риерте. Чертова уйма времени, если подумать. За такой срок дети становятся взрослыми, старые друзья умирают, а город меняется.

Что происходит на восточной стороне континента, в свободном городе-государстве, я знал лишь в те редкие дни, когда заглядывал на третью страницу «Зеркал», в колонку зарубежных новостей.

Спустя год после того, как Королевство в коалиции со своими союзниками и «добрыми друзьями» – Риертой, Конфедерацией Отцов Основателей, Орденом Марка, Республикой и прочими – сокрушили Империю искиров, в Водном городе[9] случился переворот. Один из маршалов, герой войны, правая рука дукса, отстранил правителя от власти, и большинство офицеров, аристократии, промышленников и членов городской палаты встали на сторону мятежника.

Риерта еще до войны держалась за монополию создания мотории, вцепившись в технологию почище голодного клеща, оказавшегося на упитанной собаке. Это была их алмазная дорога. Они придумали переработку материала, конструкцию капсул для хранения субстанции и фабрику для утилизации побочных продуктов. А контаги стали сдерживающим фактором для других стран, чтобы те, видя, что случается с людьми, не только не открывали производство на своей территории, но и не вели разработок в данной области (во всяком случае, публично) на материковой части.

Риерта же постепенно начала поднимать цену на топливо, а затем использовать политический шантаж. В то самое время броненосцы искиров уже слишком сильно зависели от поставок топлива из Водного города. И когда Империи перекрыли поставки из-за ее вторжения на Малую Плеяду[10], их военная машина в колониальной кампании стала давать сбои.

Поэтому у императора был довольно простой выбор. Или же полностью забыть о расширении своей страны, а также дать свободу колониям, бывшим под протекторатом Солнца[11] больше четырех сотен лет, или же вторгнуться в Риерту, присоединить ее к своим землям, завладеть стратегическим сырьем и продолжить экспансию. А вместе с ней диктовку своей воли остальному просвещенному миру.

Разумеется, другим серьезным игрокам такой расклад совершенно не понравился. Никто, а уж тем более Королевство не собиралось отдавать моторию в руки Империи. И как только искиры начали вторжение, организованный Союз[12] поспешил на помощь Риерте.

Что в итоге? Это всем известно – мы влезли в самую кровопролитную войну в истории человечества.

– Эй, ганнери![13] – Оклик Уолли заставил меня оторвать взгляд от стакана с толстым дном, на четверть заполненного пахнущим торфом, ванилью и морем напитком. – Что-то сегодня дождик погрузил тебя в меланхолию. Второй час ночи уже.

– Меня мучает бессонница, Дед. Когда льет как из ведра, настроение нельзя назвать хорошим.

Уолли хмыкнул и стал неспешно снимать чистые пивные бокалы с подноса и расставлять их на полке. Владелец «Шарлотки» годится мне в отцы. Высокий, костлявый, с седыми пушистыми баками и большими печальными глазами. Всегда в клетчатой рубахе, казалось бы заставшей еще молодость короля Георга[14].

Уолли второй человек с моей улицы, кто вернулся после войны в Хервингемм. Другим повезло чуть меньше, чем нам. Министерство обороны утверждает, что из десяти домой пришли пятеро. Мол, статистика и все-такое. В нашем случае эта наука была не так точна – из пятнадцати возвратились двое.

Мы познакомились под Марено, после траншейной схватки. Уолли получил штыком в легкое от какого-то не в меру проворного искира. Костехват, медик нашей роты, хоть и был жутким трусом, врачевать умел и залатал его. Потом была осень, окружение и страшная зимовка в Компьерском лесу. Такие вещи сближают. Так что в «Шарлотке» у меня неограниченный кредит.

– Ты сегодня слишком много думаешь, ганнери. О чем?

– Удивишься. О войне. И Риерте.

Он снова хмыкнул, и его руки на мгновение перестали мять полотенце.

– Горы замерзших трупов, голод, три патрона на пятерых, эпидемии брюшного тифа и кровавой капели[15]. Сперва мы выигрывали, затем проигрывали, потом снова шли в наступление. И нас отбрасывали обратно, травя газами. И так продолжалось до бесконечности.

– Искиры, надо отдать им должное, сражались по-настоящему.

– От человека, который всей душой ненавидит желтозадых уродцев, это почти что похвала. Четыре с половиной года мы бодались друг с другом, и Союз победил лишь потому, что ресурсов у нас было побольше, чем у Империи. А Риерта? Чертов город и чертова мотория. Не будь их, не было бы и войны.

– Я вспоминал о перевороте, который у них случился.

Уолли нахмурился:

– Что-то такое слышал. Людям перестал нравиться дукс.

– Все не так просто. Когда Союз победил Империю и Риерта вновь стала свободной, дукс решил изменить привычный порядок вещей. Снизить цену на топливо для тех, кто помог его стране. Хотел позволить зарубежным концернам открыть на многочисленных островах свое производство. А некоторые считают, что и отдать технологии всем желающим.

– Ну да. Проще было просто плюнуть в лицо патриотам и коммерсантам. Проблем было бы меньше. Лишить свою страну главного источника дохода надо додуматься. Это все равно, что я буду каждый раз давать тумаков людям, которые привозят мне стаут и эль.

Я улыбнулся, просто чтобы показать, что не такой бука, каким себе порой кажусь:

– Ты прав насчет денег, старина. Но основная причина смены власти иная.

– И в чем же она, ганнери? Все зло в фунтах, шиллингах и пенсах. Остальное лишь фон. Так говорит мой папаня, а он в этом кое-что понимает, можешь мне поверить.

Про своего папашу Уолли может говорить часами. Дедок все еще жив, пару месяцев назад ему стукнуло сто пять, и он планирует досидеть до второго пришествия.

– Контаги.

– Что? – опешил он.

– Ответ на твой вопрос, – сообщил я ему. – Контаги. Вот главная причина случившегося в Риерте переворота. Это гораздо серьезнее, чем лишение маленькой страны основного источника дохода. Открытие новых фабрик на их территории увеличивало риски появления опасных существ. Большие объемы мотории, большие выбросы, больше раздолбайства на производстве. И если свою ложку дегтя в бочке меда горожане готовы были терпеть, то чужие – отнюдь. Понимаешь? Одно дело, когда ошибаются они, а другое – платить здоровьем и жизнями за ошибки иностранцев. Никто этого не хотел. И без того в кварталах Старой Академии слишком много чудовищ.

Уолли задумался на мгновение:

– Логично. Не поспоришь.

– Люди боятся, а страх приводит их к решениям. Порой печальным. – Я сделал глоток виски. – Дукс и его семья были убиты. Как и большинство тех, кто поддерживал правителя. Уцелевшие недовольные, объявленные врагами государства, отправлены в тюрьмы или на каторгу. Те немногие, кто избежал встречи с тайной полицией и плакальщиками, покинули страну или же вступили в сопротивление.

– Сопротивление! – Бармен скривился так, словно кого-то стошнило ему за стойку. – Ублюдки, которые мутят воду. Вроде наших, взорвавших «Бриз». Всех на виселицу. Вот мое мнение, ганнери.

– Люди могут быть разными и сражаться заразные идеалы.

– Ты, никак, оправдываешь террористов? – удивился он.

– Я не одобряю взрывы в толпе. Но большая часть недовольных в Риерте в те годы, когда я там жил, занималась лишь разговорами да разбрасыванием по улицам листовок со стишками. Не уверен, что эти действия заслуживают виселицы.

– Мой папаня верно подметил. Совсем ты размяк после ухода из Грейвплейса. Это как с хулиганьем – сегодня он бросил в окошко камешек, а завтра уже бомбу в экипаж королевы. Вольнодумство до добра не доводит. Только не в нашем обществе, сэр. Премьер-министр прав, что стальной рукой держит все, до чего могут дотянуться его пальцы.

– Ну риертцы уж как-нибудь без нас разберутся, кого им вешать, Дед. Одно знаю: шансов у недовольных свергнуть хоть кого-то – нет.

– Ты явно давно не читаешь новости.

– Э-э… мм?..

– Да за последний год в этой обители воды все довольно сильно изменилось, ганнери! И сопротивление, как говорят, подняло голову. Их здорово прижали, неделю шли бои, пока дукс не победил, но шуму в новостях было много. Ну ты даешь! А про эпидемию слышал? Той весной. Какая-то посудина привезла из тропиков кровавую капель.

– Читал об этом, – подтвердил я. – Говорили, что двадцать пять процентов города опустело.

– В смысле перемерли. Во-во. А потом начались протесты рабочего класса. Забастовки на фабриках, требования улучшить условия труда, повысить выплаты и признать профсоюзы. А когда простые парни начинают бузить, это до добра не доводит.

– И снова ты можешь сказать, что я размяк, но понимаю причину их недовольства. Нищета одних и богатство других слишком очевидны. А расслоение в обществе достигло своего пика. Люди вкалывают в Стальной хватке как проклятые, а плодами их труда пользуются избранные. Тот, кто слишком затягивает гайки, получает в итоге собственным гаечным ключом промеж глаз. Злить работяг – все равно что лупить волкодава. Рано или поздно он вцепится тебе в горло. Объясняй ему потом, что ты хотел совсем иного.

Здесь ему было не резон возражать, так как я говорил правду.

– У нас все лучше, чем у них, ганнери. Слава королеве.

– Потому что премьер-министр понимает, если крепко сесть на шею простым ребятам, то они конечно же какое-то время потерпят, а после вспыхнет пламя. И черта с два его потушишь. Никому не нужна революция, как сто лет назад в Республике, когда неравнодушные граждане подхватывали богатеев и благородных под руки и с разгону разбивали им головы о ближайшую стену. Мне кажется, они до сих пор оправиться не могут от тех погромов и убийства короля.

– Эй, Уолли! – крикнули из темного угла, где напивалась троица незнакомых мне ребят. – Поставь «Крошку Сэнди»!

– Подними свою задницу со стула, Вудроу, и сам включи этот чертов граммофон. У нас сегодня самообслуживание, – даже не повернув головы, ответил владелец заведения. – Но если кокнешь пластинку, клянусь всеми громами, я очень расстроюсь.

Выбравшийся на свет детина в штанах и подтяжках докера был в обхвате по меньшей мере как три Уолли. И лет на двадцать моложе. Но он явно не собирался злить моего сослуживца. Лишь недовольно буркнул:

– Хрупкое новомодное дерьмо у тебя, а не пластинки. Цинковые были лучше[16].

– Неужто ты не рад прогрессу? – с усмешкой спросил Дед, ничуть не обидевшись на «дерьмо», так как считал примерно так же.

Докер, прежде чем ответить, опустил иглу и, лишь услышав из рупора треск, отозвался:

– В гробу я видал такой прогресс, друг. Порт через месяц покупает шагающего грузчика у Конфедерации. Здоровая хрень, которой будет управлять какой-то умник, окончивший школу. Заменяет тридцать таких, как я. Представь, что будет через пару лет. Погрузка, выгрузка, кантование, перекатывание и подъем – все станут делать машины. А такие ребята, как я, отправятся на улицу. За это я, что ли, воевал? Лучше бы проклятую моторию косоглазые прибрали. Глядишь, и не дожили бы до механизмов, которые забирают работу у честных парней.

– Всему-то тебя учить надо, Вудроу. Сломай ее.

Заиграла музыка, и докер не стал отвечать. Показал Уолли три пальца, прося налить ему и его товарищам по пинте устричного стаута[17].

Дед сокрушенно покачал головой и принялся наполнять стаканы, а я глотнул обжигающего виски, слушая, как Кэрби Кэт, популярная в этом году певица, глубоким и чувственным голосом поет про одинокую Крошку Сэнди, которой не везет в жизни, но она продолжает верить в чудо и ждет свою любовь.

Чушь полная, но людям нравится. Не поймите меня неправильно. Не то чтобы я не верил в чудеса или любовь. Просто ни с тем, ни с другим в последнее время я как-то не в ладах. А может, песня злит меня из-за дурного настроения. То ли дождь, захвативший город в осаду, виноват в нем, то ли вездесущая тень, то и дело мелькавшая на границе зрения. Сейчас эта тварь спряталась под стойкой, там, где Уолли держит набитый картечью обрез.

И спать я тоже не могу. Потому что станет только хуже.

Кто-то может сказать, что я упорный парень и пользуюсь уколами «Якоря» лишь в экстренных случаях, но предвестники в этом месяце явно решили свести меня с ума.

В едва приоткрытую дверь осторожно проскользнул невысокий крепыш с квадратной челюстью и тонкими усиками над верхней губой. Прищурившись, оглядел зал, увидел меня.

– Снимай свое барахло, Ди, – сказал ему Уолли. – Не заливай пол.

Тот, не споря, расстегнул пуговицы поношенного полосатого сюртука, намокшего от непогоды, повесил его на вешалку возле входа. Туда же отправился порядком помятый котелок.

– Уолли. Мистер Шелби. Приветствую полуночников.

– Привет, Ди, – сказал я. – Как обстоят дела с продажей краденого?

Ди лишь усмехнулся не зло и, сев через один стул от меня, заказал у Деда «Кузнечика». Мы оба с интересом следили, как в шейкер льются мятный и шоколадный ликеры, а также сливки. Через пару минут вновь прибывший получил пойло вкуса свежей зелени в стакане для мартини на тонкой ножке. Я и не знал, что у Деда есть такие штуки. Когда посетителей много, он не портит себе репутацию столь необычными предметами, больше подходящими для первого класса лайнера или дирижабля.

– Не понимаю я тебя. – Хозяин «Шарлотки» не удержался от комментария. – Как ты его вообще пьешь?

– Так вкусно же, – ответил Ди, засосав через трубочку половину напитка.

Ди большой оригинал. В принципе он неплохой парень, хоть и промышляет порой грязными делишками. Он младше меня, а потому достаточно везуч для того, чтобы повзрослеть в тот момент, когда война закончилась и не надо было идти убивать. Так что, можно сказать, я ему немного завидую. В хорошем смысле этого слова.

С Ди мы познакомились в тот неприятный для него день, когда я еще работал в Грейвплейсе. Он попался на скупке краденого с арсенала в Бричвонде, и наказание грозило серьезное (шутка ли – два батальонных миномета «Единорог» и семь ящиков мин к ним).

Мы с Билли закрыли глаза на это «правонарушение» в обмен на то, что парень сдаст настоящих преступников. Теперь Ди нам должен и иногда помогает информацией. По сути дела, благодаря этому Билли и стал теперь инспектором.

– О вас спрашивали, мистер Шелби. – Он всегда обращается ко мне со всевозможной вежливостью.

– Надеюсь, прекрасная дама? – Мы не смотрели друг на друга, и каждый потягивал свое пойло.

– Черта с два, мистер Шелби. Все прекрасные дамы обходят места, где я бываю, за милю. Какой-то тип. Интересовался, кто вы да что.

– У тебя?

– Не-а. Просто слышал краем уха. Сегодня, точнее, уже вчера вечером, на двенадцатом пирсе. Грузили баржу, а Ингрем беседовал с каким-то иностранцем. Всплыло ваше имя.

– Ингрем? – Я обменялся взглядом с Уолли, и тот нахмурил седые брови. – Ди, только не говори, что ты связался с грозой причалов. Ингрем топит и куда более полезных людей, чем такие прохвосты, как ты. Мама тебе не говорила, что не стоит иметь дело с главным контрабандистом на Туиде?

– Моя мама много чего говорит, мистер Шелби. Но пансион для престарелых приходится оплачивать мне. Короче, слышал, что речь шла о вас. Просто упоминали имя. Особо расставлять уши я не стал, это чревато всякими болячками, сэр. Так что подробностей не знаю. Но подумал, что вас это может заинтересовать.

Про Ингрема я слышал, и слышал много, но никогда с ним не сталкивался. Довольно опасный тип, и контрабанда, его «официальное» занятие, – меньшее из зол. У Грейвплейса на него ничего нет, парень скользкий, но, если в восточных частях Сэфо что-то случается, значит, Ингрем в курсе событий. Все происходит либо с его участием, либо с его молчаливого одобрения. И плевать он хотел на копперов[18]. Но глава преступного мира этой части города не является экспертом по Итану Шелби. С таким же успехом обо мне можно разговаривать с булочником из Лоудса или аристократом из Дюкплэйн.

– Как выглядел иностранец?

Ди подумал:

– С меня ростом. Одет… как все. Чуть заикается.

Паузы между этими предложениями были больше двадцати секунд. Что поделаешь, Ди не из тех ребят, кто славился способностью описать увиденное. Но, судя по всему, незнакомец не Хенстридж. А именно о нем я подумал в первую очередь.

– А акцент? Смог понять, откуда человек приехал?

Торговец краденым задумался еще сильнее:

– Черт его знает, мистер Шелби. Точно не лягушатник. В Республике так не говорят. Похоже, откуда-то с востока.

– В любом случае спасибо.

Он кивнул, принимая благодарность как должное, допил своего «Кузнечика» и, не прощаясь, ушел.

– Ты во что-то впутался, ганнери? – На лице Уолли не было беспокойства, но в глазах застыло сомнение, правильно ли я живу с момента нашей последней встречи три дня назад.

– Не знаю, – честно ответил я. – Ингрему уж точно дорогу не переходил.

– А иностранцам?

Я вновь вспомнил о Хенстридже. Мог ли старикан кого-то нанять разузнать обо мне? По времени не сходится. Хенстридж приходил ко мне гораздо раньше, чем наступил вечер.

Отвечать я не стал, сделал последний глоток и отправил стакан ему через стойку.

– Повторить?

Тени, что спряталась где-то во мраке, за дальним столом, очень бы этого хотелось.

– Хватит с меня на сегодня. – Я взял лежащую на соседнем стуле шляпу. – Увидимся.

– Бывай, ганнери. И оглядывайся почаще.

Что же. Его совет был вполне неплох. Особенно после полуночи. Перед уходом я завел им граммофон и вновь поставил иглу на начало пластинки с «Крошкой Сэнди». Дама отлично подходит для столь тоскливой ночи, как эта.

Как я и ожидал, дождь на улице никуда не делся. Вода падала с темного неба, мерцала в лужах, отражаясь в свете масляных фонарей, бежала по брусчатке, закручиваясь водоворотами в водостоках, подхватывая на пути первые осенние листья. Было влажно и ветрено, я чувствовал запах реки, несмотря на то что отсюда до нее с милю.

Подняв воротник плаща, я сунул руки в карманы, уже не став обращать внимания на то, что проворная тень, почувствовав мой взгляд, спрыгнула с болтавшейся на ветру вывески паба и спряталась где-то под черепицей.

Проклятая тварь.

Под фонарем стояла полицейская коляска – не слишком-то привлекательная коробка на четырех колесах с кабиной и уродливым баком для мотории, расположенным на крыше. Полицейское управление Хервингемма старалось идти в ногу с прогрессом. Во всяком случае, в более-менее приличных районах моего города. Десять лет назад такие самоходные коляски были в новинку и ими владели всякие сливки общества. Теперь же не только аристократы, но и городские службы вполне способны покупать и моторию, и механизмы, которым она дает жизнь.

С лавки рядом с водителем встал человек, направляясь в мою сторону. Через секунду задняя, зарешеченная дверь коляски открылась, и из нее выбрались два плечистых коппера.

Они переминались с ноги на ногу, но за своим начальником не пошли. Один из них лапал шоковую дубинку, держа ее перед собой, точно меч. Довольно комичное зрелище, пока эта ерунда не оказывается у тебя под подбородком и не следует разряд. Чудесная штука. Валит парней весом в восемнадцать стоунов, словно те юные барышни, перечитавшие любовных романов республиканских писателей.

Мой бывший напарник, инспектор Билли Юарт, улыбнулся, приветствуя меня, и протянул руку.

– Привет, Итан. Как настроение?

Я пожал его длинную, узкую ладонь, ткнул пальцем в небо, и он, зная о моей любви к такой погоде, понимающе усмехнулся, расположив зонт так, чтобы тот прикрывал не только его.

– Не подумай плохо, Билли, я всегда рад тебя видеть, но отчего-то мне кажется, что наша встреча произошла не случайно. Это чертов Ди тебя привел?

Он не стал отрицать:

– Так и есть. Кое-что случилось, и нужна твоя помощь.

Я нахмурился:

– Похищение?

– Лучше ты сам все увидишь.

Эта странная таинственность меня не обрадовала. Я знал Билли довольно давно, чтобы понимать, когда он напряжен и чувствует себя неловко. К тому же взгляды обоих полицейских, направленные в мою сторону, были не то чтобы дружелюбными. Ну и дубинка… Я способен складывать два и два, хотя порой и умею выглядеть полным дебилом.

– Коляска с решеткой. Два мордоворота, с которыми даже мне, возможно, не справиться. Ну и у тебя вид, точно у пса, который должен укусить, но не больно-то рад этому. У меня неприятности, старина?

Он мгновение смотрел на меня испытующе, затем опустил плечи, решив не отрицать:

– Неприятности? Не знаю. Тебе придется мне сказать самому. Произошло убийство, и жертва, прежде чем умереть, назвала твое имя.

Я же говорю, поганая ночь. И поспать мне сегодня явно не светит.

– Кто он?

– Джейкоб Ин.

– Черт! Консьерж за всю жизнь и мухи не обидел. Когда это случилось?

– Недавно. Ты был дома?

– Нет, на мое счастье. Торчал у Уолли. Он подтвердит. Как и еще с десяток-другой бездельников, заглядывающих к нему на огонек последние четыре часа.

– Ты слишком трезв для столь долгого пребывания в пабе.

– Я совсем трезв. Но это не отменяет моих слов. Проверь и успокой свою душу.

Он кивнул. Я явно сумел его убедить.

– Что вообще произошло?

– Констебль пришел по вызову от соседей, нашел умирающего. Спросил, кто это сделал. Джейкоб прошептал несколько раз «мистер Шелби» и умер. Ребята из Шестнадцатого участка знают, что мы знакомы, так что решили не спешить, вызвали меня. Подняли прямо с кровати.

– Да восславится их разум, – пробормотал я. – Поехали, посмотрим.

– Лоулер! – Билли позвал одного из полицейских. – Иди в «Шарлотку», подтверди алиби мистера Шелби. Потом возвращайся на место преступления.

Усатый коппер отправился выполнять поручение старшего по званию.

– Ты вооружен?

Я усмехнулся, взглянул на него с иронией:

– Старина «Стук», как и прежде, бережет мой покой. Тебе будет легче, если я на время его отдам?

Он поколебался, но жестом показал, что не надо, и я был благодарен ему за это.

Я смотрел на ковровое покрытие, где остались кровавые пятна. Домовладелец, крутившийся неподалеку, тоже их видел, и по его лицу было понятно, что он уже подсчитал, сколько фунтов придется выложить за смену обстановки.

– Что-нибудь пропало? – поинтересовался Билли.

Пришлось еще раз оглядеть разгромленный кабинет.

Угу. Пропало. Ублюдки забрали стратегический запас лекарства, которое так и не попало в мои вены. Но, думается мне, не это являлось их целью. На ампулы наткнулись случайно и просто прихватили их с собой. Походя. Хотя странно, что не тронули валявшуюся в том же ящике «Риертскую звезду»[19].

– Сразу и не скажу. Бардак еще тот. Если что-то исчезло, ты узнаешь первым. Но поверь, я не хранил горшок с золотом, ради которого стоило убивать постороннего человека.

– Ему просто не повезло. Не мне тебе рассказывать, что в нашем городе полно людей, способных укокошить за пару дырявых ботинок.

– Мистер Юарт, сэр, – появился сержант, которого отправили в «Шарлотку». – Алиби мистера Шелби подтвердили.

– Благодарю, Лоулер.

Тот поправил кожаный воротник куртки вкуса засахаренной фиалки и, покосившись на меня, произнес:

– Но случилось еще кое-что. Оутс просит вас спуститься.

– Это может подождать?

– Боюсь, что нет, сэр.

Билли выругался и в сопровождении подчиненного отправился вниз по лестнице. Я еще раз с тоской оглядел разгром в помещении. Что же все-таки искали эти сукины дети? Мне позарез нужно было то же самое, и желательно как можно больше, раз уж оно так ценно, чтобы ради него убивать человека и привлекать внимание полицейских.

Мне послышался шепот из приоткрытой кладовки в коридоре, где хранились ведра и швабры. Я не стал туда смотреть, а тем паче проверять, что могло там прятаться. Ничего, кроме предвестников, страшно обрадованных тем, что теперь их нельзя будет прогнать по крайней мере пару дней, пока я не найду замену своему лекарству и не укрощу пламя.

Билли вернулся мрачнее тучи и протянул мне кусок белого картона. Я уставился на свое имя.

– Очень бы хотелось подробностей, друг, – вкрадчиво попросил инспектор.

– Нет ничего такого, что ты еще не узнал в моей визитке. Вон их полно валяется на полу. Обычно даю посетителям. Откуда эта?

– Еще один жмурик. В районе складов. Убит меньше чем за минуту до прохождения патруля. Парни спугнули преступника и сейчас стоят возле тела. В одном из карманов у трупа нашли твою карточку.

– Они много у кого есть. Не скажу, пока не увижу покойника. Документы у него были?

– Возможно. Поехали, подтвердишь личность.

– Погоди. – Я подошел к шкафу и взял из него две дополнительные обоймы для пистолета.

Просто так. На всякий случай.

Глава третья. «Мандрагора».

Надо сказать, что путешествовать по городу я предпочитаю на своих двоих или на трамвае. Ну, на худой конец, на старой доброй лошадиной тяге. Это вполне разумные варианты. Запущенный полтора года назад мотобус, связавший Сэфо и Гренлоу, то еще чудовище. Шумное, вонючее и крайне неспешное. Точно кит, пытающийся плыть по ручью против течения.

Полицейская коляска, несмотря на свои скромные размеры, очень мне напомнила этот вид городского транспорта. Внутри я никогда не ездил, и первый опыт язык не повернулся бы назвать приятным. Билли был начальником и поэтому сидел в открытой кабине, рядом с водителем. Мне же, вместе с тремя копперами и спаниелем вкуса шоколада, пришлось ютиться в стальном ящике. Здесь было тесно, душно и довольно темно. Света от уличных фонарей, проникавшего через единственное решетчатое окно, явно не хватало. Лавки тоже не предназначались для комфортной поездки, они оказались жесткими, и весь садизм этого адского механизма я оценил на собственной заднице, особенно когда мы мчались по разбитой дороге.

Рессоры противно скрипели, стучал ротор, но мне слышалась тихая песня. Теперь-то я в этом не сомневался, а значит, сегодня, под утро, мне предстоит встреча с моей холодной подружкой – ванной, до краев набитой льдом. Единственная альтернатива украденному лекарству.

По счастью, я в большинстве случаев способен не обращать внимания на предвестников, а оттого не кажусь окружающим сумасшедшим, которым, кстати говоря, и так не являюсь. Но вот некоторые мои собратья по эксперименту… Помню, что с ними было, когда они пришли. Кто-то хихикал, кто-то плакал. Те, кто смог увидеть тень, кричали от ужаса. Впрочем, не очень долго.

Один парень говорил о прекрасном пении ангелов. Я упустил тот момент, когда ангелы превратились в демонов, а чертов бедняга не нашел ничего лучше, чем вышибить себе мозги из собственного пистолета. Примерно так же поступили еще двадцать процентов добровольцев из нашего маленького армейского цирка уродцев.

Копперы напряженно молчали, и я тоже не лез в разговоры. Спаниель тяжело дышал, порывался вскочить на каждой кочке, молодой полицейский – Оутс – успокаивающе гладил своего подопечного по холке. Дорога казалась бесконечно долгой, хотя на самом деле мы ехали не больше пятнадцати минут. Все в фургоне вздохнули с облегчением, когда полицейская коляска остановилась.

Билли сам открыл дверцу, выпуская нас. Здесь пахло рекой и мусором, не слишком приятное сочетание, но воздух был куда свежее, чем в душегубке.

– Не завидую я нынешним констеблям, – сказал я, покачав головой. – За такие поездки им требуется прибавка к жалованью.

– Ваши бы мысли да в голову капитана, сэр, – пробормотал Лоулер, самый здоровый из троицы, надевая на голову покатый полицейский шлем и затягивая ремешок под щетинистым подбородком.

Двое других кисло усмехнулись, а Билли буркнул:

– Грейвплейс не то место, где можно стать миллионером, ребята. Вон Итан понял это чуть раньше нас, поэтому свалил на вольные хлеба.

– Но богатства мне это точно не принесло, – сказал я, оглядывая район.

Мы были совсем недалеко от Прошлой Мили – старых речных пристаней, заброшенной обувной фабрики и складских помещений бесконечных прядильных трестов. Дурное место. Особенно ночью. Обычно пустое и всегда неприветливое к чужакам. Личности здесь порой встречаются опасные для любого мало-мальски хорошего человека.

– Оутс, где ты оставил напарника? – спросил Билли.

– Вон за тем складом, сэр. – Чернявый парень указал куда-то в сторону построек и, понимая, что его жест ни о чем никому не говорит, пояснил: – Две минуты отсюда. Там все перекопано, так что только пешком. Коляска не проберется.

– Жди здесь, – велел инспектор усатому водителю в круглых мотоочках и толстых перчатках.

Трое копперов зажгли карманные фонари, спаниель натянул поводок, торопясь вперед. Наши тени крались за нами, то появляясь в свете лучей, то вновь отступая. Я уверен, что теней было больше ровно на одну, но не особо приглядывался к этому обстоятельству. Есть случаи, когда мне не хочется, чтобы я был прав.

Спешить мне было ни к чему, так что я шел последним, сунув руки в карманы, и полицейский, единственный имени которого я не знал, несколько раз обернулся. Кажется, его раздражало, что ему дышат в затылок.

По переброшенной доске мы прошли над ямой, заполненной дождевой водой, свернули за угол, и люди передо мной остановились, а собака чуть с ума не сошла.

– Проклятье! – процедил Билли.

Покойников было двое. Один из них Хенстридж. Отчего-то я знал, что именно так и выйдет. Назовите это предчувствием бесконечной дурной ночи. Второй мертвец, облаченный в форму полицейского, оказался напарником Оутса.

– Беркли, – негромко произнес Билли. – Бегом назад. Разворачивай коляску и мчись в ближайший участок. Скажи, что убили одного из наших и требуется помощь. Фотографа тоже найди. Подними хоть из постели вместе с его треногой. Нужны снимки, или капитан нам утром голову оторвет.

– Да, сэр.

Он побежал прочь, и мы слышали, как его подкованные ботинки застучали по мостовой.

– Как же так, сэр? – Оутс был бледен и растерян и, чтобы как-то успокоиться, поглаживал собаку, одуревшую от запаха крови. – Как же так?

– Соберись и гляди по сторонам, – сказал Билли, вместе со мной склоняясь над телом. – Что думаешь, Итан?

Я посмотрел на мертвого коппера.

– Старика обчистили. Даже подкладку пальто вспороли. Искали что-то важное.

– Мы не думали, что кто-то вернется, сэр, – пробормотал Оутс.

– Лоулер, посвети-ка сюда. Пулевое. – Я показал на пятно, выступившее на куртке полицейского. – Но крови довольно мало, видишь, лужица под ним все еще растет? Парня убили буквально за несколько минут до того, как мы тут объявились.

– Мы не слышали выстрела. Поглотитель на стволе?

Я пожал плечами:

– Все возможно.

– Поглотитель нельзя просто так купить в оружейном магазине. Это не дамский пугач за пять фунтов.

– Есть люди, для которых достать армейское снаряжение не представляет труда. Возможно, работал профессионал. Уличные шайки забирают дорогие часы, – я указал на цепочку, торчавшую из кармана жилетки старика, – а здесь… Здесь им требовалось нечто иное.

– А значит, они не могли уйти очень далеко. Мы приехали со Смокед-стрит и никого не встретили… Оутс! Ты знаешь район. Куда отсюда можно направиться?

Констебль посмотрел на тело напарника:

– Или по Видоу-стрит к заброшенным причалам, или по этому безымянному переулку к складам. Но там черт ногу сломит, инспектор.

– Приди в себя, парень. Пусть Колин отрабатывает говядину.

Уже через минуту спаниель взял след и натянул поводок. Мы поспешили за ним.

– Ты узнал старика? – спросил у меня Билли на ходу.

– Да. Ты звонил и предложил клиента. Это он.

– Вот черт! Взялся за его дело? Может быть, есть связь?

– Отказал. Не интересно для меня. А насчет связи… – Я прошел прямо по луже. – Рано пока говорить об этом. Что ты сам знаешь о нем?

Билли развел руками:

– Извини, ничего не могу сказать. Мне позвонил репортер криминальной хроники, мы давно сотрудничаем. Сказал, что у него есть знакомый с деликатным делом. Не посоветую ли я кого-нибудь из своих ребят. Ну а я вспомнил о тебе.

– Сэр! – Лоулер указал на крыши зданий впереди. – Дым.

Его почти не было видно в ночи, но я ощутил запах, который ни с чем не спутаешь. Такой бывает около паровозного депо или в порту.

– Готов поставить недельное жалованье, что возле берега разогревает котел какая-то посудина.

Мы с Билли переглянулись. Довольно странно. Причалы давно закрыты, речной департамент решил не восстанавливать уничтоженную после бомбежки дирижаблями искиров инфраструктуру старого порта. Никаких крупных лодок с тех пор здесь не швартовалось. Невыгодно, да и опасно, с учетом лома, лежащего на дне реки и грозящего пропороть днище.

– Скорее всего, контрабандисты проворачивают какие-то делишки. – Я посмотрел на бегущего вперед пса. След он точно не потерял. – Могли ли люди Ингрема убить полицейского?

– Если не понесут ответственности – вполне.

– Стой, Оутс! – быстро сказал Лоулер и, не став полагаться на слова, взял мальчишку за край служебной куртки, толкнул к стене, в густой мрак.

Мы с Билли присоединились к ним, ничего не спрашивая. Все же опыт, въевшийся в наши кости во время войны, никуда не исчезает. В опасной ситуации поступай так же, как впереди идущий, и, если он прячется, не поленись сделать то же самое. А вопросы задавай позже. Как говорится – лучше испугаться и перестраховаться, чем быть храбрым, но почти сразу же мертвым.

– Стрелок на крыше, инспектор. Перекрывает выход к причалам по Видоу-стрит.

– Где?

– Здание с балконами. Триста шагов от нас.

Я осторожно выглянул из-за угла, посмотрел на коммунальный, уже лет семь как заброшенный дом с черными провалами выбитых окон. Никакого движения.

– Ты его увидел сквозь дождь в ночи с такого расстояния? – удивился я. – Уверен, что не ошибся?

– У него «Канарейка», сэр. Разгонные катушки на этой винтовке мерцают, если она слишком долго на боевом взводе.

Я все еще сомневался.

– Лоулер из Первого Королевского, – бросил Билли. – Тянул лямку в Акаиси, пока ты мерз в лесах и варил сапоги на обед.

– Неужели?

– Второй горнострелковый батальон, сэр, – с гордостью произнес констебль.

Я посмотрел на него новым взглядом. Служба в Первом Королевском уже говорила о многом. А горные стрелки этого полка и вовсе ребята известные. На второй год войны их забросили на территорию искиров, и они почти четыре месяца удерживали перевалы в горах Акаиси, пока наши не высадили десант на побережье и не подтянули артиллерийские части, чтобы утюжить южную столицу с прилегающих высот. Другое дело, что в итоге вся эта затея привела к катастрофе нашего Восточного фронта, но парни вроде Лоулера в этом точно не виноваты.

– Мимо «Канарейки» мы не проскочим, – пробормотал я. – Давай-ка прогуляемся, констебль.

Он ухмыльнулся, снял шлем и передал его Оутсу, затем ремень и куртку, чтобы бронзовые пуговицы на ней случайно не блеснули, если поблизости окажется какой-нибудь источник света.

– Билли, прикроешь нас снизу. – Я взял у Оутса его шоковую дубинку.

– Против «Канарейки» это довольно затруднительно. Но сделаю все, что смогу. – Мой бывший напарник достал из-под плаща шестизарядный «Лорд», затем отстегнул болтавшуюся на поясе объемную кобуру, извлек из нее длинный ствол и с помощью универсального ключа поставил его на пистолет вместо короткого, увеличивая дальность стрельбы и точность. Щелчком присоединил кобуру, превращая ее в приклад. – Здесь я его вряд ли достану. Поднимусь на соседнее здание. Дайте мне три минуты, а затем выдвигайтесь.

Нас не заметили. Возможно, стрелок смотрел в другую сторону, но, думается мне, он просто был не из тех, кто умеет обращаться с винтовкой и знает, что такое – находиться на позиции. Иначе не дал бы повода Лоулеру себя обнаружить.

Пожарная лестница нашлась в торце здания, в вертикальном закрытом тупике, больше похожем на кирпичную могилу, в которой поселился целый табун отожравшихся крыс. Когда мы вошли, они довольно неспешно разбежались в разные стороны, прячась среди остатков выброшенной из окон мебели и прочего мусора.

Стальные перила были не только влажными, но и обжигающе-холодными, даже через кожаные перчатки. Я старался не торопиться, чтобы ботинки с набойками не издавали предательских звуков. Лоулер поднимался сразу за мной.

Оказавшись наверху, я тут же сделал шаг вправо и пригнулся, прячась за широкой трубой дымохода, одной из множества на крыше. Осмотрелся и не сразу увидел его. Он сидел в плаще, наброшенном сверху на громоздкую конструкцию компенсатора, и глазел себе под ноги. Вид у него был как у человека, которому до смерти надоело заниматься глупым делом. «Канарейка» чудовищным насекомым застыла на треноге, а ее ствол был направлен не на улицу, а куда-то в небо.

Лоулер сокрушенно покачал головой, видя такую небрежность, зашел ничего не подозревающему парню за спину, и шоковая дубинка сделала все остальное.

Я посмотрел на север, увидел выпрямляющуюся фигуру Билли на соседней крыше. Поднял руку, показывая, что все в порядке и он может спускаться, а затем начал помогать молчаливому Лоулеру расстегивать скобы компенсаторного жилета и наплечников стрелка.

– Человек Ингрема, сэр.

– Верно, – подтвердил я, закатывая рукав и видя цифру – тридцать пять – знак преступников этой части города. – Контрабандист. Откуда у них такие игрушки?

– Хотел бы я знать, сэр. – Он протянул мне наручники, а сам занялся жилетом.

Я защелкнул браслеты, приковав отключившегося бандита к поручню лестницы, затем застегнул копперу нижние крепления наплечников.

– Справишься с этой штукой? – Я протянул ему тяжеленный пояс с десятью стаканообразными патронами.

– Обижаете, мистер Шелби, – сказал он без обиды, подходя к треноге, быстро осмотрел тяжелую разгонную катушку, потянул матовую ручку скользящего затвора и, убедившись, что оружие заряжено, припал к трехкратному прицелу.

Впереди находилась река, на том берегу мерцали редкие огни Лонелайнесса. Здесь же, на пустыре, за двумя низкими складами с блестящими от дождя крышами, было довольно темно. Единственный источник света горел на носу большого старого колесного буксира, пришвартованного к полуразвалившейся пристани.

– Вижу двоих в рубке, сэр. Один возле сходен, у бочек, но не поручусь за это. И их котел достаточно растоплен для того, чтобы свалить в любой момент.

Я и сам видел дым, поднимавшийся из трубы.

– Пойду поговорю с инспектором.

Лоулер надавил плечом на приклад, и раздался слабый щелчок, когда компенсаторная система соединилась с оружием. «Канарейка» не так дальнобойна, как другие армейские образцы, но обладает воистину невероятной мощью, и такие вот конструкции, по своей неуклюжести похожие на акваланги, спасают плечевые кости от перелома, а позвоночник от травм.

– Я побуду здесь, мистер Шелби.

Внизу я вкратце описал увиденное Билли.

– Чересчур сурово для контрабандистов, не находишь? – задумчиво произнес инспектор. – Целый пароход, да еще и «Канарейка»… Обычно они сплавляют лодками виски в Бручэст. А там уже другие грузят бутылки на корабль, чтобы отвезти конфедератам.

– Да здравствует сухой закон и спрос на алкоголь. Отцы Основатели отлично постарались, чтобы в Королевстве нашлись люди, которые готовы рискнуть и провезти виски в обход государства.

– Готов продать душу, лишь бы узнать – что они везут в трюме. Пройдемся, Итан?

– Всегда готов подставить плечо бывшему напарнику, – усмехнулся я.

Он усмехнулся в ответ, отлично понимая, что это совершенно не мое дело и у меня нет причин рисковать шеей ради чужой работы.

– Не стоит ли дождаться помощи, сэр? – обеспокоенно спросил Оутс.

– Корабль может отойти в любую минуту, в четверти мили вниз по реке бесконечное количество проток и каналов. Ночь и непогода дадут им прекрасную возможность скрыться. Придется действовать до прихода наших людей.

– Оутс, отправляйся назад, к телам. Когда приедут полицейские, покажешь им, куда идти, – сказал я.

Коппер посмотрел на начальника, и тот, помедлив мгновение, кивнул.

– Да. Это разумно. Бери собаку и пулей обратно.

– Как скажете, сэр. – Парень был не слишком доволен приказом, но не стал спорить.

– Зачем? – удивился Билли, когда тот ушел. – Нам пригодилась бы помощь.

– Он еще совсем мальчишка. Сколько ему? Двадцать?

Мой бывший напарник равнодушно пожал плечами:

– Что с того? Мы в его возрасте уже были на войне.

– В том-то и дело. Мы были. А они – нет. Поэтому подобные им остаются детьми.

Билли лишь вздохнул:

– Иногда ты удивляешь меня своими философскими мыслями.

– И все же ты его отпустил.

Он не стал отпираться:

– Ну хорошо. Твоя взяла. Я подумал точно так же. Необстрелянный юнец доставит лишь проблемы. Да и гибель второго полицейского за одну ночь добавит мне бумажной волокиты, а капитан заработает как минимум язву.

Я достал из заплечной кобуры «Стук», передернул затвор, положил пистолет в карман плаща.

Билли с неодобрением посмотрел на мое оружие. Он терпеть не мог «новомодное самозарядное дерьмо с обоймами», предпочитая надежные револьверы.

Мы быстро прошли улицу, выбрались на пустырь, и ноздри мне защекотал запах реки, перебивший даже дождь. Сырость, влага и легкий туман, что начал тянуть с берега, смешиваясь с вонью сгоревшего угля из пароходной трубы.

Буксир назывался «Мандрагора» и, судя по его внешнему виду и облезшей темной краске на бортах, держался на волнах лишь благодаря молитвам капитана.

На носу горело слишком яркое освещение, забраться туда по сходням, не привлекая к себе внимания, было такой же невыполнимой задачей, как и промаршировать с полковым оркестром через линию фронта, когда тот наяривает «Путь далекий до Трайпетчест»[20].

Борт был довольно высоко от пристани, и залезть на палубу можно было только по гребному колесу. Мы так и поступили, и оказались наверху, среди сваленных на палубе ящиков, в густом мраке. Я посмотрел вперед и увидел человека на баке – слишком далеко, чтобы он нас обнаружил.

– Я сюда, – сказал мне Билли, ткнув в люк, уводящий вниз. – Надо проверить, что у них в трюме, а ты пригляди.

Он даже не стал ждать моего подтверждения, быстро спустился по трапу в чрево. Три минуты прошли в полной тишине, а это означало, что инспектор не встретил никаких неприятностей.

Внезапно дверь в двадцати шагах от меня распахнулась, и на палубу вышел мужик в тельняшке и докерских штанах на подтяжках. Я вжался в холодный борт, и он прошел мимо, так близко, что я мог бы дотронуться до него рукой, если бы только захотел. По счастью, он даже не повернул головы и присоединился на носу к своим товарищам, дежурившим возле сходен.

Краем глаза я заметил движение на берегу, подумал, что это моя старая мерзкая знакомая – тень, но все же машинально посмотрел в ту сторону. Как оказалось, ошибся. К кораблю поспешно шла невысокая женщина в плаще. Ее сопровождали двое мордоворотов, настоящие гориллы, у которых лишь по какой-то невероятной причине не лопались пиджаки на плечах.

Увидев незнакомцев, на носу засуетились, и мне пришлось перегнуться через борт, чтобы рассмотреть происходящее. Какой-то тощий нескладный парень, его лица я не различил из-за надвинутой на глаза шляпы, наклонился к женщине, начал что-то говорить, но она раздраженно оборвала его речь взмахом руки и, поднявшись по сходням, исчезла из моего поля зрения.

Тощий постоял, раскачиваясь с носка на пятку, было видно, что он не слишком доволен, как все обернулось, достал из кармана маленький квадратный фонарик, замигал им в сторону берега. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что происходит. Человек подавал сигнал стрелку, чтобы тот возвращался.

Вот только вернуться тот не мог по понятным причинам – Лоулер занял его место. Я почувствовал под ногами дрожание палубы. Они готовы отойти от берега, как только все поднимутся на борт.

И если у них есть терпение, то подождут минут десять, но потом все равно отправятся проверить, почему случилась задержка.

– Чарли! – крикнул грубый голос откуда-то сверху, как видно из капитанской рубки. – Бери Орелла и сходите помогите Генри спустить с крыши это чертово весло!

– Конечно, мистер Ингрем, – отозвался уже знакомый мне тип в тельняшке и вместе с товарищем отправился выполнять приказ.

Вот тебе и десятиминутная пауза.

– Твою мать, – пробормотал я, понимая, что оказался меж двух огней.

Лоулеру надо прикрыть спину, но и Билли оставлять не следует. На мое счастье, он уже вылезал.

– До трюма не добрался. В машинном слишком людно.

Сейчас это была наименьшая из наших бед.

– У нас проблемы. Двое отправились к констеблю. Уходи первым. Я покараулю.

Он не стал спорить, забросил ногу через борт, перебрался на колесо, стал по нему спускаться, ловко цепляясь за перекладины.

Щелчок взводимого курка я услышал прямо над ухом и поэтому решил действовать мудро – не предпринимать ничего, что сподвигло бы ловкача нажать на спусковой крючок.

– Повернись, – сказал он мне.

Я сделал, что было велено, уставившись на бородатого контрабандиста. Тот повел револьвером, указывая за борт:

– И своему дружку скажи, чтобы выби…

Небо над головой треснуло, и я по привычке бросился ничком на землю, когда возле уха взвизгнуло. Человека снесло с места, точно в него врезалась кувалда. Впрочем, так и было. Дульная энергия «Канарейки» больше шестидесяти килоджоулей, и когда пуля, в двадцать четыре раза более мощная, чем обычная винтовочная, влетает в человека, от того остается не слишком много целых частей.

Оторванная рука упала недалеко от меня, с таким стуком, словно кто-то бросил камень.

– Билли, проваливай! – крикнул я, видя, что в мою сторону бегут сразу двое и у одного из них в руках мерзкая «Швейная машинка» – армейский пистолет-пулемет с дисковым магазином.

Кто-то спешил на шум из трюма, карабкаясь по лестнице, но я солдатиком нырнул в кроличью нору за секунду до того, как раздалось стрекотание автомата, обеими ногами врезавшись человеку в голову.

Он с воплем сверзился вниз, и я упал на эту «подушку». Не церемонясь, успокоил его апперкотом и откатился от дыры как можно дальше, на случай если сверху начнут стрелять.

Под боком взревело, кто-то переключил рычаги двигателя с холостого на рабочий режим, и пароход совсем не плавно дернулся, начав движение.

Просто превосходно.

Длинная очередь, которую пустили вниз, изрешетила не меня, а пребывавшего в отключке контрабандиста. Затем сухо лязгнул затвор – у стрелка закончились патроны. Я не стал ждать, когда он поменяет магазин, и бросился по плохо освещенному коридору вперед.

Где-то на носу должен был быть другой выход, и если мне повезет…

Свою мысль я не закончил, так как проем загородила фигура. Я успел первым, и две пули успокоили человека с дробовиком. Плечом толкнул ближайшую дверь, оказался в машинном отделении, понял, что ошибся и с парой кочегаров, а также теми, кто следит за шагом двигателя, мне не справиться, выскочил назад, прежде чем они опомнились.

Грубо говоря, я метался, как мышь, загнанная в западню. Один сунулся следом за мной, получил пулю в ногу, и это обстоятельство остановило других от поспешных действий.

– Живым! Убью всех! Только живым! – услышал я голос Ингрема за спиной.

Я решил переть вперед, раз уж позади собралось столько желающих провести со мной милую беседу. Вновь кто-то высунулся из-за угла, я выстрелил, но не попал, и человек скрылся. Из брошенного под ногами ящика с инструментами левой рукой подхватил длинный гаечный ключ.

Коридор заканчивался – я пробежал через весь корабль и оказался возле носового трюма. Дверь была приоткрыта, так что я юркнул туда, повернул запор и заблокировал ее гаечным ключом.

Здесь царил мрак, на дальней стене тускло горел электрический фонарь, практически не дававший света. Я понимал, что надо пошевеливаться, в носовой трюм должен был быть еще по меньшей мере один спуск – тот, через который сюда отправляли грузы.

Рукоятка на двери дернулась, стукнулась о рычаг. Тут же последовал удар, а затем тишина. Что же. Следует торопиться, прежде чем мышеловка захлопнется и они добегут до другого выхода.

Из-за тусклого света я не сразу заметил женщину. Она сидела на табурете, закинув ногу на ногу, и, опираясь спиной на массивный деревянный ящик, с интересом рассматривала меня.

Дама была не вооружена, но, поняв, кто передо мной, я направил пистолет ей прямо в лоб.

Невысокая и хрупкая, прическа «фокстрот»[21] совершенно не подходила для искирского лица – слишком тонкие губы, слабые скулы и раскосые темные глаза. Впрочем, для своего народа она была вполне красива. И улыбка у нее казалась милой, хотя меня и не тронула.

Одета по моде моей страны – повседневное платье из льна, с высоким воротником-стойкой и буфами на плечах. Вкуса древесного угля, невыразительное. Под ним угадывался корсет, а в складках подола можно было спрятать… ну, например искирский клинок.

В правой руке она держала изящный тонкий нефритовый мундштук с незажженной папиросой.

– Дадите даме огоньку? – Ее голос прозвучал насмешливо, и я отметил, как чисто она говорит на моем языке.

– Бросил.

– А как же «папиросы для джентльмена и спортсмена»? – Незнакомка процитировала рекламу, которую частенько печатали в газетах, а затем указала мундштуком на мое оружие: – Вам доставляет удовольствие пугать женщину?

– Женщину? Нет. Искирку? Считайте это превентивной мерой.

Ее красивые брови чуть сдвинулись, но сама она не пошевелилась.

– Не любите мой народ?

– Чему я успел научиться за время войны, так это умению не недооценивать искиров.

– Лестно слышать. Вы позволите? – Она опустила руку вниз, чиркнула спичкой о каблук, закурила, выпустила дым из ноздрей, все так же не сводя с меня темных глаз. – Я всегда считала мужчин Королевства более смелыми. Своих женщин вы тоже опасаетесь?

– Только если они из Штаба оборонной разведки[22].

Она одарила меня улыбкой.

– Превосходно, мистер Шелби. – Это «случайно» брошенное «мистер Шелби» говорило слишком о большом количестве неприятностей, которые крутились надо мной. – Что же меня выдало?

– Вы не похожи на человека, решившего купить у контрабандистов пару ящиков виски. А труп мистера Хенстриджа и сфера его деятельности… складываются в интересную картину. – Я не улыбнулся, сделав шаг в сторону.

Она вздохнула, описав мундштуком в воздухе круг:

– Оставайтесь на месте, пожалуйста, мистер Шелби.

Ее слова прозвучали быстро, и тут же проступил акцент – буквы «р» практически не было слышно, так мягко и невыразительно та звучала.

Я не собирался болтать с ней до рассвета. Помощь в трюм могла подоспеть в любую минуту, поэтому взвел курок:

– К сожалению, мне придется отклонить ваше любезное предложение. Я спешу.

– Как только вы перескажете мне ваш разговор с ученым и отдадите то, что он оставил вам на хранение, мы расстанемся.

– Идите к черту, любезная.

Она встала и, видя, как напрягся мой палец на спусковом крючке, осторожно затушила папиросу о ящик за своей спиной, возвышавшийся над ней точно гора.

– Мистер Шелби, – тихо произнесла она. – Вы волей или неволей вмешались в большую игру. Я предлагаю вам возможность легко и просто выйти из нее. Будьте разумным человеком. Вы хороший детектив, вот и играйте в него. Спасайте похищенных детей и племянниц. Отступите от политики и мотории. Это грязные дела.

– Я так и поступил. Мое нахождение здесь – звено в цепи досадных случайностей. А теперь я уйду и забуду, что видел вас. Как и то, что вы разгромили мою квартиру.

Тень шептала мне на ухо, что стоит ее убить. Вот прямо сейчас.

– Вы ошибаетесь, – ровно ответила искирка. – Никто из нанятых мною людей не причастен к тому, о чем вы говорите.

Я стал обходить ее и ящик, а она, больше не улыбаясь, произнесла с угрозой в голосе:

– Мистер Шелби, вы вынуждаете меня…

Наверху, на палубе, загудел «ревун», который перекрыл даже шум работающих машин корабля, а затем это корыто дернулось, точно норовистая лошадка. Что означало одно – двигателю дан полный ход и мы от кого-то убегаем. И этот кто-то, напугавший самого Ингрема, мог быть лишь речной полицией Грейвплейса.

Она прыгнула, и я нажал на спусковой крючок. «Стук» громыхнул, но пуля вместо того, чтобы оставить дырку у нее во лбу, врезалась в ящик, расщепив внешнюю доску.

Эта дамочка, надо отдать ей должное, перемещалась точно призрак. Впрочем, не поручусь, что она им не была. У меня перед глазами мелькнул внезапно длинный черный локон, и вот она уже в дальней части трюма, под фонарем. Ее силуэт все время дрожал и раздваивался, как в новомодном, но плохо отлаженном кино, а волосы, теперь достающие до пят, развевались от невидимого ветра.

Человек видит лишь то зло, которое есть в нем самом. И сейчас я увидел его предостаточно. Словно в зеркало заглянул. И отражение мне совершенно не понравилось.

Я не стал стрелять. Просто был не уверен, что справлюсь с кадзе[23]. Она убегала, и мне не хотелось, чтобы я стал тем поводом, который заставил бы ее задержаться. И… вернуться. Лучшее, что можно сказать о кадзе, – это то, что те находятся как можно дальше от вас. Во время войны они были нашей самой большой головной болью.

Шпионка оглянулась на меня в последний раз, и ее улыбка мне не понравилась. А затем я остался в трюме один.

На целую долгую секунду.

Тяжелая стенка ящика медленно начала падать, все больше и больше ускоряясь, а затем с грохотом рухнула на пол. Мой глаз даже не успел заметить, когда искирка выбила крепления. Мрак внутри этой коробки зашевелился, зашуршала ткань, и некто, пригнувшись, осторожно выбрался наружу, с непривычки щурясь на свет.

Он был выше меня на полтора ярда, с волосами вкуса пряного карри, с бледным лицом, на котором совершенно неестественно смотрелась конопатость. Это человеческое лицо, должно быть, многих пугало до истерики. Оно казалось странным и чужеродным на нелепом, огромном, чудовищном теле.

Две руки у него были обычными, третья, росшая прямо из грудной клетки, – длинной и узловатой. Контаги опирался на нее, точно на дополнительную ногу. Никакой одежды, серая, похожая на ткань кожа мягко шуршала, свисая с тела лохмотьями.

Моя спина стала мокрой от пота, а воротник сорочки впился в шею. Я начал медленно отступать назад, надеясь, что он придет в себя от сна не так уж и быстро. Уж лучше люди Ингрема, чем это.

Когда-то он был здоровым и крепким малым, судя по лицу – откуда-то из самых низов. Но то, что сделала мотория, уже нельзя назвать человеком.

Глаза у него оказались желтоватые, с множеством выступивших сосудов, и он смотрел на меня несколько мгновений, словно не понимая, откуда рядом с ним мог взяться человек, а затем его рот издал звук – совершенно глупое, высокое курлыканье.

Возможно, в другой ситуации это прозвучало бы очень смешно. Но не когда перед тобой людоед с примитивнейшим набором инстинктов.

Он шагнул ко мне, и мой «Стук» опустошил остаток обоймы. Промахнулся я лишь раз, из-за спешки, но четыре попадания совсем не остановили контаги. Только раззадорили, и его сонливость пропала. Средняя рука внезапно метнулась ко мне, словно плеть, так что пришлось отскочить в сторону, а затем отбежать за ящик, чтобы он не прижал меня в угол.

Я поменял обойму, взяв на этот раз ту, что была заряжена патронами с экспансивными пулями. Стрелять не стал, бросился к двери, через которую ушла женщина. Знал, что шанс выбраться здесь небольшой, но попытаться стоило.

Пока я силился повернуть запорный рычаг, отметил про себя, что двигатель и не думал переходить на холостой ход. Контрабандисты, связавшиеся с искиркой, явно не планировали останавливаться и сдаваться на милость штурмовой бригады речной полиции.

Дверь была заблокирована. Я повернулся к контаги, довольно быстро шагающему в мою сторону. Шел он вразвалочку, точно пьяный, и курлыкал как ненормальный.

Не раз и не два я видел на фронте, что делает с человеком экспансивная пуля. Она остановит любого. Даже фанатика. Даже придурка под опиумом и серым порошком. Именно для этого ее и создал один из наших пехотных офицеров во время войны за независимость Карской колонии. Так что я надеялся на эффект, и у меня были на это все основания.

Действительность же оказалась куда более неприятной. Я неплохо стреляю, так что с такого расстояния выбил девять из девяти. Четыре пули угодили ему в грудную клетку, лопнув в ней свинцовыми осколками, разлетевшись во все стороны ничуть не хуже шрапнели. Каждая заставляла его пошатываться, но с ног не валила.

Я сменил тактику, и три полностью разворотили его правое колено, выставив на обозрение осколки костей вкуса сахара. Контаги словно и не заметил такой потери – стал использовать третью руку для передвижения. Боли он, судя по всему, просто не чувствовал и сейчас его интересовал лишь я.

А точнее, мое мясо.

Две последние пули попали в голову, развалили часть черепа вместе с правым глазом, оставив после себя кровавые ошметки. Он наконец-то упал, заливая все скудной, темной в свете единственного фонаря кровью.

Надо сказать, что я потерял свое хладнокровие на какие-то секунды, поэтому не сразу понял, что обойма опустошена, но я продолжаю нажимать на спусковой крючок.

– Будь я проклят. – Я зарядил последнюю обойму. – Будь я проклят!

Тень, крутившаяся на ящике и спрятавшаяся сразу после того, как я посмотрел в ее сторону, вполне доказывала, что с этим пожеланием кое-кто давно уже запоздал.

На голове контаги, на месте раны, начал надуваться кровавый пузырь. Мне чудилось, что тот поет мне песню, и во рту появился неприятный цвет. Сперва он был с вишню, затем со сливу, потом раздулся до размера арбуза и лопнул, раскидывая красные капли во все стороны.

Контаги внезапно громко булькнул, а затем неловко прыгнул, обрушившись рядом, и тут же едва не схватил меня всеми тремя руками. В итоге его пальцы чуть-чуть разминулись с моим голеностопом. Я подскочил, перемахивая через длинную клешню, всадив ему в спину еще три пули.

Он сбил меня прямо в воздухе, словно дикий кот, ловящий пролетающего над ним воробья. Удар был серьезный, подобные я получал только на ринге. Пистолет улетел в одну сторону, я в другую. В глазах стало темно, в ушах звенело, и все кружилось, хоть лежи и не вставай.

Но я совершил подвиг. Поднялся на четвереньки, словно собака. Мой противник был в крови, и, судя по всему, это обстоятельство его не пугало точно так же, как отсутствие половины башки. То, что я с ним сделал, могло бы убить и слона, но не его.

Контаги должен был сдохнуть. Если не сейчас, то минут через пять. Вот только беда в том, что до этого прекрасного момента он разорвет меня на куски.

Несмотря на продолжающийся в ушах звон, я бросился обратно, к первой двери, дорога к которой теперь была открыта. Рванул на себя гаечный ключ, повернул рычаг, толкнул плечом и вывалился в пустой коридор. Но мой «друг», словно чувствуя, что еда уходит от него, ускорился, с трудом пролез через проем, закрыв телом все пространство и пачкая стены кровью.

За ним кралась тень. Я увидел белый, мертвый глаз, и в нем плясала насмешка. Она знала. Знала, как можно остановить контаги. А раз знала она, то и я.

Я посмотрел на израненное чудовище, глубоко вздохнул, ощущая в груди дрожание и как жар растекается по сосудам, захватывая мою голову. Не имело смысла больше сдерживаться. Не сейчас. И если в итоге случится то, что рано или поздно происходит со всеми нами, то… ну и черт с ним. В данный момент у меня есть серьезный повод, и если мне суждено встретить предвестника во всем его «великолепии», то я не стану жалеть о сделанном.

Это было легко. Как в тот, первый раз. Острый раскаленный еж в пищеводе причинял боль, и я выплюнул его. Исторг из себя, словно дворовый пес отравленный кусок мяса. Я знал, что увижу на ладони – семечко вкуса риертского мармелада. Пурпурное, если быть точным. Полупрозрачное, нежное, воздушное, сотканное из газа и обжигающе горячее. Его не видел никто, кроме меня, но зато цветок, рожденный из этого семечка, не заметить было невозможно.

Я швырнул его в контаги, и оно с низким гулом, оставляя за собой выжженный воздух, врезалось в это мерзкое, окровавленное тело и с грохотом развалилось. Огонь плеснул на металлические стены, саламандрами рванул по потолку, прогоняя любые намеки на тени, отрезая тихий монотонный шепот предвестников. Полностью изгоняя их, даруя благостную тишину моей голове.

Если ад и существовал, то там было похолоднее, чем здесь.

Огонь преследовал меня, и я бежал прочь, обгоняя его всего лишь на шаг, ощущая жар сквозь одежду, словно ее не было. Для меня он так же опасен, как и для превратившегося в головешки мутанта. Пламя не знает жалости, и ему плевать даже на того, кто его породил. Им властвуют лишь два желания: пожирать и расти.

На этот раз я, кажется, превзошел сам себя. Слишком вымотался, слишком долго сдерживался, но огонь точно озверел. Я просто залетел на трап и выскочил на палубу, словно пробка из бутылки с шампанским.

В два прыжка оказался возле борта и очень неизящно сиганул вниз. В холодную, темную, ненавистную, но спасительную воду Туида. Подальше от гибнущей «Мандрагоры».

Глава четвертая. Рейс тридцать дробь восемь.

– Красный. Это красный, – прошептал я едва слышно.

Я находился в роскошной столовой, глядя на скатерть на моем круглом столике и оббитые бархатом стулья. Еще красным была клюква в мороженом дамы, сидящей по соседству, а также мундир у полковника артиллерии, прошедшего по прогулочной галерее, отделенной от столовой стеклянной перегородкой.

Мир тонул в красках. Он был перенасыщен ими, как кровь наркомана запрещенными веществами. Каждый цвет взрывался в моей голове бесконечным количеством оттенков. Целый спектр мерцал у меня перед глазами. Калейдоскоп, который я старался собрать со всей возможной осторожностью.

Пытался найти их все. Увидеть. И назвать. Не так, как обычно у меня получалось, – вкусами, а их истинными именами.

Именами цвета.

Это был якорь для моего мозга, освободившегося от долгой самоизоляции. Прекрасный способ держать себя под контролем, не сойти с ума и не казаться окружающим опьяневшим полудурком.

Опьяневшим от красок.

Алый. Как кровь. Кораллы на шее дамы, лакомящейся мороженым. Это красиво. Завораживающий цвет. Самый лучший. Жаль, что редко я вижу его таким.

Васильковый. Платье той чудесной девушки с каштановыми кудрями, которая так привлекает полковника. Но она его не замечает, все ее внимание сосредоточено на взятой из библиотеки книжке с лимонно-желтой обложкой. Новый любовный роман какого-то автора из Республики.

Колонны здесь были из алюминия и сверкали зеркальным серебром. Им вторил рояль, сделанный из точно такого же материала. Его крышка, обтянутая свиной кожей, черная, точно южная ночь.

Завтрак подходил к концу, и тапер играл легкую мелодию. Что-то классическое, но, признаюсь честно, мое понимание этой музыки, в отличие от присутствующих на палубе «А», было отнюдь не идеальным.

Синий. Бархат ковра и тюль на скошенных панорамных окнах.

Нежно-голубой. Обои. На них многочисленные рисунки. В этой столовой – изображения самых известных дирижаблей последнего десятилетия, совершавших рейсы на континент алавитов и в Конфедерацию Отцов Основателей. Беспосадочные перелеты над океаном даже после войны еще были в новинку. Это теперь ими уже никого не удивить и газетчиков не заставишь писать о них даже под дулами всех орудий танка.

В прогулочной галерее, откуда открывались лучшие виды на проплывающую под нами землю, на обоях были совсем иные картинки – корабли самых известных мореплавателей, открывших человечеству новые земли. Например, Империю искиров, Мандаринское царство, Галькурду, Маса-Арду или Папаякту.

Белое. Как первый снег, выпавший на полях. Куртки и перчатки бесшумных стюардов, снующих мимо столов. Один из них, уже немолодой, с седеющими пушистыми баками, которыми он, по-видимому, очень гордился, предложил мне шампанского.

Зеленое. Бокал из дорогого стекла какой-то новомодной компании из Пьентона – столицы Республики. Он был с граненой ножкой, в которой, точно в бриллианте, преломлялся и отражался свет. Я не притронулся к напитку, но с удовольствием держал фужер в руках, поглядывая в окно.

Желтое. Подо мной проплывало бесконечное море деревьев. Я очень хорошо их знал.

Компьерский лес.

Мой персональный ледяной ад на земле.

Осенью того памятного года, такой же солнечной, как эта, Союзу не удалось прорвать окружение Пьентона, где уже начинался голод. Искиры вцепились в землю зубами, их поддерживала дальнобойная артиллерия флота, и мы, промучившись больше месяца и потеряв много солдат, вынуждены были отступить. В итоге из-за начавшегося контрнаступления Северная армия была уничтожена. Тех, кто уцелел, искиры гнали до Тузе, добивая при первой возможности. Мой новый полк тоже оказался там, и мы здорово хлебнули лиха. А также крови, свинца, грязи, дождя и газа. Этот чертов газ! Ядовито-зеленые облака, проникая в окопы, убивали каждого, у кого не было противогаза.

Уцелевшие, не выдержав яростного натиска врага, ушли в Компьерский лес. В том числе и я. Мы застряли в этом царстве сказочных эльфов и друидов на долгие месяцы.

Узкоглазые пытались нас выкурить, но нам уже некуда было отступать, и мы дрались, удерживая позиции. Целых полтора месяца.

А затем пришел декабрь, и повалил снег.

Зимовка в лесу была одним из моих самых страшных воспоминаний о войне. Нас не спешили спасать и вытаскивать отсюда. Союзу было не до разбитой армии – они пытались закрепиться на важном плацдарме, измотать искиров, надеясь, что мы просуществуем и без их поддержки. Все силы были брошены на то, чтобы деблокировать Пьентон и укрепить побережье.

Искиры пытались выжать нас из бесконечных рощ, пущ и оврагов. Они продвигались медленно, а мы отступали все дальше в чащу. Сами не зная этого, голодные, обмороженные, уставшие и злые на весь свет, сковывали их левый фланг, мешая переброске сил для наступления на Арвэтт, где находились наши военно-морские базы.

Такая ерунда продолжалась до середины весны, пока Союз не измотал противника, обрезал им коммуникации внезапным ударом с помощью переброшенных из колоний войск и перешел в наступление.

– Сэр?

Я посмотрел на стюарда с пушистыми баками. По его глазам понял, что он не в первый раз ко мне обращается.

– С вами все в порядке, сэр?

– Дурные воспоминания.

Он покосился на желтый ковер за панорамными окнами столовой.

– Простите за нескромный вопрос, сэр. Вы были там?

– Да.

– Мой брат тоже. Джейсон Макдонник, сэр. Пятый полк Королевской артиллерии. Погиб в конце зимы. Быть может, вы его знали?

– Сожалею. Пятый тянул лямку на юге массива, недалеко от дельты Ру. Мы были западнее.

Он печально кивнул.

– Желаете что-нибудь еще, сэр?

– Нет. Благодарю.

Кости Джейсона Макдонника, как и кости тысяч других солдат, остались где-то под этой листвой. Здесь лежали ребята из Королевства, Республики, Риерты, а также наших южных колоний и даже из Конфедерации Отцов Основателей. Безымянные герои Великой войны. И мне было жаль, действительно жаль всех тех, кого убил голод, мороз и искирская пуля.

Иногда я думаю, что мои кости тоже лежат там. Где-то затерявшись меж корней, возможно, в старой оплывшей траншее или на дне неглубокой узкой речушки. Я там, среди сотен братьев по крови и стали, сплю вечным сном под ворохом старых листьев, слоем земли или воды. А то, что со мной сейчас происходит, всего лишь бесконечный сон. Если угодно – посмертие. Не рай и не ад. Я словно застрял между мирами.

Порой вырваться из цепких пальцев этого наваждения, мыслей о том, что мертв, очень непросто.

У меня получается. У многих из моих сослуживцев – нет.

Та война, мерзкая сука, до сих пор пожирает людей. Дотягивается до них из прошлого через память и кошмары. И некоторые оказываются на грани, не выдерживают и добавляют свои имена в негласные списки статистики неучтенных жертв.

Мы – поколение войны. И мы мертвы, даже если живы. Большинство из нас точно. Мы умерли в тех окопах, лесах, на городских улицах, лугах и в оврагах. Потеряли свою радость, веру в жизнь, в людей и справедливость. Они были смыты с нас чужой и собственной кровью, голодом, копотью пожаров от полей сожженного хлеба, запахом пироксилина и гниющих тел.

Те, кто ушел на фронт в молодом возрасте, через четыре с половиной года вернулись лишь с одним умением – убивать. И этот «дар» нам приходится нести через всю свою жизнь. В ком-то он спит, в ком-то бодрствует.

Я встал, вышел из столовой на обзорную галерею. Кроме меня сейчас здесь находился лишь господин в светло-голубом шерстяном костюме. Он рассеянно вертел в руках серебряный портсигар, затем, как видно надумав, прошел мимо бара и направился в курительную комнату.

Предупредительный бармен распахнул перед ним дверь. Мельком я увидел воздушный шлюз, за которым было еще одно помещение с дорогими кожаными диванами. В нем создавалось небольшое избыточное давление, препятствующее проникновению водорода, и находилась единственная электрическая зажигалка на всем судне.

В первом классе было пусто. Хенстридж оказался прав, «Облачная компания» после взрыва «Бриза» испытывает временные неудобства – люди боятся повторения терактов, обещанных нашими радикалами. И воздушные суда из Королевства ходят можно сказать, что порожняком. До тех пор пока отдел Грейвплейса не поймает террористов или же пока газетчики не найдут более подходящую тему.

Я прошел мимо библиотеки, коричневые панели которой отлично имитировали настоящее дерево. Сейчас она была невыносимо ярка – кобальтовые обои, оранжевый диван, ядовито-зеленые монстеры в лимонных горшках.

Проигнорировал свою каюту первого класса (охра, алюминий, пастель и белый) и, толкнув дверь, оказался на маленькой фронтальной веранде, сразу за чайной комнатой, под кабиной пилотов.

Из скошенных окон открывался изумительный вид на окрестности, который, впрочем, меня не интересовал. В этой части судна был чудесный угол, рядом с переборкой, где уместили маленькую лавочку, всего лишь в шаге от эвакуационной шлюпки – агрегата, так похожего на огромное ведро, которое сбрасывали с пассажирами первого класса в случае аварии дирижабля.

Во время войны, когда пушки с земли жгли небесные сигары, людям, оказавшимся в небе, не оставалось ничего иного, как отправиться на тот свет. Но за прошедшие годы технологии шагнули вперед, и теперь появились средства спасения.

Во всяком случае, у тех, кто купил себе место на палубе первого класса. Мир становится безопасным. Но пока, к сожалению, лишь для одиночек, способных за это платить. Социальная разобщенность все еще огромна, даже несмотря на то, что мы живем в просвещенный век и умеем летать.

Я прислонился спиной к переборке и пониже надвинул кепку, отсекая большую часть света.

Стало немного легче.

Но перед глазами у меня все еще плескался алый, пурпур, оранжевый, бордовый и желтый.

Все цвета пламени…

Вода – точно внезапное пробуждение. Леденящая. Я ушел в нее с головой, ощущая невероятнейшую легкость во всем теле и больше не страшась никаких предвестников.

Они исчезли, сгинули, растворились в огне и оставили меня в покое. Над головой вспыхнуло зарево, ножом чиркнувшее по глазам, заставившее мозг захлебываться в феерии красок. Словно кто-то разбил витраж в соборе Святого Павла, и все эти разноцветные миллионы осколков летят тебе в лицо, сверкая на солнце.

Прекрасное зрелище.

До тех пор, пока они не встречаются с тобой и не превращают в лист изрезанной бумаги.

Я вынырнул далеко от горящего корабля. Меня втащили на катер речной полиции, и воздух после вынужденного купания показался еще более холодным, чем прежде.

Билли, встретивший меня на палубе, сказал с невольным уважением:

– Ты везучий сукин сын!

Он был так любезен, что добыл для меня шерстяное одеяло – самая подходящая вещь после осеннего купания в Туиде. Один из копперов сунул мне в руки керамическую кружку с горячим чаем, в который какая-то добрая душа щедро плеснула бренди.

Чай обжигал губы, и я, прищурившись, смотрел, как полицейские вылавливают из воды немногочисленных уцелевших контрабандистов.

«Мандрагора» горела от носа до кормы. Тонуть она пока не собиралась и огненным остовом дрейфовала вниз по течению. Приближаться к колесному пароходу никто не спешил. Спасать на нем уже было некого.

Чуть позже, когда мы плыли к пристани, расположенной за Доклэндсом, инспектор Юарт наконец-то разглядел меня повнимательнее и сказал, не скрывая своего ошеломления:

– Итан! Что у тебя с глазами?!

Я представлял, что он видит. Один сплошной зрачок, в котором, точно звезды, все время крутятся огненные песчинки. У каждого свои физические проявления после использования ингениума. Мои вот такие. Они исчезнут меньше чем через двадцать минут, но раз уж попался, то придется врать.

– Не знаю.

– Они выглядят…

– Так же, как я себя чувствую. Ничего удивительного, – перебил я его. – Трюм у Ингрема был забит отнюдь не виски. Он перевозил какую-то дрянь, и я здорово ею надышался. Пылает она зверски.

– Тебе надо показаться врачу.

Конечно же покажусь. Лет через сто.

– Что там случилось? – Билли достал папиросу и закурил.

– Мы постреляли друг в друга для затравки, а потом я нашел в трюме контаги.

Билли уставился на меня странно. Словно бренди в чай налили с большим избытком.

– С тобой все в порядке? Этот газ…

– Слушай. Я в здравом уме. В трюме сидел контаги. А еще я видел искирку на корабле. И эта тварь принадлежала ей.

Мой бывший напарник задумчиво затянулся, сделал паузу, выпуская щекочущий ноздри дым:

– Если все так, как ты говоришь, то это не похоже на дела контрабандистов. Что-то куда более серьезное. Контаги на нашей территории… здесь пахнет привлечением Королевской службы[24].

– Ну так привлеки их.

Он согласно кивнул, сказав:

– За минуту до пожара от «Мандрагоры» отошла скоростная лодка. Нырнула в протоку прежде, чем эти увальни додумались ее остановить.

Речная полиция никогда не блистала умом и оперативностью, так что даже странно, что они так быстро бросились в погоню за пароходом. Уверен, искирка, а может, и Ингрем были на той лодке.

– Оутс! – крикнул инспектор, и рядом появился молодой полицейский. – Телеграф на этом корыте есть?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Как только пристанем, ищи телефон, у начальника порта он точно имеется, и поднимай на уши «Пони»[25].

– Сэр?

– Найди капитана Релвея. Скажи, что дело серьезное и я прошу его приехать. Передай, что нашли контаги.

Тот удивился еще больше, но расспрашивать не стал.

Приближался хорошо освещенный мост Принца Альберта, за которым располагались новые доки для кораблей, поднимавшихся от моря.

Я стянул с себя всю мокрую одежду, поплотнее закутался в одеяло:

– Я планирую уехать на время.

– Куда? – Он не мог не спросить.

– В Риерту. Так что придется отложить посиделки в «Синем шлеме».

Удивления эта новость не вызвала.

– Все же решился взяться? Старик-то мертв.

– Он настоял, чтобы чек с задатком остался у меня. Так что, выходит, успел заплатить. И ты знаешь, как я не люблю ублюдков, которые впутывают меня во все это дерьмо. Хочу разобраться, в чем тут дело.

Он выбросил недокуренную папиросу за борт, поднял воротник плаща, скривившись:

– Будем честными. По сути, впутал тебя я.

– Ну уж ты точно не предполагал, что я искупаюсь в Туиде. Забудь. Просто череда неприятных совпадений.

Билли пожал плечами:

– У меня к тебе вопросов нет. Но у ребят из контрразведки они возникнут. Ты единственный видел, что там произошло.

Я поморщился, поставил опустевшую кружку себе под ноги.

И врать им придется осторожно. Если они узнают о том, что я умею, меня навсегда закроют в каком-нибудь подвале. И это в самом лучшем случае. В худшем – я закончу, как мои товарищи по проекту.

– Ладно, – согласился я, все равно от разговора не отвертеться. – Но им совершенно необязательно знать, что мне предстоит путешествие. Иначе придется торчать в Хервингемме до Рождества. Они ребята обстоятельные и порой действуют слишком неспешно.

– Заметано.

Мы просидели в здании речной полиции до самого рассвета, пока не вернулся второй катер, бросившийся в погоню за беглецами. Разумеется, они никого не догнали, было бы глупо надеяться на столь удачный исход ночи.

Господа из Королевской службы, оба в чине капитанов, оказались довольно дружелюбными джентльменами. Релвей, пузатый и сопящий, точно медведь, трижды попросил меня описать увиденное, затем посадил с художником, чтобы я помог составить портрет искирки, и очень удивился, когда я сам взялся за карандаш.

В итоге от меня отстали. Билли был так любезен, что добросил до дома на грейвплейсском драндулете, и я не мешкал со сборами. Выудил из-под кровати старый армейский вещмешок, возможно, непритязательный, но удобный. Собрать его было делом десяти минут.

Те, кто шарил по кабинету и в квартире, забрали мой запас лекарства, но даже не взглянули на чек бедняги Хенстриджа. Я сунул его в карман плаща и отправился в Сити.

Раз уж в моих планах было заняться делом старика, то стоит разжиться деньгами. В банке без вопросов мне выдали тысячу фунтов. Если честно, давно я не держал в руках таких сумм, но это обстоятельство не позволило мне потерять голову. Девятьсот я перевел на свой счет, расплатился по долгам с кредиторами, а потом, сунув погашенный чек во внутренний карман жилета, вышел на центральную городскую площадь.

Покупка билета первого класса не заняла много времени. «Барнс Уоллес» улетал в Чой-Шхо[26] через пару часов. У него было несколько промежуточных посадок, в том числе и в Риерте.

Еще я зашел в знакомый магазин на Паудер-стрит и купил новый пистолет взамен утраченного.

Кто-нибудь сказал бы мне, что я впутываю себя в неприятности. Так и есть. С подобным должны были разбираться в Королевской службе. А в мои обязанности входило торчать в пабе Уолли да тратить деньги, которые достались мне столь легко. Благо покойник уж точно не вернется за ними с того света.

Я знаю по меньшей мере сотню людей, которые поступили бы именно так. Но я не привык забирать чужие фунты только потому, что могу это сделать. Будем честны – еще вчера Итан Шелби не собирался отправляться в столь далекое путешествие, в город, где он когда-то жил. Но…

Хенстридж мертв. Его убили. И в этом замешана искирка, которая меньше суток назад советовала мне не ввязываться в ее дела. А я, как уже однажды сказал, терпеть не могу выслушивать советы от незнакомцев, которые мне указывают, что я должен делать, а чего не должен.

Особенно когда диктует кадзе, использующая ингениум.

Я очень хочу найти украденный прибор прежде, чем это сделает Империя. Нельзя допустить, чтобы искиры наложили лапу на моторию. Война началась из-за нее. И если бывший враг Союза получит новую технологию, то выходит, что многие из нас гибли и сражались зря.

Теперь вы вполне понимаете причину, почему я покинул любимый мной Хервингемм и отправился в город, где воды было больше, чем суши.

Перелет в Риерту рейсом тридцать дробь восемь занял шесть дней. В Пьентоне на борт «Барнса Уоллеса» поднялось довольно много людей, но все они предпочли более дешевые билеты второго или третьего класса, так что на палубе «А» народу оказалось немного. Я делил этот полет с людьми из высшего общества.

Когда-то, в далекие времена, я бы чувствовал себя не в своей тарелке.

Один парень, лейтенант, с которым в Компьерском лесу мы сражались бок о бок, сразу после того, как я вернулся из Риерты в Хервингемм, отвел меня в закрытый клуб, где собирались сливки общества, – он сдержал обещание, которое дал мне, когда мы лежали в засаде среди сугробов, ожидая искирский патруль. Заметив, что я несколько молчаливее, чем обычно, лейтенант сказал мне:

– Какого черта, Итан?! Эти уважаемые господа и их взгляды не стоят даже твоего ботинка. Пей свой виски и наплюй на них.

– Мне все равно, лорд Чербери. Они смотрят не на меня, а на вас. Это вы пригласили сюда простолюдина, пускай и в форме курсанта полицейской академии.

Он фыркнул в пшеничные усы, ругнулся грубо и громко, нарушая тишину величественных полутемных залов, со стен которых на гостей смотрели портреты премьер-министров прошлых лет, и, наклонившись, доверительно сообщил:

– Они не были там, где были мы с тобой. Не стучали зубами от холода, не закапывали непроснувшихся товарищей в снег, не резали глотки искирам и не жрали последнюю банку тушеной говядины одной ложкой на пятерых. Они ни черта не знают. А потому не имеют права осуждать ни меня, ни тебя, ганнери. В общении с такими людьми стоит лишь соблюдать видимую часть приличий, и никто никого никогда не осудит. Ты не тот мальчишка из бедной семьи, который навсегда сбежал из дому, сказав прости-прощай побоям папаши-пропойцы. Во всяком случае, пока сам не покажешь им это.

Могу заверить, что нынешний глава Апелляционного комитета Палаты лордов был тогда прав. В последующие годы я не раз и не два оказывался в высшем свете, помогая решать проблемы аристократов, и всегда соблюдал правила поведения, которые они так ценили. Порой это спасало от множества проблем, облегчало мою работу и приводило к новым знакомствам.

Как сейчас, например.

В чайной комнате наливали еще и кофе, привезенный откуда-то с юга Малой Плеяды. Он был хорош, и его яркий карий цвет бодрил ничуть не хуже зябкого туманного утра Хервингемма. Через час мы должны были достигнуть Риерты, и я, опустошая вторую чашку, продолжал неспешную беседу с пассажиром палубы «А».

Джейк Осмунд Вильям Третий был уроженцем Конфедерации Отцов Основателей, откуда-то из южных штатов. Он сел в Пьентоне, сразу наполнив палубу первого класса громким, непривычным говором, оглушительным хохотом и внезапными ругательствами, от которых светские дамы демонстративно морщились и смотрели на конфедерата как на дикого фермера.

Высоченный, краснолицый, с пушистыми усами и аккуратной бородой, он не замечал чужого недовольства и по вечерам горланил песни на прогулочной палубе, заставляя своего раба-негра подыгрывать ему на банджо. Когда стюарды просили господина быть потише и не мешать другим пассажирам, он возмущался и рычал, точно лев (на которого, кстати говоря, был чем-то похож):

– Я, черти вас драть, купил чертов билет и имею право петь эту чертову песню хоть в чертову полночь! Блади[27] Иисус и все его женщины! И вы называете мою страну непросвещенной, а конституцию Отцов Основателей, разрешающую белому человеку иметь в собственности черных дикарей, варварской?! Где же тут чертова свобода, если я не могу спеть?! Давай, Олауда! Играй сначала! Эти грубияны испортили отличную песню.

Его друзьями были извечная сигара (пускай и незажженная в целях воздушной безопасности) и всенепременная бутылка «Дикого Волстеда». Вливал в себя он этот бурбон в невероятных количествах, но, что характерно, пьянел мало. Разве только его голос с каждым стаканом становился все громче, и мне казалось порой – когда Осмунд хохочет, начинают дребезжать панорамные стекла.

Он каждые десять минут протягивал бокал, чтобы молчаливый раб наполнил его.

Да, эпоха у нас просвещенная, но в некоторых местах – все еще остающаяся глубоко в средневековье. Передо мной сидел богатый человек, в хорошем костюме для путешествий, в клетчатой рубашке из тончайшего шелка, в стетсоне[28] по цене двухмесячного жалованья рабочего. Он рассуждал о том, что в Республике сейчас делают лучшие мотоколяски и неплохо бы купить такую для соревнований, что балет из Рузы выступал на Восточном побережье с невероятным успехом, что алавиты считаются превосходными астрономами и…

И в то же время для него было совершенно естественно иметь в собственности почти тысячу человек другого цвета кожи, у которых нет никаких прав.

Западный континент вечно шел не в ногу со всеми остальными. И то, что было дико для нас, для них считалось совершенно естественным. Сейчас он как раз возмущался, отчего пассажиры не одобряют порядки его страны, находящейся на другом конце океана.

– Я будто не на палубе «А», а в дебрях чапараля[29], Итан. И в нем затаились краснозадые дикари. Едва зазеваешься – прощай скальп!

– Здесь Старый Свет, и дене[30] тут редкие гости.

– Не притворяйтесь, что вы меня не поняли. Это молчаливое порицание моего образа жизни я чувствую кожей. Ха! Просто потрясающе! Можно быть чертовски богатым, но какой-нибудь обедневший баронет из Королевства все равно смотрит на тебя, словно ты пришел из ночлежки. Меня не считают равным, словно я не белый человек.

Я развел руками, показывая этим, что удивляться подобному, по крайней мере, странно.

– Многие не одобряют традиций вашей страны. До войны с этим мирились, но после нее мир слишком сильно и слишком быстро изменился. С появлением мотории Западный континент стал гораздо ближе, а чужих глаз у вас – больше. То, что раньше казалось далеким, теперь стало довольно реальным.

– Пфф! – Он слишком энергично взмахнул бокалом, и бурбон выплеснулся ему на руку, но Осмунд этого словно и не заметил. – Война! Когда Отцы Основатели помогали вам сдирать бобровые шкурки[31] с искиров, вы не жаловались и не морщили нос! Принимали помощь и просили добавки. Углем, золотом, пулями, кораблями и людьми. А теперь только и делаете, что неодобрительно кривитесь и покушаетесь на нашу, за два последних столетия ставшую традиционной, собственность. В каждой центральной газете обязательно какой-то писака упомянет о том, что у нас следует отобрать негров. А писаки, как мы знаем, пишут лишь то, что одобряет правительство.

– Вам не кажется, Осмунд, что люди не должны быть собственностью?

Он посмотрел на меня с печалью:

– Люди всегда являются чьей-то собственностью. Свобода в нашем обществе лишь иллюзия! Приятная, куда уж деваться, не стану этого отрицать, но иллюзия. Все, начиная от мальчишки-газетчика и заканчивая вашей королевой, – принадлежат кому-то. Родителям, мужу, фирме, армии, прихожанам, церкви, газете, стране, пароходной компании или самому дьяволу! Но им всем дался именно мой чертов раб! Что вы на это скажете?

Я отхлебнул крепкого кофе, посмотрел на бесстрастное лицо негра, стоящего за спиной конфедерата.

– Ваши слова, Осмунд, всего лишь риторика. Не обижайтесь, – попросил я, видя, что он собирается возразить. – То, что вы называете собственностью, – это долг, вера, брак, желание заработать, в конце концов. Свободное решение. Никто не убьет священника потому, что он подал холодным суп. Никто не высечет газетчика за то, что тот собрал мало сахарного тростника. Не поставит клеймо на лоб полковнику за побег с плантации и не продаст жену, точно вещь, на невольничьем рынке.

Мой собеседник вздохнул:

– Полковнику поставят клеймо на лоб за побег с поля боя, а скорее и пустят в этот лоб пулю за, как у вас принято выражаться, столь нестерпимый «поступок»… Старый Свет, черт бы вас всех побрал! Откуда вообще вы берете эти блади-истории? Из газет? Такое не практикуется уже лет сорок. Нет, я, конечно, не отрицаю, выродки есть в каждой стране, и моя в этом смысле ничуть не лучше вашей. Где-нибудь в Айвори[32], на границе с Мертвой пустыней, каких только людей не встретишь. Есть и те, кто обращается с рабами хуже, чем с собаками. Там дикий край, пограничные земли, и всякое случается.

Я хмыкнул. Люди вечно пребывают не в здравом уме и творят глупости. Для конфедерата убить чернокожего так же просто, как пристрелить животное. За людей их там вообще не считают.

– …Но в центральных штатах подобное редкость. Посудите сами – человек, который из-за собственной прихоти и каприза убивает раба, так же безумен, как человек, сжигающий ассигнации в паровозной топке. Никто в твердом рассудке не уничтожает собственное состояние. И не забудьте, некоторые наши состоятельные господа даже со своими псами обращаются примерно как вы – с людьми. И уж сильно получше, чем на ваших перемалывающих своих работников вместе с костями блади гигантских предприятиях.

Он понял, что я все еще скептичен, и добавил:

– Королевство, где никогда не заходит солнце. Ваша страна владела целыми империями, Итан. Вы захватывали земли, порабощали народы, уничтожали династии. Огнем, порохом, сталью подчиняли себе племена. По сравнению с тем, что сделала ваша страна за последние четыреста лет, несчастья черных, вывезенных из Маса-Арда, – сущие мелочи.

– Да, Джейк. Глупо было бы спорить. Моя страна вела жестокую политику, и если вы ждете оправданий за это, то у меня их нет. Но если уж вы ругаете Королевство, то не забудьте, что Западный материк, на котором теперь правит Конфедерация, тоже когда-то был нашей территорией. И в принципе, если немного пофантазировать, в угнетении черных можно обвинить именно Хервингемм. Не поплыви мы на запад, не сражайся ваши предки за независимость, не лиши мы вас поставок товаров и притока новых эмигрантов, вы бы не стали развивать сельское хозяйство с помощью дешевой черной силы.

– Угу. А если уж смотреть в седую старину, если бы Адаму не приглянулась Ева, вообще бы ничего не случилось. Что касается того, что Конфедерация правит Западным материком, то это не так. Мы лишь владеем малой частью. Хорошей, не спорю. Но малой. На севере выходцы Республики, на западе все прерии принадлежат краснозадым, черт их дери, а юг, за пустыней, населяют варвары, убивающие любого белого человека, и никто за четыреста лет, несмотря на порох и пушки, не смог пробиться вглубь континента, к их дьявольским пирамидам и городам. Единственное место в мире, где люди умеют пользоваться магией, которая сильнее всего прогресса. Нам очень повезло, что они застряли в каменном веке, приносят жертвы своим солнечным богам и их интересы не распространяются дальше ловли тапиров да кайманов. Иначе мы бы здорово попрыгали, посмотри они на восток или на север. Что касается негров, то рабы нужны белому человеку. Это естественный процесс эволюции и упрощение жизни доминирующей расы. Кроме того, мы кормим их, одеваем, лечим, гарантируем кров над головой. У себя на материке они бы жили в гораздо худших условиях, и понимают это. Скажу больше, немногие из ваших «свободных» бедняков могут получить все это. Да еще и не сильно надрываясь: делая простую работу по дому, которая не требует никаких сложных умений, высокого интеллекта и не представляет ни опасности, как все ваши вредные производства, ни риска для жизни.

– Я не тот, кому стоит доказывать истины Конфедерации, – дипломатично ответил я.

Он поставил стакан на стол, неожиданно добродушно улыбнувшись.

– Людям стоит представлять свое видение мира. Иначе они все придумают сами, перевернув вверх тормашками. К каким последствиям это приведет, остается лишь догадываться. Особенно если за дело возьмутся газетчики. Неграм хорошо живется рабами, потому что они принимают свою суть и вполне способны осознать величие и силу белого человека.

– Вы уверены? – Смею надеяться, что тон у меня вышел не слишком неприятным.

– Конечно.

– А «Черные пантеры»?[33] А восстание в Прерии?[34] Там тоже осознали величие белого человека? Вы сидите на пороховой бочке, Джейк. У вас мощная промышленность на Восточном побережье, отличные запасы руды в Скалистых горах и много золота в реках. Но проблемы с индейцами и черными разорвут вашу страну. Штат за штатом. Не спасут ни электрические стены, ни пулеметы. Это случится не сейчас, не через год, но произойдет обязательно. У рабов есть такое свойство – желать свободы, а когда они этого хотят слишком и закипают, то уничтожают не только себя, но и всех, до кого могут дотянуться. Я вполне хорошо знаю выходцев Маса-Арда, чтобы не считать их глупцами или слабыми овцами. Они ни то, ни другое. К сожалению для некоторых из нас.

Он рассмеялся, бесцеремонно заглянул мне в чашку:

– Это вы увидели в кофейной гуще, Итан? Маса-Арда, континент негров, почти полностью уничтожен катаклизмом, а мы их спасители. Потому что то же Королевство отказалось принять дрейфующие корабли выживших или пустить их в тогда еще ваши многочисленные колонии. Черные дьяволы пугали Старый Свет. Их законы, обычаи, людоедство, дикость были не по нраву Республике, алавитам и даже холодной Рузе. Моя молодая страна взяла на себя ответственность, заботу о спасенных и дала им выбор – или сдохнуть в море, или работать за право жить на нашей земле. Так что большинство из них помнит о том договоре, что заключили их предки, и работает с радостью. Наше общество, наши заводы, системы заправки моторией, прииски и рудники построены на такой рабочей силе.

Из репродукторов зазвучала мелодия, раздался голос капитана, предупреждающий пассажиров, что мы начинаем снижение. Конфедерат протянул мне руку.

– Интересный разговор, Итан. Черт побери, если я не жалею, что мы его не можем продолжить. Я выхожу в Риерте. Дальше вам придется лететь без моей компании.

Я пожал его большую ладонь.

– Представьте себе, это и моя остановка.

– Неужели? Что вы забыли в этом неспокойном городе? – спросил он у меня, пока его раб держал дверь из чайной комнаты открытой.

– Хочу навестить однополчан. А вы?

– Охота! – воскликнул он, доставая из нагрудного кармана пиджака сигару.

– Охота? – удивился я. – В Риерте? В Дикости, конечно, огромный лес и пара крупных парков, но я сомневаюсь, что там разрешено охотиться на оленей. Или вы о побережье озера Матрэ?

– Добыча есть везде. Удачи вам, Итан.

Он ушел вместе со своей молчаливой собственностью, а я, откинувшись на стуле, стал смотреть в окно. Вид отсюда открывался замечательный – чайная комната выступала из гондолы наподобие стеклянного стакана.

«Барнс Уоллес» снизился с мили (своей максимальной высоты полета) до ста пятидесяти ярдов. Огромный дирижабль шел над Тиветским морем. Слева уже были видны горы, черно-белые пики, полукольцом охватывающие город-государство и расположенные от его границ почти в пятидесяти милях.

Риерта – город, балансирующий между морем и озером на восемнадцати крупных (один из них искусственный) и без счета мелких островах. Здесь есть свой огромный лес, есть холмы, больше похожие на маленькие горы, есть утесы с отвесными берегами и конечно же каналы. Мне порой кажется, что последних в Риерте больше, чем улиц в Хервингемме. Четыреста восемьдесят шесть, если я помню правильно.

Город занимает стратегическое положение в этой части материка. Раньше он был еще больше, но за последние века сильные приливные морские волны, а также таяние ледников повысили уровень воды, и вся восточная часть оказалась полузатоплена или превратилась в болото. Жители перебрались на западные острова, которые теперь и считаются Риертой. Старый же город носит нынче название Заброшенных островов, и в затопленных по второй этаж развалинах живут лишь привидения.

За Риертой начинается бесконечная гладь озера Матрэ, тянущаяся до самых гор. Тут находятся основные шахты и стоят предприятия по подъему со дна озера минерала, из которого потом производят моторию. Кое-где на склонах расположились маленькие деревушки и городки.

Искирам очень повезло, они захватили Риерту врасплох. Никто не ожидал, что Третий Императорский флот окажется столь стремителен. Город пал за несколько часов, а его укрепления оказались в руках врагов. Спустя три года Союзу пришлось возвращать все это назад.

Штурмовать комплекс островов можно лишь с юга, со стороны моря. Вокруг сплошное мелководье, и единственный проход для судов – Рукав Матрэ – защищен береговыми батареями четырнадцатидюймовой[35] дальнобойной артиллерии.

Но даже если миновать узкий канал, крупным кораблям предстоит пройти сложный фарватер, петляющий среди мелей и каменистых клочков суши, на которых расположены следующие линии батарей. Довольно рискованное мероприятие с минимальными шансами на успех. Корабли могут двигаться лишь в кильватерном строю, на самом малом ходу, подставляя борта под выстрелы мощных орудий. Поэтому нашей морской пехоте пришлось штурмовать форты и укрепления береговой обороны прежде, чем крупные корабли осмелились подобраться на расстояние выстрела…

Море блестело на солнце, блики били в глаза, и я щурился, наблюдая за плавным приближением земли. Теперь дирижабль шел вдоль длинного острова Сады Маджоре, внешних ворот Риерты. Района художников, театралов и богатых повес. Здесь много чудесных санаториев, куда приезжают из соседних стран, и отличных пляжей, где летом можно с большим удовольствием плавать на мелководье в чистой воде.

Отсюда уже виден город. Он мало пострадал от войны. Мотория была слишком ценна, чтобы вслепую отправлять снаряды, метать мины да швырять бомбы. Никто не хотел попасть в склады с этой дрянью, случайно уничтожить платформы рудодобычи или того хуже – разрушить единственную фабрику, созданную Баллантайном, человеком, которого уже тогда не было в живых. И кое-какую часть секретов он унес с собой в могилу: вторая фабрика, отстроенная уже после войны, на одном из северных Заброшенных островов, не просуществовала и месяца – взорвалась так, что ее сияние было видно за сотни миль. Риерта тогда уцелела только потому, что Плавник[36] принял на себя весь удар, защитив город от смертоносной волны.

Больше новых фабрик не строили.

Я продолжал смотреть в окно. Белые отвесные скалы западной части Метели, лысая шапка Холма с ярко-голубыми крышами и желтой дымкой яблоневых садов, розовые старинные особняки Академии и Бурса, серо-белая, величественная махина дворца дукса на берегу Совиного канала. За Восточным – темные здания бедных районов, нагроможденных друг на друга в такой путанице, что не всегда можно понять, где начинаются Гетто, где Верхний, а где Прыщи.

За ними, в сизой дымке, едва различимы многочисленные фабрики и заводы Стальной Хватки. Еще дальше находилась Закрытая земля с фабрикой по производству мотории, но из-за заводского смога ее не видно.

Меня отвлек детский смех. Высокая статная дама в прямом серебристом платье, маленькой шляпке с воздушной вуалью, в дорожных перчатках, уже не молодая, но все еще очень привлекательная, вежливо улыбнулась мне, и я почувствовал в ее улыбке искренность. Встал со стула, легко поклонился, приветствуя леди.

Она подвела к стеклу двух мальчишек лет восьми в костюмчиках моряков, с бескозырками на светлых волосах. Дети стали с восторгом разглядывать окрестности.

А посмотреть было на что. Выходя через Рукав Матрэ, чадя двумя трубами, неуклюже полз бронепалубный крейсер старой модели. Мы прошли прямо над ним, а затем над тяжелыми орудийными башнями форта береговой обороны. Город на Садах Маджоре подступил к нему вплотную, поднялся крышами прямо под терракотовые крепостные стены, тесня их, желая скинуть в море.

Акватория внешних островов была забита кораблями. Все они стояли на тихой воде, за Камнем, ожидая своей очереди на прохождение Рукава.

Дирижабль неуклюже начал разворачиваться, повернув нос к проливу Дукса, и звук двигателей изменился, мы пошли еще медленнее.

Солнечные лучи до самого дна пронзали толщу ярко-зеленой воды, наполовину пресной, наполовину морской. И благодаря им возле Обелиска был виден лежащий на дне левиафан – искирский линейный корабль, уничтоженный при освобождении Риерты. Он во время боя ушел с фарватера, оказавшись рядом с мелью, и, так как здесь не мешал судоходству, мало кого интересовал – его не стали поднимать, и теперь над водой торчал лишь топ мачты, который облюбовали местные чайки.

Теперь мы шли вдоль пролива Дукса. Он весь был заполнен лодками, катерами, гондолами и маленькими колесными пароходами. Я любовался Академией, одним из самых красивых районов Риерты. Чистота, уют, прямые светлые улицы, розовые дома, синие крыши, каштановые парки, вишневые сады, алебастровые арочные мосты – диаметральная противоположность Старой Академии, заброшенной территории, которую теперь превратили в цирк уродов.

Точнее, в логово.

Сейчас острова, на котором оно находилось, видно не было, мы снизились, и Старая Академия, а также самый большой мост в мире – Железный гигант – оказались скрыты за башнями древних колоколен и шпилями зданий.

О Старой Академии ходит много слухов, наши газетчики обожают писать, что там творится. Чуть ли не еженедельно обязательно появляется какая-нибудь заметка о том, как благородную прекрасную леди-путешественницу, отправившуюся туда, сожрало чудовище, похожее на гориллу, а ее молодой человек застрелился от горя. Ну или еще какую-нибудь чушь. Как раз для того, чтобы обсудить ее за пятичасовым чаем вместе со своими знакомыми.

Но правда в том, что никто из пишущей братии Королевства не рискнул бы сюда наведаться. Они не сунули бы свой любопытный нос даже в Утонувшие кварталы, не говоря уже о местах, где действительно обитают контаги. Так что остается лишь сочинять жалкое подобие сенсаций и глав из третьесортных любовных романчиков типа «Приключения лорда Уилзберри в землях Папаякты и сражения с кровожадными дикарями».

Мальчишки перед стеклом заголосили от восторга. Рядом с нами, низко гудя на бреющем полете, прошел биплан[37] в серо-синей расцветке. Это была какая-то новая модель, всего с одним двигателем, очень быстрая и маневренная. Он пронесся в сторону Арсенала, района со старыми крепостями, армейскими складами, казармами и стоянкой боевых кораблей, где находилось единственное в городе поле для посадки самолетов.

Если бы во время Великой войны у Союза были такие штуки, дирижабли искиров не бомбили бы наши позиции. Порой прогресс слишком медлит. Особенно когда он очень нужен.

Мы ушли от пролива, теперь ползя над городом, приближались к Метели, где располагалась посадочная площадка для воздушных судов.

Высокий, скалистый берег Академии остался позади, мы шли над островом Справедливости, огибая Холм слева. Это был самый каменистый и сухой участок Риерты. Меньше всего каналов и больше всего суши. Здесь селились люди с достатком, до войны район считался самым престижным, одна из вилл дукса находилась именно здесь.

Многие мечтали тут жить. Люди обожают селиться поближе к небу, но подальше от тех, кто их к этому небу поднимает, сам обитая среди затхлых цветущих каналов, серых от гари домов и вдыхая по вечерам воздух, от которого хочется кашлять. В подобном месте, рождаясь, надо думать не о выживании, а о том, чтобы присмотреть себе место на погосте.

Впрочем, с кладбищами в Риерте все так же, как и с проживанием в престижных районах, – некрополи в связи с недостатком земли лишь для избранных и состоятельных. Все остальные превращаются в прах в крематории Прыщей, а затем отправляются в воду.

Море бесконечно, и оно готово приютить всех нас.

К причальной мачте «Барнс Уоллес» подходил осторожно. С озера дул резкий, порывистый ветер, и моторы то начинали рычать, то почти стихали, удерживая огромный дирижабль на заданном курсе. Когда стальная лапа крепежей захватила его нос, а наземные службы натянули фиксирующие тросы, надежно привязывая летающий корабль к земле, капитан в рубке окончательно остановил двигатели, и пропеллеры, один из которых находился напротив посадочной палубы, стали замедлять вращение.

Электрический лифт в сердце мачты был предназначен для первого класса, всем остальным приходилось спускаться вниз по стальной серпантинной лестнице. Но на этот раз не мне.

Внутри помещения, обитого красным деревом, с зеркалом и большим кожаным диваном, поместились все путешественники. Выходящих в Риерте оказалось не так много – я, Осмунд с незажженной сигарой в зубах и переброшенным через плечо ружьем в кожаном футляре (отправивший раба спускаться пешком), дама с двумя детьми в костюмах морячков, господин в алом мундире полковника артиллерии и два риертца, судя по одежде, зажиточные торговцы.

Выйдя на открытое поле, я глубоко вдохнул свежий воздух, пахнущий ранней осенью и близким морем. Ветер и вправду был сильный. Холодный, резкий, налетающий с востока. Его порывы беспокоили пассажиров, устремившихся к зданию пограничного контроля, точно резвые кони, убежавшие с фермы, расположенной на живописных лугах южной окраины Хервингемма.

Я опустил кепку-восьмиклинку[38] из твида пониже на глаза, поправил лямку вещмешка на плече и тоже поспешил поскорее покинуть поле. Над горами собирались тучи. Они пока не торопились ползти к городу, но уже становилось понятно, что к середине дня начнется дождь.

Как я уже говорил, желающих приехать в Риерту было немного, что и не удивительно из-за напряженной обстановки в городе.

Цепочка прибывших горожан сразу шла в ворота, охраняемые солдатами, – им паспортный контроль не требовался. Второй и третий класс спешил на железнодорожный вокзал, находящийся тут же. Словно подтверждая свое присутствие, из-за домов раздался слабый гудок паровоза, работающего на угле. Во всем мире моторию старались использовать осторожно (дорого, местами опасно) и не пихать ее во все, что могло двигаться, когда есть пар, вполне способный справляться с этой задачей, пусть и не так эффективно.

Я поднял голову, посмотрел на огромное чудовище, висящее над летным полем. Меньше чем через час, заправившись новыми капсулами с моторией, водой и прочим, «Барнс Уоллес» покинет город и полетит дальше, в жаркий далекий Чой-Шхо.

Большую часть здания пограничной службы занимал огромный зал, стены которого украшали цветные плакаты. На четырех из них были нарисованы портреты людей с платками яркого лимонного вкуса, повязанными на шее. Я скользнул взглядом по надписям. «Террорист», «революционер», «бандит», «разыскивается жандармами», «особо опасен», «полагается награда», «сообщить о местонахождении» и так далее и тому подобное.

Как видно, это были те, кто не согласен с правлением нынешнего дукса, уничтожившего прежнюю правящую династию. Несмотря на богатство Риерты, в городе властвовало неравенство. То, что после переворота было принято многими с благосклонностью – Риерта не отдала технологии, а значит, будут деньги и рабочие места, – теперь казалось ошибочным. Рост мотории из года в год вызывал страх, а с ним начиналось недовольство властью. Многие семьи в фабричных районах потеряли кого-нибудь из-за этой дряни. И живущих тут пугало то, что находилось за Железным мостом, в кварталах Старой Академии и что порой вырывалось наружу, вопреки всем ухищрениям карантинных зон.

Но элита, гребущая цинтуры[39] от производства мотории, плевать хотела на обостряющиеся проблемы, подавляла бунты, топила заговорщиков, уничтожала конкурентов и правила суровой рукой уже одиннадцать лет, погружая огромный город в пучину ненависти, злобы, подозрений и затаившегося до поры до времени хаоса гражданской войны.

Портрет господина в пенсне, похожего на учителя сельской школы, был зачеркнут красным крестом, и рядом от руки оставлена надпись «Пойман».

Тут же висело еще одно изображение – шейный платок у этого человека был повязан на лицо, оставались видны лишь светло-карие глаза, дерзко смотрящие на зрителя из-под низко надвинутой шляпы-котелка. Надпись гласила: «Хлест – награда пять тысяч цинтур». Наверное, этот Хлест, которого никто не знал в лицо, жутко насолил властям, раз за него давали состояние в десять тысяч фунтов.

Я с иронией подумал, что пора мне переквалифицироваться в охотника за головами. Работа, кажется, гораздо более прибыльная, чем поиск похищенных младенцев, девиц и приборов для превращения мотории в амброзию.

Были в зале вывески и иного свойства. Во-первых, совсем небольшая, рекламирующая воздушные и грузовые перевозки с помощью «Компании Северного Небесного Пути». А также полно агиток с воодушевляющим содержанием, бело-золотыми флагами Риерты, ее гербом – крылатым единорогом, скачущим по воде. «Мотория – это путь к процветанию!», «Дукс – отец нации!», «Вместе мы шагнем в будущее» и прочая хрень, от которой лично у меня во рту появляется такой цвет, словно я только что сожрал телегу лимонов. В чем человечество никогда не меняется, это в той пафосной патоке, что правительство с удовольствием льет на головы тех, кто им позволяет.

Уж поверьте молодому идиоту, который благодаря таким вот листовкам и статьям государственных газет когда-то записался добровольцем на фронт. В отличие от многих я хотя бы вернулся, чтобы рассказать об этом другим.

Нет, поймите меня правильно. Я бы все равно пошел защищать свою страну, тут никаких вопросов нет, но хотя бы был избавлен от наивной чуши, что «вот сейчас, буквально через неделю, храбрые войска Королевства опрокинут искиров и погонят их прямо под стол глупца и труса императора».

Император оказался отнюдь не глупцом. И совсем не трусом.

С другими обещаниями пропаганды вышло примерно так же. Страшная мясорубка Великой войны растянулась на четыре с половиной года, всосав в себя множество стран и миллионы людей. Как говорится, иллюзии частенько затмевают реальность, а последняя всегда норовит повернуть в худшую сторону и забрать с собой мечтателей.

Человек, взявший мой паспорт, был без пиджака, в нарукавниках, чтобы не пачкать рукава рубашки чернилами. На его крупном носу блестело серебристое пенсне, густые брови походили на заросли засохшей травы, а усы были маленькими и тонкими, едва заметными.

Он глянул на меня, сказав:

– Добро пожаловать в Риерту, мистер Шелби.

– Спасибо.

У Риерты и Королевства один и тот же язык. Просто мы говорим чуть тягуче, а они, наоборот, мягче, напевно и немного быстрее, порой ставя ударение не там, где привыкли это делать в Хервингемме. Все оттого, что когда-то город также был нашей территорией, но одним из первых получил независимость благодаря милости Карла Третьего, прапрадеда нынешней властвующей королевы Элис. Но язык остался, хотя и изменился немного благодаря влиянию Княжества Йевен, расположенного по ту сторону озера Матрэ, за горной цепью. Традиционно здесь живет много уроженцев этой страны, и они конечно же чуть меняют ловлэнд[40]. Но не настолько, чтобы мы друг друга не понимали и не могли свободно общаться. В отличие от той же Республики, где господа, придумавшие игристое вино и кушающие лягушачьи лапки по случаю и без, смотрят на тебя как на грязь, если ты не в состоянии гортанно картавить на их непонятном наречии.

– Надолго приехали?

Он заметил мое удивление, в просвещенном мире обычно редко задавали вопросы о личных визитах, если только страны не находятся в состоянии войны или человека не подозревают в каком-нибудь преступлении. Поэтому доверительно пояснил:

– Знаете ведь, что у нас творится. Неделю назад мятежники попытались штурмом взять дом министра вод[41], а вчера на Рынке взорвалась бомба. Правительство не рекомендует туристам оставаться долго в целях их безопасности. Удары порой наносятся внезапно, особенно в районах, где мало жандармов. Так что будьте осторожны.

– Спасибо за предупреждение. Я уеду, как закончу с делами. Срока, к сожалению, не знаю. Хотелось бы побыстрее.

Он кивнул, подтверждая, что слышал мои слова, и повернул голову к дальнему столу, где бушевал Осмунд.

– Черт вас всех подери! – возмущенно рычал тот. – Какие, к собачьим чертям, документы у черного?! Он раб, у него не может быть паспорта, господа! Вы же не просите паспорт у моей шляпы или трости?! Он моя собственность, и моего слова вам должно быть достаточно!

– Минутку, – сказал мне чиновник и, подвинув стул, выбрался из-за стола.

Кроме него к конфедерату направился и один из жандармов в светло-серой форме. Вопрос решился общими усилиями за несколько минут, печать была поставлена, и Осмунд, все еще недовольный случившимся, ушел. Молчаливый раб, в обеих руках которого было по большому дорожному саквояжу с латунными замками, тенью следовал за своим господином.

Из всех приехавших первым классом я единственный оставался в зале.

– Конфедераты, – извинился господин в пенсне, усаживаясь на место. – Вечно с ними проблемы на пустом месте. И им всегда плевать на законы других стран.

Я сочувственно хмыкнул.

– Знаете кого-нибудь из этих людей? – Риертец указал перьевой ручкой на портреты бунтовщиков, висящие на стене у меня за спиной.

– Не имею чести.

Он фыркнул:

– Чести! Тоже скажете, мистер Шелби. Они хотят разрушить основы государства, какая уж тут честь.

Чиновник начал переносить данные моего паспорта в толстую тетрадь с обложкой вкуса шпината.

Я мог и сам ему продиктовать.

Итан Шелби, тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения, тридцать шесть лет, уроженец Королевства, Хервингемм, графство Маблшир. Шесть футов и три дюйма[42]. Четырнадцать стоунов и четыре фунта[43] (приблизительно). Волосы рыжие, глаза серые. Над правой бровью небольшой косой шрам, идущий справа налево. Спинка носа деформирована слабо, без смещения. Скулы ярко выражены. Ушные раковины средние. Татуировки отсутствуют.

И так далее и тому подобное.

До начала войны, в связи со стихийным развитием железных дорог и океанских маршрутов, многое изменилось и повлекло за собой массовое перемещение большого количества народу. Пришлось пересматривать пограничные правила и думать об изменении документов. У каждой страны были свои стандарты, и порой у людей, отвечающих за проверку подобных бумаг, мозги кипели. В итоге службы просто перестали проверять паспорта, а потом их и вовсе отменили в большинстве развитых стран.

Все потребовалось менять с началом войны. Опасение проникновения шпионов искиров и чужаков, внезапно оказавшихся в расположении частей или в тылу, а также возможных диверсий заставило Королевство ввести новые паспорта.

Моя страна задала стандарт, который подхватили остальные, сделав документы граждан по образу и подобию. Теперь ему следуют все, даже искиры, и поговаривают, что в самое ближайшее время к описанию, подписям и печатям в синюю книжицу будут вкладывать бумагу с дактилоскопической картой. А затем, если получится, станут клеить и маленькую фотокарточку, как только поймут, как ускорить и удешевить процесс проявки изображения.

Чиновник закончил вносить мои данные, вернул паспорт:

– Удачного дня.

На выходе из здания пес шоколадного вкуса, искирской породы, сидевший у ног одного из жандармов, глухо гавкнул.

– Везете что-то запрещенное? – Охранник опустил ладонь вниз, и вышколенный зверь, подчиняясь команде, умолк.

– Нет.

– Могу я посмотреть вашу сумку?

Я не горел желанием, чтобы рылись в моих вещах, но скрывать мне было нечего, и упираться рогом – это вызвать к себе ненужное внимание. Представители закона в Риерте ребята довольно нервные. А недопонимание никому из нас совершенно не нужно.

– Будьте любезны.

Он провел меня через зал в небольшую комнату.

Здесь стоял стол, два стула, маленькая лампа с зеленым абажуром и открытый сервант, заваленный пыльными кипами бумаг. Было видно, что ими не пользовались со времен свергнутого дукса.

Тот, что был с собакой, оставаться не стал, передал меня на попечение двух товарищей – молодого капрала с веселыми карими глазами и коренастого сержанта, вертевшего в зубах зубочистку.

– Оружие есть, мистер Шелби? – спросил сержант, мельком глянув мой паспорт.

– Разумеется.

Он указал на вещмешок:

– Откройте, пожалуйста.

Я развязал тесемки.

– Садитесь, пожалуйста. Это не займет много времени.

Мне было интересно, что они рассчитывают там найти? Пачки цинтур с пометкой «Для повстанцев»? Или антиправительственные листовки? Остается лишь досадовать на шавку, которая не вовремя тявкнула и задержала меня.

Сержант вытащил из вещмешка стопку моей одежды, аккуратно положил на край стола, сунул руку на дно, выудил на свет длинный деревянный футляр с медной защелкой и распахнул крышку.

Пропавший из моего стола предмет внезапно вернулся к хозяину. Очень не вовремя. Хуже просто не придумаешь.

Капрал, оказавшийся очень проворным, уже направил револьвер мне прямо в лицо. Палец на спусковом крючке побелел от напряжения.

Смерть – вещь постоянная. Поэтому торопить ее по меньшей мере глупо.

– Спокойно, – сказал я ему. – Не надо нервничать.

Стул показался мне жестким и очень неудобным.

– Мистер Шелби, зачем вам «Якорь»? – вкрадчиво спросил сержант, нажимая на скрытую кнопку под столом. Он побледнел, как и его товарищ, было видно, что они оба на взводе, но за оружием не лез.

– Это не мое.

– Угу. – Жандарм не поверил. – Использование веществ, связанных с ингениумом, запрещено. Как и сами способности, если те не находятся на службе государства.

– Это ошибка. – Кажется, я единственный, кто сохранял спокойствие. – У меня нет никаких способностей.

Влип я знатно. Тут не поспоришь. Хотелось бы встретить того, кто подбросил мне ампулы. Вот уж с этим уродом я бы с удовольствием побеседовал.

Еще два жандарма с оружием в руках вошли в комнату. Ситуация принимала скверный оборот. Выход был лишь один, но я чертовски не желал его использовать. Когда переступаешь порог невидимого, ожидай последствий. Но если ты о них думаешь, то редко шагаешь за черту. Последствия – вот тот груз, что останавливает наши действия во многих вопросах.

Так что я не собирался ничего делать, хотя, подчиняясь мыслям, где-то в крови появились первые признаки моего второго «я». И их почувствовал еще кое-кто.

За моей спиной материализовалась тень, кривой клинок прижался к горлу, опасно вдавившись в кожу. Пистолет в руке капрала дернулся, было видно – еще мгновение, и он бы выстрелил, словно не ожидал появления владельца ножа.

Сержант откинулся на стуле и машинально оттянул высокий ворот мундира, словно именно ему, а не мне приставили к шее острый предмет.

– Обыщите его. – Голос над ухом оказался холодным и бесцветным.

Жандармы засуетились, капрал, поколебавшись, опустил револьвер.

– Потянешься за ингениумом, вскрою глотку, – пообещал незнакомец.

Я скосил глаза, но не увидел его. Он стоял прямо за мной.

«Стук» из наплечной кобуры, складной нож с деревянной рукояткой, кошелек, деньги, запасная обойма. Бумаги, которые находились во внутреннем кармане жилета – использованный билет первого класса на «Барнса Уоллеса» и погашенный чек Хенстриджа, – они не заметили.

– Вроде все, – сказал капрал.

– Так не спи, сержант.

Я увидел, как жандарм взял из пенала шприц с ампулой, которую я вложил туда еще в Хервингемме.

– Эй! – было запротестовал я, но острая сталь тут же разрезала мне кожу, и я заткнулся.

– А если он не из этих? Такая штука многих нормальных может убить, – колебался сержант.

– А если он из тех, то может убить тебя. Что важнее? Твоя жизнь или его? – спросил голос.

Человеколюбие. Нежелание расхлебывать последствия гибели людей, которые всего лишь выполняли свою работу. Кажется, из меня весь этот бред правильных поступков невозможно выбить даже кузнечным молотом.

Действовать следовало сразу.

Оставалось мысленно чертыхаться, когда сержант, не собираясь искать вену, всадил мне иглу прямо в плечо и надавил на поршень.

Ненавижу «Якорь». Ненавижу это мерзкое ощущение беспомощности, пустоты и апатии. Словно перед тобой открылась безрадостная дорога в ад.

Представляете, что такое, когда мир теряет краски? На них будто направили струю воды, размыли и оставили лишь серый цвет. Как у старого осиного гнезда. Тусклый, мертвый, заброшенный. Звуки стали глуше, запахи исчезли.

Голова налилась свинцом.

Многих «Якорь» дезориентирует. Некоторые теряют всяческое представление о времени, о том, где они находятся и даже как их зовут. Кое-кто вообще становится столь же интеллектуален, как перезрелый баклажан. Я же с периодичной регулярностью пользуюсь этой «чудесной» штукой, блокирующей ингениум и уничтожающей разыгрывающихся предвестников.

Много лет, если быть точным.

Так что прекрасно понимал, кто я, что я, где я и отчего ситуация хуже не придумаешь.

Нож наконец-то оставил мое горло в покое, и незнакомец вышел вперед.

На нем был маскировочный плащ и полумаска с коротким птичьим клювом. Если бы я был способен сейчас различать вкусы, то мог бы сказать, что глаза у него вкуса огненного конфедератского перца.

Плакальщик собственной персоной.

Риерта не поскупилась на встречу.

Глава пятая. Из гнезда.

У меня появилось четыре новых друга.

В самой дальней камере жил Плакса. Я не знаю, как он выглядит, что совершил и за что пребывает тут. Он все время громко вздыхал, точно печальное привидение, а к ночи начинал плакать. Это страшно злило Вилки, который сразу же принялся орать, чтобы Плакса заткнулся, отчего последний рыдал еще громче.

Вилки – худой, нервный парень из самых злачных районов Трущоб обладал бесконечным самомнением о своей исключительности, вспыльчивым характером, завидной ершистостью и маленьким мозгом.

Кто-то наивный как-то сказал: «Мы любим друзей за их недостатки». У Вилки недостатков было великое множество, но любить его решительно не получалось. Он орал на нас и, вцепившись руками в прутья решетки, клялся, что всем выпустит кишки, если только встретит где-нибудь в своем районе.

На мой взгляд – преждевременное обещание. Вилки прирезал одного из жандармов, когда те проводили рейд по Трущобам, после того как банда Соли, пугавшая окрестности, совершила налет на инкассаторов, перевозивших зарплату для рабочих металлургического завода Стальной Хватки. И теперь моего «лучшего» друга ждала либо виселица в Ветродуе, либо вода в Совином канале.

Он не верил в подобное. И не поверит, пока веревочная петля не сломает ему шею или река не заполнит его легкие. Я всегда знал, что здорово существовать иллюзиями, они приносят человечеству море удовольствия, беда лишь в том, что жизнь основывается на реальности. А последняя порой бывает довольно грубой тетушкой.

Слева от меня сидел Фред. Этот был простым работягой, поругавшимся с руководством цеха и назло испортившим несколько станков. Теперь обвинялся в диверсии и ждал, когда суд рассмотрит его дело.

Камера четвертого друга располагалась напротив моей. В ней сидел тот самый человек с плаката, так похожий на учителя. Но уже без пенсне. В рубашке, когда-то белой, а теперь изгвазданной, с лицом разбитым и оттого казавшимся печальным.

Внешне он не выглядел ни террористом, ни тем более опасным революционером, желающим свергнуть нынешнее правительство Риерты. Тихий, неразговорчивый и не желающий общаться, несмотря на все старания Вилки.

– Что ты здесь забыл, Кражовски?! – орал этот утонченный молодой человек. – Гнездо – мое! Проваливай в Инги-Вин! Та тюряга как раз для таких окуней, как ты! Вали! Вали! Слышишь?! Вали! Эй! Ты чего не отвечаешь?!

Его бесило молчание Кражовски, и он мог ругаться, чуть ли не кусая прутья, часами, выводя из себя даже флегматичного Фреда. Тогда они начинали орать друг на друга, а к вечеру к этой паре присоединялся Плакса, желавший лишь, чтобы мама забрала его домой.

Кроме четверки были еще другие люди – надзиратели внешнего крыла старой тюрьмы Риерты, носившей название Гнездо, но друзьями я бы их называть не стал. Ну право, какие это друзья, раз они вкололи мне еще одну порцию «Якоря» без всякой нужды, несмотря на мои протесты, когда прежняя сыворотка и так действовала прекрасно.

Получить двойную дозу в течение трех суток – такой коктейль мог убить и лошадь.

От боли я скалил зубы и потел, точно застигнутый врасплох воришка. Держался с усилием, чтобы не сорваться в пропасть апатии, выплыть из которой довольно сложно. Я ненавидел эту дрянь. Она убивала желание жить, надевала шоры на глаза, лишала ощущений и причиняла реальные страдания.

Но сыворотка была эффективна. Здесь не поспоришь. И какую бы я ни брал отсрочку, рано или поздно наступал момент, когда приходилось отправить мутную жидкость в путешествие по собственным венам. Несмотря на сопутствующую боль и другие неприятные последствия, было в ней и нечто восхитительное. То, что я предвкушал и отчего у меня сохли губы и блестели глаза. Тень исчезала. А это прекрасно.

От предвестников можно было избавиться лишь двумя способами, и оба мне не слишком нравились.

«Якорь» или ингениум. Частое использование способностей чревато укорачивающимися интервалами между предвестниками, что, как вы понимаете, ведет к шансу увидеть тень. А это не то, чего я желаю. Так что я всегда выбираю вариант «наслаждаться» многообразной гаммой ощущений от приема «Якоря» и сходить с ума гораздо медленнее, чем при другом варианте.

С препаратом я всегда тянул до последнего, ходя по самой грани. Пил кофе, виски, не спал, принимал ледяные ванны и наизусть учил какой-нибудь роман-трехтомник «История леди Н.». Но рано или поздно приходилось вкалывать сыворотку и терпеть.

Иногда раз в три месяца, порой чаще.

Так что можете представить мое состояние от двух «Якорей», вогнанных с промежутком в несколько дней. Хоть залезай на потолок и волком вой. Так хреново мне не было даже в самую голодную и холодную ночь в Компьерском лесу.

Но приходилось делать вид, что все в порядке, требовать у тюремщиков объяснений и упирать на то, что я не являюсь гражданином Риерты. Тем было плевать. В переговоры они не вступали. Лишь однажды мужик, разносивший нам еду, сказал:

– Суд разберется.

– Какой суд? Вы держите меня здесь незаконно.

– Сиди помалкивай, урод.

Вот и поговорили.

Я уже четвертый день куковал в одиночной камере в отдельном крыле тюрьмы да смотрел в маленькое окошко под потолком. Две луны – Сиф и Арин, вкус молока и сырой макрели, сближались. Это случалось раз в год, с сентября по ноябрь. В такое время они поднимались на небосвод одновременно, рядом друг с другом, ярко освещая мир холодным светом и многократно увеличивая силу приливов.

Для Риерты это было особенно актуально. Вот-вот должен был наступить месяц высокой воды, с его бесконечными тягостными туманами, поглощавшими город, вползавшими в незакрытые окна. И море втекало в озеро, повышая его уровень, заливая не только Утонувшие кварталы и Заброшенные острова, но и многие районы.

Не самое удачное время для поездок. Я чувствовал в воздухе сырость и холод, которые, казалось, проникали в камеру сквозь толстые стены.

Я в который раз вспомнил, как меня сюда привезли под присмотром плакальщика и усиленного вооруженного конвоя солдат в форме гвардии, скованного по рукам и ногам. После второго обыска я лишился наручных часов, галстука-бабочки, шнурков, подтяжек, кепки, пиджака и плаща. Последние две вещи просто приглянулись кому-то из охраны.

Оставалось сказать спасибо, что их не заинтересовали штаны, ботинки, жилет и рубашка. Впрочем, после того как меня протащили по паре лестниц и мостовых, не могу сказать, что на мой костюм мог кто-то позариться – слишком неприглядный у него был вид.

Следовало признать, что во всех своих бедах виноват я сам. Беспечность, которая обычно мне несвойственна, сыграла со мной дурную шутку. Я не придал значения пропаже футляра с «Якорем» в ту ночь. Мы с Билли занимались другими делами, а потом случилась горячая встреча с контаги и последовавшая за применением ингениума эйфория.

Даже в голову не пришло, тупому кретину, что люди, убившие консьержа и рывшиеся у меня в кабинете, вполне способны подбросить футляр в тот же Грейвплейс с сопроводительной запиской.

Проблемы остались в Хервингемме, но внезапно обнаружились в моем вещмешке. Выводы напрашивались простые и самые примитивные: тот, кто украл футляр, путешествовал вместе со мной на одном дирижабле. Или же нанял кого-то из персонала, обладавшего ключами и способного открыть каюту первого класса.

Этот некто очень не хотел, чтобы я чувствовал себя свободно в Риерте.

Первым увели Вилки. Надо сказать, им пришлось постараться, чтобы оторвать его от решетки. Парень категорически не желал отправляться на Суд Второй Инстанции[44] и вопил, чтобы его оставили в покое. Одному из надсмотрщиков пришлось применить дубинку, чтобы заставить Вилки разжать пальцы. А потом еще хорошенько добавить ему по голове, чтобы не дергался.

Мне показалось, что они перестарались, и старина Вилки, когда очнется, в лучшем случае получит зверскую головную боль. Примерно такую, как сейчас у меня.

Он не вернулся, и Плакса сообщил всем и так понятную вещь – скорее всего, добрый малый Вилки уже давно нырнул и пересчитывает рыбешек или же едет в Прыщи на сожжение в крематорий. Приговоры в Риерте вещь быстрая – новый правитель не видит нужды тратить цинтуры на содержание убийц его служащих. Поэтому часты случаи, когда между ударом молотка судьи и привязыванием камня к ногам приговоренного проходит от силы полчаса.

Лично я от этих новостей в уныние не впадал. Что меня точно бы опечалило, так это третий укол «Якоря». Тюремщики нервничали, поглядывая на меня, а я нервничал оттого, что нервничают они. Замкнутый круг какой-то.

– Когда ублюдка заберут к чертям собачьим? – спросил один из них, в то время как его товарищ проверял камеры, словно мы могли из них куда-то деться. – Ведь еще в первый день обещали перевезти в Инги-Вин. Таким, как он, не место в Гнезде. Мы же…

– Заткнись, – беззлобно бросил его напарник, задумчиво постукивая дубинкой по решеткам. – Все заняты ловлей террористов. Знаешь ведь – после того как они попытались взорвать причал рядом с Министерством вод, думают только об этом.

– Сам заткнись, – равнодушно ответил тот. – Считаешь, «единороги»[45] будут рады, что заключенные слышат новости?

Вопрос был резонный, и больше эта тема не поднималась.

К вечеру по лестнице загрохотали шаги, распахнулась стальная дверь, и в коридоре между камерами стало тесно от количества людей. Шесть солдат в алой форме гвардии, все с оружием, три надзирателя и два господина в костюмах-тройках. Один из них, здоровенный молодец с пшеничными усами и густой шапкой волос, сказал тюремщикам:

– Закуйте его.

По тому, как он распоряжался, я стал подозревать, что это кто-то из тайной полиции Мергена.

Они поспешно отомкнули камеру Кражовски, застегнули на его руках тяжелые кандалы.

– Пошевеливайся.

– Куда меня? – Я впервые слышал голос бунтовщика, он оказался каким-то слабым и совершенно невзрачным.

Ему не ответили и под присмотром гвардейцев повели прочь. Человек с пшеничными усами бросил на меня заинтересованный взгляд:

– Вы Шелби?

– Я. И мне очень интересно, как долго вы будете меня мариновать в этом каменном мешке?

– Господин Шелби. Вы обвиняетесь в использовании ингениума, возможной причастности к бунтовщикам и в преступлениях против народа Риерты. И сидеть вы здесь будете, пока не придет ваше время. Я обязательно узнаю, кто вы, а точнее, что вы такое. Но пока просто не до вас.

С этими словами он ушел следом за остальными, и, когда их шаги стихли, Плакса начал шептать, что что-то происходит и это не к добру.

Как оказалось, старина Плакса был самым настоящим пророком. Не прошло и часа после того, как забрали Кражовски, а уже знакомые мне тюремщики, а вместе с ними немолодой солдат с нашивками старшего сержанта вернулись в нашу скромную обитель.

– Фред, – сказал он, – обвинения сняты. Тебя выпускают.

– Слава Господу!

Фреда вывели в коридор, даже не надевая наручников, он сиял от счастья. Когда работяга сделал несколько шагов по направлению к выходу, сержант извлек из кобуры револьвер и выстрелил человеку в затылок.

Плакса завыл, как проклятое привидение.

Хладнокровный сержант развернулся в мою сторону, поднимая руку, но на ней повис тюремщик.

– Нет! Не он! Этого сказали не трогать!

Солдат, глядя мне в глаза, усмехнулся:

– Гляди-ка, не дернулся даже. Ладно. Выволакивайте второго.

Судя по звукам, Плакса не собирался позволить им это сделать. Убили его в камере. Дважды хлопнуло, и мой последний друг замолчал.

Тюремщик недовольно напомнил:

– Мы им приговор суда не зачитали!

Сержант заржал, убрал револьвер, взял Фреда за ноги, предоставляя приятелю тащить мертвеца за руки. Они вынесли один труп, а затем втроем (старина Плакса оказался здоровым бородатым детиной) второй.

На полу осталось полно крови, но никто из них не спешил ее вытирать. Прежде чем я успел хорошенько обдумать случившееся, вновь раздались шаги.

Женщина встала напротив решетки, и с минуту мы изучали друг друга.

– Так я и думал, что вы успели уйти с «Мандрагоры».

Искирка мило улыбнулась:

– Куда больше удивилась я, когда узнала, что и вы тоже смогли покинуть трюм. Контаги вы оказались не по зубам.

– Он был не слишком голоден.

Темные глаза следили за моим лицом.

– Вы настоящий кладезь сюрпризов, мистер Шелби. Казалось бы – всего лишь обычный человек. О вашем прошлом не так уж много сведений. Из простого сословия, отправились на фронт добровольцем. До этого полиция вами не интересовалась, а значит, нет никаких документов. Мои люди нашли лишь стандартный перечень бумаг в Министерстве обороны. Старший сержант. На второй год вы в Четвертой бронированной механизированной бригаде. Первый батальон. Вы прошли войну с доблестью. «Риертская звезда», медаль «За добровольную службу», Воинская медаль, желтая нашивка за легкое ранение. Приняли командование над разношерстным отрядом, когда ваш офицер был убит в Компьерском лесу. Точка триста тридцать три Адского коридора. Ваша консервная банка, даже потеряв ход, стояла насмерть.

Я вспомнил крошку «Матильду» и всех тех людей, что сражались вокруг нее. Солдаты столько месяцев считали этот островок стали, не сдавшийся на милость искиров, своим домом. Наверное, она до сих пор ржавеет где-то там.

– Я слышу в ваших словах уважение.

– Так и есть, мистер Шелби. Компьерский лес перемалывал людей. И ваших и наших. Выжили лишь счастливчики.

Выжили те, кто хотел жить. Самые осторожные. Самые жестокие. Самые яростные. Кому нечего было терять и кто дрался, не оглядываясь на прошлое и не думая о будущем.

– Как вас зовут, леди из Штаба оборонной разведки?

– Сайл.

Я рассмеялся негромко.

– Вас это забавляет?

– Искирка с именем Королевства? Очень.

– Мать искирки родом из Королевства. Ей понравился чужестранец. Такое случается. Вы удивлены?

– Разве что откровенностью полукровки, госпожа Сайл.

Она вздохнула:

– Знаете, чего я не нашла в вашем армейском деле, мистер Шелби? Что вы участвовали в проекте «Созерцатель». Мы, как и ваша Научно-техническая лаборатория, всегда считали, что выживших не осталось. Грандиозное фиаско.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Думаю, что понимаете. Иначе бы не сидели здесь.

– Вы подбросили мне «Якорь». Где же мне еще быть?

Сайл покачала головой, и ее темные раскосые глаза были бесстрастны.

– Вы вновь обвиняете меня в том, чего я не делала. До сегодняшнего дня я даже не знала, что вы выбрались из трюма, мистер Шелби.

Возможно, она лгала. А может, и нет. Сейчас ее слова ни на что не влияли, и уж точно они не могли вытащить меня из застенков, где людей расстреливают без суда и следствия.

– Как вы смогли сюда попасть, госпожа Сайл? Так же как убежали в нашу прошлую встречу?

– Зачем же? Нет, мистер Шелби, все очень просто. Я вошла через главные ворота и прошла через дверь. Искиры живут в Риерте, мы не являемся чем-то чуждым для этого огромного чудесного города. Граждане здесь куда более милосердны к проигравшим, чем в вашей стране. Мы с вами в столице бесконечных возможностей. – Ее волосы в прическе «фокстрот» были безупречны и блестели в тусклом свете фонарей. – А значит, в подобных местах все покупается и продается, в том числе люди. За некоторое количество купюр они проявили любезность и позволили мне побеседовать с вами без лишних глаз.

– А если я им скажу, что рядом со мной человек, способный применять ингениум?

– Вам не поверят. Точнее, даже так – вас не услышат. Это глупая угроза, мистер Шелби. Она отдаляет меня от цели визита. Хотите выйти на свободу? Прямо сейчас. Просто отдайте мне то, что передал вам Хенстридж.

– Сожалею. Но если вы думаете, что у меня при себе бумаги, способные порадовать вашего императора, то вы заблуждаетесь. Их нет. И никогда не было. Уверен, вы уже навели справки и посмотрели на конфискованные у меня вещи.

– Зачем же вы тогда приехали в Риерту?

Я ответил честно:

– Чтобы ваша страна не получила то, что вы ищете. Я не для того сражался, чтобы искиры завладели моторией.

Она вздохнула, положив руки на прутья:

– Ах, мистер Шелби. Вы меня разочаровываете, если думаете, будто сможете остановить прогресс. Рано или поздно мотория будет производиться по всему миру. Стоит лишь понять, как построить фабрику, которая не взорвется. И очистить топливо от опасных примесей. И я приложу все усилия, чтобы Империя сделала это первой. Но, боюсь, вы уже не увидите этого дня. Завтра к вашим ногам привяжут камень и кинут вас в воду, где и будут держать до самой смерти.

– Смертный приговор без суда?

– Суд был несколько часов назад. Ваше участие в нем не требовалось.

– Очень удобно.

– С новым дуксом здесь новые порядки. Вечером в рабочих районах Риерты ввели комендантский час. Суды на это время упразднены, полномочия принимать решения по тяжелым преступлениям перешли к Чрезвычайному комитету[46]. Следствия ускорены. Желаю вам хорошо провести последнюю ночь, мистер Шелби. Право, жаль, что мы встретились с вами при таких обстоятельствах.

Я был настолько вежлив, что не стал говорить о том, что лучше бы нам и вовсе никогда не встречаться.

Ночь была длинной. Сперва я гадал, кто же мог подставить меня. Но, не имея нужных данных, в голову не приходило совсем никаких вариантов. Голова, и без того гудевшая, стала болеть еще сильнее, так что я счел за лучшее просто уснуть.

Я не из тех людей, кто считает минуты до того, как «кинут вас в воду, где и будут держать до самой смерти». В конце концов – сон вещь почти такая же бесценная, как и жизнь. И если нельзя сохранить последнее, то глупо терять еще и первое.

Вы когда-нибудь просыпались оттого, что вам раскалывают череп, а глаза улетают куда-то к потолку? Необычные ощущения, скажу я вам.

Старые привычки никуда не делись. Я скатился с койки на вонючий пол, закрыв голову руками. Уж не знаю, что это взорвалось, но долбануло так, что все массивное крыло Гнезда сотряслось до основания.

В коридоре висела пыль, где-то наверху что-то сыпалось, гулко упало, а затем мой нос почувствовал знакомый и характерный запах дыма. Он был горьким, и в горле начало першить.

Мелинит[47]. Тот, кто был на войне, его ни с чем другим не спутает.

Даже дураку понятно, что вряд ли тюремщики хранили в погребе эту довольно капризную дрянь и теперь она сдетонировала из-за того, что упала с верхней полки или оказалась в контакте с трущимися металлическими поверхностями. Меньше чем через минуту моя догадка подтвердилась.

С улицы раздались выстрелы. Щелкали пистолеты, лязгал карабин, а затем к ним добавился стрекот пистолета-пулемета. Нервный, быстрый, захлебывающийся, расшвыривающий запас патронов за несколько секунд. Затем громыхнуло, как из пушки, и решетка на окне озарилась голубыми вспышками.

Кто-то нагрянул в Гнездо. И не для того, чтобы здесь задержаться. Мне оставалось лишь ждать и слушать. Выстрелы стихли так же внезапно, как и начались. Затем скрежетнул ключ в замке внешней двери, и в коридор вместе с едким, сизым дымом ворвались люди.

Я видел двоих, но, судя по перестрелке, кто-то остался сторожить выход.

Первый – мужик с седыми густыми баками, переходящими в короткую бороду, которая не могла скрыть тяжелой, массивной, выдвинутой вперед челюсти, делавшей его похожим на бульдога. Низкорослый, с бочкообразной грудью и мощными руками. В эти лапы не стоило попадать. Я выше его на голову, но вполне представлял, что будет, если оказаться в опасной близости от силача. Ребра он раздавит, точно лимонные бисквиты, даже не вспотев. Еще большее впечатление массивности и мощи создавала компенсаторная система старого образца, охватывающая его правую руку, плечо и часть торса. Вооружен он был мощным шестиствольным «Крушителем», через плечо висела перевязь с шестидюймовыми патронами. В левой руке находился ящик со взрывчаткой, который он удерживал за ручку-детонатор. Здесь хватит, чтобы обрушить потолок к чертям собачьим.

Вторым незваным гостем оказалась девушка. Ее рот и нос вместо маски скрывал повязанный налицо платок, и я видел лишь большие глаза да красивые брови. Из-под франтового мужского котелка во все стороны непослушными вихрами торчали волосы. Их цвет я не определил бы за все сокровища короны – после «Якоря» мир все еще оставался в черно-белых тонах.

Длинное темное приталенное пальто с более светлым подбоем было распахнуто, так что я видел белую (уж тут-то я был уверен) рубашку с острым воротником. Я не удивился, что на ней штаны в крупную клетку. Риерта не Королевство, у нас женщина в таком виде вызвала бы если не скандал, то порицание и уж точно внимание к своей персоне. А здесь, в городе куда более свободных нравов, подобное не являлось плевком в лицо порядка. И, глядя на незнакомку, признаюсь честно, я мог лишь порадоваться этому. Некоторым женщинам, чего уж скрывать, идет мужская одежда. Особенно если их ноги не стоит прятать под двойным, а иногда и тройным слоем юбок.

Ее руки, затянутые в перчатки, сжимали тупоносые револьверы, на бедре висел короткий широкий клинок. Сразу становилось понятно – леди Длинные Ноги пришла сюда отнюдь не на бал.

Взгляд больших глаз равнодушно скользнул по мне, хотя я вел себя мило и даже ей улыбнулся. Впрочем, не спеша вставать и подходить ближе. Люди в последнее время довольно нервные без всякой на то причины, а я не слишком горел желанием схлопотать пулю только потому, что вежлив с дамой.

Мужчина тоже посмотрел на меня, с куда большим интересом, а девчонка проворной тенью метнулась вдоль камер. Вернулась тотчас, сказав:

– Его здесь нет! – В ее голосе было и разочарование, и печаль, и растерянность.

– Что? – не поверил тот. – Сведения были верны.

– Все камеры, кроме этой, пусты. Его здесь нет!

– Эй, Вилли! – крикнули им от двери. – Не возитесь! Времени мало!

Девушка увидела подсыхающую кровь на полу, оставшуюся после убийства Фреда и Плаксы.

– Это не кровь Кражовски. – Я решил обозначить свое присутствие.

Они оба уставились на меня.

– Продолжай, – поторопил меня «бульдог».

– Его увели до того, как солдат расстрелял двух других заключенных.

– Кто? Увели куда? – подалась вперед девушка. – Он жив?

Я позволил себе секундную паузу.

– Откройте решетку. Не хочу здесь оставаться.

– Вот еще! – возмутилась она. – Мы не вытаскиваем из тюрьмы преступников!

– Некоторых, судя по всему, вы бы с радостью вытащили. Будь они здесь.

Это высказывание ее несколько смутило, и напарник девушки решительно произнес, забирая инициативу в свои руки:

– Слушай, парень. У нас нет времени на уговоры. Поэтому либо ты расскажешь мне, кто и куда забрал Кражовски, либо я пристрелю тебя прямо сейчас.

– Дай подумать, приятель. Что же мне выбрать? Получить пулю из «Крушителя» в грудь и отправиться на экспрессе в рай или дождаться утра и захлебнуться в Совином канале? Уж лучше пуля. Говорят, захлебываться очень неприятно.

Он чертыхнулся, понимая, что смертью меня точно не напугаешь. С тюремного двора вновь раздались выстрелы, и от двери опять крикнули:

– Не спите!

Девчонка бросилась назад, вернулась с ключами, висевшими на большом кольце.

– Мюр, ты уверена? – вкрадчиво спросил Вилли, глядя на меня не слишком дружелюбно.

– А у нас есть выбор? – Ключ повернулся в замке, и решетка с грохотом поехала в сторону. – Слушай, иностранец. Попытаешься нас надуть, я сама тебя пристрелю.

– Вполне честная сделка, – сказал я, выходя.

Почему-то когда герои бульварных романчиков бегут из тюрьмы, авторы никогда не говорят, насколько это непросто. Отсутствие конфискованных подтяжек и шнурков играло в этом самую непосредственную роль. И если штаны я потерять не боялся, то бегать в ботинках, норовящих покинуть ноги от любого резкого движения, то еще удовольствие.

Мюр пошла первой, ее друг рванул ручку детонатора, бросил ящик на пол и теперь сопел позади, разве что только не тыкая мне в спину «Крушителем». Он был очень недоволен, что вместо человека, ради которого они подняли на уши Гнездо, им достался непонятно кто. Удивительно, что он, как главный, не стал возражать девчонке.

Возле дверей нас ждал тощий парень с пистолетом-пулеметом.

Увидев меня, молодой человек был ошеломлен, и его покрытое оспинами лицо со впалыми щеками вытянулось еще больше.

– Не похож он на Кражовски.

– После разговоры. Уходим, сейчас рванет, – буркнул Вилли.

По тюремному двору были раскиданы груды битого камня, вырванного из стены взрывом. К вони меленита примешивался запах свежести и холодной речной воды. Самые настоящие духи после сырого подземелья.

Двое вооруженных карабинами бандитов обстреливали здание напротив, не давая тюремщикам пересечь двор. Еще один, с лихо закрученными усами, мой ровесник, судя по всему, сидел, опираясь спиной на бочку с дождевой водой и зажимая рукой рану в левом боку.

Во дворе, затянутом легкой туманной дымкой, лежали тела охранников.

– Прочь! У нас меньше двух минут! – приказал Вилли, обратившись к стрелкам. – Мюр, осторожнее. Иностранец, раз уж ты с нами, отрабатывай свободу. Помоги раненому.

Я не имел ничего против, хотя и понимал, что с обузой пересечь простреливаемый тюремный двор гораздо сложнее. На своем веку мне приходилось таскать людей под вражеским огнем. Впечатление, что все палят только в тебя, а ты ползешь словно пьяная улитка.

– Идти сможешь? – спросил я.

Парень с побелевшим лицом слабо кивнул, взял с земли свою кепку-айви[48], сунул ее под жилет, словно она чудодейственным образом должна была остановить кровь. Я перекинул его руку через плечо, обнял за талию, точно мы собрались танцевать, и осторожно поднялся. Он тихо застонал, но на ногах устоял.

– Двинулись.

Мюр уже пересекла двор и держала на прицеле револьверов окна нижнего этажа.

Вилли шел сразу за мной. Я буквально волок парня на себе, и продвигались мы довольно споро. Дважды командир отряда останавливался, и «Крушитель» выпускал по зданию тяжеленные пули, оставляющие в воздухе голубые росчерки.

Несколько охранников забрались на крышу, и перестрелка усилилась. Они прятались за выступающими чердаками, открывали одиночный огонь и снова скрывались, прежде чем кто-то из бунтовщиков успевал их задеть.

Впереди была развороченная тюремная стена. В ней зиял рваный проход, через который при желании можно было пропустить железнодорожный вагон. Мелинитовая бомба отлично постаралась.

Винтовочная пуля снесла моему подопечному часть черепной коробки, раскидав ее содержимое во все стороны. Кровь попала мне на лицо, залив всю левую половину, в том числе и глаз. Если кто-то думает, что липкую, горячую дрянь так просто вытереть, то пусть попробует. А еще и тело, разом потерявшее устойчивость, легло на меня всем весом. Я с трудом оттолкнул его от себя, присел за каменным куском разрушенной стены.

– Проклятье! Черт вас забери! – услышал я голос Вилли, видевшего, что произошло.

Пальба участилась, так что я не спешил высовываться из укрытия. Кое-как вытер щеку рукавом и без того уже порядком изгвазданной рубашки и споро обыскал мертвеца, пока все остальные были заняты тем, что пытались убить друг друга.

Мне потребовалось десять секунд, чтобы стать счастливым обладателем маленького пятизарядного револьвера двадцать второго калибра из вороненой стали. Не слишком мощная штука, но куда удобнее, чем кулаки.

– Пшеница! – крикнул Вилли.

Тощего парня не надо было просить дважды, и автомат застучал, словно молоток, выплевывая по три патрона за раз. Алая черепица на крыше разлеталась вдребезги, пока рожок не был опустошен. За это время до нас добежали двое стрелков из группы прикрытия, закрепились на новой позиции, давая нам возможность покинуть тюрьму.

Внезапно громыхнуло так, что, казалось, вся земля подлетела. Из узких окон корпуса, где меня держали, плеснул огонь вперемешку с дымом, а крыша обвалилась.

– В лодку! – крикнула Мюр.

Сразу за стеной начинался один из каналов. Узкий и прямой, с домами на противоположной стороне. Окна были темными, хотя я уверен, что никто из жителей Горохового Супа не спал после того, что здесь устроили. Стекол лишились в половине квартала, а взрывы, должно быть, слышали даже в Земле Славных. Просто удивительно, что подкрепление до сих пор не пожаловало на огонек.

Лодка оказалась старой, но зато она могла похвалиться новомодным мотором и гребным колесом. Пускай не такая мощная конструкция, как паровой двигатель, но куда как более удобная, чем весла. Я увидел выступающую емкость для мотории, провода и несколько тумблеров.

Возможно, в Риерте, где редкое топливо можно хоть ботинком черпать, в этом не было ничего удивительного, но для жителя Хервингемма подобное в новинку. В Королевство мотория приходит в большом объеме, однако хватает ее пока лишь на производство электричества для фабрик и респектабельных районов, а также транспортных нужд государства, военных и полиции. Рядовой житель Джон Смит уж точно не сможет купить себе пару контейнеров для лодочных моторов, чтобы потом отправиться удить рыбу. Большая часть мира, несмотря на то что открытие нового топлива состоялось довольно давно, до сих пор пользуется куда более привычными источниками энергии.

За мотором сидел мужик того же возраста, что и Вилли, – лет шестидесяти. В распахнутом парусиновом плаще, темных докерских штанах и безрукавке на голое тело. Глаза прятались за круглыми стрекозиными очками водителя. У него был высокий лоб с залысинами, волосы, оставшиеся на затылке, оказались вьющимися, лицо округлое, подбородок слабый. Ну просто добрейший хозяин паба, в любой момент готовый принести пинту «Хервингеммского портера».

На меня он посмотрел как на черта, выскочившего из табакерки и цапнувшего его за нос. Но вопросов задавать не стал, глянул коротко на Мюр, дождался, когда спрыгнут все остальные, и дернул от себя одну из бронзовых рукоятей.

Тихо засвистела мотория, поступающая из емкости через огнеупорные трубки в двигатель. Тот мягко зарокотал, и гребное колесо, скрытое деревянным кожухом, пришло в движение. Мы начали набирать ход, слыша свистки жандармов в квартале. За спиной, словно очнувшись, наконец-то завыл ревун тюремной тревоги.

– Они не успокоятся, – предупредил Пшеница, сидевший напротив меня. Говорить ему приходилось громко из-за плеска воды и шума мотора. – Отправят погоню.

– Пусть сперва найдут, – ответил ему лодочник, поворачивая руль и на полном ходу вгоняя посудину в перпендикулярный канал.

Следующие пять минут мы петляли по нижнему Гороховому Супу, то и дело меняя направление движения, едва не врезаясь бортами в стены зданий и пришвартованные на ночь гондолы, которые кое-где были закрыты чехлами от непогоды.

Рядом с одним из пешеходных мостов мотор снизил обороты, перейдя на легкое рокотание, бледно-голубой огонь в трубках ослаб.

– Не попадайтесь, – сказал Вилли двум стрелкам, что прикрывали наш отход, и они, ничего не ответив, шагнули на тротуар, почти тут же растворившись во мраке и сизом тумане.

Лодка ползла в бесконечном лабиринте каналов и протоков Горохового Супа, одного из самых старых и небогатых районов Риерты. Дома здесь были в основном трехэтажными, каменными, вплотную подступающими к воде, оставляя мало шансов для набережных и тротуаров. Основной дорогой всегда оставалась река, а узкие переулки для пешеходов прятались между зданиями, превращаясь в настоящий кошмар для чужаков, рискующих заблудиться в кварталах, пропахших сыростью, луком, кислым вином и жаренными в масле мелкой морской рыбешкой и кальмарами.

Риерта разнородна и многогранна. По сути, на данный момент здесь три непохожих друг на друга города в одном.

Юг – богатые районы, широкие проспекты и каналы, дворцы, особняки, памятники, соборы и парки; а еще Дикость – реликтовый лес, сохранившийся в городской черте с тех времен, когда земли не были заселены людьми и прежняя Риерта находилась на ныне Заброшенных островах.

Север – рабочие зоны, заводы, бедность, нищета и преступность.

Восток – мрачное место за Железным гигантом, включает в себя Утонувшие кварталы, переполненные кладбища Стержня и конечно же Старую Академию. В этих унылых краях обитают лишь единицы. Сумасшедшие, беглые от закона или проблем со Старухой, те, кому некуда больше идти и нет того, ради чего стоит жить. И им плевать на контаги, которые ходят под окном.

Правительство, имея в распоряжении армию, жандармерию, тайную полицию, плакальщиков, богатых промышленников, благородную элиту, деньги и моторию, предпочитает властвовать на юге, а угнетать на севере. Правда в том, что в некоторых частях города их власть довольно слаба. Как бы им ни хотелось обратного.

Угол, Светляки, Гороховый Суп, Гетто, Прыщи, Верхний, Трущобы – самые густонаселенные части Риерты. И люди здесь, несмотря на бедность и презрение тех, кто сидит на Холме, не желают, чтобы к ним лезли, меняя порядки. Они как пороховая бочка, пускай и отсыревшая. Но если перед ней долго махать зажженным факелом, то она через какое-то время все равно взорвется.

Многочисленные арочные мосты, перекинутые через узкие протоки, заставляли пригибать голову, когда мы проплывали под ними. Дома нависали над нами темными отсыревшими горбунами, потерявшими большую часть штукатурки, обвалившейся из-за влажности, и теперь «красующимися» старым, обожженным еще два века назад кирпичом. Из чьего-то окна слышался детский плач, где-то тихо напевал граммофон, вдалеке гудел мотор кораблика, двигавшегося по параллельному с нами каналу.

– Эй! Держи. – Девчонка протянула мне платок, который раньше использовала как маску.

В свете висевшего на лодочном носу фонаря я не смог определить ее возраст. Ночные тени, зыбкие и капризные, делали всех нас старше, чем мы были. Двадцать пять? Двадцать?

Не знаю.

Треугольное лицо с твердым подбородком и красивым ртом. Глаза теперь стали еще больше, чем мне казалось прежде. У Мюр явно отсутствовало понимание того, что такое прическа для леди. Ее волосы, до плеч, дикими вихрами торчали в разные стороны, кое-где завиваясь локонами и делая лицо довольно милым.

На левой щеке девушки оказался шрам. Глубокий и весьма широкий, куда более темный, чем кожа. Он начинался от крыла носа, тянулся к углу челюсти, под непроколотой мочкой уха, а затем уходил на шею, скрываясь где-то под воротником белой рубашки.

Возможно, я не слишком привередливый человек, но эта полоса на лице не уродовала ее. Лишь делала чуть более дикой и похожей на мальчишку… впрочем, с последним утверждением я поторопился. С ее фигурой и тем изяществом, что она двигалась, мальчишкой Мюр точно не являлась.

Она поймала мой взгляд и улыбнулась. Я понял это спустя секунду. Правая половина лица улыбалась, на щеке появилась милая ямочка, а вот с левой стороны был лишь призрак этой эмоции, ее бледная тень. Тот, кто оставил девушке отметину, повредил не только кожу, но и нерв, отчего теперь получалась не полноценная улыбка, а пускай очаровательная, но всего лишь ухмылка.

– Эй, незнакомец. Я все еще здесь. Держи, я тебе говорю. Ты весь в крови.

Мюр была права, чужая кровь стягивала кожу сухой коркой.

– Спасибо, – сказал я, забирая платок и опуская его за борт, в удивительно теплую для этого времени года воду.

Мы шли на самом малом ходу, мотор рокотал мягко, нежно, едва слышно. Несмотря на комендантский час, объявленный в городе, встречались редкие лодки. В основном скользящие одновесельные гондолы – длинные и узкие, точно щуки. Немногочисленные припозднившиеся жители отправлялись по домам после долгого рабочего дня.

– Мы вытащили тебя, парень. Не пора ли расплачиваться? – мрачно спросил Вилли.

Я уже давно не восторженный юноша и растерял свою наивность. Поэтому не спешил говорить то, о чем не знаю, как и признаваться в этом. Люди – создания крайне раздражительные и вспыльчивые. А получить пулю в череп и отправиться на дно канала не входило в мои планы.

От ответа меня избавил нарастающий шум приближающихся моторов. Пшеница вскочил на ноги, прислушиваясь:

– Две. Или три. Идут по Козырю, Лунному и Тихому[49]. Белфоер, надо быстрее.

– Не учи старую рыбу, – буркнул лодочник. – Сядь на место и не высовывайся.

Мюр переглянулась с Вилли, сказала:

– Не уйдем. Даже если спрячемся в Муравьиной Сети[50], то в Верхний сегодня точно не попадем – нас будут ждать в Змеином канале.

– Значит, не попадем. Убери огонь. Нечего отсвечивать.

Мюр перебралась через меня, открыла дверку фонаря, резко дунула на пламя и внезапно крикнула:

– Стой! Задний ход!

Старикан среагировал мгновенно, рванув ручку от себя, колесо неохотно закрутилось в обратную сторону, но лодка продолжала двигаться вперед, пускай и теряя скорость.

Нос ткнулся в натянутую поперек канала стальную сеть, и тут же заголосил жандармский свисток.

Пшеница выпрыгнул из лодки и выпустил очередь из своей автоматической машинки по пандусу, за которым скрывалась засада. Мюр попыталась выскочить следом за товарищем, но Вилли поймал ее прямо в воздухе, вернув обратно.

– Эй! – возмутилась она, но тот не церемонясь швырнул ее назад:

– Белфоер! Мы отвлечем! Уходите!

Здесь был туман. Редкий, то лежащий у самой воды, то поднимающийся над ней и скрывающий нас. Выстрелы давно стихли, река шелестела под килем.

Мюр, мрачная, нахохлившаяся как воробей, молчала. Лицо старикана оставалось непроницаемо. Он был занят тем, что пытался выбраться из облавы, расставленной на каналах.

Внезапно Белфоер заглушил мотор и, когда мы к нему обернулись, приложил палец к губам. Девушка тут же взвела курки револьверов, и мне показалось, что щелчки прозвучали удивительно громко в ночной тишине.

Инерция заставляла лодку скользить по спокойной глади, разрезая туман. Наконец из него раздался звук – ударило что-то металлическое, затем донесся голос, и я подивился, какой у старикана прекрасный слух, раз он может различить в этом мягком, обманчивом мороке, упавшем на Змеиный канал, чужое присутствие.

Мюр посмотрела на меня, ее губы дернулись, словно она хотела мне что-то сказать, но в последний момент передумала. Белфоер, продолжая держать румпель левой рукой, правой откинул полу парусинового плаща и положил ладонь на деревянную рукоять короткого дробовика, покоящегося в массивной кобуре.

Теплая искорка в тумане превратилась в оранжевый круг света, атот – в прожектор, висящий на носу серо-стального, хищного катера. По счастью, луч оказался направлен в сторону берега, а не на нас.

Я увидел револьверную пушку Стокса[51] и, надо сказать, слегка похолодел. Нашу скорлупку эта хреновина играючи разнесет в щепки. Мюр застыла, словно кошка, не желающая выдавать своего присутствия собаке, а Белфоер хладнокровно сместил румпель, чуть меняя направление. С лодкой он обращался виртуозно, и та, прижавшись к жандармскому катеру, скользила буквально в дюйме от его шершавого бока. Теперь нас могли увидеть, только если у кого-нибудь наверху возникло бы желание перегнуться через борт.

Девушка вытянула руки с револьверами вверх, на тот случай, если это все же случится.

Мы поравнялись с кормой, слыша, как рокочет работающий на холостом ходу мощный двигатель, а затем стали удаляться. Спустя неполную минуту туман скрыл свет фонаря на юте. А затем мы выскочили из него на открытую воду широкого канала, на берегах которого жались друг к другу темные, мрачные кирпичные дома с ободранными фасадами, давным-давно обрушившимися балконами, решетками на окнах первых этажей и крышами, на которых кое-где начинала расти не только трава, но и кустарник.

Сиф и Арин висели в небе все так же высоко (до утра оставалось еще несколько часов) и сияли ярко. Слишком ярко для того, чтобы нас не заметили. С правого берега внезапно грохнуло, и сигнальный снаряд, царапая небо, по дуге пролетел над городом, лопнул кровавыми каплями с таким воющим грохотом, что, без сомнения, его расслышали даже покойники Стержня.

На полную мощность взревел наш мотор, а гребное колесо завращалось как бешеное. Мотория в стеклянных трубках сгорала с ужасающей скоростью. Катер появился лишь через несколько минут, когда мы уже доплыли до церкви Побора на первой излучине.

– Все плохо, – ровным тоном сказала девушка.

– Еще нет, – ответил ей старик.

– Он быстрее нас.

– Зато мы мельче. Сядь и не маячь передо мной, девочка!

По центру канала на якоре стояло множество барж – людей здесь жило ничуть не меньше, чем на берегу. И Белфоер то и дело бросал лодку между ними, закладывая петли, на тот случай, если жандармы откроют огонь из пушки. Туман лежал на воде слоями – мы то влетали в него, то выпрыгивали.

– Надо уходить с центральной протоки!

– Успокойся наконец! – не выдержал старик. – Я знаю свое дело! Он пройдет за нами и там просто придавит! Спрячемся в Селедочной, она узка для него!

Лодка прошла вторую излучину, поселение на баржах осталось позади, грохнул выстрел, а затем, с задержкой в шесть секунд, следующий. Первый снаряд, подняв водяной столб, ударил ярдах в пятнадцати от нас. Второй чиркнул по воде, подпрыгнул и угодил в набережную, но не взорвался.

– Впереди! – крикнула Мюр.

Я увидел две жандармские лодки, несущиеся нам навстречу. Белфоер переложил румпель, мы с девчонкой не сговариваясь бросились на левый борт, упав на него, помогая лодке на полной скорости влететь в узкую, больше похожую на вертикальную шахту, Селедочную.

Третий снаряд, запоздав, обрушился на угол дома, взорвался с грохотом, прямо над водой, сыпанув по округе осколками и битой кирпичной крошкой. Что мне всегда «нравилось» в риертских властях, они не особо заботятся о комфорте местных жителей, если, конечно, те не живут в богатых районах.

Просвет на мгновение закрыла тень – катер прошел дальше. Я прекрасно знал северную Риерту, так что представлял, что случится теперь. Мы идем по протоке, сжатой с двух сторон строениями. Она параллельна Змеиному каналу, и из нее нельзя никуда свернуть до Лукового перекрестка. Но прежде, чем мы там окажемся, будет один перпендикулярный отрезок, выводящий обратно в Змеиный. Если преследователи не дураки, они встанут возле него на якорь, дождутся, когда мы окажемся в просвете, и используют пушку.

Судя по лицу старика, он тоже это знал, потому что снизил скорость, но остановиться, к сожалению, не мог – одна из лодок жандармов наседала нам на пятки.

Котелок улетел с головы Мюр, когда в него попала пуля, упал в воду. Белфоер практически лег, продолжая удерживать румпель. Девчонка выстрелила из одного револьвера, затем из другого, но без толку. Бронированный щиток на носу жандармской лодки закрывал стрелков. Мы же были как на ладони, и пока нас спасало лишь расстояние, которое неумолимо сокращалось.

Мюр распахнула длинный деревянный ящик, стоявший возле гребного колеса, схватила продолговатый предмет с пружинным кольцом. Решительно дернула за него, швырнула адскую машинку за корму, туда, откуда лился слепящий свет прожектора моторной лодки.

Ничего не случилось.

Ни через пять секунд, ни через двадцать. Эта дрянь даже не подумала взорваться.

– Черт! – выругалась девчонка.

Вновь грохнули выстрелы, и пришлось втянуть голову в ботинки. Девушка практически вслепую опустошила оба барабана и теперь стремительно, чуть дрожащими пальцами, перезаряжала, доставая патроны из кармана пальто.

Я заглянул в ящик, увидел лежащий на соломе короткий «Резерв»[52] и несколько квадратных бумажных упаковок с маркировкой оружейного завода «Эрлей». Спустя секунду карабин оказался у меня в руках.

– Эй! Не трогай!

Я сказал ей фразу, которая была крайне уместна для нынешней ситуации:

– Сейчас мы в одной лодке.

Она колебалась лишь мгновение, затем продолжила наполнять барабаны.

Первым же выстрелом я разнес им прожектор, который так слепил нас и мешал целиться. Остальные пули вогнал в бронированный щиток, не давая возможности стрелять. Пачка[53] со звоном вылетела вверх, извещая меня, что патроны закончились.

Бумагу на коробке, в которой хранились четыре новые полные пачки, я разорвал зубами, удерживая разряженный карабин на локте, подмышкой прижимая приклад. Взял одну, остальные упали под ноги. Перезарядил.

За те несколько мгновений я не успел заметить, куда делась Мюр. Но на лодке ее больше не было. С учетом скорости, на которой мы шли, она точно не могла легко сойти на берег, но и плеска я тоже не слышал. Словно девушка распахнула невидимые крылья и улетела.

– Не волнуйся за нее! – Лодочник положил дробовик рядом с собой.

Мы были не так близко знакомы, чтобы я начал за нее волноваться. Меня больше беспокоила пушка на катере, чем исчезновение девицы. У леди есть такое свойство – внезапно исчезать. Часто после недолгого общения со мной.

Канал немного расширился, и жандармы пошли на таран. Я был жутко зол на всю эту братию после «теплого» приема на станции дирижаблей.

Вторая пачка, опустев, со звоном вылетела вверх, но свое дело сделала. Никто из преследователей не ожидал такого натиска, так что они решили не наседать до поры до времени.

Темный призрак, похожий на щуку, появился справа от жандармской лодки, вильнул в сторону, ударив ее своим бортом, и та на полном ходу влетела в стену дома, встала на дыбы, как перепуганная лошадь, а люди в серой форме полетели в воду.

Мюр, неизвестно где все это время бывшая и как раздобывшая моторную гондолу, поравнялась с нами. Белфоер кинул ей веревку.

Девушка обогнала нас, пошла первой, в паре ярдов впереди, быстро начала вязать узлы, фиксируя веревкой румпель. Разбежавшись, прыгнула с кормы к нам на нос. Взмыла в воздух, полы ее приталенного пальто распахнулись, точно крылья кладбищенской птицы. Я, бросив «Резерв», поймал ее… На этом мой рыцарский поступок завершился, так как мы некуртуазно рухнули на дно лодки.

– Пусти! – сказала она, решительно избавляясь от моих рук.

Гондола без управления, несущаяся перед нами, поравнялась с перекрестком, и на ее месте тут же вырос столб воды из пушки караулившего нас катера. Белфоер сразу увеличил скорость, и мы проскочили опасное место. Спустя секунду в неспокойную воду канала ударил следующий снаряд, разминувшись с нами буквально на пяток ярдов.

Я собирался было обрадоваться, но что-то пронеслось у меня перед глазами и врезалось в нос нашей лодки. Крепкие пальцы сжали мне ребра, подняли в воздух и отправили в воду.

Я даже успел подумать, что ненавистное купание становится для меня «доброй» традицией.

Нас провели.

Понимая, что мы можем проскочить мимо катера и скрыться в Гетто, откуда нас уже не выкуришь, один из патрульных устроился на верхнем балконе. «Канарейка» накрыла посудину.

Я вынырнул возле стока, под козырьком, довольно далеко от того места, где тонула лодка. Мюр и Белфоер выжили, я увидел их на противоположной стороне канала, прячущимися за гондолами. Девушка не заметила меня среди плавающих в воде обломков, а я не стал обнаруживать себя, и они скрылись в тумане.

Проплыв ярдов двести, стараясь не стучать зубами от холода, я выбрался по каменной лесенке на набережную, слыша, как перекрикиваются жандармы, разыскивая нас. Подтянувшись на руках, перелез через церковную ограду и ушел вежливо. Не прощаясь. Жандармами за последние дни я был сыт по горло.

Глава шестая. «Кувшинка».

В пробуждающееся утро я входил с потерями.

Ботинки без шнурков не выдержали стресса прошедшей ночи и сказали мне прости-прощай, предпочитая доживать свой век на дне, в уютном иле. Я счел это форменным предательством, бегством с поля боя. С друзьями так не поступают.

Сейчас я был более сырым, чем Хервингемм после десятидневного дождя, и провел пару часов в какой-то наполненной крысами подворотне, выжимая одежду, а затем пытаясь согреться.

Я находился на востоке Верхнего. Некоторые именно его называют настоящей Риертой. Городом потерянных возможностей и утраченных мечтаний. Довольно романтично, при учете того, что здесь можно потерять не только подобную ерунду, но и куда более серьезные вещи. Жизнь, например. Куда ни шагни, кругом районы бедноты и черни, фабричных рабочих и трудяг, которых на юге столицы ни во что не ставят. Верхний славится выброшенными на свалку людьми, а также пьяницами, мерзавцами, неудачниками и суровыми бесчувственными ребятами. Последние – соль этой забытой многими земли. Верхний куда хуже Горохового Супа, но намного лучше Трущоб.

Если удача от тебя отвернулась, то последние – твоя следующая остановка. И скорее всего финальная. Дальше падать уже некуда. Я прожил здесь какое-то время и видел многое. В том числе и то, что вспоминать не хочется. Многие ругают мой родной Хервингемм за излишнюю жесткость, но, как по мне, столица Королевства – пуховая подушка по сравнению с молотом и наковальней города, в котором я сейчас нахожусь.

Светало. Заспанные люди покидали дома, отправляясь пешком и на лодках в Стальную Хватку. Утренняя смена заводов и фабрик шла вдыхать оплаченную порцию гари, горбатясь в сталелитейных, прокатных, индукционных цехах.

Еще один филиал ада, оставшийся на земле после войны, в черной пыли фабричных корпусов. Тут легко и быстро можно набить бронхи металлическим песком, среди огня и пара. На мой взгляд, уж лучше сдохнуть где-нибудь в окопе от пули, чем среди воющих, рокочущих, испускающих пламя мясорубок и костедробилок, снабжающих сталью человечество, отплевываясь кровью, текущей у тебя из горла, и кусками легкого.

Тяжелая работа. Мой папаша тянул лямку на одной из таких фабрик востока Хервингемма, а затем безбожно вливал в себя все, что могло гореть.

Чем хорош Верхний, так это тем, что никто не сует нос в твои дела. Здесь в большинстве случаев ты обладаешь невидимостью. Грубо говоря, тебя не замечают, и порой (если, конечно, не лежишь на мостовой, проткнутый в десяти местах, ожидая помощи) это довольно удобно. За время путешествия по узким, похожим на ущелье улицам, где балконы выступали над головой, точно ржавые козырьки кепок, я лишь раз встретил патруль жандармов – лодка с ними проплыла по каналу, но на меня они даже не посмотрели.

Оставалось лишь радоваться природной лени и отсутствию рвения у тех, кто при желании может доставить тебе массу проблем.

Лавка старьевщика, приютившаяся между двух домов с отсыревшими стенами, в глубине заваленного мусором и осенними листьями двора, оказалась закрыта. Но я, ничуть не обескураженный этим, упорно продолжал долбить в дверь, не обращая внимания на лай собаки из окна второго этажа.

Наконец в темном проеме маленького стекла появилось белое мясистое лицо.

– Закрыто! – Сутулый старьевщик, вооруженный палкой, смотрел мрачно. – Вижу, тебе неймется. Откроюсь через час.

– Через час я найду другую лавку.

Когда приводишь резонные аргументы, то люди склонны к ним прислушиваться. Разумеется, если это им выгодно.

– Черт с тобой. – Он посторонился, пропуская меня внутрь. – Надеюсь, ты не зря меня беспокоишь. Решил открыть купальный сезон?

Моя одежда все еще была мокрой.

– Вроде того. Нужны ботинки.

– А где твои?

– Мы расстались по обоюдному согласию.

– Шутник, значит, – констатировал тот, не спеша избавляться от палки. – Ну, куда лучше, чем нытик, который плачется, что его грабанули в переулке. Платить чем будешь?

Я достал пистолет двадцать второго калибра.

– Ограбление ради ботинок? – Не сказать, чтобы он испугался. И я его понимал. Многие лавки в северных районах города находятся под «защитой» Старухи и ее кукол. Только идиот будет грабить. Потом его обязательно найдут и выпотрошат в назидание остальным.

– Хватит пороть чушь. – Надо признаться, с утра мое настроение было не слишком хорошим, особенно без чашки чая, сдобренного внушительной порцией бренди. – Никто не собирается тебя грабить. Предлагаю обмен.

Он подумал мгновение, нехотя отложил палку в сторону:

– Идет. На твою ногу что-нибудь да найдется.

В общем-то мы остались довольны друг другом. Ботинки мне сейчас были важнее пугача – битого стекла на улицах куда больше, чем негодяев, которые позарились бы на мои пустые карманы. Еще в торге я отвоевал подтяжки для брюк, чему вполне закономерно радовался.

Старьевщик, прощаясь, оказался настолько дружелюбен, что дал мне совет:

– Вижу, ты не местный. Поостерегись. В северных районах города объявили комендантский час на ближайшую пару дней.

– Что случилось?

– Стачка в цехах Стальной Хватки. Работяги требуют нормированный рабочий день и повышение зарплаты. Дуксу это не нравится, а когда ему что-то не нравится, случаются неприятности.

Неприятности. Я жить не могу без неприятностей. Так что ими меня сегодня точно не напугать. Особенно если между ногами и землей есть подошва.

Наверху стукнула оконная рама, тут же в унисон ей захлопали голубиные крылья, и широкие птичьи тени скользнули по узкому проулку, на несколько мгновений погасив солнце. Старуха с растрепанными волосами, торчащими из-под неаккуратного чепца, вздрогнула от неожиданности и ругнулась.

Она сидела возле открытой двери, на вынесенной из квартиры маленькой скамеечке, в одной ночной рубашке, блеклой, похожей на купол, и дымила папиросой, пытаясь перещеголять паровоз. У нее были все шансы на победу – серое облако, едко пахнущее дешевой махоркой, казалось, накрывало всю округу. Бесконечные линии выстиранного белья, висевшего на растянутых по кварталу веревках, должны были отлично впитывать в себя табачную вонь. Но живущих здесь мало заботили подобные мелочи.

Для севера Верхнего запах дешевого курева, что для модниц Бурса аромат хороших духов, привезенных из Пьентона.

Кепки у меня не было, но я приложил руку к воображаемому козырьку, приветствуя даму. Ее лицо, словно вырезанное из старого дерева, даже не дрогнуло, а выцветшие от возраста глаза остались безучастны к тому, что происходило дальше чем дюйм от кончика ее папиросы.

Ну и ладно.

В редких стальных корзинах, расставленных вдоль улицы, догорал огонь. В отличие от Рынка или Холма здесь не было газовых и масляных фонарей, улицы освещались по старинке.

Мостовые, кстати говоря, тоже отсутствовали. Под ногами лежали рассохшиеся доски, но чаще всего вместо них и вовсе земля, которая весной, осенью и во время дождей летом частенько превращалась в грязь. Вываливаемый возле домов уголь для обогрева помещений добавлял ей мрачный оттенок, и эта субстанция просто ждала момента, чтобы испачкать ботинки или брюки. От лошадиных копыт и колес подвод грязь умудрялась попадать и на стены, которые штукатурили в последний раз лет восемьдесят назад. Ее никто оттуда не смывал. Работягам, вкалывающим на мануфактурах, до двух лун, как выглядят их дома, куда они возвращаются поздно вечером лишь для того, чтобы выспаться перед очередной сменой.

Я перешел через низкий ненадежный мост, сделанный из наброшенных на каменные сваи, плохо прилегающих друг к другу бревен. Прежнюю конструкцию унесло паводком, но городские власти не спешили что-то делать для тех, кто здесь живет. Люди Верхнего неприхотливы, как полагают на Холме. Могут существовать и без трат из городского бюджета.

Коммунальные дома, сонный канал, старый мост, маленькая церквушка, продуктовая лавка, складские помещения артелей и трестов, о существовании которых большинство и не знало.

Двери здесь располагались выше уровня земли. К каждой вело свое крыльцо. Трое господ крутились возле одного из них, и мое появление не прошло незамеченным.

Одному было лет двадцать, и кепка на его бритой голове больше всего походила на навозную лепешку. Второй, моего возраста, тощий, с плохо повязанным шейным платком, был похож на пропитого цыпленка. Третий, сидевший на ступенях, массивный крепыш за пятьдесят, с небритой рожей гориллы, в помятом низком цилиндре, сдвинутом на макушку.

Следует отметить, что у всей честной компании были вполне приличные (для этих мест) шерстяные костюмы-тройки. Они им шли примерно как идут ослам епископские мантии.

Молодой как бы невзначай встал у меня на пути и спросил вежливо:

– Заблудились, мистер? Этот район не слишком дружелюбен к чужакам.

– Шли бы вы домой, мистер, – посоветовал тощий, держа руки в карманах, но не приближаясь. – Вас, как видно, уже нашли неприятности. Не стоит разыскивать новые.

Мой потрепанный внешний вид вызывал жалость даже у местных акул. Такого и есть-то стыдно.

– Я их и не ищу, – миролюбиво ответил я. – Иду в «Кувшинку».

– Разворачивай. Улица сегодня закрыта.

– Я бы не стал с ним связываться. – Крепыш с крыльца решил тоже поговорить.

– Знаешь его? – Тощий все так же торчал палкой на прежнем месте.

– Друг Мосса и Сибиллы. Он как-то одним ударом свалил куклу.

– Да ну? – передернул плечами тощий. – Прямо вот сразу и куклу?

По его тону было понятно, что в это он не поверил.

– Ага.

– Надо признаться, она этого просто не ожидала, – скромно пояснил я.

– И чего ты еще жив? Старуха обычно не добра к тем, кто касается ее кукол.

– Об этом лучше спросить у нее.

Тощий еще раз передернулся, словно я предложил ему устроить завтрак рядом с гниющим трупом, но расслабился и достал картонную пачку папирос. Интерес ко мне он потерял.

– Значит, любишь бить женщин? – Юнец отступил, открывая мне дорогу.

Я посмотрел на него с печалью, точно отец на неразумного сына, кричащего, что бродящий на улице медведь-людоед – милый щеночек. Некоторые не понимают разницы между «женщинами» и «чудовищами». Хотя папаша Уолли частенько пытается нас убедить, что разницы никакой нет. Но его можно простить за это – старик столько десятков лет коптит небо и с рассудком у него не всегда нормально.

Я не стал учить парня жизни, пошел себе дальше, напоследок кивнув бугаю, и тот с ленцой взялся пальцами за край своего цилиндра.

Конец улицы – череда пустырей, заросших высокой высохшей травой; одно старое кладбище, сейчас застроенное заброшенными пакгаузами, в которые раньше баржи свозили таможенные грузы из порта; ржавый грузовой кран, устремивший стрелу в ясное небо.

Довольно унылое место, надо сказать. Особенно если знать, что совсем недалеко отсюда городской крематорий. Да и Стальная Хватка – вот она, на той стороне Бутылки, как на ладони, и кирпичные трубы заводов растут, как деревья в чащобе, сплошной стеной. Люди вешались и от более жизнеутверждающего вида.

В луже, раскинувшейся недалеко от сорняков, валялась дохлая упитанная крыса. Стоило бы пошутить, что вот она вешаться не стала и просто утопилась, но как-то особого настроения не было. «Якорь» все еще оставался в моей крови, так что порой меня «накрывало». Прямо как сейчас.

Хотелось лечь по соседству с безымянной крысой, отдавшей свою жизнь незнамо за что, и поспать часов двадцать. Она точно не будет против.

Дом, стоявший на отшибе, на выступающей в озеро косе, большой, пятиэтажный, с остроконечной крышей, маленькими окошками и водосточными трубами, которые словно жевал гигантский кот, чем-то напоминал логово ведьмы. Сухой плющ на западной стене тянулся к небу одним сплошным ковром.

Здесь было множество подсобных помещений, даже своя стоянка и хранилище лодок, псарня (меня тут же облаяли), охрана (посмотрели, но не остановили) и тьма-тьмущая деталей, о которых я, казалось, забыл за эти годы.

Вывеска предупреждала, что «Кувшинка» открыта с вечера до рассвета. Дверь, как водится в такое раннее время, была заперта. Пришлось стучать. Человек, открывший ее, оказался мне не знаком и больше напоминал сбежавшего из дурдома господина, чем привратника и вышибалу. Не могу понять: камзол прошлого века выглядел дико или, наоборот, модно и оригинально? Но напудренный парик, который почел бы за честь носить дедушка нашей славной королевы, явно был неуместен.

– Я могу помочь? – Акцент его звучал как у уроженца Республики.

– Э-э-э… – Признаться, я на секунду растерялся, увидев столь странного работника Мосса, но он счел, что я пытаюсь узнать его имя, и представился:

– Жак. Мы откроемся вечером… – Он тоже поколебался, но все же добавил: – Мистер.

Крайне любезно с его стороны, учитывая мой внешний вид.

– Я бы хотел видеть Мосса. Или Сибиллу.

Он еще раз оглядел меня, на этот раз чуть внимательнее, но, как видно, не нашел на моей потрепанной и порядком испачканной чужой кровью одежде ничего похожего на пропуск. Однако дверь захлопывать не стал.

– И как вас представить? – все же решил спросить он.

– Скажи, что мистер Шелби вернулся.

Жак жестом велел двум вышибалам, крутящимся во дворе, приглядеть за гостем и закрыл створку у меня перед носом. Надо думать, прибудь я в смокинге и на спортивном мобиле, он бы растекался передо мной елеем и уже бежал за шампанским. Вернулся привратник довольно быстро и сильно удивленный, даже его длинный нос заострился еще больше.

– Проходите, мистер Шелби. Я провожу вас.

– Не утруждай себя. Я прекрасно знаю дорогу.

Фонари и свечи не горели, зал освещался лишь проникающим сюда через четыре сборных окна утренним светом. Тусклым и умирающим. Столы закрыты чехлами, стулья сдвинуты к дальней стене. Сцена пустовала, атласные диваны с украшенными кисточками подушками выглядели точно необитаемые острова.

За барной стойкой, оббитой медью, стояла женщина лет шестидесяти, и, как всегда, помада на ее губах казалась очень яркой даже для того, кто продолжал видеть мир в черно-белых тонах.

Худая и поджарая, с волосами, собранными в пучок, в простом платье со светлым кружевным воротником, Сибилла походила на строгую смотрительницу пансиона, а не на управляющую заведением, где процветали игры, ставки и плотские утехи.

– Ну надо же, какое явление, – сказала она. – Я думала, черти уже давно пляшут на твоих костях.

– Пока нет, но несколько раз они предпринимали такую попытку. Здравствуй, Сибилла. Как поживает Честер?

– Уже никак. Последняя эпидемия кровавой капели забрала его.

– Мне жаль.

Мое сочувствие ей было нужно, как приговоренному к казни топор и плаха.

– Пришли мне открытку.

Она все еще была зла на меня за то, что я уехал из Риерты и не попрощался с ней. Моей же целью было, чтобы Старуха не стала портить им жизнь, чего, собственно говоря, я и добился. Останься я в городе, Сибилла первая бы бросилась меня укрывать и пошла наперекор воли той, кто незримо правит в бедных районах.

– Вид у тебя жалкий, Итан. Ты добирался до нас вплавь от самого Хервингемма?

Я рассмеялся, хотя ее лицо, немного похожее на сморщенное яблоко, оставалось суровым.

– Лучшая шутка за последние дни, Сибилла.

– Представляю, насколько чудовищными были остальные, раз эта вызывает у тебя веселье.

Она достала из-под стойки два стакана, взяла стоявшую за спиной бутылку виски. Плеснула опытной рукой на два пальца темного, точно крепкий чай, напитка.

Этикетку я видел. «Гивран Кларет Финиш Айла». Двадцать фунтов за бутылку. Судя по тому, что там была где-то половина, а на пробке остались отпечатки зубов, именно ее мы открыли много лет назад, в не самый приятный для этого день.

– Вчера был день рождения Арви, – сухо сказала она. – Так что ты почти вовремя.

Арви – сын Сибиллы и Честера. В Компьерском лесу хреново было не только солдатам Королевства, но и подразделениям из Риерты. В какой-то момент командование стало утрачено, все перемешалось, и многие сражались лишь за себя, обороняя пень, ручей, холм или сторожку лесника.

Нас с крошкой «Матильдой» накрыла артиллерия искиров, пути оказались разрушены, и мы угодили в переплет. Адский коридор, так называли это место. Снаряды летали над нами туда и обратно, пока не кончились у обеих сторон. Мертвецов было море, и к началу морозов трупы лежали кучами перед пулеметными гнездами. Замерзшие ледышки были чьими-то руками, ногами или лицами.

Снежный ад во всей своей недружелюбной красе. Война превратилась в конвейер, встала на поток и поставляла мертвецов ежечасно.

И мы – в центре этой страшной фабрики. Точка триста тридцать три на карте. «Матильда» стала ее сердцем и нашим оплотом. Рядом с которым собирались уцелевшие бойцы из совершенно разных отрядов и стран.

Два двухдюймовых орудия и четырнадцать пулеметов толстухи славно послужили нам в то время и позволили выжить. Среди тех, кто сражался вместе с нами, нашлись ребята и из Риерты. В том числе Арви.

Он был славным парнем, но после победы прожил меньше года. Я сам срезал петлю с его шеи. Все к тому шло. Замерзший лес снился ему каждую ночь, и мертвые не давали покоя. Все время кричали и плакали. Их вопли не заглушал даже лед, покрывающий их тела толстой коркой. Ни лед, ни алкоголь, который Арви вливал с себя с самого утра и до позднего вечера.

Стакан был холодным, а виски точно огонь. Он упал в мой пустой желудок, и удовольствия от этого я не испытал. Но порой следует пить. Хотя бы для успокоения души тех, кто еще жив, когда их ребенок мертв.

– Ты привел моего мальчика с войны, Итан. Но война пришла вместе с ним. И убила его. – Она словно знала, о чем я думаю, ставя пустой стакан на стойку. – Допивай свой виски. Не пропадать же ему. Тебе нужно убежище?

– Да.

– Расскажешь, в чем соль?

– Позже. Мне бы поспать. – Второй глоток дался легче первого, и огненный водопад, льющийся по пищеводу, был даже приятен. – И поесть. Сперва поесть. Потом спать.

Соображал я не скажу что быстро. Сибилла из тех женщин, которые понимают, что порой лишние вопросы и выяснения только усложняют жизнь окружающим. Поэтому она ушла.

Через несколько минут вместо нее появилась невысокая девушка в строгом платье. Я сперва напрягся, видя ее разрез глаз, но затем понял, что передо мной не искирка, а мандаринка. У этого народа более круглые лица, глаза крупнее, и женщины по традиции подводят их вверх. Нос плоский, и волосы незамужние зачесывают назад, предпочитая «конские хвосты» и сложные прически, открывающие лоб, а не как искирки – челки.

Она протянула сложенный несколько раз халат.

– Мистер Шелби, госпожа Тэйл просила вас переодеться. Сейчас.

Я не возражал. Не думаю, что шокирую присутствующую здесь даму своей наготой. Благо подобное она видит на работе едва ли не каждый вечер.

Халат оказался теплым, а что самое главное – сухим. Но, пожалуй, я не буду смотреть в зеркало. Ребята с моей улицы в Хервингемме ржали бы без перерыва на обед, застав меня в подобном бархатном наряде, больше подходящем скучающему джентльмену, просыпающемуся после полудня, чем человеку моего полета.

– Распорядиться, чтобы постирали вашу одежду, мистер Шелби? – Ее голос походил на милое щебетание маленькой птички.

– Лучше выбрось ее. Или отдай бездомным.

Она тихо скрылась, я же снял чехол с ближайшего стола, бросил на диван, сел, чувствуя, как кружится голова от усталости.

Сибилла вернулась с глубокой миской, доверху наполненной устричной похлебкой. Нет ничего вкуснее в Риерте. Мясо устриц, чуть морской воды, чеснок, лук, сливки, полстакана самого дешевого белого вина и мелко покрошенный черный хлеб.

Я едва не урчал, пока работал ложкой. Глянул украдкой на управляющую «Кувшинкой». Небось сама готовила. Она это очень любила.

– Мосс здесь?

– Нет. – Она с неохотой отвела от меня взгляд. – Уехал по делам в Ветродуй, но теперь вряд ли вернется до темноты. Все мосты под контролем армии. Проход судов по каналам от Светляков и ниже запрещен. На улицах неспокойно.

– Поэтому ребята Мосса крутятся на Подорожнике, встречая гостей?

– Тебя кто-то видел? – быстро спросила Сибилла.

– Молодой, тощий и крепыш. Это проблема?

Пожатие плечами:

– Как посмотреть. К вечеру жди гостей от Старухи.

Я действительно идиот. А «Якорь» не дает мозгу не только пользоваться ингениумом, но и здраво соображать.

– Мне надо уходить.

Мать моего сослуживца вздохнула:

– Итан, ты все такой же дурак, как и прежде. Если бы она хотела, ты был бы мертв еще десять лет назад. Мог бы и не убегать в Хервингемм.

– Я ударил куклу.

– Почему?

– Она сходила с ума. Ее должен был кто-то остановить.

– Вот и ответ. Ингениум разрушил ее мозг. Ты, остановив ее, избавил Старуху от проблем с властями. Плакальщик прикончил куклу тем же днем, и она, по счастью, не могла сопротивляться после твоего удара. Так что к тебе нет никаких вопросов. Ты оказал ей услугу, хотя и не знал об этом. Я бы написала тебе, но ты не оставил никому из нас своего адреса.

Могла бы и не говорить. Я и так порой чувствовал себя свиньей. Оправдывало меня лишь то, что я просто боялся, что мои неприятности перепрыгнут на них.

– И все же люди Старухи могут нагрянуть?

– Это все еще ее улицы. Кто знает, что она думает. Но прятаться тебе уже точно поздно. Добавки?

– Нет. Спасибо. Изумительно вкусно. – Я отодвинул опустевшую миску.

– Чой. Проводи моего гостя.

Вновь неслышно появилась маленькая мандаринка, поманила меня за собой. Мы поднялись на третий этаж, и девушка распахнула самую первую дверь, пропуская в комнату. Просторную, светлую, с небольшой печкой в углу, нагретой так, что, несмотря на осень, здесь было очень тепло.

– Мне остаться, мистер Шелби?

Я улыбнулся ей, чтобы смягчить отказ:

– Не сейчас.

Чой стала задергивать шторы, а я заснул прежде, чем она ушла, стоило моей голове лишь коснуться подушки.

Мне не снится кошмаров. Тех, что затронули многих после Великой войны. Я не слышу свиста пуль и взрыва снарядов. Не вижу оторванных конечностей вперемешку с землей, перекопанной артиллерией. Разрушенных городов, заваленных битым кирпичом, и обгорелых стволов деревьев без ветвей. Нет там и резких приказов искиров, криков пехоты, поднимающейся в атаку, свиста искривленного меча, скрежета штыка по ребрам, стонов раненых. Запаха пороха, березового дегтя, касторового масла, горячего обеда и разлагающихся трупов.

Мой сон – моя тьма. Он мертв. Безупречен в своей пустоте, как никем пока еще не обнаруженная пещера. И лишь в те дни, когда «Якорь» медленно и неохотно покидает мою кровь, я вижу пламя.

Маленькое и робкое, танцующее на огарке стеариновой свечи. Оно обещает мне, что скоро вернется, вновь сольется со мной, превратив нас в единое целое. И конечно же умалчивает о том, что следом за ним опять придет тень, которую я не желаю видеть.

В комнате тоже жило пламя – в масляной лампе с высоким прозрачным плафоном.

– Оранжевое, – произнес я.

Отлично. Старина Итан начал различать цвета и пока еще их не путал. «Якорь» почти ушел из организма.

Я выглянул в окно, обе луны соревновались в скорости с облаками. По всему выходило, что спать мне выпало часов двенадцать. Я повернул бронзовую ручку лампы, добавляя света. Где-то во мне есть точно такая же ручка, и дьявол порой выкручивает ее на максимум, превращая меня в демона. Хотя кому я вру и зачем? Никакого дьявола нет. Мы сами умеем творить зло, без всякого наущения сверхъестественных сил.

За стеной тем временем довольно театрально стонала женщина. «Кувшинка» жила по своим законам и принимала посетителей.

Вода в тазу, возле зеркала, уже остыла, но я с удовольствием умылся. Провел рукой по щекам. С бритвой я не встречался со дня отлета из Хервингемма. Но с этим пока еще можно повременить.

Некто заботливый приготовил мне коробку зубного порошка, щетку со свиной, жесткой щетиной и кусок светло-коричневого мыла, благоухающего незабудками. В шкафу висел шерстяной костюм-тройка, свежая рубашка, новые ботинки, подтяжки и даже галстук-бабочка. Итан Шелби при таком наряде должен выглядеть как вполне приличный человек.

В коридоре целовалась парочка. Клиент, какой-то работяга, с крепкими, натруженными руками, сейчас мнущими кружева юбок, взглянул на меня не слишком приветливо. Ну, тут уж он сам виноват, раз не успел добраться до комнаты и ему приспичило оценить женщину в людном месте.

Чем ниже я спускался, тем громче становилась музыка. В «Кувшинке» не было своего оркестра. Заведение здесь не настолько шикарное, как в Бурсе или Земле Славных. Там они могут позволить себе и электрический свет в бессчетном количестве самых ярких ламп накаливания, и оркестр, играющий квикстеп, фокстрот и даже новомодный рэгтайм, завезенный на континент из Конфедерации Отцов Основателей. Здесь же крутил пластинки патефон, и публика слушала иную музыку. Им больше по нраву заунывные песни о бедах, печали и любви. Вроде «Сухой корочки», «Полюбил жену соседа» или «Горе преступника». Впрочем, порой никто не был против и «Как вспыхнут огоньки» или «Милашки Долли». Но для этого следовало хорошенько набраться.

Сибиллу я не увидел, прошел через полупустой зал до соседней лестницы, ведущей в другую часть здания. Ту, куда люди приходили не для встреч с женщинами, а ради ставок и азартных игр. Внизу, в подвале, если не было паводков, проводили собачьи и кулачные бои. Чуть выше играли в карты. Еще выше – в бильярд.

Охранники на входе, которых, как видно, предупредили, пропустили меня без вопросов.

О том, что Артур вернулся, мне сказал запах. Весь второй этаж благоухал яблочным табаком. Владелец «Кувшинки» еще до войны перенял привычки алавитов курить по вечерам кальян. Он ни дня не мог прожить без своей трубки и булькающего стеклянного горшка, продымив весь кабинет.

Мосс, закинув ноги на низкий стол, развалился на протертом кожаном диване. За те годы, что мы не виделись, приятель набрал по меньшей мере два стоуна и покруглел везде, где только это было возможно. Волосы на голове стали редкими, а глаза поблекли. Вот уж к кому время оказалось неумолимо. Даже жестоко.

Заметив меня, он оживился, громко хлопнул в ладоши:

– Ганнери! Черт побери! Я уже заждался!

Он поднялся, отчего стал виден торчащий из-под жилета живот.

– Тебя просто не узнать, капрал. Праздная жизнь?

Мосс хохотнул, постучал по брюху:

– Это мои беды и страдания. Прячу их от мира, дабы спасти все человечество.

Мы пожали друг другу руки, и он, махнув на диван, сказал:

– Садись. Я слышал о твоих делах в Хервингемме от общих знакомых. Коппер! Я хохотал до слез, когда узнал. Ржал так, что шампанское из носа потекло. Кто бы мог подумать, что парень, страховавший меня в лихие времена, сменит дорожку!

– Полиция в прошлом. А помощь… после войны за мной оставался долг, Мосс. Так что я задержался в Риерте и помог вам с Арви наладить дело. И, смотрю, «Кувшинка» с тех пор крепко стоит на ногах.

– Крепко стоишь на ногах, только пока платишь Старухе и жандармам. Все это видимость, Итан. Благополучие упадка. Так что добро пожаловать в город стальных сердец и холодных слез.

– Да ты поэт. Стальные сердца проржавели, еще когда я жил под твоей крышей и работал на тебя. А что до слез… Риерта редко плачет.

Он посмотрел на меня неожиданно серьезно:

– Поверь, ганнери. За последние годы слез тут пролилось еще на одно озеро Матрэ. С одной стороны давят богатые, с другой – закипают бедные. Каждый месяц выявляют десятки случаев трансформаций. В основном в Трущобах и в Верхнем, но весной был один даже из Земли Славных. Все, что пишут ваши газеты – а я порой читаю «Хервингеммский источник» и «Зеркала», – ложь. Контаги появляются точно грибы после хорошего дождичка, и технология переработки мотории все так же остается опасной для людей. И для моего города. А носители ингениума? Думаешь, они только на службе у государства или работают на Старуху? Черта с два. Их гораздо больше, чем мы с тобой можем представить. Просто некоторые умирают почти сразу после проявления способностей. А кто-то умело скрывает их или бежит из города. Куда-нибудь в Конфедерацию или на Малую Плеяду. Подальше от наших властей и бандитов. Да и эпидемия кровавой капели стольких выкосила. Раньше по воскресеньям здесь было не протолкнуться от желающих, а теперь… крематорий получил много моих клиентов. Впрочем, чего я разнылся на ночь глядя? Рассказывай, в какие неприятности ты влип и чем я смогу помочь?

– Неприятности?

Он фыркнул:

– Не держи меня за дурака, ганнери. Ни с того ни с сего на голову люди не сваливаются. Да еще в том состоянии, как тебя описала Сибилла.

Мосс внезапно прищурился, пошарил толстой рукой по столу, не отрывая от меня взгляда, сунул мундштук в рот. В кальяне заунывно забулькало, словно рядом было какое-то болото, и мы оказались в облаке ароматного дыма.

– Скажи-ка, Итан. Прошлой ночью штурмом взяли Гнездо. Ты, случайно, к этим событиям не имеешь отношения?

С интуицией и догадками у него всегда было хорошо. Мосс как кусок окровавленного мяса, который бросили в бассейн голодным акулам. Самое забавное, что его так и не смогли сожрать.

– Мне кажется, лучше тебе ничего не знать. Не стоит взваливать на себя чужие проблемы.

– Твой ответ все равно что «да», которое ты прокричал на Дворцовой площади через усилитель звука. Дьявол меня поймай, ганнери! Что вообще тебя связывает с повстанцами?!

Я умею слышать нюансы. Не «террористы» и даже не «революционеры». «Повстанцы».

– Ты внезапно стал противником власти?

– Я оговорился, – степенно произнес Мосс, откидываясь на спинку дивана. – Обычно со мной такого не случается.

– И все же…

Он выпустил кольцо дыма, и то повисло между нами, все больше увеличиваясь в диаметре.

– С новым дуксом стало сильно хуже. Диктатура, коррупция. Верхушка жирует, бедняки вкалывают и дохнут. Все недовольства жестоко подавляются, кругом тайная полиция. Жандармы. Гвардия. Плакальщики. Народ терпел много лет, но в итоге котел закипел, и вспыхнуло восстание в рабочих районах. На руку правительству сыграло то, что началась эпидемия кровавой капели. Костоломная вещь, скажу я тебе. Сам переболел, а старина Честер так и не выкарабкался. Сибилле теперь вдвойне тяжелее. Потерять и сына и мужа. Впрочем, мы о неудачном восстании. Знаешь, ганнери, на войне все было довольно просто. Здесь мы, там, за кустами, узкоглазые. Убей и выживи. В мирной жизни богатеи воюют с собственным народом. А дукс делает все, чтобы его «любили».

– Революции создают правители и те поступки, которые они совершают.

– Я стараюсь быть в стороне. И не одобряю тех, кто взрывает бомбы на бульварах. Но мой бизнес требует стабильности. Людям не нужны доступные красотки и развлечения, когда в государстве творится такое.

В этот момент в комнату вошла Чой в алом, расшитом черными драконами национальном мандаринском костюме. Ее смоляные волосы были собраны в аккуратный пучок, заколотый костяным гребнем, а в руках она держала серебряный поднос, на котором стоял кофейник и тарелка с горой горячих тостов.

– Что-нибудь еще нужно, мистер Мосс?

– Пока нет.

Она ушла, плотно закрыв за собой дверь, и я произнес:

– То есть ты помогаешь им?

Он покривил рот:

– Нет. Я делец. Я зарабатываю, обеспечивая удовольствиями всех, кто готов за это платить. Отстегиваю ребятам Старухи и не привлекаю внимания властей. Знаешь ведь правило: если в бизнес влезает политика, то все становится очень плохо. Ни мне, ни Сибилле, ни «Кувшинке» подобного не надо. Но среди моих знакомых есть недовольные. И если им понадобится укрытие… Не здесь, конечно.

– Этого достаточно для того, чтобы у тебя возникли неприятности.

Мосс пожал плечами:

– Вечно никто не живет.

– И каковы шансы у революции?

– Если положить руку на сердце, то никаких. Повстанцы разрозненны. У них нет единого руководства. Да что там! Единства тоже нет! Все ищут своей выгоды и считают правильными лишь собственные цели.

– Разве их цель не сменить власть?

– Ну да, – как-то блекло ответил он. – Только одни желают свободы, не представляя, как ею распоряжаться. Другие – уничтожить всех благородных и передать бразды правления рабочим комитетам. Это конечно же сразу спасет Риерту. Третьи хотят захватить производство мотории и использовать ее для мировой революции. Четвертые требуют уничтожить шахты добычи, а пятые – оставить дукса у власти, но чтобы он поделил доходы от продажи топлива между всеми гражданами. И так далее и тому подобное. Большую часть времени они сражаются не с дуксом, а друг с другом. Среди повстанцев то же социальное неравенство, что и везде. Там кого только нет. Начиная с рабочих, студентов и нищих художников и заканчивая богатеями, недовольными Мергеном. Ах да! Забыл о бандитах. Среди тех, кто желает изменений, есть и последние, и вот этих я бы к власти не подпустил ни за какие цинтуры.

– Революции всегда совершают бандиты, хотя придумывают романтики и глупцы. – Я налил себе кофе, вспоминая плакат в здании таможни. – А этот Хлест, за которого предлагают гору денег? Кто он?

– Легенда. Герой-мститель. Сказка. Выбери любой вариант и не ошибешься.

– Сказка? Его не существует?

– Отчего же. Существует. Но никто не знает, кто он и как выглядит. Хлест заражал идеями этот город. Говорил о том, что у власти тиран и Риерта заслуживает лучшего. Мы процветаем… – Мой знакомый поправил сам себя: – Они процветают благодаря мотории, но с ней связано очень много бед и слез. И страха. Хлест хотел покончить со всем этим, спасти Риерту.

– Каким образом? Запретить моторию? – Я увидел, что он кивает. – Глупость. Все равно что заталкивать вылетевший из пушки снаряд обратно.

– Конечно, глупость. И он это понимал, уверяю тебя. Но его лозунг был популярен, так как большинство жителей боятся, что кто-то из их близких, если не они сами, в один не самый прекрасный день станут контаги. Может, в душе многие из нас чудовища, но никто не хочет становиться монстром в глазах остальных. Группа Хлеста совершила несколько дерзких акций и убийств, но в итоге сама попала в переплет. Год назад их крепко потрепали в Ветродуе. Уличные бои продолжались почти трое суток. Последних уцелевших добивали плакальщики.

– Значит, Хлест мертв?

Мосс развел руками:

– Никто не знает. Говорят, некоторым из его команды удалось вырваться из облавы. Может, и так. Но послания от него то и дело появляются на улицах. Листовки, плакаты, призывы к борьбе. Мне кажется, он тот человек, кто мог бы объединить всех недовольных, но просто не успел. Впрочем, давай не будем об этой темной стороне Риерты. Сейчас меня больше интересуешь ты, а не Хлест. У тебя неприятности, это я уже понял. Предлагаю переждать у меня недельку-две. Пока все не уляжется. Затем вывезу тебя из города. Я знаю надежных людей, перебросят тебя на лодке к горам, а затем проведут в Княжество Йевен.

– Кто сказал, что я собираюсь бежать?

Теперь Мосс стал похож на сердитого филина. На сердитого толстого филина, если уж быть совсем честным.

– Не глупи, ганнери.

– В Риерте живет больше миллиона. Гнездо взорвали, камера, в которой я сидел, превратилась в груду камней. Будь я внутри, от меня не осталось бы и мокрого места. Никто не станет искать. В ближайшие недели уж точно…

– В твоих делах замешаны искиры?

И снова он догадался. Артур знает меня как облупленного. Я промолчал, и тот вздохнул сокрушенно:

– Ты вроде не дурак и осознаешь риски. Но из-за них вечно суешь голову в петлю. – Он весь дышал неодобрением. – Война закончилась, Итан, а ты до сих пор их ненавидишь.

– А ты нет? – Я спросил чуть резче, чем хотел.

– Возможно, мне одному из немногих удалось оставить войну в прошлом, ганнери, – со странной печалью произнес Мосс.

– Я рад, – ничуть не покривив душой, сказал я. – Но у меня все иначе. И тебе это не изменить.

– Что же. Значит, не буду. – Он достаточно хорошо знал Итана Шелби, чтобы настаивать. – Тогда просто оставайся. Что-нибудь придумаем.

– Спасибо за предложение, но не стоит мне рисковать тобой и Сибиллой.

Мосс цокнул языком:

– Старые грешники отбрасывают слишком длинные тени, а?

– Верно. И я не хочу, чтобы те накрыли «Кувшинку» и причинили неприятности. Мне, если честно, вообще не следовало сюда приходить и вовлекать вас в мои дела. Но я сначала сделал, а только потом подумал о последствиях. Неизвестно, как повернется дело и кто сядет мне на хвост. Лучше вам оставаться в неведении.

Мой бывший капрал всегда отличался разумной осторожностью, так что и на этот раз не спорил.

– Но хоть чем-то я могу помочь?

– Нужны деньги и документы.

– Не вопрос. Что-то еще?

– Хенстридж. Ученый из Риерты. Слышал о нем?

Мосс с раздражением посмотрел на погасший кокосовый уголек, с сожалением отложил кальянный мундштук:

– А должен? С учетом того, что я читать научился в шестнадцать, умники из Академии не те люди, кто близок к моим интересам.

– Раньше работал с Брайсом.

Мосс цокнул языком:

– Большой человек. Богач, аристократ, приближенный Мергена. Он глава Комитета продвижения технологий[54], совладелец «Мотории Риерты»[55] и тот, кто придумал концепцию «Город без контаги».

Я присвистнул. Известный проект по очищению столицы от опасных мутантов. Любой заболевший (а также тот, кого подозревали в заражении) изолировался от общества, порой насильно.

– Многие семьи пострадали из-за этой доктрины, Итан. В какой-то момент чудовища начали появляться так часто, что карантинные команды гребли всех подряд, в том числе и непричастных. Из Старой Академии так никто и не вернулся. Если Брайс что-то и знает о твоем Хенстридже, то вряд ли он будет расположен разговаривать с тобой. Люди с Холма редко снисходят до простых смертных.

– Понял тебя. Кто из наших в городе?

– Ты давно тут не появлялся, ганнери. Отряд поредел. Крен связался с повстанцами, попал к жандармам, разжалован, лишен всех наград и расстрелян по решению Военного Трибунала Государства. Андерсон умер недавно от кровавой капели. Я помогаю его семье. Хант спился, не знаю, жив ли он сейчас. Не слышал о нем пару лет. Льюс сильно покалечился на заводе, потом вроде уехал куда-то на север. Про Скотта ничего не слышал. Грин работал у меня после того, как ты отбыл, а затем вместе с женой умотал в Конфедерацию Отцов Основателей в поисках лучшей жизни. Такер стал жандармом, погиб примерно в то же время, когда и Крен, в какой-то глупой кабацкой драке.

Если на войне ты обманул смерть, то всегда следует помнить, что это лишь временное явление.

– А Вороненок?

– Ты же знаешь его. Дважды не спит на одном и том же месте. В последний раз его видели мои знакомые на кладбище кораблей. Я не ищу с ним встречи, мы друг друга не переносим. У краснокожего всегда мозги были набекрень.

– Он все еще связывает перышки?

– Да. Поэтому им интересовалась тайная полиция, и он предпочел исчезнуть. Я слышал от общих знакомых, что Вороненок несколько раз помогал людям Старухи.

Я вспомнил слова Хенстриджа о том, что магии не существует. Есть лишь законы мироздания. Интересно, что бы сказал старикан, если бы увидел работу Вороненка, человека, в котором нет ни капли ингениума? Его птичьи перышки не раз спасали нам жизнь в Компьерском лесу.

– Мне могут понадобиться его таланты.

– Если только сам разыщешь. Как я уже говорил – мы не ладим.

– Что насчет Кроуфорда?

– Он приходит раз в месяц, упивается джином вусмерть и начинает перечислять всех искиров, которых ему довелось прирезать. С головой временами у него все крайне плачевно. Но пока еще никто не додумался отправить его в сумасшедший дом. Живет там же, где и прежде. Ты легко его найдешь.

Зазвонил телефон, и Мосс снял слуховую воронку. Послушал несколько секунд, сказал мне:

– Извини, ганнери. Неотложные дела. Сможем продолжить позже?

В коридоре меня ждала Чой. И на этот раз я не стал отказываться от ее предложения.

Глава седьмая. Капитан.

Пришлось задержаться в «Кувшинке» на несколько дней, пока Мосс добывал для меня нужные бумаги. Большую часть времени я проводил с Сибиллой. Матери моего однополчанина хотелось прошлого, и я исполнял ее желание, потому что видел – за заботами о существовании «большого дома» скрывалось море одиночества. Я при всем желании не мог заменить ей погибшего Арви, но зато мог рассказывать о нем, давать ей хотя бы мимолетное счастье от осознания того, каким он был. Многое я придумал, и моя совесть была чиста. Матери, потерявшей сына, не важно, слышит она правду о нем или выдумку, если это хоть как-то усыпляет боль ее сердца.

Вечерами компанию мне составлял Мосс. Мы пили джин, и запах яблочного табака пропитывал наши волосы и одежду. Чой занимала мое время на всю оставшуюся часть ночи, уходя уже под утро, когда бледный рассвет тонкой нитью проникал сквозь плохо пригнанные друг к другу ставни.

Я был рад вынужденной паузе в «Кувшинке». За эти дни появились вкус и цвет, которые, как и случалось прежде, довольно быстро поменялись друг с другом местами, вновь возвращая чувство стабильности моего странного, безумного мира.

Где-то в глубине моей души теплились угли пламени, пока еще робкого и слабого. До того дня, как оно вновь начнет течь по сосудам, а на краю зрения появится тень, оставалось еще несколько недель. Разумеется, если мне не придется использовать ингениум. Но подобного я избегал всеми возможными способами. Я собирался сойти с ума как можно позже.

Сибилла не хотела меня отпускать, но понимала, что так лучше для всех. Прощалась с улыбкой, хотя я видел в ее глазах сожаление, но она была из той породы женщин, которые редко показывают свои слабости даже тем, кого считают семьей и подпускают ближе, чем должны.

Мосс так и не смог ничего узнать о Хенстридже, но зато ссудил мне денег, поделился кое-чем из своего арсенала, одел, обул и, самое главное, сделал документы – немного потертые бумаги, с чуть выцветшей печатью, выданные Комитетом по гражданству и социальному развитию. У капрала везде были свои люди.

Я стал полноправным гражданином Риерты. Имя менять не стал, на этой ерунде прокалывались и более внимательные люди, чем я. Так что превратился в Итана Хеллмонка, и мне оставалось возносить несуществующие молитвы бюрократам и системе, которые не используют на документах ни фотографий, ни новомодных защищенных бланков, уже повсеместно распространенных в Королевстве. В Риерте все работало по старинке – следовало всего лишь украсть нужные образцы и подделать печати.

День был пасмурным, со стороны моря ползли облака, вот-вот грозящие разродиться холодным дождем. Надвинув кепку пониже на глаза, я шел по грязным улицам к Пушечному каналу, планируя сесть на речной трамвай и найти себе подходящий угол где-нибудь в Гороховом Супе или Светляках.

Я потерял немного времени, задержавшись в маленькой цирюльне на набережной Змеиного канала. У нее было запыленное стекло, единственное кресло и старое растресканное зеркало. Помещение наполнял тяжелый запах дешевого одеколона.

Как я уже говорил Моссу, после взрыва в Гнезде чужака скорее всего сочли мертвым, но даже если нет и кто-то меня разыскивает, я не собирался становиться чуть более неприметным и перекрашивать волосы.

Рыжий в Риерте не приговор. В нашей бывшей колонии достаточно выходцев из Королевства, а у нас таких, как я, – каждый десятый. Так что я избавился от щетины да выбрил большую часть волос на висках и затылке, как делали многие риертцы из простого люда, – чтобы меньше бросаться в глаза. Мой акцент и речь, разумеется, никуда не делись, но и иностранцы, получившие (или купившие) гражданство, здесь тоже не являлись чем-то удивительным.

Верхний я покинул через мост, переброшенный над Змеиным каналом. Двадцать восемь ступеней вверх и столько же вниз. Начал накрапывать мелкий дождь, и я поднял воротник пиджака, продвигаясь по улицам Горохового Супа и стараясь держаться под карнизами и низкими балконами.

Тут все было чуть приличнее, чем на противоположном берегу. Дома выглядели аккуратнее, а улицы с появившимися постовыми и фонарями – шире. Хотя в северных районах сохранялось военное положение, на каналах открыли судоходство. Однако напряжение висело над кварталами. Ходили патрули. Жандармские посты, установленные на главных перекрестках и возле мостов, в любой миг были готовы перерезать сообщение между островами, если начнутся беспорядки. Больше всего эти укрепления напоминали странную голубятню – сшитую из листов бронированной стали коробку с бойницами, посаженную на мощную опору, вокруг которой вилась серпантинная лестница. На крышах виднелись прожекторы и раструбы громкоговорителей, а из бойниц торчали стволы пулеметов.

Я как раз проходил мимо одного такого. На его вершине живого места не было от чаек, которые основательно изгадили поверхность, наплевав на авторитет власти. Казалось, что они специально прилетают сюда со всего света, чтобы оставить метку вкуса сахара. Мыть сторожевой пункт никто не спешил, при таком количестве птиц в городе занятие столь же бесполезное, как лечить контаги, чтобы превратить обратно в человека.

На стенах висели плакаты с изображением преступников, находящихся в розыске, предупреждением о соблюдении комендантского часа, требованиями оказывать помощь представителям власти. Кто-то, не согласный с таким порядком вещей, написал на одном из заборов с ошибками и грубо о том, что следует сделать со всеми солдатами дукса. Буквы пытались стереть, но их все равно было видно, и теперь несколько работников в комбинезонах перекрашивали кое-как сколоченные доски с колючей проволокой, натянутой поверху, краской вкуса горелого леса.

Навстречу мне, по центру мостовой, на прекрасном скакуне соловой масти ехала босая женщина. В седле она сидела по-мужски, но чуть сутулясь, а ее широкие темные штаны, похожие на юбку, походили на крылья ворона. Плащ был сахарным, с кислыми лимонными вставками на рукавах и капюшоне, сейчас накинутом на голову. Лицо разглядеть не представлялось возможным – его скрывала плотная вуаль.

Создавалось впечатление, что прохожие ее просто не замечают. Что она из другого мира, призрак, плывущий по улице и не тревожащий эту действительность. Словно только я один вижу ее.

Но видели ее все, вот только у жителей Риерты есть уникальная способность не замечать некоторые вещи, особенно если те могут привести к неприятностям. Да что там говорить, даже жандарм внезапно стал смотреть в противоположную сторону.

Сейчас можно кричать «караул!», бить поварешкой в кастрюлю или, к примеру, рисовать на стене дукса в непристойном виде – никто и ухом не поведет.

Собственно говоря, я ждал встречи. Несмотря на все, что говорили Мосс и Сибилла. Слухи летают быстро и попадают в нужные уши.

Я знал, что кукла смотрит на меня, и едва заметно кивнул, показывая, что не идиот и понимаю, ради кого она здесь. Та развернула коня, предлагая мне следовать за ней.

Я так и сделал.

Довольно глупо было бы возражать. А уж тем более вступать с ней в конфронтацию. Следовало поставить точку в старом деле. К тому же если у Старухи были ко мне претензии, то я бы уже неделю как кормил пресноводных крабов.

Я шел рядом со стременем, чувствуя тяжелый, неприятный лошадиный запах, и меня тоже словно накрыли маскировочным плащом плакальщика. Итан Шелби на время просто «исчез» из поля зрения прохожих.

С улицы мы свернули в переулок, затем в проходной двор, в котором затихла игравшая в мяч детвора, а после двинулись чередой закрытых галерей, протянувшихся над мягко плещущейся водой. И вышли к узкому каналу, где нас ждала паровая лодка вкуса застарелой грязи. На ней скучали трое ребят в распахнутых полупальто, надетых на выцветшие тельняшки, и в мятых котелках.

Тот, что помладше, чуть суетясь, щелчком отправил недокуренную папиросу в канал, подобострастно сняв головной убор, и взял животное куклы под уздцы, дожидаясь, пока та спешится.

Когда она оказалась на земле, я увидел, что женщина не так уж и высока. Кукла встала на цыпочки, вуаль приблизилась к моему лицу так, что мне стоило труда не отшатнуться. Я услышал призрак тихого смешка, и вот она уже спешит к посудине, развернувшись на голых пятках.

Моя сопровождающая села рядом с выступающим из палубы, излучающим жар кожухом парового котла. Чуть склонила голову, давая неслышный приказ. Помощник, оставшийся на берегу, отвязал швартовы, толкнул ногой борт. Мы сразу же взяли курс и через квартал вплыли в туннель.

Когда город в последний раз перестраивали, лет восемьдесят назад, часть каналов спрятали под землю. Не скажу, что это было правильным решением. Тут вечно царил мрак, мерзко пахло застарелой сыростью, тиной и угольным дымом, который частенько висел под низким потолком из-за отвратительной вентиляции.

Единственным источником света во время пути служил носовой фонарь.

Ползли мы со скоростью улитки, то и дело с трудом расходясь с весельными лодками и тихоходными длинными баржами с такой осадкой, что любая волна должна была перепрыгнуть через их борт и отправить груженые неповоротливые колоды на дно. Самыми проворными здесь были узкие щукообразные одиннадцатиярдовые гондолы. Они, несмотря на единственное весло, носились прямо перед носами тяжелых лодок, благодаря мастерству гондольеров избегая столкновений.

Один из них едва разминулся с нами, заорал, выпрямляясь во весь рост, но уже на втором ругательстве скис и постарался уплыть как можно быстрее. Все было прекрасно понятно – он увидел куклу, а о них порой ходило много страшилок. Никто не хочет привлекать к себе внимание черта, пока тот спит в табакерке.

Я прожил в Риерте почти два года, неплохо разбирался в ее улицах, но то, что скрывалось под ними, всегда оставалось для меня загадкой. Я никогда не знал этой подземной стороны и предпочитал не соваться в нее. Сейчас туннели работали последние дни – не за горами время высокой воды, когда они будут затоплены, до весны.

Мы миновали несколько подземных перекрестков, где-то над головой загремели колеса – по рельсам прошла конка.

Впереди забрезжил свет, и лодка вырвалась на открытую воду Трубного пролива, тусклое солнце, прячущееся за дождевыми облаками, и свежий ветер, прямо под мостом Власти. Светляки были напротив – серые и красные здания, слишком высокие и тяжелые для такой почвы. Основа фундаментов здесь – стволы лиственниц, когда-то срубленных в горах на границе с Княжеством Йевен. Эти деревья, находясь в воде, лишь приобретали прочность, так же как королевские дубы. Но даже они не могли вечно держать подобный вес, а оттого Светляки напоминали город пьяниц. И, стоит заметить, создавалось впечатление, что пили по-черному здесь исключительно здания. Они были наклонены в разные стороны, порой опираясь друг на друга, точно припозднившиеся приятели, возвращающиеся из паба.

Казалось, постройки вот-вот упадут, но те стояли так уже не один век, и громкие обрушения можно сосчитать по пальцам одной руки.

Дома надвинулись, накрыли нас густыми тенями, и мы, словно первопроходцы Папаякты, вплыли в эти каменные застарелые джунгли. Мы забирались в самые узкие, необитаемые и плохо проходимые речные артерии Светляков. Потерять представление о том, где находишься, в таком месте как нечего делать. Я понял, что мы недалеко от Порта, когда в просвете между домами увидел горбатые краны, а затем почувствовал тяжелую размеренную поступь шагающего погрузчика. Той самой диковинной машины, которой так опасался докер в пабе Уолли.

Здание, возле которого остановилась лодка, напоминало фабричное. Старое, сложенное из дрянного кирпича вкуса запекшейся крови, со сколотыми углами, с погасшей трубой котельного цеха, где окна состояли из множества кусочков толстого мутного стекла.

Не дожидаясь остановки лодки, кукла спрыгнула на берег, и я сделал то же самое, а наш транспорт начал набирать ход, оставив на память о себе лишь дым над сонным каналом.

На распахнутых железных воротах висела табличка «Первый резервный таможенный склад колониальных регионов». Лично я рассчитывал увидеть нечто вроде «Первая нелегальная букмекерская контора», или же «Трест по отмыванию денег среди товарищей», или, на худой конец, «Общество освобождения чужих карманов от наличности».

Возле парадного входа дежурил очередной мордоворот в мундире капрала таможенной службы с татуировкой на шее, ясно говорящей, что его основная работа отнюдь не на государство, а на Старуху. Некоторые господа из черни обожают наносить себе метки и показывать их всем окружающим, точно краснокожие – собранные скальпы. Он распахнул перед нами дверь и снял берет с лысой башки. Приветствовал капрал отнюдь не вашего покорного слугу.

Внутри здание выглядело чуть приличнее, чем снаружи. Но из-за мутных стекол тут царил сумрак, косматые тени лежали на некогда прекрасной лестнице. Весь широкий сводчатый коридор был завален горами сломанной мебели, кипами бумаг и расколотыми бюстами прежних властителей. Потолки вкуса грязного снега, а стены как мятный шербет. Людей мы почти не встречали. Лишь дама ученого вида, в закрытом платье, при очках, с волосами, собранными в пучок, прошла мимо, опустив глаза, да двое парней, кряхтя от натуги, проволокли тяжеленный ящик, на котором висела пломба, отмечающая конфискат.

Присутствие куклы оставило их равнодушными. Судя по всему, здесь она появлялась довольно часто. Как говорит Артур Мосс – порой государственные структуры довольно сильно связаны с криминальными и прекрасно уживаются друг с другом. Во всяком случае, в Риерте.

Меня привели в комнату, где стоял стол, на котором покоилась пишущая машинка, накрытая пыльным чехлом. На подоконнике медленно, но верно засыхали незабудки, а стекла не мыли лет, наверное, тысячу. В углу доживал свой век протертый до дыр пестрый диван, и на нем возлежал господин в полосатом костюме. Закинув ноги в начищенных штиблетах на спинку, он с вялым интересом листал утреннюю газету. Лицо у него было тонкое и умное, а усы – выдающиеся. Думаю, он тратил на них все то время, пока не валялся на диване.

На левом запястье вместо часов я увидел у него характерный браслет вкуса черники, с двумя мягко горящими огоньками. Интересно, где усач прячет «Резун»? Под подушкой? Тип-то куда более серьезный, чем я предполагал изначально.

Это оружие пару лет назад придумали мандаринцы. Короткоствольная скорострельная швейная машинка с магазином на сорок патронов, способная прицельно выплюнуть пулю лишь на пару десятков ярдов. Не слишком дальнобойная штука, но ей это и не нужно. Пули начинали рикошетить от любых твердых поверхностей, порой до трех раз. Теперь просто представьте, что будет, если выпустить в комнате весь магазин.

Если ты после подобного, даже спрятавшись за каким-нибудь шкафом, не нашел в себе пару-тройку дырок, вполне можешь называть себя самым удачливым человеком на свете. «Резун» в помещениях, забитых людьми, куда эффективнее дробовика. А чтобы сам стрелок не пострадал от собственного огня – для этого и нужен на запястье такой браслет с маленькой толикой мотории. Он отводит пули «Резуна» точно заговоренный.

Весь вопрос, откуда у бандитов взялась столь редкая мандаринская разработка, которая есть лишь у штурмовых отрядов гвардии? Впрочем, вопрос риторический. Бандиты на то и бандиты, чтобы добывать и владеть запрещенными вещами.

Господин не посмотрел на нас, как видно, его увлекла колонка первого беспосадочного перелета на аэроплане между нашим континентом и Конфедерацией. На моей памяти это была уже шестая попытка «первого» перелета. В отличие от стабильных и устойчивых дирижаблей летающие этажерки полагались лишь на один двигатель, и пока что все попытки перелететь океан заканчивались плачевно для героев-пилотов.

– Они здесь! – крикнул он, даже не пошевелившись.

Это был самый ленивый охранник из всех, которых я встречал. Он не стал меня обыскивать. Впрочем, зачем, если рядом кукла? Некоторые люди слишком сильно верят в способности тех, в ком живет ингениум.

Дверь в следующее помещение была приоткрыта. Человек, сидевший за массивным столом и писавший перьевой ручкой в толстой книге учета, поднял на меня глаза вкуса спрессованного льда. Необычайно яркие, точно у хаски, они сильно контрастировали с загоревшим за долгое лето лицом. Его возраст… готов поклясться, что за шестьдесят, но выглядел он крепким, мощным, дышащим силой и здоровьем. Брови, ресницы, густая шевелюра и окладистая борода вкуса сахарной пудры. Его мундир таможенного офицера висел на стуле, фуражка валялась на столе рядом со стаканом, в котором плавал лимон и был налит бледный остывший чай.

– Мистер Шелби. Как хорошо, что вы так быстро нашли время для беседы. – Я сразу же услышал акцент. Старикан родился в Королевстве, хотя и прожил много лет в Риерте. Мое ухо не обманешь.

– Как-то не с руки оказалось отказываться. – Я кивком указал на куклу, и мой собеседник чуть виновато вздохнул, словно у него не было выбора и обстоятельства так сложились, что прислать пришлось именно даму в вуали.

– Мы все немного удивились, когда стало понятно, что вы вернулись.

– Мне приятно, что вы знаете мое имя, но я совсем не знаю вашего.

Таможенник усмехнулся, аккуратно положил ручку на чернильницу, рассеянно посмотрел на пятно на указательном пальце:

– Действительно. Мои манеры порой оставляют желать лучшего. Называйте меня Капитан.

Я подался вперед, театрально показывая, что изучаю его нашивки.

– Прошу прощения, с моим зрением сегодня что-то не то… Капитан.

Он, все так же продолжая усмехаться, постучал двумя пальцами по трем изрядно потускневшим серебряным львам[56] на воротничке:

– Это настоящее, которое для меня лишь рутина. Живу прошлым, знаете ли. На войне я был ротмистром[57]. А вы?

– Старший сержант, – сухо ответил я, понимая, что своего настоящего имени он называть не спешит. – Касательно вашего первого замечания, меня уверили, что Старуха не имеет ко мне никаких претензий. Ведь сейчас я разговариваю с ее представителем, а не с чиновником таможни?

Он отхлебнул бледного чая:

– Вы все буквально схватываете на лету, мистер Шелби. Претензий к вам нет, это так. Но вы здесь именно потому, что ударили куклу. Я всегда говорил, что бокс отличный вид спорта. И на нем хорошо можно заработать. В том числе и не только в финансовом смысле, но и инвестировать в услуги. То, что случилось много лет назад, сыграло свою роль. Вы успели остановить… скажем так, работницу моего нанимателя прежде, чем та наворотила дел. Ингениум почти уничтожил разум куклы, и она, к моему сожалению, не контролировала себя, и последствия ее поступков были бы обременительны для нашей… компании.

– Значит, все произошло к лучшему. Смею надеяться, что я приглашен сюда для того, чтобы выслушать благодарности? Если так, давайте покончим с формальностями и я отправлюсь по своим делам, – сказал я.

– Надолго вы собираетесь задержаться в Риерте? – Он словно бы и не расслышал моего предложения.

В последнее время все мне задают одни и те же вопросы.

– У меня нет для вас ответа. Могу лишь уверить, что в моих планах нет никакого желания влезать в дела Старухи.

Капитан покивал, словно я сказал нечто важное и очень ожидаемое, но было видно, что мои слова для него совсем пустой звук.

– У Старухи везде есть глаза и уши. Так что для нас не секрет, что по прибытии в наш чудесный город у вас возникли кое-какие неприятности. Аккурат до самой вашей смерти во время взрыва в Гнезде.

– Ну, после смерти обычно неприятностей не бывает. Они достаются лишь живым, ведь так?

– Конечно. – Капитан и бровью не повел. – Но теперь некоторые в курсе, что даже в мертвеце может жить Зверь. Такой же, как в ней.

Я обернулся назад, на куклу. Та стояла не шевелясь, точно манекен. Но это было столь же обманчиво, как притаившийся в засаде искирский щитомордник. Никогда не поймешь, в какой момент он нападет, пока не станет слишком поздно.

– Эти некоторые ошибаются.

– Мистер Шелби, уважайте мою старость и мое время. Я не склонен бросаться словами. Есть куклы, способные чувствовать Зверя в других, даже если Зверь спит в берлоге.

– О. Теперь я понимаю причину нашей беседы. – Я остался холоден и равнодушен к тому, что дама за спиной видела меня насквозь.

Капитан постучал ногтем по стакану, словно обдумывая следующие слова:

– Люди, в которых живет ингениум, не уроды и не чудовища, какую бы точку зрения ни имело на этот счет общество. Старуха придерживается иного мнения. Победить природу не получится даже у государства. Ее невозможно засунуть в клетку, она обязательно вырвется, и последствия для тюремщиков будут крайне плачевные.

– Запреты в Риерте лишь фикция, – возразил я. – У дукса есть плакальщики. У Старухи куклы. Носители ингениума прекрасно существуют в стране, если они служат правильным людям, которым приходится договариваться между собой, дабы открытое противостояние не устроило конец света. Беда в том, Капитан, что в мои планы не входит поступать на службу. Ни к тем, ни к другим. Я предпочитаю быть независимой единицей.

– Независимых единиц перемалывают массы, старший сержант. Времена одиноких рыцарей остались лишь в романах. Уверен, вы и так прекрасно осведомлены об этом. Впрочем, вы здесь лишь для того, чтобы выслушать предложение. И оно таково: Риерта город опасный. И всем людям время от времени требуется помощь или поддержка. Возможно, когда-нибудь она понадобится и вам.

– И Старуха ее окажет?

– Окажет, – подтвердил Капитан. – Разумеется, в том случае, если это не будет противоречить ее интересам.

– Справедливо. Не стану зарекаться, однако надеюсь, что справлюсь собственными силами. – Я начал подниматься с кресла, но он вскинул ладонь, прося меня не торопиться.

– Если все же помощь понадобится, зайдите в любой бар от Порта до Черепашьей Кладки[58], передайте сообщение для Капитана. И все будет устроено.

– А что попросит Старуха?

– Услугу. Если она ей когда-нибудь потребуется.

Я усмехнулся:

– Попрошу с тебя то, чего ты не ожидаешь в самый неподходящий для этого момент. Похоже на сделку с дьяволом.

Таможенник поморщился:

– Давайте не будем приплетать мистику в серьезные беседы. Ингениум – ценный ресурс, и вам есть чем заплатить. А кровь и бессмертную душу оставьте священникам и суеверным женщинам.

– Откуда вам знать, что я умею? Быть может, всего лишь отправлять облака против ветра или заговаривать лягушек?

– Ниоткуда, мистер Шелби. Да мне это и не нужно. Меня всего лишь попросили передать вам сообщение, а уж как поступать – решать вам.

– Что же. Я вас услышал. Передайте Старухе мою благодарность за столь пристальное внимание и щедрое предложение.

– Она ее передает также. За то, что вам удалось остановить ту куклу. Старуха решила выплатить вам эту услугу прямо сейчас.

Он сделал паузу, глядя на меня, но я решил не торопить события, и он взялся за перьевую ручку.

– Господин Итан Шелби умер в ту ночь, когда террористы напали на Гнездо, пытаясь спасти своего сообщника. Пусть так и остается. Никто из тех, кто видел вас после этих событий, не станет распространять подобную информацию дальше. Разумеется, обещание касается лишь районов, подконтрольных нам. Это не обезопасит вас, но даст какое-то время на свободное перемещение. Всего доброго, старший сержант.

Кукла шагнула в сторону, открывая для меня проход к двери и, как видно, не собираясь сопровождать. Но я не гордый. Вполне могу найти дорогу на улицу самостоятельно.

Глава восьмая. Демон.

До войны я любил воду. Любил плавать. И ничуть не был против дождя. В конце концов, дождь в Хервингемме столь же традиционное явление, как и пятичасовой чай во дворце королевы Элис.

После того как огонь стал моим навязанным спутником, любовь к воде резко пошла на убыль. Как я уже говорил однажды, ничего не имею против умывания или мытья, у меня нет паники при виде реки и прочая, прочая, прочая, что порой встречалось у некоторых моих товарищей по эксперименту. Но иногда «накатывало», и я старался сторониться таких неприятных штук. Например, тот же ливень. Мне физически противно выходить под открытое небо, когда из туч льется вода, и я проделываю подобный фокус лишь в те дни, когда у меня нет иного выбора. В такие моменты Итан Шелби руководствуется словом «надо».

То есть я не псих. Я осознаю свою нелюбовь (пока еще не фобию) и ее причины, но бывает, где-то в глубине разума, в том же месте, в котором до поры до времени засыпают предвестники, зарождается мысль, что вода преследует меня и издевается над всеми попытками выйти из нее сухим.

Последние недели – яркое тому доказательство. Череда событий и цепь последствий, к которым они привели, заставили меня искупаться и промокнуть уже несколько раз.

И вот… опять.

Я проснулся от веселого журчания и быстро понял, что попал в осаду.

Комната, которую я снял, располагалась в полуподвальном этаже дома на юге Светляков, где осенние паводки редко наносили серьезный урон. Но в этом году все вышло иначе. Дожди, обе луны и ветер с моря устроили наводнение во многих районах Риерты.

Воды набралось столько, что теперь она наполняла мое временное пристанище, проливаясь через распахнутую форточку маленького окошка, находящегося под самым потолком. С такими темпами уже через двадцать минут в моих апартаментах смогут существовать лишь рыбы.

Ножки кровати уже скрылись, и собирался, ругаясь вполголоса, я в большой спешке. Короче, утро бодрило своей непосредственностью и малоприятными сюрпризами.

Хозяйка квартиры, выглянув из коридора, лишь вздохнула:

– Наводнение торопится. На две недели раньше, чем в прежние годы.

Она безропотно согласилась предоставить мне маленькую комнату рядом с верандой, как раз над улицей, где люди уже сооружали пешеходную тропу вдоль домов, используя для этого высокие стальные подставки, на которые потом набрасывали доски. Владельцы нижних этажей, в высоких сапогах, бродили по растекающейся реке и устанавливали в пазы на входных дверях стальные щиты, чтобы хоть как-то перекрыть воде доступ в помещения.

Уже через час улицы Светляков слились с каналами в единое целое, и пройти по ним, не замочив ног, смог бы только чернокнижник. Я не стал даже пробовать. Свистнул из окна, и гондольер, совсем еще мальчишка, ловко управляясь с одиночным веслом, спас мои ботинки от купания.

– На угол Несносности. К водному трамваю.

– Зачем вам трамвай, мистер? Давайте сразу отвезу куда надо. Дешевле будет.

– В Стальную Хватку? – уточнил я и увидел, как он опустил плечи, понимая, что грести через половину Риерты ему придется целую вечность. – К Несносности, парень.

Там я пересел на угольную лодку, курсировавшую по шестому маршруту, где оказался единственным пассажиром, и, наплевав на закрытую кабину с лавками для путешествующих, встал на носу, вдыхая пьянящий воздух сырой осени.

Медленно затопляемые северные районы Риерты пребывали в глубокой дреме. Вода поднялась по отвесным стенам каналов и плескалась на набережных, подтопляя скверы. Из-за паводка в протоках, которые и так не славились особой чистотой, плавало полно мусора, смытого с берегов.

Подъем воды изменил маршруты катеров и лодок – уровень вырос настолько, что пролеты некоторых мостов стали непроходимы. Из Трубного пролива водный трамвай вышел на озеро, обходя главные острова вдоль западных и северных берегов. Сразу напрямик к Бутылке, без лишних остановок в Прыщах и Верхнем.

Плыли все равно долго, почти час, обходя мели, ныряя в туман и пропуская крупные корабли, чей фарватер мы заняли.

Наводнение только начиналось, и, если ветер с моря усилится, к вечеру многие мостовые в низких районах Риерты окажутся на дне. Впрочем, городу и его жителям не привыкать к таким мелочам. Подобное происходит постоянно, и влага давно никого не пугает. Рост воды скоро закончится, а уровень спадет где-то к началу весны, вновь обнажая почву. На юге подобное редкость – там острова повыше, берега подняты, построены дамбы и заграждения. Богатые господа не любят носить калоши. А беднота не ропщет – для них затопленные подвалы и нижние этажи сущий пустяк по сравнению с восьмидесятичасовой рабочей неделей на фабрике.

Сонную дымку то и дело разгоняли пароходные гудки. Ревя мотором, прошел жандармский катер, вызвав высокие волны. Над головой кричали чайки, и их темные силуэты мелькали в низком мареве. Серые будни накрыли Риерту, словно гигант двумя ладонями. В такой сезон ярких солнечных дней не бывает неделями, и самое лучшее занятие для умных людей – сесть поближе к камину и выпить чего-нибудь покрепче.

Мне же приходится носиться по огромному городу с утра до самой ночи. Последние дни я провел в Академии. Пожалуй, это был мой самый любимый район в Риерте, и в иное время я бы насладился его красотой и атмосферой, но пришлось заняться кое-чем другим. Я потратил несколько суток, чтобы найти в университете Риерты человека, которому можно было не только задать вопросы о Хенстридже, но и получить ответы.

Это был старенький сторож обсерватории, доживавший век в обществе трех беспородных собак, в маленьком домишке, спрятанном за осиновой рощей университетского парка. За бутылку граппы и скоротечную компанию он выложил мне все тайны Академии. Про Хенстриджа старик почти ничего не знал. Но помнил, что когда-то давно часть физической лаборатории, которая еще принадлежала Баллантайну, перевезли на Лунный остров, и ученые туда ездили.

У меня появилась зацепка. И я решил начать именно с нее, надеясь, что дело выгорит. В противном случае мне пришлось бы вернуться в Академию и, возможно, вести себя с людьми из архивов не так вежливо, как бы мне этого хотелось в силу своего природного дружелюбия.

Но назревала иная проблема. Беда была в том, что Лунный остров находится за Плавником, на затопленных землях древней Риерты, среди сотни Заброшенных островов в лагуне. Место всеми покинутое, дурное, похожее на болото. Там в сезон промышляют одинокие рыбаки и охотники на дикую птицу, но большую часть года в этих унылых местах редко кого можно встретить. Слишком много мелей для крупных кораблей, слишком опасные приливные волны для маленьких лодок, слишком зловещие истории ходят о затопленных домах.

Да и после того, как взорвалась вторая фабрика мотории, люди не спешат гулять по этой местности. Говорят, в особо жаркие ночи, когда нет ветра, вода мерцает, точно миллиард не существующих на небе звезд отражаются в ней. Власти заявляют, что это безопасное явление, но никто не хочет подхватить дрянь, что превращает человека в контаги.

Я никогда не был за Плавником и не представлял, какой из множества клочков суши называют Лунным, поэтому мне требовалась помощь. К тому же добраться на Заброшенные острова довольно проблематично, нужна маленькая и юркая лодка. Нормальные люди не поплывут туда ни за какие деньги. Я мог бы попросить о содействии Мосса – чтобы он связал меня с контрабандистами или кем-то из тех, кто готов рискнуть за хорошее количество цинтур, но отчего-то впутывать Артура в свои сомнительные дела мне не хотелось. Я продолжал учитывать тот факт, что еще и другие интересуются стариком Хенстриджем и им нечего заглядывать в «Кувшинку».

Для подобного мероприятия лучше минимальная огласка. А значит, мне нужен кто-то из своих. Тот, кто будет держать язык за зубами и не бросит меня где-нибудь среди отмелей. И кому плевать на слухи о ядовитой воде и мертвой земле.

Я знал одного такого.

…Впереди, из пелены вкуса пепла, стали появляться неприветливые, скалистые берега Кабана. Этот огромный остров стоит особняком среди северных районов – он гораздо выше своих соседей и его никогда не затапливает. Так что для фабрик и заводов в этой части Риерты места лучше не найти.

Здания из кирпича вкуса свеклы в большинстве своем были как уголь из-за въевшейся в их стены копоти. Редкие фрагменты вкуса… цвета… красного смотрелись точно куски окровавленной плоти на теле обгоревшего человека. Огромные трубы, легко касающиеся низких облаков, источали дым, пар, сажу и черт знает что еще, отравляя легкие любого желающего дышать под ними полной грудью. Угрюмые ломаные подъемные краны, похожие на скелеты драконов, торчали на горизонте, поворачивая в стороны свои уродливые бошки, забирая и отдавая грузы с барж, подходящих к фабричным пирсам. Стальные купола плевались желтым дымом, мощно грохотал гигантский паровой кузнечный молот, из прокатных цехов, поднимаясь выше крыш, летели искры. Все это технологическое безумие шипело, ревело, шкварчало и показывало человечеству изнанку благополучия и развития технологий, а также перспективу ада, который нас всех ждет.

Сейчас казалось, что Риерта сплетена из серебряных нитей дождя и чугунной безнадеги ее несбывшихся надежд. В горле першило, словно я вновь вернулся к куреву и начал свое рандеву с крепкой конфедератской махорки.

Речной трамвай пристал к конечной остановке, аккурат между Стальной Хваткой и Трущобами. Я сошел на берег, толкнув от себя кованую калитку на причале. Направился по фабричной улице, подняв воротник плаща и сунув руки в карманы. Стоявшие возле пирса охранники из числа заводских патрулей проводили меня внимательными взглядами, но не остановили. Я не был из той категории граждан, что требовала проверки. Слишком прилично одет.

Возле заводов свои, особые правила. Порядок на территориях обеспечивают не только жандармы, но и ребята, нанятые промышленниками. В последнее время это очень актуально из-за участившихся стачек и бунтов. На землях Кабана действует целая, не побоюсь этих слов, частная армия, которую ненавидят работяги. Стычки с цеховыми происходят постоянно, и кого-то обязательно выносят вперед ногами. По сути, заводские патрули фабрикантов – карательные отряды Стальной Хватки, следящие за тем, чтобы обычные парни вкалывали у станков, а не бузили. И лишь когда наемники не справляются, в дело вступает Министерство вод, комендантский час и Чрезвычайный комитет.

Эта часть города напоминала разоренное кладбище, в том смысле что ходить по ней почти так же отвратительно, как среди разверзнутых могил, битых памятников и выкинутых из гробов останков. Тот, кто живет в одноэтажной застройке, – почти на самом дне. Или ему попросту плевать на себя. Либо он ищет искупления грехов, как некоторые мои знакомые.

Дом, с тех пор как я здесь был, ничуть не изменился. Покосившаяся хибара, примостившаяся возле невысокой часовни, давно закрытой из-за аварийного состояния. Забор, окружавший постройки, напоминал зубы моряка после хорошей кабацкой драки – одни сплошные дыры. Калитка, как всегда, распахнута, но желающих зайти и взять то, что плохо лежит, тут никогда не водилось. Под «тут» я подразумеваю отнюдь не Трущобы, до которых рукой подать, с их крайне специфичной публикой, а именно это место. Святой отец порой отличался крайне гадким нравом, и знающие люди не желали с ним связываться.

И это была одна причина. Вторая заключалась в том, что взять у отшельника можно немногое.

Чертыхаясь, я прошел по грязному двору, где луж больше, чем крыс на хервингеммской помойке, и уже возле двери моего носа коснулся сладковатый запах.

– Ясно, – вздохнул я.

Шарфа у меня не было, так что я воспользовался носовым платком, опустив его в ближайшую лужу. Прижал эту импровизированную повязку к носу, рывком открыл конечно же незапертую дверь.

В полумраке задвинутых штор я едва не налетел на ведро. Прошел сквозь дым вкуса хлебной плесени и, повернув ручку, распахнул небольшое окошко, впуская свет и свежий утренний воздух.

Комната со скудной мебелью, грубыми досками, минимум вещей. На пружинной кровати, в углу, лежал мой старый знакомый. Трубка, с помощью которой он курил серый порошок, валялась на полу, и стоило порадоваться, что Кроуфорд, пребывая в туманных снах, не спалил жилище.

Я не стал подходить к нему. Уверен, под подушкой у него обоюдоострый клинок, а я не тот парень, что готов ввязываться в борьбу с человеком, чей разум пребывает в иных мирах.

К черту такой опыт. С кем-нибудь другим подобное, может, и прокатило бы, но только не со стариной Кроуфордом. На тумбочке лежал револьвер и стояла полупустая бутылка джина из стекла вкуса леденцов в жестяной коробке. Я, все так же прижимая платок к лицу, взял бутылку, и в этот момент Юэн открыл глаза.

Они у него точно вода, совсем блеклые и светлые. Да к тому же еще и совершенно безумные. Он смотрел на меня, но, судя по всему, видел что-то иное.

– Тук! Тук! Тук! Стучат ледовые молотки. Тук! Тук! Тук! Хватит стучать! Хватит!

Голова Кроуфорда вновь упала на подушку.

Я вышел на улицу, не став закрывать за собой дверь. Мимо запущенных грядок прошел к часовне. Поднял руку, нащупал наверху дверного косяка ржавый ключ, который повернулся в дверном замке лишь с третьего раза.

Через пыльные стекла без всякого намека на витражи проникал тусклый свет. Большой, грубо струганный деревянный крест стоял прислоненным к алтарю, весь пол покрыт кусками штукатурки, осыпавшейся с потолка. Три лавки были относительно чистыми, но общая запущенность помещения удручала, напоминая отсыревший и заброшенный подвал. Если бы не моросящий дождь, я вряд ли бы здесь остался. А так выбора особого не было.

Джин, несмотря на неизвестную мне марку (кажется, производства Рузы, судя по незнакомым буквам), оказался вполне сносным. Рот наполнился разнообразным цветом. В основном зелеными оттенками. Если подумать, то кроме можжевельника здесь было множество нот дикой сливы и терна, но к ним вполне гармонично подмешивались цитрусовые, а послевкусие осталось ярким, точно чайная роза. Я еще раз взглянул на бутылку, теперь уже с удивлением. Рузцы, которые всегда славились производством водки, создали джин уровня Королевства. Хотя старина Уолли убил бы меня за столь кощунственные слова. Да и вообще убил бы, узнав, что я изменил напитку богов – виски.

Подразделение Кроуфорда, прежде чем попасть в Компьерский лес, тянуло лямку на юге Галькурды, вместе с горными стрелками Колониальных Сил[59]. В душных горах, покрытых джунглями, где в долинах свирепствовала малярия, пили все. Даже искиры. И предпочитали джин, который, казалось, выходил через поры солдат вместо пота. Кроуфорд так пристрастился к нему, что, сидя в «Матильде», порой скрипел зубами, сожалея о том, что на сотни миль вокруг нет ни одной бутылки самого завалящего «Болдса»[60].

Я не стал налегать на дикий и грубоватый напиток. Не заметишь, как от одиночества уговоришь все без остатка. День только начинался, чтобы тратить его настолько бездарно. Следовало проявить терпение и дождаться, когда Юэн прибудет обратно на скоростном экспрессе своих видений.

Он выполз на крыльцо в полдень, аккурат в тот момент, когда дождь перестал просачиваться через дырявую крышу. Впечатление создавалось такое, что Кроуфорд выбрался не из своей хибары, а по меньшей мере из могилы. Вид у него был неважнецкий.

Запавшие щеки, покрытые недельной щетиной, красные веки, лихорадочно поблескивающие бесцветные глаза. Да и одежда в полном беспорядке – колоратка[61] отсутствовала, а сама сутана была такой, точно Юэна катали по песчаному карьеру какие-то не в меру ретивые прихожане.

Впрочем, последние остались в прошлом. Юэн – священник, лишенный сана, а его часовня не нужна ни городу, ни людям, что живут здесь. Кажется, я единственный ее посетитель за многие годы.

У Кроуфорда простое лицо. Худое и костлявое. Высокий лоб с большими залысинами, темные волосы и слишком уж густые брови. Вид он излучал отнюдь не добрый, и сказать, глядя на него, что перед тобой кроткий священник, никак не получалось. Правда в том, что мой сослуживец такой же священник, как я китобой, но в отличие от меня он не желает верить в эту правду и считает, что выбрал единственный путь к душевному спокойствию. Что же. Мы все предпочитаем обманывать себя, дабы не видеть истину, которую показывает нам зеркало.

А еще Юэн очень маленького роста. Коротышка. Недомерок, если угодно. Но я не стал бы говорить это ему, когда несостоявшийся святой отец пребывает в дурном настроении.

– Итан, дери меня черти. – Он провел по шершавой щеке широкой ладонью, точно желая скомкать свое лицо. – Ты ли это или Господь все еще шутит надо мной?

– Думаю, самых больших шуток ты можешь ждать от той дряни, что куришь. Привет, Юэн. Вижу, ты не слишком далеко зашел в поисках бога.

– Я обрел Его – Он провел языком по губам, затем поправился: – Точнее, на пути к Нему. А ты? Как далеко ты зашел в поисках дьявола?

Кроуфорд один из двух моих сослуживцев, узнавших о том, кем я являюсь на самом деле.

– Борюсь с ним с переменным успехом.

– Тебе стоит обратиться к Богу. Он поможет.

– Боюсь, он не может помочь даже такому праведнику, как ты. Чего уж говорить обо мне.

– Праведник? – Ухмылка у него была словно трещина в горной породе. – Твоя вера в меня порой сильнее моей.

Я протянул ему бутылку джина, но Кроуфорд скривился так, словно ему сунули под нос стухшую скумбрию.

– Какой сегодня день?

– Первый вторник октября.

– Твою мать, – пробормотал он. – Потерял почти неделю.

– Пойду поставлю чайник.

Он вяло кивнул и, закрыв глаза, прислонился лбом к дверному косяку. Говорят, отходняк после серого порошка и экспресса в страну грез такой, словно в тебя на полном ходу влетел спортивный мобиль. Чтобы воспринять обыденность, требуется какое-то время.

Я нашел сухое горючее рядом с погасшей самодельной печкой, достал из картонной коробки спички, на счастье не отсыревшие. Потом кинул лучин в занимающееся пламя, а затем и дров. Чайник был ободранный, еще прошлого века. В круглой коробке с эмблемой «Первой чайной компании» нашелся темный галькурдский чай, в соседней, точно такой же, куски колотого сахара. Чашки, обе разные, но похожие как сестры-близнецы своими отколотыми краями, ждали на подоконнике.

Я вернулся на крыльцо, протянув крепко заваренный напиток Кроуфорду. Мой приятель благодарно кивнул и, держа обеими руками, отхлебнул, довольно щурясь. Он оживал буквально на глазах.

– Оставил бы ты эту дрянь, Юэн.

Тот не стал злиться на мои нравоучения.

– Не могу. Хоть и хотелось бы. Порой в голове полный бардак, и я начинаю пугать людей. К тому же кошмары. Порошок помогает мне забыть.

Я не стал ему говорить, что молотки продолжают стучать, даже когда Кроуфорд пребывает в иных мирах.

– Давай я скажу тебе банальность: от прошлого не убежишь. Даже если окутать себя вуалями наркотического дыма. Все равно рано или поздно придется вернуться.

– Иногда я не хочу возвращаться, ганнери. Хотя, по правде говоря, не желаю кончить, как бедняга Арви. Самоубийство грех. Но порой серый порошок лучший выбор из всех, что мне дает Господь.

– Извини, но это какой-то странный бог, раз он предоставляет лишь такую возможность.

Он отхлебнул еще чаю, ответив с какой-то бесцветной печалью:

– После войны я думал, что все закончится. Однако война в моей голове продолжается. Двести семьдесят одна душа, Итан. Те, которые я удосужился посчитать. Ад только и ждет таких, как я.

– Боишься?

– Немного. И вера моя не защитит от него. Несмотря на покаяние.

– Думается мне, что после того ада, что мы прошли, этот покажется курортом на побережье теплого моря, – возразил я.

Он рассмеялся. Смех Юэна – нечто. Словно курица сошла с ума и сунула голову в большую кастрюлю.

– Была война. Мы убивали их. Они нас.

Кроуфорд поджал губы:

– Ничего ты не понимаешь. Думаешь, я страшусь того, что совершил? Черта с два! Я боюсь того, что еще могу сделать. Потому что мне нравится убивать. Это легко. Легче, чем прочитать молитву. И дьявол, что живет здесь, – онкоснулся виска, – постоянно подталкивает меня к этому. Прихожане боятся демонов и не понимают, что те давно живут рядом с ними.

Я знал, на что способен Юэн, и видел его глаза в Компьерском лесу, когда он весь, с головы до пят в искирской крови, пришел к нам по снегу в одной набедренной повязке и с ножом. Мосс со страху его тогда едва не пристрелил. Тоже увидел демона. Юэна потом так и называли за глаза некоторые в моем отряде.

– Зачем ты вернулся в наше болото, ганнери?

– Решаю дела и проблемы.

– Свои или чужие?

– Теперь уже свои. Хотел попросить о помощи. Ты все так же хорошо знаешь мели, как и раньше? Мне нужно за Плавник, на Лунный остров.

– Нет ничего проще. Лодка у меня есть. Пойдем.

– Сейчас? – Я немного удивился. Не столько его желанию помочь, как тому, что он в состоянии передвигаться на дальние расстояния после трубки серого порошка.

– Иначе до темноты не вернемся.

– И даже не спросишь, зачем мне туда?

– Мне похрен, – честно ответил Кроуфорд. – Ты просишь, значит, помогу. По старой дружбе. И потому, что стоит делать добро.

В доме он снял с крючка деревянной вешалки теплый жилет, надел его поверх сутаны, взял валявшуюся в углу сумку, перекинул ее через плечо, сунул туда револьвер, лежавший до этого на тумбочке. Из-под подушки Юэн извлек искирский нож с деревянной рукояткой, заметил мой взгляд, пробормотал:

– Чудовищ следует держать поближе к себе.

Правда была совсем в другом. Нож[62] был его частью, не менее важной, чем рука или нога. Я не могу себе представить Кроуфорда без этой трофейной хреновины. Он добыл ее еще до нашего с ним знакомства, в горах южной Галькурды, забрав с трупа искирского офицера, которого прикончил бамбуковым копьем.

Юэн в свои самые худшие дни начинает считать, что нож управляет им. Неудивительно, что со служением у него не слишком заладилось и его выперли из церковной системы как человека, порочащего религию. В психушку Кроуфорда не запихнули лишь потому, что он никому не досаждал и убрался подальше от глаз приличных людей, в районы, где подобные ему чувствуют себя как дома.

Мы прошли три улицы до старой продуктовой лавки, сейчас закрытой, затем свернули к берегу. Впереди толпились люди в рабочих спецовках, и мой друг, не убавляя шага, свернул в ближайший переулок, обходя толпу.

Лодочный сарай Кроуфорда стоял в ряду точно таких же развалюх, на берегу Вонючего канала, куда ближайший завод сбрасывал техническую воду после использования ее в охладителях.

Юэн ловко вскрыл замок, распахнул двери. Лодка была та же, что и прежде. Кажется, с тех пор он ее и не красил. Никакого намека на название, борта вкуса вареной карамели. Зато мотор ладный, новой модели, навесной, с широкой емкостью для мобильного бака мотории.

– Где ты его отхватил?

– Нашел, – сказал приятель. – Точнее, нашел лодку с мертвецами. А на ней это чудо. Решил, что рано жандармам забирать такое. Еще мне пригодится. Так. Пошуруй на верхней полке, вон там, за сетями.

За рукоятку я вытащил бак мотории. Он напоминал прямоугольную коробку размером с буханку хлеба, с острыми гранями, чем-то похожую на емкость, в которой хранили машинное масло, правда, раза в два меньше. Но на весе это отнюдь не сказывалось. Тяжеленный. На стальном боку имелось три горизонтальные полоски из прозрачного, будто стекло, материала. Две верхние были темными, нижняя матово мерцала вкусом мятного ликера.

Кроуфорд с помощью отвертки открутил гайки на топливоприемнике, снял щиток и забрал у меня бак.

– Здесь немного.

– Знаю. Но нам хватит для того, чтобы вернуться.

Бак лег в емкость над двигателем как влитой, но Юэн, не удовлетворившись этим, навалился всем весом, пока не раздался звонкий металлический щелчок. Затем вернул крышку на место и стал неспешно закручивать шурупы.

Потянул рычаг вниз, и двигатель, мягко засвистев, завелся. Прежде чем отплыть, Кроуфорд достал из шкафа, в котором обычно хранят удочки, «Резерв-О»[63]. На прикладе уже висел подсумок вкуса оливок с двумя карманами, в которых лежали заряженные пачки.

– Стоит чего-то опасаться?

– Всегда найдутся мутные люди, желающие лишить тебя жизни. Особенно в заброшенных местах, – резонно ответил он мне.

Что же. Старина Кроуфорд чует возможные неприятности за милю. Так что я был не против поддержки «артиллерии».

Глава девятая. Яркое море.

Закрытая земля, на которой находилась фабрика мотории, раскинулась по правую руку. Отсюда она казалась каменистой и высокой, а еще бледной, с погасшими красками из-за большого расстояния. Следовало иметь хорошее зрение, чтобы рассмотреть детали.

Все было призрачным, словно в невнятном сне. Мой глаз отмечал растущие ввысь причальные мачты для грузовых дирижаблей, похожие на горбы верблюда, огромные, точно холмы, трубы охладителей и защитный купол, раскинувшийся над производственными цехами. Власти уверяли, что он должен спасти город от последствий возможной аварии. На мой взгляд, достаточно спорное утверждение. Если там рванет, то этот черепаший панцирь разметет во все стороны, и при неудаче многотонные обломки долетят и до Садов Маджоре. А то, что выбрасывало в воздух или попадало в воду, он и вовсе не задерживал, что бы об этом ни писали правительственные газеты. Довольно просто проверить – люди заболевают, кто-то становится контаги, у кого-то появляются способности.

Ни тех, ни других город не любит. Они мешают стабильности, а значит, изолируются. Или сразу уничтожаются.

Ближе всего к нам располагался район, застроенный обычными серыми домами, – место, где жили рабочие, пока их недельная смена не заканчивалась и они не уплывали на Большую землю, предоставляя возможность другим погорбатиться на благо Риерты. Впрочем, с «горбатиться» я все же несколько поторопился. Будем честны, труд на фабрике такой же тяжелый, как и в Стальной Хватке, но был довольно бесспорный плюс – платили там хорошо. Поэтому в северных районах всегда имелись желающие получить работу на Закрытой земле. Не важно, что, если удача отвернулась, сдохнуть можно уже через пять-шесть лет. Зато семья окажется обеспечена и у нее появится возможность перебраться из Верхнего куда-нибудь южнее, в Угол или даже Восточный. Ну и конечно же кроме рабочих-реалистов, осознающих последствия вредного производства, имелась большая доля идиотов. Простите, оптимистов. Которые считали, что сейчас они немного заработают, а затем уж возьмут от жизни все.

Просто так попасть на Закрытую землю невозможно. Туда приходили лишь корабли для загрузки топлива, а также государственные паромы, привозящие персонал. Безопасность там была куда лучше, чем возле дворца дукса.

Прямо в воде, на сваях, стояли орудийные и пулеметные башни, расстреливающие непрошеных гостей, решивших подобраться поближе и заплывших за ограничительные буи, раскинутые по периметру огромного острова. Раньше такое случалось, теперь туда никто не суется. Ну, кроме некоторых особенно отчаянных революционеров, считающих диверсию хорошей идеей… В новостях писали, что их лодки даже до берега не добирались.

Я прекрасно видел треногие сооружения орудийных фортов, торчащие над озером. Их общая огневая мощь, несмотря на средний калибр, вполне равнялась полному залпу современного дредноута.

Кроуфорд повернул руль на рокочущем моторе, и лодка начала смещаться вправо, к острову Рассвета. Светлая полоска забора там была точно воротничок сутаны. Сразу за ним, построенным еще полтора века назад, начиналась Старая Академия. Но сейчас я видел лишь кроны деревьев вкуса тыквенного желе – они скрывали за собой дома самого печально знаменитого района Риерты.

Обжитой город остался позади, мы оказались на открытой воде, лодка начала резво плясать на появившихся волнах, то и дело обдавая меня брызгами. Погода была промозглой, руки мерзли, и я, пожалев, что забыл дома перчатки, надвинул кепку пониже, чтобы она не улетела за борт.

Юэн молчал. Он вообще неразговорчивый парень, особенно если первым не начинать. Я порой поглядывал на него украдкой, видел хмурое выражение на бледном лице. Глаза у Кроуфорда казались пустыми и застывшими, точно он смотрел в одну точку, и не знай я его получше, опасался бы, что мы на полном ходу влетим в какую-нибудь скалу.

Его никогда нельзя было назвать дружелюбным. Во всяком случае, судя по внешности. Думаю, священник из него получился хреновый. Тяжело проповедовать о любви к ближнему с таким видом, словно хочешь послать всех присутствующих далеко и надолго. Короче, мой однополчанин не слишком похож на благостного святошу, с которым следует поделиться своими проблемами или получить прощение.

Впереди показался Плавник. Огромная скала с отвесными стенами, вырастающая прямо из озера. Она стояла незыблемой восточной границей между новым и старым городом. Тем, что никогда уже не возродится, захваченный природой. В длину Плавник почти восемь миль и издали напоминал гребень тропической ящерицы с островов Малой Плеяды. Острый и ребристый, вырубленный дождями и ветром.

Лодка подобралась к Плавнику, пошла в опасной близости от него, и Юэн вместо того, чтобы сбросить скорость, добавил. Волны подбрасывали нас, то и дело пытались швырнуть на стену, но у них ничего не получалось. Кроуфорд вел свою старую скорлупку с мастерством, которое никуда не исчезло за годы, что мы не виделись.

Я понимал его спешку. Если и есть на свете человек, который ненавидит горы, то он как раз сейчас здесь. По сравнению с моей нелюбовью к воде его антипатия ко всему, что возвышается над землей больше чем на ярд, граничит с психозом. Лицо у Кроуфорда стало еще более отталкивающим и в то же время отрешенным. Я видел, как кривятся губы моего однополчанина и насколько сильно он хочет, чтобы Плавник оказался как можно дальше.

Я никогда не спрашивал, что пришлось пережить Кроуфорду в душных горах Галькурды, сражаясь в джунглях с искирами в первый год Великой войны. Но, судя по всему, насмотрелся он гораздо больше, чем в Компьерском лесу, где стоило забыть о человечности и спрятать все свои эмоции в глубинах сознания, чтобы не сойти с ума. То есть я просто не могу представить, что могло быть хуже Компьерского леса. Но как говорят знающие люди, мясорубка под Рампонгтохом[64] не сравнится с зимней операцией на севере нашего материка.

Так что лес не свел Юэна с ума. Это случилось гораздо раньше, где-то в тропиках. Он до сих пор, стоит ему сомкнуть веки, слышит стук альпинистских молотков, вгоняющих в щели скальные крюки, по которым отчаянные храбрецы заберутся на высоту, чтобы перебить укрепившихся там искиров.

Он был по горло сыт горами.

За Плавником начинался совсем другой пейзаж. Прямо на восток – низкие болотистые острова до самого горизонта, языки мелей, часто заросшие камышом, омуты стоячей воды вкуса шпината. Широкая полоса по правую руку – лента илистых наносов, сформированных некогда сильным течением, – теперь служила естественной преградой между озером и морем. Слева, на севере, развалины бывшего города. Раньше строили хуже, не из камня, а в основном из древесины, и здания за века в воде оказались практически уничтожены. То, что я видел, было лишь останками, чудом уцелевшими после страшного взрыва на второй фабрике мотории.

Ни фабрики, ни острова, на котором ее построили, потратив на его укрепление и искусственное расширение кучу денег, больше не существовало. Когда перерабатывающий цех взлетел на воздух, в округе не осталось ничего, кроме глубокой воронки, которую быстро скрыла вода. И теперь это самое глубокое место Забытых островов.

Плавник, оставшийся у нас за спиной, принял страшный удар на себя. Отсюда он выглядел черным и обугленным, с отколотыми кусками, целыми глыбами рухнувшими в воду в хаотичном беспорядке. Риерте крупно повезло, что на пути взрывной волны стояла эта морская скала.

Юэн наконец-то сбросил скорость. Вокруг было полно мелей и отмелей, порой лишь едва прикрытых водой. Мы петляли среди унылых осенних островов, распугивая птиц, многие из которых в скором времени собирались свалить на соседний континент, туда, где тепло.

Мрачные места. Хенстридж большой оригинал, раз при его деньгах не нашел себе ничего более подходящего. С другой стороны, тут его точно никто не беспокоил. До поры до времени. Пока не нашелся неизвестный, добравшийся сюда и укравший прибор.

– Такое впечатление, что здесь водятся призраки. – Стена сухого камыша и торчащие из воды ржавые обломки непонятного назначения показались мне зловещими.

– Быть может, и так, – неохотно отозвался Кроуфорд. – Все, что оставляют люди, привлекает призраков. Ведь призраки – это наше прошлое. Оно живет в местах, которые мы бросаем. Это… не так уж и страшно. В Галькурде я встречал заброшенные города, поглощенные джунглями. Вот туда я бы больше никогда не сунулся.

– Почему?

– Обезьяны.

Я посмотрел на него с подозрением, полагая, что он шутит, но Юэн разрушил мои надежды:

– Не те вонючие макаки с драными хвостами, что ты привык видеть на площадях у так называемых артистов. Это все хрень собачья. Настоящие обезьяны, ганнери. О которых у местных ходят тысячи темных легенд. Сикнс кхвай кха па, ужас джунглей – так их называют. Мой лейтенант счел все это сказками, глупыми историями наталев[65], и мы туда сунулись на свою беду, когда пытались обойти Като[66].

Он помолчал, вновь переживая прошлое.

– Не уверен, что на нас напали животные. Скорее дьяволы. Каждый ростом с человека, но куда мощнее, сильнее и быстрее. Они защищали эти чертовы развалины, точно мы собирались унести их с собой. Мы потеряли двадцать шесть человек и спаслись только благодаря реке, а они преследовали нас еще сутки вдоль берега. Вопили из джунглей. А вместе с их воплями мы слышали крики товарищей, которых сочли мертвыми. Они не всех сразу убили, ганнери. Некоторых сожрали живьем. Я с радостью спалил бы все эти джунгли, если бы мог.

Лодка ползла между островами, едва выступающими над озером, погода быстро портилась, солнце потускнело, и дымка начала «сочиться из воды», медленно поднимаясь вверх, портя и без того отвратительную видимость. Точно погибшее чудовище, впереди показался объект, который состоял будто бы лишь из одних рубленых углов.

Я с трудом узнал малый штурмовой катер искиров, а точнее, то, что от него осталось. Борт был вкуса испорченной моркови, весь ржавый, помятый, с тремя рваными дырами, похожими на дупла. Он крепко сел на мель, сильно накренившись на правую сторону, и его орудийная башня теперь казалась совсем не страшной.

После Великой войны многие места хранят память о прошлом. Она ржавеет, покрывается лесом, уходит в ил, засыпает под нанесенным снегом, а затем ее сжирает неумолимое время, как и кости тех, кто не вернулся домой.

Пальцы мерзли, и я подышал на них, сунул руки в карманы плаща, радуясь, что Кроуфорд согласился помочь. Лично я бы уже давно заплутал здесь.

Мы одновременно услышали рокот чужого мотора, глухой и неуверенный, раздающийся из-за серой дымки. Какая-то лодка прошмыгнула мимо, скрытая от нас камышами и туманом. Ее шум затих в отдалении, растворился среди бескрайних заливов и проток.

Не знаю, сколько прошло времени. Мне показалось, что целая вечность, столь тягучим оно было, но наконец Юэн сказал мне:

– Приплыли. Лунный остров.

Он ничем не отличался от других, кроме размеров. Наверное, здесь было целых полмили полузатопленной болотистой земли, редких каменных площадок, нависающих над водой, бесконечной высокой желтой травы да худосочных деревьев, листва которых уже начала опадать.

– Сможешь пристать у тех камней?

– Неудачная идея. Если, конечно, не хочешь, чтобы я вытаскивал тебя из топи. Земля ненадежна, что бы ты ни думал. С Божьей помощью найдем что-нибудь более подходящее.

Впереди, на выступающей косе показался невысокий, в два этажа, заброшенный сигнальный маяк. Он знавал лучшие времена, когда тут еще существовало судоходство, и представлял собой скорбное зрелище. Стекла давно отсутствовали, и железный каркас теперь служил опорой для гнезда аиста, уже улетевшего в земли алавитов на зимовку.

Из воды торчали деревянные сваи, на которых все еще держались доски. Маленькая пристань как нельзя лучше подходила для наших целей. Последние ярды мы прошли с выключенным мотором. Я первым покинул лодку, поймал брошенную Кроуфордом порядком истрепанную веревку, обвязал ее вокруг ближайшей сваи.

Юэн, разминая левое плечо, морщась, выбрался на берег, перед этим выдернув запальный стержень из емкости преобразования мотории. Выглядел мой приятель довольно нелепо. Просто представьте себе мрачного низкорослого священника в распахнутом стеганом жилете, надетом сверху на старую рясу, и с самозарядным карабином, лежащем на локтевом изгибе.

– Знаешь, куда идти? – Ему не нравилось карканье воронов на ветвях деревьев.

– Нет. Но поставлю цинтуру, что нам туда.

На земле лежали рельсы узкоколейки, уводящие куда-то за рощу. Раньше здесь ходила либо вагонетка, либо паровая платформа, на которой вглубь острова возили тяжелые грузы. Например, для обустройства лаборатории Хенстриджа.

– Хотя бы в курсе, что ищешь?

– Я просто осматриваюсь, надеясь обнаружить хоть что-то интересное. Здесь была лаборатория одного ученого.

– Уже плохо, – заметил Кроуфорд. – Наука от дьявола. Он всегда обращает ее против людей и ведет на войну. Я бы запретил и ее, и ученых.

– Засунул бы нас всех в средневековье и варварство?

Юэн кашлянул в кулак, посмотрел на меня раздраженно:

– Ганнери, мы и так в средневековье, несмотря на летающие в небе аэропланы. И вокруг такое же варварство. С шоковыми дубинками, силовыми стенами, огнеметами и прочими мерзостями. Ладно… глупо спорить. Надо искать смирение, а не ярость. Пошли.

Он двинулся первым, сутулясь, втянув голову в плечи, то и дело поглядывая по сторонам, словно ожидал, что за каждой кочкой скрывается искир. Опасаюсь разочаровать Кроуфорда, но в этой дыре вряд ли есть кто-то, кроме нас и птиц.

Из-за прошедших дождей все размокло, под ногами хлюпало, а грязь была жирной и скользкой. Часть рощи спускалась в низину, и стволы деревьев оказались залиты поднявшейся после дождей водой. Рельсы также ныряли в нее, выбираясь наверх на противоположном от нас склоне.

– Левее. – Я показал на упавший ствол. – Можем перейти по нему.

– Вспомни про обезьяну, так сразу ею и станешь, – проворчал он.

Следует сказать, что, хотя Кроуфорд довольно неказист на вид, перемещался, когда надо, он быстро и ловко. Точно… обезьяна. По неширокому древесному стволу, не обращая внимания на мешающие ветви, перебрался он гораздо проворнее меня.

– Вижу, ты не растерял свою форму, несмотря на дурь, которую куришь, – сказал я, оказавшись на другой стороне затопленного участка.

– В отличие от тебя. Чуть было не гробанулся, я уж собрался насладиться видом мокрого мистера Шелби.

– Обожаю своих друзей, – пробормотал я. – Только они могут поддержать в трудную минуту.

– Не на друзей надо полагаться, а на Бога. Только он может помочь.

– Ты сам-то веришь в свои слова, Юэн? – Я вытер грязную подошву ботинка о край пня.

– Хочу в это верить, но получается не каждый день, – признал он. – У таких людей, как я, должна быть хоть какая-то опора в жизни, иначе я провалюсь в такую бездну, что из нее больше не выберусь.

– С учетом того что периодически я замечаю черта, ходить в церковь для меня как-то поздновато.

Он направился дальше, вернувшись к рельсам, сказал, не оборачиваясь:

– Я вообще думал, что ты уже давно мертв. Лежишь где-нибудь на кладбище в своем Хервингемме.

Кроуфорд – мой земляк, но переехал с семьей в Риерту, еще когда был мальчишкой, и считает родиной город на воде, а не столицу Королевства.

Он резко повернул голову, когда на ближайшем к нам дереве оглушительно закаркали вороны.

– Мерзкие птицы! Помнишь, в тот день они тоже орали как проклятые?

– О чем ты? – Я посмотрел на часы, до темноты еще оставалось какое-то время, и порадовался, что карманный фонарь при мне.

– Ну… тот капитан, спаси Господь его ублюдскую душу. Его Такер и Скотт отбили у искиров. Вспомнил?

– Угу.

На самом деле я и не забывал. Это случилось в последний месяц, возле «Матильды». Искиры выдохлись, с Большой земли наловчились забрасывать нам припасы, зима закончилась, а весна, пускай и холодная, обещала скорую оттепель. Я уже больше не был командиром нашего разношерстного отряда – лейтенант Чербери (лорд Чербери, если уж быть точным, тот самый, что как-то сводил меня в дорогой клуб для джентльменов), пробившийся к нам, оказался отличным мужиком. Но все изменилось, когда слишком уж ретивые Скотт и Такер притащили того капитана.

– Он был глуп и некомпетентен. За неделю мы получили от него больше проблем, чем за четыре месяца от искиров. Этот несчастный кретин должен был сидеть далеко от линии фронта, а не пытаться командовать нами. Мало того что угробил Рене, еще и нас хотел отправить следом за ним. Все же некоторых не стоит делать офицерами.

Капитан действительно был кретином. Не старше нас, он считал, что люди, которые воевали не первый год, обязаны слушать того, кто только что появился, только что получил офицерский патент благодаря пачке фунтов и связям. Лучше бы он использовал эти возможности иначе, сидел где-нибудь в штабе за линией фронта, а не заставлял вымотанных и находящихся на грани людей штурмовать никому не нужное пулеметное гнездо узкоглазых, мотивируя это честью, доблестью, храбростью и прочей хренью, которая выветрилась из моей головы в первые полгода под пулями.

Тогда наш лейтенант ему здраво намекнул, что он лишь потеряет всех нас и даст возможность искирам занять высоту и «Матильду». Следует заметить, что капитан расценил слова будущего главы Апелляционного комитета Палаты лордов как неподчинение приказу, трусость и предательство, достал револьвер, и Чербери оказался в шаге от того, чтобы стать покойником.

Кроуфорд между тем произнес:

– Мосс потом мне признался, все считали, что именно я решу вопрос. Но решил его ты, ганнери.

– Я старший сержант. Моя задача была не терять людей.

Лейтенант, пусть он в мирной жизни был птицей совсем иного полета, здесь стал своим. Таким же, как мы. А братство, оно на то и братство, чтобы защищать попавших в беду. Порой ради этого приходится делать вещи, которыми нельзя гордиться.

Я выстрелил капитану прямо в висок прежде, чем он успел накрутить себя, чтобы убить младшего офицера. Возможно, через секунду это сделал бы кто-нибудь другой. Мосс, или Вороненок, или Уолли. А может, никто бы не шевелился, и Чемберли прикончили под карканье воронов, а уже после мы прибили бы капитана. Потому что он был глупцом, трусом и сволочью.

Но я сделал это и ничуть не жалею. И никто из моих товарищей тогда мне не сказал ни слова.

Конец истории.

– Ты был хорошим солдатом. – Кроуфорд впервые на моей памяти высказал отношение к тому, что произошло в тот далекий день.

– Все мы становились хорошими солдатами, как только понимали, что не бессмертны, как нам думалось перед агитационными плакатами, а можем умереть в любую секунду. Сразу находилась причина для того, чтобы драться. Мы хотели выжить и вернуться.

– Большинство из нас. Я скучаю по войне.

Я понимал, о чем он.

Роща закончилась, впереди лежали пустыри, заросшие высокой, в мой рост, травой вкуса сырого овса, и бесконечными маслянисто блестящими пятнами воды вкуса угля, подтапливающей землю, превратившей ее в болото. Идти можно было лишь рядом с рельсами, здесь насыпали достаточно щебня под шпалы, чтобы появилось хоть какое-то возвышение.

– Следы, – произнес Кроуфорд, все так же, как и прежде, удерживая карабин на сгибе локтя. – Но довольно старые.

Я и сам видел призраки оплывших отпечатков, уже практически уничтоженные дождями. Будь тут Вороненок, он многое мог бы рассказать о человеке, который прошел.

Впереди показалась крыша какого-то здания, и вскоре мы подошли к высокому кирпичному забору с закрытыми на цепь стальными воротами.

– Подсади-ка! – попросил Юэн.

Я помог ему забраться, передал карабин. Кроуфорд так и остался сидеть наверху, точно маленький воробей, возомнивший себя стервятником, пока я не оказался на другой стороне.

Тут рельсы заканчивались. Ржавела заросшая репейником паровая платформа с демонтированным котлом и колесами. Я заглянул в домик охраны. Дверь была заперта, стекло разбито. Несмотря на густую тень, на стене множество темных пятен – кто-то потерял содержимое головы. Скорее всего, погибший во время нападения на лабораторию.

– Осмотрюсь. Найду тебя позже. – Кроуфорд отправился вдоль забора, не ожидая моего одобрения.

Шел он чуть суетливо, и я подозревал, что в сумке у него не только револьвер, но и щепотка серого порошка. Не так много, чтобы отправиться в мир грез, но достаточно для того, чтобы слегка расслабиться. За Юэна я не беспокоился. Вот уж кто способен справиться с любыми неприятностями, так это он. И не только с помощью молитв.

Три серых приземистых одноэтажных здания, соединенных между собой короткими переходами. Несколько хозяйственных построек, сейчас взятых в осаду лужами (подойти к сараям можно было, лишь форсировав водную преграду). И большая оранжерея, состоящая из множества стекол, с куполом и системой труб, подающих воду.

Она не запиралась, и, оказавшись внутри, я испытал разочарование. Если здесь что-то и росло, то очень давно. Никаких растений, даже самого завалящего цветочного горшка, коих на балконах Риерты больше, чем голубей на площади Дукса. Все свободное пространство занимали приваренные под углом к стене странные баки вкуса нарциссов.

Желтые.

Они напоминали саркофаги, которые частенько достают из земли алавиты, с той лишь разницей, что эти усыпальницы создала фабрика, а не древние люди. К каждой емкости подходили ребристые трубки из тусклого металла и плоские кабели, обмотанные изоляцией вкуса скумбрии.

Тяжелые ручки, удерживающие замки, блокирующие люк. Скобы малинового цвета, залитые свинцовыми пломбами так, что даже при желании открыть бак без долгой возни и подготовки не получится. У меня точно нет никакого желания играть с огнем рядом с вещами, которые связаны с моторией.

На каждой емкости крупным шрифтом было написано: «Собственность компании «Мотория Риерты». Для уж совсем полных дебилов на боках нарисовали треугольник и кольцо из разнолучевых звезд – символа мотории. В ящики с подобным знаком не лезут даже самые отчаянные преступники, если только они не хотят подхватить заразу и оказаться в кварталах Старой Академии.

Все баки пронумерованы. Я прошелся вдоль рядов, насчитав двадцать две штуки. Провел по шершавому борту одного из них, не удержался, стукнул костяшками пальцев и услышал в ответ гулкий звук пустоты.

В дальнем конце постройки находился неглубокий квадратный бассейн, выложенный гладкой керамической плиткой. Воды в нем не было, на дне и стенах выступил налет вкуса… бледно-голубого цвета. Еще одна странность этого места – собранные из слюды щиты, повернутые в сторону оплетенной проволокой катушки размером с корову, висящей под потолком на стальных крюках.

Когда солнечно, слюда должна была сиять, точно зеркало, но сейчас ее кристаллы казались тусклыми и мертвыми. Место вообще напоминало заброшенное кладбище, но не людей, а машин.

Я оставил их в покое, направившись к зданиям. Запертая дверь меня не остановила. Подобрав камень, я разбил стекло. Вряд ли Хенстридж будет на меня в обиде за мелкое вредительство.

Собственно говоря, мог бы и не бить. Я просто поленился искать другой вход, а он, как выяснилось, был. Я наткнулся на него, уже когда оказался внутри и прошел почти все крыло. Некто, не желая скромничать, взял и вынес дверь вместе с петлями, что, признаюсь честно, требовало недюжинной силы.

Тут уже побывали до меня. Все в полном беспорядке, ящики и шкафы выпотрошены, вещи и инструменты валялись где придется.

Возможно, в отсутствие хозяев и охраны сюда заглянул кто-то из заезжих рыбаков, но я подумал, что здесь порезвилась Сайл – она что-то искала, подозревала, будто это у меня. Могла и наведаться в лабораторию Хенстриджа.

Так что меня занимал вопрос – повезло ли искирке?

Вокруг меня были залы со странными приборами и незнакомыми мне станками. Таблицы минералов на стенах, меловые доски, исписанные формулами, целые стопки бумаг и научных книг. В одном из помещений, с перевернутым глобусом, я «залип», уставившись на стеклянные трубки, похожие на трубы органа.

Они рядами стояли от пола до потолка, и в них, мягко мерцая, плавали туда-сюда, точно медузы, сгустки солнечного света. Завораживающее и в то же время усыпляющее действо. Словно я находился в глубине океана, наблюдая со стороны за целой Вселенной.

Эти штуки двигались без всякой энергии – к трубам не были подключены электрические провода или моторические элементы. Мне даже захотелось разбить одну из стекляшек и сунуть кусок солнца себе в карман, но, к сожалению, я ребенок и идиот только на словах. Чаще всего во мне бодрствует рациональный практик, а он говорит, что солнце прожжет дыру в моем плаще. Ученые – ребята непредсказуемые, а уж их изобретения и подавно.

Краем глаза я заметил движение за окном, обернулся, но мимолетная тень уже пропала. Я хмуро подумал, что меня настигло довольно странное ощущение – до предвестников было далеко и, возможно, мне просто почудилось.

Я продолжил свое исследование.

Комната за комнатой, зал за залом. Это только в романах скучающий аристократ распутывает убийство за один вечер, чтобы наутро сказать глупому инспектору:

– Арестуйте дворецкого, сэр!

Я никогда не занимался ничем подобным. Конечно, знал ребят из Грейвплейса, которые специализировались на поисках тех, кто превращал живых в мертвых, но и у них не все и не всегда получалось. Когда я стал искать пропавших людей, то использовал не только свои инстинкты и интуицию, но и связи. Я знал Хервингемм и тех акул, что плавали во мраке. А если не их, то тех, кто видел тени в воде. И еще у меня в руках были ниточки. Хотя бы одна. Хоть что-то, за что я мог зацепиться и пойти по ней, осторожно сматывая в клубок, пока не достигну пещеры, в которой скрывается чудовище.

В этом же деле я оказался в полной пустоте. Не собирался им заниматься до тех пор, пока мой наниматель не отправился к праотцам, и не получил никаких деталей. Просто хотел опередить Сайл, но, если уж быть совсем откровенным, несся через густой лес с завязанными глазами, без всякого представления о направлении. Черт побери! Я даже не предполагал, на что похож похищенный прибор. Большой он или маленький.

И спросить тоже не у кого. Все, что я узнал в Академии: богатый ученый с множеством причуд, живущий обособленно и практически не общающийся ни с кем после ссоры с влиятельным Брайсом.

Очередная дверь также была распахнута, замок выбит. В комнате никакой мебели, все поверхности – сплошной бетон. В стену напротив входа вбиты стальные крепежи, на которых держались толстые цепи с кандалами. Смердело внутри так, словно здесь годами держали обгадившегося медведя.

– Вот черт! – Я даже отшатнулся назад, казалось, мерзкий запах въелся в каждый квадратный дюйм.

Не думаю, что старикан был любителем животных и хотел в своей лаборатории устроить зверинец. Мысли в голову приходили не слишком приятные. Человек? Контаги? Что-то еще?

Это помещение вызвало во мне неприятные чувства, словно здесь кого-то жестоко убили, и его душа до сих пор остается в комнате и молит о помощи.

Половица за спиной скрипнула, и я обернулся.

Ну что же. Теперь я знал, какие у нее глаза. Вкуса молодого коньяка, в который бросили щепотку золотого песка. Волосы были точно такими же и пребывали в том же самом хаотичном и прекрасном беспорядке. Приталенное пальто, брюки в крупную клетку, перчатки и ослепительная рубашка вкуса первого снега. В руке она держала револьвер, но он был направлен не на меня.

Пока не на меня.

– Здравствуй, Мюр.

– Здравствуй…

– Итан Хеллмонк, мисс. – Я очаровательно улыбнулся, но все мое обаяние разбилось о стену напряженности.

– Я думала, ты не пережил ту ночь, Итан.

– Что же, – я прислонился плечом к косяку, держа руки на виду, показывая, что не собираюсь дергаться, – я полон сюрпризов. Обычно подобное случается с людьми, умеющими плавать.

– Но ты решил скрыться.

– Я как лис. Предпочитаю одиночество компании незнакомцев. Порой они могут стать довольно утомительными, если ты понимаешь, о чем я.

– Где Кражовски?

– За столько времени вы не узнали, куда увезли вашего товарища? Инги-Вин проверяли?

– Его там нет.

– Экая жалость, – пробормотал я. – Извини, но я не знаю, где он.

Теперь пистолет смотрел на меня, и дуло было похоже на темный зрачок.

– Неправильный ответ, Итан. – Я услышал в ее голосе нотку нетерпения и, что самое важное, раздражения. Перевел взгляд с оружия на нее и увидел решительную складку в уголке рта, той части лица, которая сохранила подвижность. Девчонка могла выстрелить, но я не давал ей особого повода. Вранье, судя по всему, не являлось для Мюр причиной отправлять людей на тот свет. – Значит, ты лжец.

– Только в те минуты, когда несколько революционеров врываются в твою тюрьму и собираются ее взорвать к чертям собачьим. Прости за эту ложь, но мне очень хотелось выбраться, и я соврал бы любому, сказав все, что он желает услышать.

Мои извинения не больно-то смягчили ее сердце, я видел, как нахмурились красивые брови, когда я сказал о «революционерах», но, кажется, стрелять она раздумала.

– Зачем ты за мной следил?

– По правде говоря, я не думал, что мы когда-нибудь еще встретимся. Это ты меня нашла.

И в этот момент за ее спиной появился Кроуфорд. Зная его умение «исправлять» ситуацию и понимая, что при плохом раскладе отмотать время назад не получится, я сказал:

– Стоять, капрал!

Некоторые дрессировки въедаются нам в кровь так, что не вытравишь их спустя годы. Он застыл.

Мюр крутанулась на каблуках, но, к моему удивлению, пистолет опустился.

– Кроуфорд? Ты откуда здесь взялся?!

– Приплыли осмотреться. – Он шмыгнул носом, кладя карабин на подоконник. – Ты выросла. Давно не виделись.

– Вы знакомы. – Я не спрашивал. Утверждал.

– О. – Девчонка убрала револьвер в кобуру, висевшую на бедре, рядом с широкими ножнами, в которых прятался короткий клинок. – Кроуфорд старый друг.

– Серый порошок и повстанцы. Даже не знаю, что хуже.

– А что тебя не устраивает в повстанцах? – еще сильнее нахмурилась Мюр.

– То, что не только вы мрете как мухи, но и все, кто находится вокруг вас. Мерген не слишком жалует тех, кто выступает против него.

Она фыркнула, сунув руки в глубокие карманы пальто.

– Твое беспокойство преждевременно, ганнери, – улыбнулся Юэн. – Мюр хорошая девочка. И зла мне не причинит. Мюреол[67], это мой боевой товарищ и командир. Итан, это Мюреол, подопечная моего хорошего приятеля.

Мы кивнули друг другу, все еще настороженные, но негласно решившие не обострять ситуацию без нужды.

– Ты одна? Без Вилли?

– Прошли те времена, когда он не отходил от меня ни на шаг, – улыбнулась девушка.

– Я слишком привык к этому, хотя ты права.

– Что вы здесь делаете?

Помалкиваем.

– Лично я – гуляю. – Юэн покосился на комнату с цепями. – Но пора бы уже и домой отправляться. А то не успеем до темноты.

– Ты гуляешь. А он? – Палец в перчатке указал на меня.

– Не имею ни малейшего понятия. – Юэна вообще тяжело «пробить» или вывести на чистую воду. Особенно если он этого не желает и решает корчить из себя идиота. – Что ты здесь делаешь, ганнери?

– Свою работу, Юэн. – Я прошел мимо них, заглянув в соседнее помещение. – Хозяин этого места нанял меня помочь ему.

– Хенстридж? – удивилась Мюр. – И что же ему понадобилось от тебя?

Я поднял брови, показывая этим, что не собираюсь раскрывать секреты клиента.

– Понятно, – криво усмехнулась девушка. – Тайна.

– Я бы рассказал, ганнери. Мюр может помочь.

Я поразмыслил над советом Кроуфорда:

– Знаешь, где жил Хенстридж?

– Допустим.

Это была ценная информация. Разумеется, рано или поздно я найду его квартиру, но разговор с Мюр сэкономит массу времени.

– У него украли кое-что из этой лаборатории, и он попросил меня найти пропажу.

– Найти? Ты жандарм? – Она тут же поправилась: – Коппер?

– Сейчас нет. Просто помогаю людям находить пропажи.

Кажется, известие о том, что я работал на благо государства и общества, не слишком ее обрадовало. Не скажу, что я не понимал человека, который большую часть жизни прожил в городе, где представители закона служат в первую очередь аристократам, корпорациям и тем, кто платит. По сути дела, являясь официальными бандитами, получившими право творить все, что вздумается. Риерта не Хервингемм, и, несмотря на то что ее называют просвещенным городом, с появлением нового дукса здесь царят драконовские, а быть может, и людоедские порядки.

– Итан из хороших парней. – Юэн счел нужным поддержать меня. – Сегодня заварил мне чайку.

Мы с Мюр посмотрели на него с равной долей мрачной обреченности, зная о том, что порой слова Кроуфорда не следует воспринимать… никак. Заговаривается он периодически. Словно в подтверждение наших мыслей, Кроуфорд хихикнул, а после его скрутил приступ смеха. Он едва ли не корчился, из глаз текли слезы, и ему пришлось опереться рукой на стену, чтобы не упасть.

Мюр, как видно, уже сталкивалась с таким, поэтому смотрела на моего приятеля с жалостью, и ее жесткий взгляд смягчился. Она хотела подойти помочь, но я едва заметно покачал головой, прося ее остаться на месте.

Девушка послушалась, хоть и с неохотой.

Наконец смех перешел в кашель, и постепенно Юэн стал успокаиваться.

– Отпустило? – сухо спросил я.

Он икнул и кивнул:

– Тук-тук-тук. Опять проклятые молотки лезут в мою голову. Это место вызывает во мне уныние. Давайте вернемся в Риерту, я поставлю чайник. – Кроуфорд снова хихикнул, но быстро взял себя в руки. – И там все обсудим. У тебя ведь найдется лишний час, Мюреол?

– Найдется. – Она решила принять приглашение. – Ты перестал пить свои таблетки?

Таблетки? Кроуфорд пил таблетки? Что сдохло, если он решил довериться врачам? Я помню, как санитар не смог заставить его принять микстуру и как нам втроем пришлось его держать, пока наш лекарь вливал ее ему в глотку. А тут добровольно… Не верю.

– Они мне не помогают. Все врачи шарлатаны. Лишь Господь может излечить.

– И серый порошок, – жестко произнесла девушка. – Я не хочу, чтобы ты не проснулся в один из этих приемов.

– Уж лучше джин, чем таблетки! – Он начал раздражаться, и я влез, пока Кроуфорд не накрутил себя до стадии «ворчливого ничтожества», как он сам это называл.

– Это ты здесь все разгромила?

– Нет. Я появилась тут незадолго до тебя, и на этот раз все было уже таким.

– «На этот раз»? Значит, ты приходила сюда и прежде?

Кажется, мысленно она уже выругала себя за эту оговорку.

– Насколько хорошо ты знакома с Хенстриджем?

– Я пока еще не решила, на какие вопросы мне стоит отвечать. Если бы не Кроуфорд, мы вообще бы не разговаривали. Так что не гони лодку.

Ослабленный расстоянием и препятствиями выстрел мы все-таки услышали и переглянулись.

– Ты точно одна? – Юэн взял лежащий на подоконнике карабин.

– Да.

– Дробовик, – сказал я.

В подтверждение моих слов раздалось еще два лязгающих выстрела. А затем мерные удары стали о сталь. Кто бы там ни был, сперва он пытался перебить цепь на воротах дробью, а теперь в дело вступил топор или ломик.

– Кому-то явно лень перелезать через забор, – сказал я.

– И он достаточно нагл, чтобы нас не бояться, – поддержал меня Кроуфорд.

– Думаете, они знают о том, что мы здесь? – Мюр вытянула шею, чтобы рассмотреть происходящее, но ворота были скрыты углом оранжереи и деревьями за ней.

– Знают, – ответил я, расстегивая кобуру, но пока не спеша доставать «Стук». – Наша лодка осталась возле маяка, и мы летели не по воздуху, на земле остались следы. Вряд ли они настолько слепые, чтобы их не заметить.

– Сейчас вернусь. – Юэн передал карабин мне. – Найди более подходящую позицию.

Он был прав. Так что я поспешил в соседний корпус, и Мюр не колеблясь последовала за мной.

– Где вы познакомились с Кроуфордом? – спросил я, поглядывая в окна.

– У нас есть общие друзья. Когда я вернулась в Риерту, он был рядом. Некоторое время.

– Ясно.

Я выбрал удачное место, распахнул оконные створки, отошел подальше, к столу, заваленному бумагами, смахнул их на пол, взял стул, перевернул, чтобы появился упор, и положил на перекладину между ножками карабин. До деревьев отсюда было ярдов сто, так что я сместил прицельную планку на сектор «100».

– С ним все будет в порядке?

– Отойди от окна, пожалуйста. Ты как на ладони, – попросил я. – С Кроуфордом? Да. С ним все будет хорошо. Он воевал.

– Вилли говорил, что Юэн был всего лишь полковым капелланом.

Черт побери, мне пришлось приложить массу усилий, чтобы не ухмыляться от такой новости! Но я с честью вышел из ситуации, сказав:

– Можешь мне поверить, Мюр. Он вернется прежде, чем что-то произойдет.

Так и случилось. Кроуфорд появился через минуту, я отметил его появление уголком глаза, но продолжал смотреть через прицел на деревья.

– Двенадцать человек. Все вооружены, и у них еще собака.

– Кто они?

– Не знаю… Двенадцать человек… – повторил Юэн.

– И собака, – добавил я. – Так что даже не думай. Просто уйдем. Сегодня плохой день, чтобы умирать непонятно за что.

Он промолчал, но я чувствовал, что Кроуфорд не слишком согласен со мной и его внутренние демоны вновь пробуждаются.

– За оранжереей заброшенный сад. – Я не вернул ему карабин, дабы не дразнить черта. – Отступим туда, переберемся через ограду и вернемся к лодкам.

– Там могут быть еще люди.

– Ну выбора-то у нас нет. – Я изменил тон, и он принял его, как и прежде признавая меня старшим по званию.

– У меня тоже есть лодка, и в отличие от вас я ее хорошо спрятала.

– Я свою посудину не брошу, – насупился Юэн.

– Ради твоей посудины придется убить несколько человек. Насколько мне известно, ты стараешься избегать подобных поступков, – напомнил я ему. – Старая лодка стоит человеческой жизни? Даже если они отъявленные мерзавцы?

По глазам Юэна я видел, что еще как стоит, и, если честно, считал точно так же, но скоротечные огневые схватки тем плохи, что никогда нельзя знать наперед, с какими потерями ты из них выберешься. И если Кроуфорду было плевать на себя, то я не торопился умирать, а тем более заставлять умереть за нас девчонку.

– За мной, капрал, – приказал я.

Дверь с выходом на противоположную сторону здания была через четыре зала. Но мы не пошли туда. Я открыл ближайшее окно, выбрался первым. Мюр выпрыгнула следом за мной, а Кроуфорду пришлось задрать рясу, чтобы она не мешала перелезать через подоконник.

Надо было лишь обогнуть восточную часть оранжереи и навес, под которым хранились просмоленные железнодорожные шпалы для замены на узкоколейке.

Уже слышались голоса проникших на территорию лаборатории. Они рассредоточивались, где-то разбилось оконное стекло. Мы оказались за деревьями, когда раздался окрик:

– Именем народа и государства, остановитесь!

Почти сразу же грохнуло два одиночных выстрела. За ними последовали другие, но мы уже прижались к деревьям.

– Какого черта здесь делает тайная полиция?! – Я снял карабин с предохранителя. – Это ведь только они так говорят?!

Кроуфорд пожал плечами, даже не потянувшись к оружию:

– Они в обычной одежде, а когда нет черного мундира, пойми, кто перед тобой. Я сам иногда так кричу, отпугивая незваных гостей. Они могут быть кем угодно. Господи Иисусе! Итан, возьми на себя грех, мне вера не позволяет перебить этих мерзавцев.

Но первой выстрелила Мюр, все это время целившаяся из револьвера. Человек, выпрыгнувший из окна и бросившийся к нам, резко повернулся и побежал в обратном направлении.

Я не стал бить ему в спину, сосредоточившись на той стороне крыла, откуда звучали одиночные выстрелы. Карабин звонко лязгал, выплевывая гильзы мне под ноги.

– Пошли! Пошли! К забору!

Моих спутников не надо было упрашивать, и они рванули под прикрытием моего огня. Я дострелял всю пачку, видя, что в лаборатории от пуль разбиваются стеклянные трубки «органа» с солнечными сгустками внутри и в помещении медленно начинает разгораться свечение.

Я бросился прочь, даже не став перезаряжать оружие. Мюр уже перебралась через забор, а Кроуфорд ждал меня и, как только увидел, ловко подпрыгнул, вцепившись пальцами в край. Подтянулся, оказался наверху. Я швырнул ему «Резерв», Юэн ловко поймал оружие, достал из подсумка полную пачку.

Я оглянулся, но за спиной никого не было, лишь за деревьями продолжал разгораться свет. Кажется, я повредил какую-то важную штуку и вот-вот должен был вспыхнуть пожар. Или еще что похуже.

На той стороне Мюр выглядела взъерошенной и напряженной:

– Тайная полиция! Это вы их привели!

– Или они прознали о Хенстридже и его делишках. Где лодка? – Я вытянул руки, ловя падающий карабин.

– Здесь недалеко. За мной.

Никакой тропы не было. Мы бежали, продираясь через дикие заросли, проваливаясь на травяных кочках и оказываясь по щиколотку в воде. Постепенно спускались сумерки, тени ожили, все стало вкуса пепла и блеклым, словно мне вновь запустили в вену «Якорь».

Мы одновременно услышали собаку. Торпедообразное тело вылетело из зарослей, вытянувшись в струну, метя зубами в горло девчонки. Кроуфорд, несмотря на то что был ниже ее, отшвырнул «леди» в сторону, легко, точно бумажную куклу. Пес приземлился на все четыре лапы, и в его длинную морду врезалась тяжелая пуля из револьвера «священника».

– Прости меня, Господи, за то, что отобрал жизнь у Твоего создания.

– Ты цела? – Я протянул руку Мюреол.

– Пострадала лишь моя гордость. – Хват ее тонких пальцев был крепким.

Она встала, затем подняла обороненный котелок, тряхнула им, стараясь избавить от грязи, и нахлобучила обратно, прижав непослушные волосы. Лязгнул выстрел, я сбил Мюр с ног, придавил так, что она вскрикнула.

Стреляли с того места, откуда прибежал пес. Карабин я выронил, потянулся за «Стуком», девушка дернулась, но я зашипел на нее:

– Лежи, черт бы тебя взял!

Пуля ударила в землю рядом с моей головой, но из-за высокой травы стрелку было сложно понять, где конкретно мы находимся.

– Да слезь же ты с меня, кабан! – полузадушенно пискнуло подо мной.

– Голову не поднимай! – сказал я, откатившись в сторону.

Но больше не стреляли.

– Кроуфорд! – позвал я. – Кроуфорд!!

Рядом его не было, и я сказал Мюр, смотревшей на меня дикой злой кошкой:

– Не лезь. Будь здесь. Поднимешь голову – потеряешь ее.

Я примерно представлял, что случилось, но стоило подстраховаться, так что до ближайших кустов полз, предоставляя своему плащу оценить качество осенней почвы. Кроуфорда я нашел почти там, где и предполагал. С искирским ножом в руке и редкими каплями крови на щеках. Исколотый мертвец лежал у его ног.

– Вот черт! – прошептал я, сделав шаг назад.

Разумеется, Мюр меня не послушалась, оказываясь рядом, охнула, шагнула к Юэну, но я удержал ее, вцепившись ей в плечо.

– Эй! – возмутилась она, но меня даже револьвер в ее руке не смутил.

– Тихо! Не подходи….Капрал.

Он наконец-то посмотрел на меня, и его взгляд мне не понравился. Я давно уже отвык от него и, если честно, не ждал, что столкнусь с этим снова. Когда он такой, здесь может помочь лишь Вороненок. Во всяком случае, раньше помогал. Теперь уж не знаю.

– Кроуфорд, ты как? – В голосе девушки была тревога и участие.

– Молотки стучат. Молотки, – сказал он ей и, облизав губы, гнусно хихикнул.

Смех – мороз по коже. Она не понимала, что происходит, скорее, сработали инстинкты, и Мюр больше не пыталась сбросить мою хватку. Видела, что творится нечто странное и рядом появился кто-то, совсем не похожий на того человека, которого она знала.

– Соберись, капрал. Пора уходить.

Он заржал пуще прежнего, вытирая текущие по щекам слезы:

– Если долго убегать от дьявола, то он обязательно тебя догонит. Молотки. Они здесь. Черт! Как же стучат! – Кроуфорд провел пальцем по виску, царапая себе кожу, и указал на меня острием своего мерзкого ножа. – Разреши оставить пост, ганнери?

Я вздохнул. Выбора у меня особого не было. Но я попробовал еще раз:

– Нам надо домой, капрал.

– Нет! – резко сказал он, и нож пришел в движение. – Нет!!! Разреши оставить пост, ганнери!

Я видел, что он из последних сил цепляется за остатки рассудка, и кивнул:

– Разрешаю.

Спустя секунду Юэн бесшумно скрылся в кустарнике. Маленький человек в выцветшей рясе, с искирским клинком, судорожно сжатым в руке.

– Куда он пошел? – Мюр выглядела растерянной. – Да что с ним такое?!

– Лучше сейчас ему не мешать. – И, заметив сомнение в глазах вкуса коньяка, я продолжил: – Ты не поняла, но ведь почувствовала. Это не Кроуфорд, которого ты знаешь. Не тот парень, что трепался о боге, смирении и упивался джином. Иногда он не контролирует себя, и в такие моменты его не стоит останавливать.

Возможно, она бы не поверила мне, если бы не видела лицо Юэна. Совершенно чужое, незнакомое и пугающее.

– И что ты предлагаешь?

– Ты вела к лодке.

– Хочешь оставить его здесь? Серьезно?! – возмутилась девушка.

– Я знаю Кроуфорда гораздо дольше, чем ты. Его лучше отпустить.

– Их там одиннадцать человек!

– Я бы беспокоился не за него, а за них. Если он захочет, они не найдут его, даже проходя в дюйме. Тот, кого ты, возможно, знаешь как священника, в состоянии позаботиться о себе. И ему не надо мешать. Для твоего же блага.

Я действительно так считал. Сейчас мой капрал как сорвавшийся алкоголик, который влил в себя первую каплю и не успокоится до тех пор, пока не опустошит бутылку. Или целый ящик. А, как всем известно, некоторые алкоголики бывают довольно агрессивны, если им не давать этого сделать или просто попасться на глаза в неподходящий момент. Поэтому лично у меня не было сомнений, как поступить. Во время войны Кроуфорд порой пропадал по четыре дня где-то на искирских позициях и всегда возвращался.

Она все еще колебалась, не веря в преображение. Нас могли найти в любой момент, а мы продолжали спорить, так что я начинал злиться и привел следующий аргумент:

– Ты настолько мало его знаешь, что готова застрелить?

– Что?! – опешила она.

– Его иногда накрывает. И это не только смех, слезы да странные слова. В такие моменты, как я уже тебе говорил и повторю вновь, он может причинить вред. В том числе и друзьям. Когда Юэн кинется на тебя с ножом, выбор будет довольно невелик – либо ты попробуешь остановить его пулей, либо он вскроет тебе горло. Ты что предпочитаешь?

– Идем к лодке. – Больше Мюр не сомневалась, но все же пробурчала себе под нос, широко шагая: – Все контаги мира! Ему точно надо к врачу. Что вообще с ним такое?!

– Эхо войны. – Я не нашел более подходящей фразы, хотя от нее и пованивало дешевой философией.

– Многие мужчины прошли войну, – возразила она. – И уж точно полковые капелланы не должны были так пострадать головой.

– Просто многим удается скрывать, что их души, да и совесть истончились настолько, что стали прозрачны. Кроуфорд слишком долго боролся со своими демонами, и они взяли верх.

Она не удержалась, оглянулась через плечо:

– Ты точно бывший коппер? Больше смахиваешь на поэта.

– Я вообще очаровательный парень. Ты в этом обязательно убедишься, когда мы пообщаемся чуть подольше.

– Даже не знаю, радоваться этому обещанию или нет. – Она с легкостью вернула мне иронию. – Человек, которого я вижу второй раз в жизни, внезапно набивается мне в лучшие друзья.

– Для леди ты довольно цинична.

– Ну так я и не леди. Подобную породу тебе лучше искать в Бурсе или Земле Славных, а не среди этих топей.

– Ну что же… значит, ты из тех, кто пытается бороться с нынешней властью в Риерте?

– Должен ведь хоть кто-то сделать так, чтобы народ перестали превращать в скотов и чудовищ. Ты против повстанцев?

– Я? Что ты. Я вообще чужак на вашей войне и даже судить не берусь, кто из вас хуже.

Она негромко и совершенно не зло рассмеялась.

– Что же, Итан. Ты хотя бы честен. В Риерте это редкость, и воздух пропитан ложью ничуть не меньше, чем выбросами с фабрики мотории.

– Ты тоже лгунья?

– О! – Смех у нее все же был приятным. – У меня второе почетное место после нашего дукса.

– Осталось свергнуть его, чтобы занять первое.

– Можешь не верить, но я делаю это не ради звания Первой Лгуньи Риерты. С дуксом стоит бороться, как борются с болезнью. Иначе случится то, что произошло во время кровавой капели, – она убьет нас. Я хочу будущего для моей страны и моего народа. Прав для всех, а не только для тех, кого теперь называют аристократами. Власть взяли купцы, торгаши и военные. У тех, кто правил страной до них, получалось лучше.

– Ты о прежнем дуксе? Уверена в этом? – Я, балансируя, перебрался по кочкам на другую сторону широкого языка трясины.

– Я уверена в том, что людей не хватали в собственных домах, они не исчезали без возврата, у рабочих было больше прав, а про уличные бои не слышали уже несколько веков. Все отравлено, Итан. И это следует остановить прежде, чем от Риерты останется лишь память. Темная память.

Тут она права. Судя по обстановке, город катится к чертям.

Лодка стояла за камышами, скрытая между базальтовыми камнями, да так ловко, что найти ее с берега, особенно не зная, что искать, не представлялось возможным. Она была меньше той, что у Кроуфорда, но с точно таким же двигателем, работающим на мотории.

Мюр спрыгнула первой, раскинула руки, когда лодка закачалась, а затем стала вытягивать мокрую веревку с грузом, покоящимся на дне.

– Чего ждешь?

Я еще раз оглянулся. Над деревьями, в сгущающейся осенней тьме, разрасталось зарево пожара. Надеюсь, с Кроуфордом будет все в порядке. Я планировал вернуться за ним завтра к вечеру и надеялся уговорить Мюр, чтобы она привезла нас обратно. Ради меня она такое конечно же делать не станет, но к Юэну вроде относится неплохо, а значит, может помочь.

Глава десятая. В ловушке.

В облаках появились разрывы, словно в ненадежной стене, по которой прямой наводкой била тяжелая артиллерия. На черном бархате неба засияли первые, ледяные звезды. Ветер носился над самой водой, острый точно бритва. От него не было спасения, он резал холодом по щекам, сатанея от безнаказанности.

Мюр, навалившись на румпель, вела рыскающую из стороны в сторону лодку прочь от Лунного острова и ни о чем со мной не разговаривала.

Внезапно за кормой встало солнце – яркая струна, клинок искирского меча, луч, если угодно, ударил выше облаков, и вокруг него, формируясь, закружился хоровод крупных сгустков, так похожих на океанские медузы.

Все действо происходило в абсолютной тишине. Это явно был не взрыв, никакого грохота, ударной волны или пожаров, которые должны были начаться от такого происшествия. Мюр посмотрела на него лишь раз, сосредоточенная на управлении, пользуясь тем, что во мраке появилась настоящая брешь и Плавник, выросший на пути, стал виден, точно освещенный прожекторами.

Когда мы его миновали, струна начала истончаться, свет тускнеть, отступая перед ночью. Медузы улетали к звездам, куда-то в бесконечное небо, пропасть, неведомую человеку, и уже через пять минут все кончилось.

– Ты не слишком удивлена.

Девушка, не отпуская румпель, наклонила голову, подняла плечо и потерлась об него щекой.

– Удивлена, – призналась она. – Надеюсь, Кроуфорд выжил.

– Это не похоже на оружие.

– Пары мотории тоже не похожи на оружие, но убивают тех, кто их вдыхает, – ответила она. – Видел когда-нибудь такую смерть?

– Нет.

– А я видела. Люди не должны так страдать.

Не должны. Но только это и делают на протяжении всей своей истории. Я не стал ей этого говорить, чтобы не сойти за циника.

Далеко справа был виден маленький огонек вкуса клубники, мерцавший на озерной глади. Еще кто-то возвращался со стороны Заброшенных островов, но слишком далеко для того, чтобы разглядеть его внимательнее. Мы же носовой фонарь не зажигали, предпочитая двигаться пусть не так быстро, но незаметно для окружающих. Особенно с учетом того, что с Лунного острова могла уплыть не только наша лодка.

Внимание незнакомцев, решивших посетить угодья Хенстриджа, нам было ни к чему.

– Мы сможем завтра вернуться? – спросил я.

Ее лицо было плохо различимо во мраке, но я понял, что она рассматривает меня, что-то для себя решая.

– Хорошо.

– Спасибо.

– Ты правда не знаешь, куда увели Кражовски?

– Прости. За ним пришли «единороги», и перед узниками они не отчитывались. В тот день убили всех, кроме меня. Возможно, твой друг тоже мертв.

– Не думаю…

Впереди вспыхнул прожектор, и, чуть поколебавшись, в четверти мили от него – еще один. Два узких длинных луча медленно поползли из стороны в сторону, ища что-то на воде.

– Жандармские патрульные катера! – Мюр рванула рукоятку подачи мотории на себя, и двигатель зарокотал, набирая обороты так, что по всей посудине пошли вибрации.

Она налегла на румпель, поворачивая влево, убираясь с обычного фарватера, южнее, желая обойти остров Рассвета вдоль восточного побережья, чтобы потом выйти к Череде. На соседней лодке погасили фонарь, но он уже успел выдать их местоположение, и прожектор, точно щупальце осьминога, добывающего рыбу из бутылки, рыскал по озеру. Наконец добыча попалась, оказалась в световом круге, и прожектор ее больше не выпустил. Взял крепко, словно охотничий пес, вцепившийся в лису, и второй катер присоединился к нему, быстро сокращая расстояние до жертвы.

Мы уходили от них все дальше и дальше, но расстояние в милю донесло до нас слабую трещотку пулемета.

– Твою мать! – сказал я. – Они не церемонятся.

– А зачем? – со злостью произнесла девушка. – Это же так весело!

– И часто они расстреливают лодки?

– Случается. Сегодня, наверное, снова комендантский час, опять убили жандармов, вот они и звереют.

Катера, помешкав, направились дальше, продолжая поиск. Я обрадовался, что мы проскочили, и целых десять минут пребывал в уверенности, что на сегодняшнюю ночь наши приключения закончились. Даже сказал Мюр:

– Вернемся в дом Кроуфорда.

– Я не знаю, где он живет. Он всегда приходил к нам, а не мы к нему. К тому же если сейчас действительно комендантский час, то на освещенной воде[68] нас точно схватят.

– И где ты предлагаешь переждать до утра?

– Есть одно место. – Я понял, что она не горит желанием посвящать меня во все свои тайны.

Прожектор, ударивший в глаза, ослепил, и Мюр охнула. Я сообразил первым, забирая румпель, навалился на него, и посудина, шедшая на полной скорости, легла на левый борт, едва не черпая им. Девчонка вцепилась в лавку, ее чуть не выбросило в воду.

Засада была устроена хорошо, но они оказались нетерпеливы и включили прожектор слишком рано, подарив нам возможность маневра. С треском в небо взлетела сигнальная ракета, превратившись в наивысшей точке в пульсирующий шар огня вкуса сливы. Катера, уничтожившие лодку и уже уходившие, развернули прожекторы в нашу сторону, меняя курс.

Позади преследователь, впереди тоже. Слева Старая Академия, справа непреодолимая стена Плавника. Выходов из этой ловушки было немного. Так что я сразу принял решение, вновь поворачивая руль.

Посмотрел на Мюр, и она, сообразив, что я хочу сделать, одобрительно кивнула. Тоже понимала, что так шансов у нас больше, чем под перекрестными пулеметными очередями. Темный берег надвинулся – и наша лодка выбросилась на песок, как будто желающий покончить с жизнью дельфин…

Тяжелый запах сырости пропитывал стены, и к нему примешивался застарелый дух древнего, всеми покинутого дома. Кто бывал, тот поймет, что такое брошенное жилье, полное призраков прошлого, которые, возможно, уходили отсюда на неделю, не больше, но теперь никогда не вернутся, оставив свое обиталище на растерзание времени и непогоды.

В разбитое окно задувал ночной ветер, трепал рваные лоскуты отошедших от стен выцветших обоев, бежал прочь, в распахнутый дверной проем, и скакал по лестнице, ныряя в чернильный колодец подъезда. Дом был тихий, лишь изредка внутри него что-то слабо поскрипывало да нет-нет стукала фрамуга на этаже над нами.

Потолок некогда вкуса снега сейчас был весь в пятнах сырости, плесени – и с пола казался бесконечно высоким.

Мюр дежурила возле окна, выглядывая на улицу осторожно, словно солдат из окопа, опасающийся поймать пулю искирского снайпера. Мы оба понимали, в какую ситуацию угодили, но не спешили обсуждать произошедшее. Если честно, за эти сутки я зверски устал и хотел спать, но боролся со сном. Отсутствие двери (она сорвана с петель неведомой силой и разломана на лестнице на несколько частей) не давало мне покоя.

Нашу лодку уничтожили – мы едва успели выбраться из нее и спрятаться за фрагментом стены, когда прибрежную часть района затопил свет прожектора и заговорил пулемет. От посудины мало что осталось – проще плыть в решете, чем на этих обломках, а финалом стал лопнувший бак с моторией. Он залихватски свистнул, теряя давление, и, как полагаю, окутал значительный участок берега облаком ядовитой взвеси.

Но проверять я не стал. Пока жандармы меняли ленту, мы с Мюр бросились прочь, пересекли улицу, перепрыгнули через широкую канаву, слишком маленькую, чтобы называться каналом, и скрылись в ближайшем доме, коих в округе было как грибов на лесной поляне после хорошего дождика…

Я услышал шаги на улице, увидел, как Мюр отпрянула назад, точно кто-то мог разглядеть ее во мраке комнаты третьего этажа. Человек шел неспешно, словно гулял в одном из парков Холма. Создавалось впечатление, что на его ботинках стальные набойки, а если точнее – самые настоящие подковы, так громко они стучали по каменистым выбоинам. Затем наступила тишина, и я осторожно поднялся. Девушка вскинула руку с раскрытой ладонью, обращенной ко мне, прося не двигаться.

Наконец снова раздался стук ботинок. Я выглянул в окно, с трудом различая во мраке удаляющийся сутулый силуэт. Недалеко от того места, где мы прятались за стеной от пуль, он скрылся в подъезде покосившегося двухэтажного дома.

– Ищет нас, – прошептала Мюр, приблизив губы к моему уху, обжигая его горячим дыханием.

– Не человек? – тихо спросил я. – Этот не похож на других.

«Другие» появились почти сразу же после грохота пулемета, стоило нам спрятаться в заброшенном здании. Их привлекли громкие посторонние звуки, поэтому три твари выползли из подворотен, спеша на свет прожектора. К моему удивлению, жандармы не стали стрелять по контаги и быстро развернули катер от берега, здраво полагая, что мы в любом случае уже покойники.

Мутанты ненавидят воду, так что Старая Академия – отличная тюрьма для них. С трех сторон озеро и широченная река на юге, отделяющая район от Стержня. Единственная связь с другими частями Риерты – Железный гигант, самый большой и длинный разводной мост в мире, по которому сюда доставляют заболевших и который охраняет целая армия, а также пушечные и пулеметные башни.

Твари потоптались на берегу, затем стали бродить по окрестностям, и одна из них стенала, точно обезьяна, которую лишили банана. Наконец они ушли, но ненадолго. Один то и дело возвращался, прохаживался под окнами, выходил на берег, с треском ломал остатки лодки, надеясь обнаружить там что-нибудь съестное, и успокоился лишь часа через три, в середине ночи.

Полчаса было полное затишье, и я понадеялся, что взбудораженные местные жители наконец-то забыли о нас, когда появился очередной гость. Мистер Громкие Шаги.

– Не человек, – подтвердила девушка.

Я сходил за карабином, встал рядом, ожидая. Он выбрался из подъезда минут через пятнадцать, постоял – тощий и сутулый, в рваных лохмотьях, некогда бывших одеждой, – словно сомневаясь, закурить ему или нет. Наконец двинулся вперед, к канаве с проточной водой, все так же неспешно и лениво. Контаги никуда не торопился.

Внезапно свернул налево, пройдя мимо уличного газового фонаря, давно уже не работавшего, и зашел в дом, находящийся напротив нашего.

Я тронул девушку за плечо, привлекая внимание, и мотнул головой, предлагая идти за мной. На лестнице было еще темнее, я переставлял ноги на ощупь, пока не оказался на последних ступенях, перед небольшим холлом парадной, куда вели двери двух оставленных квартир.

Он вышел из соседнего здания как раз в тот момент, когда мы собирались покинуть укрытие. Я увидел его фигуру и аккуратно сделал шаг назад, одновременно поднимая карабин и упирая приклад в плечо, слыша за спиной осторожный шорох. Мюр, как и я, отступала.

Монстр пошел прямо на нас, стук его ботинок казался оглушающим, и я сдвинул предохранитель, мысленно благодаря Кроуфорда за его безумную щепетильность. Юэн всегда заботился об оружии и никогда не удовлетворялся заводской сборкой, предпочитая доводить каждую железяку до совершенства руганью, смазкой, надфилями и рифелями. Именно поэтому щелчка не последовало, рычажок сместился абсолютно беззвучно.

Мой палец напрягся на спусковом крючке, «кольцо»[69] мушки застыло на уровне головы ночного гостя, но я медлил. Помнил того парня из трюма. Промежуточный патрон и точность против живучести. А контаги, как я уже успел убедиться, самые живучие существа в нашем мире, и связываться с ними следует лишь в самом крайнем случае.

Он подошел настолько близко к дверному проему, что я наконец-то увидел его ботинки. Точнее, их отсутствие. То, что было его ступнями, больше напоминало копыта – вся нижняя часть ног ороговела и походила на матовый минерал. На нем было что-то вроде рваного плаща и несусветные тряпки, повязанные вокруг головы.

Эта «газель» процокала мимо, не став заходить и даже не посмотрев в нашу сторону. Кажется, мы выдохнули, лишь когда его шаги стали тише (судя по всему, контаги проверял дом на углу улицы).

– Он вернется, – сказал я Мюр, и она кивнула, соглашаясь со мной. – На открытых пространствах не задерживаемся.

Довольно сложная задача – бежать быстро и стараться делать это бесшумно. Мы переместились в дом, который уже посещал контаги. Первый этаж, второй, третий. Я осторожно заглянул в комнаты.

Ничего, кроме мусора и сгнившей от влаги мебели. То, что надо. Мы расположились возле окна с острыми зубьями битых стекол в раме, когда тот, кто искал нас, пошел на очередной круг поисков.

У меня была великолепная позиция, чтобы влепить ему пулю прямо в голову, и, будь это человек, я бы уже так и поступил.

Он пошел проверять наше прошлое убежище, и я сказал:

– Вот ведь настырный.

– Настырная, – поправила меня Мюр. – Это женщина.

Она продолжила наблюдение, а я сел, привалившись спиной к холодной стене, поставив карабин перед собой и опершись лбом об его цевье. Следовало хорошенько поразмыслить, как нам отсюда выбираться. Но конечно же Старая Академия не была предназначена для долгих раздумий. Мюр тихо застонала и сказала мне:

– Идет сюда! Не стреляй. Снова поднимем на уши весь квартал.

Она достала из ножен «меч», и по оплетке вокруг первой трети клинка я узнал «Мясника».

Когда мы погрязли в окопной войне, в ход шло не только то, что стреляло, сжигало и травило, но и что рубило, кололо и дробило. Винтовки со штыком не всегда оказывались эффективны в узких пространствах, поэтому солдатский гений искал свои варианты для рукопашной бойни. Начиная от траншейных дубинок: палок, оббитых гвоздями, стальных стержней с накрученными на них гранеными гайками, молотков, одноручных кувалд или тяжелых гаечных ключей – и заканчивая всевозможными ножами, тесаками и трофейными искирскими мечами. В последний год войны наши мозговитые ребята из Научно-технической лаборатории Министерства обороны придумали «Модель-А», которую в пехоте прозвали «Мясником».

Стальной уродец для штурмовых инженерно-саперных отрядов скрывал в рукояти микрокапсулу с моторией. После ее активации тесак жил всего лишь несколько секунд – этого хватало на пару ударов до того, как освобожденная энергия плавила клинок, превращая его в огненные капли. Но этих двух ударов хватало не только для того, чтобы одним движением разрубить человека от макушки до паха, но и перерубить ствол пушки, словно тот был слеплен из грязи. В руках у «кротов» «Мясники» были не только инструментом, с легкостью уничтожающим преграды на пути наступающей пехоты, но и страшным оружием.

Не знаю, с какого военного склада девчонка украла его, но сейчас он был нашим спасением.

– Я справлюсь лучше, – тихо сказал я, и она, поколебавшись, отдала мне «Мясника», забрав карабин себе.

Я провел большим пальцем по шершавой рукояти, подцепил ногтем медную крышку, скрывавшую под собой ледяную кнопку, слыша, что шаги раздаются уже под самыми окнами. Контаги стала подниматься по лестнице, и громкий цокот бил по ушам точно набат.

С улицы раздалась тягучая песнь:

– Уйди-дуй-ди-дууу!

Она была низкой, грозной, столь жуткой и странной, что волосы у меня на голове встали дыбом. Топот с лестницы теперь уже нельзя было назвать неторопливым. Контаги убегала. Я увидел ее темный силуэт, несущийся по улице, свернувший за угол здания с развалившимся верхним этажом и частично разрушенной крышей.

– От окна! – приказал я девушке.

Мы бросились в дальнюю комнату, уселись в самое темное место, точно нашкодившие дети, прячущиеся от родителей.

– Уйди-дуй-ди-дууу!

Теперь оно раздалось под самыми окнами, и спустя миг ему ответили:

– Уйди-дуй-ди-дууу!

Мы с Мюр посмотрели на потолок. Грохот шагов по крыше, прямо над нашими головами, доказал, что мы не ошиблись.

Несколько существ пробежали по улице, гортанно кашляя. Я не стал искушать судьбу и шевелиться, не говоря уже о том, чтобы смотреть, что там происходит. Те, кто заставляют убраться контаги, не лучшие экземпляры для завязывания нового знакомства.

Наконец трубный охотничий глас потерялся среди кварталов безлюдного района, и я разжал пальцы на рукоятке, с удивлением отмечая, насколько они напряжены.

– Порой я думаю, что именно эта Риерта настоящая, а та, среди чистых улиц и магазинов Бурса, – лишь сон из прошлого. – Девушка вытянула ноги, поставила карабин на предохранитель. – Ты бывал здесь, Итан?

– Нет. А ты?

– Однажды. На самых окраинах. Отсюда будет сложно выбраться. Мы очень далеко от обжитых районов.

Я понимал, о чем она говорит. Старая Академия – большая территория с довольно плотной застройкой. В прошлые годы здесь жило много людей, и место считалось престижным до той поры, пока уровень озера не поднялся и часть острова Рассвета не оказалась затоплена, после чего появились Утонувшие кварталы. Тогда богатые перебрались в Бурс, Рынок, Новую землю и Сады Маджоре, а сюда стали заселять тех, кто победнее – жителей из Горохового Супа, Угла и Светляков. Но в конце концов Старую Академию пришлось оставить, когда Брайс, Белджи, Баллантайн, ну и Хенстридж, конечно, только-только отстроили фабрику мотории на Закрытой земле.

В то время производство балансировало на стадии экспериментов, никаких фильтров не было, а потому первый же аварийный выброс в атмосферу имел катастрофические последствия. Ядовитое облако преодолело несколько миль над озером и накрыло Старую Академию. Многие умерли в первый час. Те, кто выжил, были эвакуированы на другие острова, и район объявлен сперва карантинной зоной, а затем и вовсе нежелательным для проживания.

Люди оставили остров Рассвета. Газеты писали, что позже случалось еще несколько опасных выбросов, которые благодаря розе ветров всегда оказывались в кварталах Старой Академии. А затем, спустя годы, среди тех, кто выжил после первой аварии, начали появляться контаги.

Я слышал рассказы очевидцев. Люди заболевали и менялись. Не только внешне. Еще до того, как стать чудовищами, у них портился характер. Они не узнавали никого из родных, теряли память, становились раздражительными и даже агрессивными или же впадали в тяжелую спячку. И когда монстры пробуждались, от них не было спасения. Поэтому заболевших и тех, кто таковыми казался, отвозили в Старую Академию, превратив огромный район, целый остров, в шкаф из детства, тот, в который ночами лучше не заглядывать, если, конечно, не хочешь, чтобы прячущийся там людоед схватил тебя.

Разумеется, я рассказываю лишь краткую версию случившегося, без всех тех десятилетий драм, трагедий, поломанных человеческих судеб, бунтов, протестов и комендантских часов.

– Мы не перейдем Железный гигант, даже если доберемся до него. Нас прикончат со сторожевых башен, сочтя одними из тех, кого привезли сюда против их воли и кто пытается вырваться, – сказал я.

– Этого и не требуется. Нам нужно к Стержню.

– Пройти вдоль западного берега не получится. Он высокий и скалистый. Восточный тоже исключается – на Жемчужинах[70] наблюдательные посты, до нас достанет даже «Канарейка», не говоря уже о более дальнобойных игрушках. Значит, у нас нет выбора. Ждать, что какая-то лодка пристанет к берегу, не приходится, как бы мы ни махали руками. Будем идти через город.

Она решительно кивнула, принимая этот план:

– Да. Так и поступим.

– Хорошо. Но канал Мертвых на нашем пути достаточно широк, а погода не слишком располагает к купанию. Как мы его пересечем?

– Мосты взорваны. – Как видно, ее тоже не прельщала перспектива купания. – Но у меня есть решение.

– Какое?

– Давай сперва доберемся.

Не знаю, чего она темнила, но не стал настаивать:

– Будь по-твоему. Сейчас рай он стоит на ушах, но к утру, надеюсь, они успокоятся, и мы пойдем.

– Нет, – возразила она. – Не утром. Когда солнце снова сядет.

– Разве монстры ночью спят? Ты же видела – сейчас их время.

– Жандармы устроили переполох, вот чудовища и повылезали из своих берлог. Но если бы все было тихо, мы бы с тобой здесь не сидели. Поверь опыту моих друзей – днем в Старой Академии гораздо опаснее, чем ночью.

– А охотники? Везде есть те, кто выползает из логова после заката.

– Это то, с чем нам придется смириться.

Я посмотрел на наручные часы со слабо фосфоресцирующими стрелками. До утра, не говоря уже о вечере, очень далеко.

Нам предстояло долгое ожидание.

Глава одиннадцатая. Другая Риерта.

Солнце било прямо в глаза, и я, не поднимая век, опустил голову. Это не очень-то помогло. Я спал сидя, так что шея затекла, а поясницу ломило. Если кто хочет ощутить себя стариком, пусть проведет ночь, как я.

Впрочем, «ночь» неподходящее слово. Я заснул, когда небо стало бледнеть, и проспал, кажется, до середины дня.

Все темное время суток прибрежные кварталы оставались взбудоражены. Я больше никого не видел, но слышал, как сперва кто-то бился об стену в переулке, гремел досками. Затем ветер принес слабое «Уйди-дуй-ди-дууу». Но чудовища так и не нашли нашего укрытия. К утру я сел рядом со свернувшейся калачиком и мирно спящей Мюр, подумав, что еще пять минут – и разбужу ее, чтобы передать дежурство, и сам не заметил, как отрубился. Короче, господа и дамы, повел себя не слишком правильно, не сдав пост следующему караульному, но, судя по тому, что за время отдыха никто нас не сожрал, удача была на нашей стороне.

Девушка все еще не проснулась. За ночь она переместилась, положив мою кепку себе под щеку и прижавшись ко мне боком. Ее рука тоже покоилась на вашем покорном слуге, так что я не стал вставать и вообще постарался не шевелиться, давая ей возможность хорошенько выспаться. Судя по всему, она доверяла Итану Шелби чуть больше, чем прошлым вечером. Сейчас с ее лица пропала жесткость и напряженность, оно стало совсем детским, и я подумал о том, кто изуродовал ее. Надеюсь, он сполна ответил за этот шрам.

Даже с ним она оставалась очень мила, и я прекрасно представлял Мюр в кружевном платье, при шляпке и зонте, на каком-нибудь приеме, что частенько проходят в Хервингемме. В ней чувствовалась порода, и было немного жаль, что такое создание выбрало жизнь, далекую от мирной, полную опасностей и таких полудурков, как я, Кроуфорд, Вилли или Кражовски, которого она с таким упорством разыскивает.

Великая война изменила наш мир.

Раньше женщины не могли управлять аэропланами, посещать университеты, быть учеными, служить в полиции, сражаться за свободу, не говоря уже о том, чтобы участвовать в боях. Но теперь все изменилось. И Уолли вместе со своим папашей считает это просто катастрофой. Хуже было бы, только если бы все пабы Хервингемма оказались закрыты.

Они в чем-то правы. Потерять столько женщин – катастрофа. С обеих сторон конфликта их погибло множество, и эта утрата невосполнима. Многие, такие как Мюр, хоть и были малы для той войны, полной грудью вдохнули ветер свободы, разгоняющегося прогресса и мира, который перестал пребывать в дреме. И теперь их не остановишь. Они будут упрямо двигаться к цели, невзирая на потери. Большинство женщин в новом веке знают, чего хотят, и готовы ставить на карту все, ничуть не уступая мужчинам. Быть может, они действуют иначе, чем мы, но я не скажу, что менее эффективно. За время моей работы в Грейвплейсе, когда я каждый день встречал новых людей, подобных примеров перед глазами проходило великое множество.

…Проснулась Мюр внезапно. Вздрогнула, распахнув веки, ее зрачки сузились от света, а рука потянулась к лежащему рядом револьверу.

– Нет никакой опасности, – сказал я, наконец вставая, и потянулся.

Чтобы хоть как-то разогнать кровь, начал махать руками, надавил ладонью на затылок, так что хрустнул шейный позвонок, а она все это время наблюдала за мной, приходя в себя.

– Отдала бы половину жизни за чашку горячего чая, – сказала девушка. – Почему ты меня не разбудил?

– Сегодня будет длинный день, и нам понадобятся все силы. Хорошо, что ты отдохнула.

– А ты?

– Со мной все в порядке, если не считать того, что я готов съесть целого быка.

– Да. Завтрак нам с тобой не помешает. – Мюр достала из левого кармана пальто шоколад в обертке морковного вкуса, на которой изящным шрифтом было написано название самой известной кондитерской фабрики Риерты «Сладкий мир».

Она разорвала упаковку и, сломав большую плитку пополам, протянула одну мне:

– Разделила по-братски.

Мне все еще сложно было понимать ее мимику из-за частичного паралича половины лица, и я с кратковременной задержкой ответил улыбкой на ее улыбку.

– Спасибо.

– У нас нет воды.

– Отнюдь. Ночью я забрался по лестнице на чердак, а с него на крышу, там дыра в перекрытиях. Остались накопительные емкости, и они полны дождевой воды. От жажды мы точно не умрем.

– Здорово! – повеселела она, поднимая с пола помятую цветочную лейку. – Пойду пройдусь и принесу немного.

Шоколад оказался с вишней, ореховой крошкой и сухой мятой. Во рту он раскрывался оттенками дикого луга и густым бордовым цветом. И это был мой завтрак, обед и ужин. Надо сказать, не самый плохой в жизни.

К вечеру, когда в сырых стенах находиться стало совершенно невыносимо, мы вместе выбрались на крышу. Весь день светило яркое солнце, и черепица оставалась теплой, да и погода для осени случилась подходящая. Сиди, балдей да наслаждайся жизнью. Вполне стоящее занятие, даже если ты находишься в Старой Академии.

О последнем забыть нам никто не дал. Район жил в своем странном и пугающем ритме. До нас доносились шаги, крики и даже что-то похожее на разговор, но насчет последнего я не готов поручиться.

У исследователей нет единого мнения о том, обладают ли контаги человеческим разумом и способны ли общаться друг с другом. Это довольно сложно проверить при учете агрессивности заразившихся, нежелании идти на контакт и стремлении сожрать научных работников.

В газетах писали разное. Кто-то уверял, что хоть контаги и перестали быть людьми, но не растеряли ума, пускай и не могут больше говорить на привычном нам языке. Кто-то доказывал, что это просто звери, голодные и опасные хищники, которых можно контролировать лишь цепями да током. Даже церковь не смогла прийти к окончательному решению – умерли ли души у тех, кто заболел и стал монстром? Божественный глас молчал и не спешил помогать теологам в их нелегком бесполезном труде.

Мюр охватила меланхолия, и она занималась тем, что негромко декламировала чьи-то строчки, оглядывая сверху пустые улицы:

В Старом городе пляс теней затихает с уходом дня, и становится все ясней – места здесь уж нет для меня. Академия – целый мир, пусть уродливый, но живой. Скрипом старых дверей квартир, листом клена на мостовой хищный город раскинул снасть, из морщин-переулков сеть… Но я знаю – чтоб не пропасть, надо верить, что выход есть[71].

– Ты не боишься их? – спросил я у нее, сидевшей на самом краю и болтавшей ногами над мостовой, до которой было несколько этажей.

– Что? – сперва не поняла она. – А… ты про этих… В детстве очень боялась, но отец объяснил мне, что они куда менее опасны, чем люди.

– Неужели? Человека можно остановить одной пулей. Но некоторых из них – вряд ли. Они сильнее, быстрее и страшат многих своим обликом.

– Все так. Но перед тобой лишь животное. И его стоит опасаться, не спорю. Как голодного медведя, к примеру. От такой встречи тебе ничего хорошего не будет. А вот человек… он наделен разумом, хоть и слабее зверей. Жизнь в Риерте научила меня оценивать риски, и контаги в них занимают не самое первое место. А ты? Ты боишься их?

– У меня странное чувство к ним, Мюр. Смесь жалости из-за того, кем они стали, с большой долей отвращения и опаски. Может, люди и способны пользоваться винтовками и ставить капканы, но животная сила и адский голод тоже не стоит сбрасывать со счетов. Я сталкивался как-то с одной из таких тварей и не скажу, что это было легко.

Нас накрыла тень, и мы, задрав головы к вечернему небу, проводили взглядом тяжелую китовую тушу старого дирижабля. С еще паровыми двигателями, питавшимися от котла, он коптил небо, извергая черный дым из двух высоченных труб. Неповоротливая, медленная, но надежная машина довоенного образца. «Левиафан» прошел над Старой Академией, разворачиваясь по ветру, а затем, покачиваясь, точно баржа на разыгравшихся волнах, направился в сторону закатного солнца. Оно уже стало вкуса малины и, клонясь к горизонту, следило за нами, выглядывая из-за угла дома.

– Каково это – летать?

– Удивительно. Земля сверху совсем другая. Затем немного привыкаешь и уже не торчишь весь рейс, прижавшись носом к стеклу.

Я ее рассмешил. Мюр явно представила мою рожу, прилипшую к панорамному окну.

– «Немного»?

– Все равно притягивает увиденное. Хоть в первый полет, хоть в последний. Когда паришь над всем миром – это прекрасно. Словно все заботы навсегда остались внизу. Ты просто… летишь, на время забыв обо всем. А леди, значит, никогда не покидала Риерту?

– Не на дирижабле. На корабле. Уезжала в Пьентон на несколько лет.

– Правда?

– А что тут удивительного? – Ее брови поползли вверх.

– Да нет. Ничего. Просто подумал, отчего Пьентон? Во время войны город довольно сильно пострадал.

– Верно. Но в его западных предместьях многое уцелело. Там отличные пансионы, и меня отправляли учиться.

– Ты из благородных?

В ее глазах появилось веселье.

– Итан, не знаю как в Хервингемме с вашей чопорной аристократией, которая стеной встает перед теми, кто ниже их, лишь бы обычные люди не получали хорошего образования, но в Республике всем давно уже заправляют нувориши и во главе стоят ропьеры[72].

– Следует уточнить, что достаточное количество ропьеров. Обучение в пансионах вещь затратная.

– Ты прав, – признала она. – Но мои родители не бедствовали, пока здесь не сменилась власть и не отобрала все, что у них было. Когда случился переворот и в городе стало опасно, меня отправили в Республику. Так что мне удалось узнать достаточно, чтобы теперь не ощущать себя неграмотной деревенщиной.

– By парле републикан?[73] – с иронией спросил я, вспоминая все, что смог почерпнуть за то время, пока мы плечом к плечу сражались вместе с ребятами из этой страны.

Тут я, конечно, чуть приврал, это отнюдь не все мои знания, но не стану же я смущать леди ругательствами?!

– Господи! – Она показательно поморщилась. – Ты можешь убить своим акцентом любую республиканскую лошадь[74]. Но да. Я неплохо понимаю его. Впрочем, как и йевенский с бунзи[75].

– Бунзи… – протянул я. – Вот уж удивила так удивила. Зачем в Риерте язык чернокожих?

Со стороны берега взлетело несколько серых чаек, словно их кто-то вспугнул. Крича, они направились прочь от острова. Люди, увы, не чайки. Свалить из Старой Академии так легко и быстро мы можем лишь в собственном воображении.

– Совершенно ни к чему. Но Кроуфорд его хорошо знает, а бунзи довольно легок и очень прилипчив. Так что я его выучила, можно сказать, случайно. Меньше чем за год.

Кроуфорд знает бунзи? Вот уж не предполагал. «Святой отец» неисчерпаемый кладезь сюрпризов. Впрочем, как и бездонная табакерка, полная затаившихся чертей.

– Как ты думаешь, с ним все в порядке?

Она беспокоилась за него, что было редкостью в нашем мире. О Юэне вообще мало кто волнуется, и это говорило в плюс девчонке.

– Честно?

Мюр выглядела немного огорченной:

– Было бы здорово, чтобы мы были честны друг с другом, пока вместе выбираемся отсюда. Если бы я хотела услышать ложь, то придумала бы ее сама, не спрашивая у тебя.

– Ну, раз ты хочешь правду, то я не знаю, все ли в порядке с Кроуфордом. Ты видела – он перестал себя контролировать. Сейчас подобное, вероятно, случается редко, раз так удивило тебя, а во время войны бывало чуть ли не каждую пару дней. И никто не мог предугадать его действий. Но, надеюсь, он выжил, и когда мы выберемся, обязательно за ним вернемся. – Про себя я подумал: или за его телом. – Также правда в том, что мы с тобой в гораздо худшем положении, чем наш общий друг.

Она кивнула, соглашаясь, и постучала пальцами по черепице.

Тук-тук. Трук-тук-тук.

Я уже не раз и не два замечал у нее эту привычку. Когда Мюр о чем-то задумывалась, была раздражена или зла, ее пальцы приходили в движение, отбивая один и тот же ритм.

– Хорошо бы, чтобы ночью не было облаков, – сказал я. – Улицы старых районов – настоящая морока, особенно для тех, кто никогда здесь не был. Тут как в лесу, довольно легко потерять направление.

– Не скажу, чтобы я была мастером ориентирования по звездам.

– Тогда тебе повезло, что с тобой я.

Мюр серьезно посмотрела на меня:

– Да. Мне повезло. В одиночку отсюда выбраться куда тяжелее. В конце концов, брошу тебя в пасть контаги, а сама убегу.

– Этот настрой мне нравится! – бодро сказал я, и она рассмеялась, показывая, что я прошел ее проверку.

– Ты ждешь звезд, но я бы согласилась на облака и дождь. Лучше заплутать и не встретить контаги, чем… выйти на них по прямой дорожке. Они ненавидят воду.

– Люди меняются, сходят с ума, превращаются в чудовищ. Рано или поздно найдется такое, которое отрастит себе жабры и перепонки и переплывет пролив. Или еще хуже – крылья.

– Ты не пробовал сочинять страшные сказки? – Она покосилась на меня, и закатный свет окрасил ее щеки вкусом розы.

– Нет смысла их сочинять. Оглядись по сторонам. Страшная сказка уже вокруг нас. И надежда на водную преграду – довольно хрупкая вещь. Что бы ни говорили ученые мужи.

Она воздела руки к небу:

– Итан! Ты ведь в курсе, что бывает с очищенной моторией, когда та смешивается с водой?

Я повторил то, что читал в газетах:

– Мотория становится бесполезной дрянью, не стоящей даже пенса. Вода блокирует ее свойства, и для восстановления требуется полный цикл перегонки.

– Контаги – порождение мотории.

– Плакальщики и куклы тоже, – напомнил я ей. – Как и многие другие люди с проявляющимся ингениумом, но они не шарахаются от влаги. К тому же даже чудовищам надо пить.

– И они пьют. Но стараются касаться ее как можно меньше. Для них озеро отвратительно, а дождь загоняет всех по логовам.

– Прямо как меня.

– Не смейся, – серьезно попросила Мюр. – Человек так и не смог познать всех тайн мотории. Мы словно слепые ходим по огороженному минному полю и лишь можем гадать, куда ставить ногу и к каким последствиям это приведет в будущем. Ведь, по сути дела, никому не известно, почему некоторые люди перевоплощаются, другие начинают обладать способностями, а большинство просто умирает. Отчего недуг поражает только человека, а не животных? Почему вода останавливает контаги, но не может остановить плакальщика?

– Контаги она тоже не останавливает. В смысле они не изъявляют желания лезть в нее даже ради утоления голода, но вода не заставляет их умереть или исчезнуть.

– К сожалению. – Она искоса посмотрела на меня, словно что-то обдумывая. – Но, начнись дождь, активность на улицах стала бы куда меньше.

Солнце опустилось к самому горизонту, и волны на озере стали вкуса… цвета благородного рубина. Закат мягкой кошачьей лапой трогал бледное небо, и ветер усилился, играя с непослушными волосами Мюр. В умирающем свете ее черты обострились, лицо вновь стало старше, а шрам потемнел, прорезая щеку, словно бездонный каньон, делая девушку похожей на суровую разбойницу с большой дороги.

Не сговариваясь, мы стали считать боезапас. У меня было две обоймы для «Стука» по девять патронов и две пачки для «Резерва» по восемь. Итого тридцать четыре штуки. Мосс, порой становящийся придирчивым перфекционистом, всенепременно бы отметил, что при правильном подходе и аккуратной стрельбе с подобным запасом можно уложить не меньше тридцати четырех человек.

До хрена душ, если только задуматься на мгновение и не представлять их как статичных болванчиков, обезличенных врагов без семьи, прошлого и надежд на будущее. Хотя буду честным: когда начинается стрельба и какой-то примерный семьянин с ранимым романтичным характером внезапно пытается меня укокошить, никаких мыслей о любви к ближнему мне в голову не приходит.

Ну так вот, возвращаясь к количеству патронов и Моссу. Возможно, из этого запаса и есть шанс убить тридцать четыре человека (особенно если они будут стоять спокойно, покорно подставив тебе затылок и не стреляя в ответ), но что я знал точно – патронов удручающе мало для прогулки по Старой Академии.

Я помнил, сколько мне понадобилось для того увальня в трюме контрабандистов. А сейчас даже нет экспансивных пуль, и если удача от нас отвернется, то на ночных улицах придется худо.

В запасе у меня имелся один козырь, но я гнал эту мысль от себя. Слишком кратким был перерыв с прошлого раза, и я очень не хотел ускорять приближение встречи с предвестниками. Все в итоге закончится печально, а я не желал отправляться в ад до тех пор, пока полностью не опустошу стойку айлэндов в заведении Уолли.

Правда заключалась в том, что я лгал самому себе, прекрасно понимая, что, если припечет и других вариантов не останется, мне придется пробудить огонь. А затем расплачиваться и пожинать результаты своих действий.

– Что у тебя? – спросил я у тяжело вздохнувшей Мюр. Судя по всему, ее ревизия тоже не обрадовала.

– Одиннадцать патронов, «Яблоко»[76] и еще он. – Она похлопала по ножнам «Мясника». – Я, если честно, не планировала начинать войну, когда отправлялась в лабораторию Хенстриджа.

Я кивнул в сторону ручной гранаты:

– Даже страшно подумать, что у леди при себе, когда она идет на войну.

– Мне кажется или ты готов искать веселые моменты в любой ситуации? – спросила она без раздражения, словно отмечая для себя одну из черт моего характера.

– У меня в жизни было столько тяжелых и грустных моментов, что теперь я стараюсь пользоваться любым случаем, чтобы порадовать себя и окружающих позитивным взглядом на мир.

– Хм… – Это был ее единственный комментарий на столь безапелляционное откровение, явно говорящий о том, что она уж точно последний человек на земле, кто сейчас радуется. – Если все сложится удачно с нашим переходом по Академии, на рассвете мы уже будем в Стержне.

– Только в случае успешной переправы через канал Мертвых, – напомнил я ей о проблеме.

– Я ведь говорила, что позабочусь об этом. Просто помоги туда добраться.

Последние лучи солнца коснулись неба вкуса сливы и погасли. Я поспешно укоротил ремень карабина, перебрасывая его себе через плечо, за спину. Потребуется несколько лишних секунд, чтобы вступить в бой, но зато мне так удобнее будет двигаться. В Старой Академии необходима легкость, быстрота и тишина, так что, надеюсь, стрелять не придется, или на громкие звуки к нам стянутся все тамошние обитатели, и мы не расхлебаемся с ними и за целую неделю.

Плащ я тоже оставил. Он хорош для неспешных прогулок и моросящего дождя, а сегодня будет мне только мешать.

– Ты не против прислушиваться к моим советам? – Мюр извлекла из кармана яркий шнурок и, собрав волосы на затылке, быстро связала их, открывая уши и щеки. – Почему улыбаешься?

– Ты столь вежлива, что спрашиваешь об этом. Меня радует, что мы команда.

– Команда двух людей, которые знают друг друга чуть больше суток.

– На войне бывали и куда более плохие расклады. Но, как видишь, я жив.

– А твои напарники? – резонно спросила девушка. – Они оставались живы?

Не всегда, к сожалению, но ответил я ей иначе:

– Не волнуйся. Мы выберемся.

Мюр лишь слабо и обреченно вздохнула:

– Всех мужчин учат разговаривать с женщинами по одному учебнику. Лишь бы они не волновались.

Я хмыкнул:

– Мы умрем. Шанс, что мы попадемся контаги и он нас сожрет живьем, – довольно велик. Физически я сильнее, так что мне удастся от него убежать, но я не гарантирую, что у тебя получится. С большой вероятностью ты не доживешь до утра.

Теперь уголок ее рта улыбался.

– Мне сразу стало легче. Вилли всегда говорит, что я убитая на всю голову.

– Конечно же я буду тебя слушать, – пообещал я. – О контаги и этих местах ты знаешь больше меня.

– При самом благополучном стечении обстоятельств мы доберемся до канала через два часа. Надеюсь, нам повезет.

Это только напоказ я весел и оптимистичен, но надежд девчонки не разделял. Риерта не тот город, где везет незваным гостям.

– …Страшнее, чем на кладбище, – шепотом сказала мне Мюр, словно нас могли подслушать.

– Ты боишься кладбищ? – опешил я от столь странного и внезапного откровения в сердце оставленного людьми городского района.

Она дернула плечом, с какой-то неловкостью посмотрела на меня, словно сознавалась в чем-то ужасно постыдном:

– В детстве боялась. Просто тот страх вернулся. Здесь точно на кладбище моего детства. Того и гляди жди беды.

Я понимал, о чем она. Местечко было жутким, бесспорно. Мы шли через совершенно мертвый, всеми покинутый город, опутанный лезвиями мрака и пятнами бледного света от Сиф и Арин. Здесь ощущалась смерть, но не та вечная, что глубоким сном спит на надгробных плитах навсегда ушедших людей, а дикая, безжалостная и голодная, затаившаяся в затопленных подвалах, за выбитыми окнами пустых квартир, прячущаяся за каждым углом.

Поджидающая тебя.

Мы старались держаться поближе к стенам, не выходить на лунный свет и при малейшем признаке опасности прятаться в домах, подвалах, забираться на хлипкие и проржавевшие пожарные лестницы или же просто бежать со всех ног прочь.

В Мюр я был уверен. Уже видел ее во время штурма Гнезда, погони и на Лунном острове. Она была решительной и достаточно отчаянной для того, чтобы носить в кармане ручную гранату на «всякий случай». Девчонка меня не задерживала и, что самое главное, не хлопалась в обморок и не лила слезы. Мюр чем-то напоминала Сайл. И пусть у них была разница в возрасте почти десять лет, эти женщины сильно отличались от прежних поколений, родившихся и взрослевших до войны.

Большинство моих знакомых подобное явление довольно сильно бесит. Они не готовы разрушать те консервативные рамки, точнее клетки, в которых долгие годы существовало наше общество и где женщинам были отведены лишь определенные обязанности, заграницы которых те не смели выходить. И если искирка могла делать какие-то вещи согласно традициям ее страны, где аристократки порой брались за нагинаты[77], то Мюр являлась вызовом старым правилам. И не только Мюр.

С каждым годом их появлялось все больше и больше. Кто-то шел в армию и, преодолевая сопротивление, пробивался наверх, кто-то управлял аэропланом, водил мобиль или же искал счастья на западе Конфедерации Отцов Основателей, с двумя револьверами на бедрах и ситом для мытья золота.

Я относился к этому… как к должному. Мир меняется со скоростью лесного пожара, и роль женщины в нем – это меньшая проблема для тех, кто старается бороться с этим явлением.

Ведь если только вспомнить…

Сто пятьдесят лет назад мы еще плавали под парусами. Затем появился уголь, задержавшийся меньше века и с каждым годом сдающий позиции новому мессии – мотории. И папаша Уолли прав, пускай он тысячу раз старый хрыч, через шестьдесят лет, когда дед давно спрячется в могиле, мир изменится еще сильнее. Мотория, скорее всего, будет повсеместной. А вместе с ней повсеместным станет то, что сейчас с таким трудом пытаются сдержать и не дать распространиться по миру, – ингениум, контаги и то, о чем мы еще пока не подозреваем. Как перевернется наша жизнь, когда под мостом или в соседней квартире вдруг появится чудовище-людоед, навсегда переставший быть человеком, а в доме напротив или в одном с тобой трамвае станут ездить люди, способные взглядом расплавить стальную балку и вот-вот грозящие соскользнуть в безумие, из которого нет возврата?

Или, быть может, все станет куда лучше?

Общество примет ингениум, найдет способ нейтрализовать опасность? Черт его знает. Возможно, я смогу дожить до ответов, если меня не сожрет какой-нибудь не в меру голодный троглодит или не найдет ретивая пуля.

Поначалу все шло очень неплохо, я бы даже сказал, хорошо. Мы проходили квартал за кварталом, дышащие сыростью и запустением. Отовсюду раздавался тихий и осторожный писк, крыс тут развелось достаточно – они шныряли вдоль домов, порой перебегали улицу, прятались в упавших водосточных трубах и рылись в грудах старой рухляди. Здесь было их царство, во всяком случае, до тех пор, пока не появлялись контаги.

Внезапно все стихло. Словно ветер ударил по фрамуге, распахнул ее и задул стоявшие на столе свечи. Крысы заткнулись со столь дружным единством, что даже придурок из Кавардака[78] подберет свои слюни и поймет, что пришло время, когда не стоит привлекать внимание воплями о том, что ты премьер-министр и королева в одном лице.

Мюр ловко юркнула за низкий постамент памятника, от которого сейчас оставались целыми одни лишь ступни, все остальное грудой мраморных обломков было раскидано вокруг. Я спрятался тут же, хотя укрытие, признаюсь честно, было так себе.

Оно проползло по улице мимо, и я сомневаюсь, что это существо, которое язык не повернется назвать человеком, смогло бы разглядеть нас, даже если бы я стоял у него на дороге. По банальной причине – голова у контаги отсутствовала, вместо нее из плеч торчал покатый холмик. Ни рук, ни ног. Только изуродованный, удлиненный торс с выступающими из спины, сросшимися в гребень ребрами и… черт знает… змеиный хвост? Ползло оно как змея – быстро и совершенно бесшумно.

Когда контаги оказался на участке мостовой, залитой лунным светом, он стал еще более отталкивающим, чем прежде. Бледный червь с отвратительными язвами и черными точками по всему телу. Приблизившись к дому, чудовище внезапно выстрелило вверх десятками тонких длинных отростков, похожих на усики плюща. Оплело ими балкон второго этажа и втянуло себя на него, а после скрылось в здании.

О том, что оно ушло, известили вновь запищавшие крысы.

– Раньше здесь звучал детский смех, – с дрожью в голосе произнесла Мюр. – А теперь живет такое. Мы в заповеднике кошмаров, Итан.

И кошмары отделяет от города с его домами, фабриками, переулками, прекрасными садами, сахарными дворцами, оперными театрами и уютными кафе лишь Железный гигант.

После этой встречи двигаться под прикрытием домов казалось нам не самой лучшей идеей. Я то и дело посматривал наверх, где на каждом выступе, карнизе или балконе могло притаиться создание, способное оплести нас щупальцами, задушить, затащить в свое логово.

Не слишком приятное ощущение, скажу я вам.

Улица впереди сужалась. Раньше здесь находились старые ворота – до сих пор еще была видна арка прохода, на которую следующие поколения риертцев взгромоздили целый этаж, используя ее как опору. И в самой узкой части мы встретили очередного контаги.

Он сидел прислонившись спиной к стене, деформированная голова опущена, лицо скрыто за волосами, а неестественно длинные ноги вытянуты и перегораживали проход.

Мы с Мюр остановились, сомневаясь, стоит ли настолько рисковать, проходя от него на расстоянии вытянутой руки.

– Лучше вернемся и найдем другой путь. По соседней улице, – предложил я.

И она, не отводя взгляда от спящего, сделала шаг назад, соглашаясь.

Следующий час прошел без приключений, приняв нас в лабиринт проулков заброшенной части Риерты. Иногда, подозревая опасность, я просил девушку повременить и шел вперед в одиночку, ярдов на двести-триста, чтобы проверить, нет ли ловушки.

Мои опасения были напрасными, эта часть Старой Академии оказалась оставлена всеми, включая контаги. Лишь раз я заметил присутствие человека – разбросанные и практически утонувшие в грязи кости. Кусок бедренной и ключица.

Не знаю, кем был этот несчастный. Чудовищем, которое пожрали более сильные братья, или заболевшим бедолагой, не успевшим им стать. Мюр останков не заметила, смотрела в другую сторону, на газетный киоск, краска с которого давно облезла, и я не смог различить, что написано на его стенках. Он зарос странной паутиной, а может, каким-то налетом плесени, и мы обошли его по дуге, не приближаясь.

Дома, переулки, улицы и кварталы сплелись для меня в один комок светотени. Все одинаковые, мрачные, сырые, покинутые и зловещие. Я ждал беды в любой момент, она была расплескана в воздухе, точно дорогие, излишне сладкие духи, которыми облила себе шею дама с отсутствием меры и вкуса.

Трижды путь нам преграждали завалы: старые постройки не ремонтировали и не поддерживали десятилетия, и, разрушенные сыростью, годами и грунтовыми водами, те теряли фрагменты стен, заваливая проулки кирпичом. Перебраться через эти преграды было можно, но лишь с известной долей проблем – камни качались под ногами, осыпались и вызывали слишком много шума. Приходилось искать обходные пути, а это занимало лишнее время, и ночь текла мимо нас, точно вода сквозь пальцы.

Иногда мы срезали путь, проходя через здания и оказываясь во внутренних дворах, еще более заброшенных, чем центральные проспекты. Тут пахло такой же «свежестью», точно из разверстых кладбищенских могил, и мы старались не задерживаться в местах, которые, возможно, служили логовом для зверей, потерявших человеческое обличье.

Кроме писка крыс и шума ветра Старая Академия порой исторгала из себя и иные звуки. Часто странные и непонятные. Она внезапно вздыхала, стонала, тихо шептала, словно живое существо, кашалот, потерявшийся в глубинах океана. Он пытался всплыть на поверхность, сделать вдох, но вес воды и щупальца огромных кальмаров, что изранили плоть, не давали ему этого. И вот-вот должна была наступить развязка.

Старая Академия Риерты все еще цеплялась за жизнь, даже понимая, что давно уже мертва и возврата к прошлому никогда не случится.

Здесь было много площадей, маленьких, похожих на таннер королевы Элис[79] и в то же время на колодцы, в которых луны казались разноцветными глазами скелета, глядевшего на нас со звезд.

Возле парка на северной границе первого университета города мы натолкнулись на кошку. Тощую и дикую, как похоже, из тех поколений, что уже не видели людей, она бросилась от нас прочь, но Мюр смотрела на нее с улыбкой.

– Словно встретила старого друга. Хоть кто-то здесь еще есть из нашего мира.

– Уйди-дуй-ди-дууу! – донеслось слабое, едва уловимое ухом пение.

– Пойдем, – вздохнула девушка. – Начинается новая охота, и нам не стоит оставаться на открытых пространствах.

Мы обошли парк, перебрались через низкий мост над узким каналом. Здесь дома были еще старше, вокруг средневековая кладка и жилые башни, в прошлом использовавшиеся богатыми семьями как маленькие крепости. Меньше окон, меньше дверей, высокие протяженные стены, ставшие основой улиц. У меня сразу создалось впечатление, что мы как две мыши, попавшие в лабиринт, из которого, если что случится, будет не очень просто выбраться.

В одном из верхних окон ближайшей башни квадратного сечения, похожей на узилище прекрасной девы, мерцали теплые блики разожженного костра. Я заметил их слишком поздно, и спустя секунду в проеме показалась человеческая фигура.

– Просто не останавливайся, – сказала Мюр, как будто в этом случае мне требовался совет.

Я и так понимал, что общаться с неизвестным, который жжет огонь и не боится привлечь внимание местных жителей, не стоит. Он смотрел на нас до тех пор, пока мы не скрылись за углом, так и не окликнув. И что характерно, даже не преследовал. Возможно, действительно все еще оставался человеком. Люди, вне всякого сомнения, здесь водились. И сумасшедшие, и сбрендившие философы, и те, кто считал, что контаги можно превратить в тех, кем они были прежде. А быть может, это какой-то отчаявшийся, разыскивающий родственника, депортированного сюда благодаря известной доктрине «Город без контаги».

Кто бы то ни был, нас он тревожить не стал.

Зато мы – не прошло и пяти минут – потревожили группу человекообразных существ, расположившихся среди разваленных торговых рядов того, что когда-то являлось рыбным рынком, снабжавшим по утрам округу свежими креветками, мидиями, кефалью и камбалой.

Они походили на людей всем, кроме дикости и злобы. Исхудавшие создания в рванье погнались за нами, издавая нечленораздельные звуки, – и при всем моем воображении те нельзя было назвать нормальной речью.

Мы опережали их только потому, что наши преследователи были слишком ослаблены голодом и сил у них оказалось куда меньше. Эхо переулка, отражаясь от высоких стен, гортанно кричало нам в спину на разные голоса, хохотало, визжало и клацало зубами, предупреждая о том, что останавливаться не стоит.

Я успел насчитать шестерых, но, судя по воплям и топоту ног, одичавших созданий было гораздо больше. Готов биться об заклад, что как минимум дюжина. В принципе я смог бы положить всю эту гомонящую, точно макаки, стаю нелюдей, но даже их вопли не сравнятся с грохотом выстрелов. И на уши встанет не один квартал, а сразу пять. А там неизвестно, какая еще напасть приползет на шум.

Мне не приходилось ждать Мюр, она неслась вперед легко и свободно, словно на соревнованиях в Уилчберри[80]. Едва завидев проулок, девушка ныряла в него, увлекая меня за собой в лабиринт старой части города, но дохляки, пускай и не такие резвые, как мы, хоть и подотстали, со следа не сбились. И погоню не прекратили. Ставлю сто фунтов, что вместо нас они уже видели аппетитную грудинку, ветчину и окорок.

За очередным поворотом показалось здание, состоящее из одного огромного купола, и девчонка направилась прямо к нему.

– Эй!

На мой взгляд, не очень разумно запирать себя там и выдерживать осаду.

– Старый планетарий Академии! – почти что счастливо крикнула мне Мюр. – Поверь, я знаю, что делаю.

Внутри была тьма – хоть глаз выколи. Я бежал практически на ощупь, слыша шаги и тяжелое дыхание спутницы.

– На лестницу! Живо! Живо!

– Где она, черт тебя подери?!

Ее горячая ладонь нашла мою, крепко сжала и потянула за собой.

– Здесь! Ступеньки!

Глаза медленно привыкали к мраку, так что к моей чести можно сказать, что споткнулся я всего раз. Мы оказались наверху, когда бывшие представители венца творения божьего вломились в эту тихую мрачную обитель, кудахча и перекликаясь друг с другом, словно королевский зверинец, театр, цирк и сумасшедший дом в придачу.

Мюр схватила что-то у себя под ногами, швырнула вниз, оно звякнуло о каменный пол, взбудоражив наших поклонников, и те засуетились в поисках спрятавшейся добычи.

Девушка между тем потащила меня дальше, к какому-то темному механизму.

– Лишь бы масло осталось. Хоть бы осталось! – прошептала она так неразборчиво, что я с трудом понял ее.

Чиркнула химическая спичка, и я вздрогнул, таким громким и неожиданным мне показался тихий звук. Маленький огонь коснулся выемки прибора, нырнул в него, уносясь куда-то в нутро, а меньше чем через десять секунд вспыхнул вновь, теперь уже в сердце колоссального шара, состоящего из перфорированной бронзы и линз, висевшего над смотровым залом.

На стенах и куполе пробудились тысячи звезд. Я узнал Енота, Волосы Дианы, Скорпиона, Пастуха.

– Помоги мне! – попросила Мюр, показывая на выступающий рычаг.

Он оказался непоколебимым, точно борец с коррупцией, из-за застывшей от времени смазки. Мы навалились на него вдвоем, прежде чем он со скрежетом сдвигаемой могильной плиты поехал вниз.

Никто из преследователей не обратил на этот жуткий шум никакого внимания. Звезды дернулись и вслед за вращающимся шаром поплыли по кругу, словно потревоженные светлячки. Даже такая черствая свинья, как я, скажет, что зрелище было волшебным, точно феи слетелись со всех концов света в детскую сказку.

Я рискнул выглянуть из укрытия. Преследователи, забыв обо всем, завороженно наблюдали за полетом звезд.

Мюр дернула меня за рукав, скорчив страшную рожицу, показала на уровень масла в приборе. Красная стрелка лежала на нуле, а это означало, что счет идет на минуты, в любое мгновение свет погаснет и загипнотизированные представлением людоеды вспомнят, для чего они тут собрались.

Спускаться пришлось по той же лестнице, через «зрительный» зал. Мимо застывших фигур. Кое-где пришлось перемещаться на четвереньках, чтобы не попасться им на глаза. Конечно, мы перестраховывались, сейчас на нас бы не обратили внимания, даже если бы я бил поварешкой по пустой кастрюле.

Выбравшись из планетария, мы вернулись в паутинную сеть улиц и для того, чтобы хоть как-то перевести дух, спрятались в маленьком, всего-то ярдов на двадцать, одичавшем саду одного из особняков.

– Не прошли и половины пути, – вздохнула девушка. – Сложнее, чем я думала. До рассвета, боюсь, не успеем.

– Мы пока еще живы. – Я провел языком по губам, страшно хотелось пить. – Ни один из львов Старой Академии не оттяпал от нас кусок антрекота, и я радуюсь уже этому. Пройдем сегодня столько, сколько сможем. Когда появится солнце, найдем берлогу и спрячемся до следующей ночи.

Она слабо кивнула.

– Как ты поняла, каким образом их отвлечь?

– Слышала от тех, кто иногда ходит сюда, что похожие на людей, заразившиеся, но еще не ставшие чудовищами, гипнотизируются огоньками. Как оказалось, мне не наврали.

Создалось впечатление, что на отдых мы потратили всего лишь минуту, так быстро пробежало время. На этот раз мимо рыбного рынка мы крались с опаской, но он пустовал, и деревянные крытые ряды походили на длинные гробы, похоронившие в себе мрак.

Здесь тяжело пахло металлом. Медью. Соленой медью. От смрада крови, слишком хорошо знакомого мне, становилось неуютно. Мюр закрыла нос и рот рукавом пальто, и мы поспешили пройти место, где кого-то недавно съели.

Улица, по которой мы теперь шагали, то и дело ныряла в темные дворы. Раньше тут находились маленькие магазинчики, лавочки, ресторанчики и торговые склады, оставляя для жизни лишь последние этажи низких, терявшихся по сравнению с соседними кварталами домов.

Первую странную круглую емкость я заметил еще двадцать минут назад, но она не шевелилась и не пыталась нас сожрать, примостившись возле дальней стены, так что я покосился на нее, и только. Но чем дальше мы забирались, тем больше в тихих двориках попадалось таких штук.

Наконец их стало столько, что они перегородили нам дорогу. Мюр равнодушно прошла мимо, протиснувшись между покатых предметов, отчего я заключил, что опасности они не представляют.

Вблизи их бока напоминали застывший клей – полупрозрачные, с массой наплывов и наростов. Материал показался мне мягким и податливым, точно незатвердевшая скорлупа.

– Что это за дрянь? – Я старался их не касаться.

– Контаги, – не оборачиваясь, ответила мне Мюр и, понимая мое молчание, произнесла совсем невесело: – Что? В газетах Королевства о таком не пишут? Большинство контаги выглядят именно так, Итан. Ты никогда не задумывался, что делают чудовища, запертые на острове? Чем питаются?

– Жрут друг друга.

– Такое случается. Но тогда бы их стало гораздо меньше. Порой их подкармливают с Большой земли – к острову приходят баржи со скотом. В первые годы программы «Город без контаги» правительство Мергена убеждало готовых к бунту, обеспокоенных родственников несчастных, депортированных сюда, что никто из попавших в Старую Академию не умрет голодной смертью. Еду забрасывали в кварталы регулярно, но… теперь так делают лишь от случая к случаю. Головастые ребята, работающие на Брайса, считают, что этого достаточно, чтобы поддерживать популяцию чудовищ.

Она обвела взглядом двор:

– Перед тобой форма спячки. Ученые утверждают, что так контаги могут существовать годами, до лучших времен, которые вряд ли когда-нибудь наступят. Мои знакомые рассказывают, что на улицах этих цист[81] гораздо меньше. Однако если заглянуть в дома Серой линии[82], то там все от чердаков до подвалов забито подобными штуками.

– Их так много? – поразился я.

– Болтают, что да. – Мюр постучала по мягкому боку. – Но не бойся. Они не проснутся, даже если под ними развести костер. Я не знаю, что может их разбудить. Им нечего есть, поэтому чудовища пребывают в кошмарах, а быть может, вспоминают прежнюю человеческую жизнь.

– Но спят не все.

– Не все, – согласилась она, неожиданно взяв меня под руку и ведя прочь. – Те, кто прибыл сюда недавно, или те, кого ты назвал львами. Они голодны и охотятся.

Луны скрылись, ушли к горизонту, оставив на посту мириады выточенных из льда звезд, забрав в собой большую часть ночного света. Но глаза привыкли к окружению достаточно, чтобы различать путь по улице, заросшей величественными кленами. Новую напасть мы заметили заранее и успели спрятаться в ближайшем доме, поднявшись на второй этаж.

– Не может быть, – сказал я.

Это были не контаги, а люди.

Трое волокли телегу, двигающуюся мягко и практически бесшумно. На ней, занимая лишь небольшую часть поверхности, лежал механизм с баком мотории и двумя слабо горящими бледными лампочками. Двое шедших впереди казались массивными, вырубленными из теней гигантами – компенсаторные системы, в которые они запаковались, придавали им вид неуклюжих страшил. Эта парочка все равно что ходячие броненосные крейсера. Их товарищ, чуть подотставший, носил за плечами рукотворный покатый горб.

Черт побери! У них тут целая армия на марше! У парня «Пугало»![83].

Еще трое, вооруженные винтовками, замыкали группу.

Они направились во двор, из которого мы совсем недавно появились.

– Солдаты дукса, – протянула Мюр, и стало понятно, что она мучительно что-то решает для себя. – Ну кто бы мог подумать!

– Надеюсь, у тебя нет желания высказывать свои политические взгляды этим ребятам?

– Я не настолько больна идеями повстанцев, как ты, наверное, считаешь. Подумай о другом. Они приплыли сюда и пришли с востока. До берега недалеко, а значит, если мы поторопимся, то успеем забрать их лодку, прежде, чем они вернутся.

– Плохая идея. – Я, видя, что она собирается спорить, объяснил: – Это не бандиты. Не контрабандисты. И даже не революционеры. Это армия, и они не оставят без прикрытия единственный шанс убраться отсюда. Вполне возможно, что там их столь…

Мюр внезапно подалась ко мне, приложив палец к губам. На улице появились двое в плащах, хотя еще секунду назад та пустовала. Довольно просто понять, кто перед тобой, даже если ты из-за мрака не видишь полумасок с клювами.

Плакальщики, черт бы их подрал.

Я красноречиво посмотрел на девчонку, словно говоря: «Ну что? Ты все еще хочешь забрать их лодку»?

Она не хотела и желала того же, что и я, – не привлечь к себе внимание самых опасных носителей ингениума Риерты. Я сунул руку в карман ее пальто, нащупал «Яблоко», и мой большой палец оказался на чеке бомбы. Их это вряд ли остановит, но хотя бы замедлит.

Люди в маскировочных плащах не шевелились, застыли как каменные изваяния. Минуты проходили за минутами, мы боялись шелохнуться, чтобы шорох нашей одежды не насторожил плакальщиков.

Наконец вернулась основная группа. На телеге лежала циста контаги, и теперь солдатам приходилось прилагать усилия, чтобы тащить за собой тяжелый груз.

– Так рисковать, приходя сюда ради твари… зачем? – произнесла девушка, когда опасность миновала, плакальщики скрылись, сопровождая отряд, а сама Мюр наконец сделала шаг от меня, забирая ручную бомбу.

– Твой вопрос стоит миллион фунтов. Он примерно такой же, как почему правительство Мергена не уничтожает заболевших, а ссылает их на бесценную для окруженной водой Риерты территорию и терпит присутствие чудовищ. Ведь пуля решает проблему на ранней стадии заражения.

– Ты прав! Господи! Ты так прав! – В приливе энтузиазма она хлопнула меня по плечу. – Это может быть связано!!

– Что? Стой! Послушай!

– Нет! Это ты послушай! – коршуном налетела она на меня, не дав схватить себя за руку, и зачастила быстро-быстро, едва не глотая окончания: – Я чувствую! Это важно! Очень! И любая деталь может пригодиться. Поэтому прослежу за ними сколько смогу. С тобой или без тебя.

Говорить ей про опасность не имело никакого смысла. Оставалось удивляться, как эта носорожья решительность до сих пор ее не прикончила.

– Ладно, – сказал я, освобождая карабин из ременной петли и перебрасывая его вперед. – Давай сделаем, как ты хочешь. Но будем держаться на предельном расстоянии, чтобы плакальщики о нас не пронюхали. Если все начнет складываться не в нашу пользу, мы уходим, а не вступаем в перестрелку.

Мюр радостно улыбнулась своей странной полуулыбкой:

– Спасибо, что помогаешь мне!

– Как будто у меня есть выбор. – И я направился к лестнице.

– Ты мог бы меня оставить.

– Не говори ерунды. Где-нибудь еще, но не в Старой Академии.

Это было довольно странное преследование. Мы крались за солдатами, стараясь не подходить ближе чем на сто ярдов, прятались за углами, низкими каменными оградами, за перевернутыми продуктовыми киосками или стволами кленов. Плакальщики нервировали меня. Они словно растворялись во мраке, отделялись от основной группы, расходились в стороны, проверяли ближайшие переулки и четырежды возвращались по своим следам назад. В такие минуты мы старались слиться с землей.

Ни одного контаги на их пути не появилось, точно в этой части города тех не было, и я не мог понять, в чем дело. Закон вероятности давал сбои. Все равно что сунуть руку в осиное гнездо, пошуровать там и не застать дома ни одного насекомого. Я поделился размышлениями с Мюр, и она пробормотала:

– Действительно странно.

Старый паровой баркас стоял в широком канале, с севера на юг протянувшемся через всю Старую Академию, разделяя ее на западную и восточную части. Я был прав. Здесь группу «десанта» ожидали еще восемь до зубов вооруженных людей и пара спаренных крупнокалиберных пулеметов. Мы бы ни за что не отбили посудину.

Цисту сгрузили с тележки на борт, накрыли страховочной сетью, затянув канаты. Наконец после всех приготовлений они отплыли, включив прожекторы, и я увидел на носу баркаса название: «Коростель-05», а также символ компании «Мотория Риерты».

Мюр начала подниматься, но я заставил ее сидеть смирно, не ровен час, заметит наблюдатель с надстройки.

– Прибор, – внезапно сказала девчонка, и в ее голосе слышалась злость и досада.

– Что? – не понял я.

– Прибор! На их телеге был прибор! И точно такой же стоял на носу парохода. Ты видел?

– К чему ты ведешь?

– А вот к чему. – Она указала на здание, находящееся на противоположной стороне канала.

Сперва я не понял, куда смотреть, затем заметил движение на крыше.

Контаги.

– Эти ублюдки научились отгонять их! В лаборатории Брайса не зря работают ученые. Ты понимаешь, что это значит?!

Все что угодно. Начиная от безопасных путешествий в этом страшном заповеднике и заканчивая фантастическими теориями о способах управления чудовищами. До последнего, надеюсь, наука пока еще не дошла.

Контаги встал во весь свой небольшой рост, глядя в ту сторону, куда уплыл пароход.

– Это же ребенок, – пораженно пробормотал я.

Я не мог понять выражение лица Мюр. Боль? Отчаяние?

– А чего ты ожидал, Итан? Среди тех восьмидесяти тысяч несчастных, которых новое правительство отправило в Старую Академию, конечно же были не только взрослые.

– Восемьдесят тысяч, – глухим эхом повторил я.

– По самым скромным оценкам. Умирают не только на войне, но и в мирных городах. Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу их? Почему борюсь с ними?! Мерген делает то, чего никогда бы не стал делать прежний дукс, – убивает мой народ. Превращает его в рабов и чудовищ ради сохранения власти и денег. Они, точно пламя, пожирают Риерту, и его следует залить водой, пока не стало слишком поздно.

Я многое знаю об огне и мог бы сказать ей, что не каждое пламя можно убить водой. Но… только с сочувствием взглянул на нее и произнес как можно мягче:

– Давай выбираться отсюда.

Глава двенадцатая. Пламя и прыжки.

Рассвет окутал город прахом, сотканным из слабого дождя и лежащего под ногами тумана. Я даже пожалел, что избавился от плаща, так сильно похолодало. В груди ворочалось омерзение от слякоти, которую я ненавидел всем сердцем, и, будь я в Хервингемме, носу бы не высунул из своего кабинета. Сидел бы в компании фикуса да рисовал рожицы искиров на тетрадных листах.

Пора было искать укрытие. Контаги мы встретили лишь раз – человек, приросший спиной к водосточной трубе, жадно нюхал воздух тем, что когда-то было, а теперь казалось окровавленным провалом.

– Масса![84] – раздался негромкий оклик справа, и я не поверил своим ушам.

– Какого черта?! – изумилась Мюр, даже забыв направить револьвер в сторону незнакомца.

В Старой Академии она ожидала встретить кого угодно, самое страшное зубастое чудовище, но никак не негра в дешевом костюме, при шляпе и в наброшенном на плечи армейском дождевике.

– Олауда? – Я вспомнил имя.

Он радостно ослепил меня улыбкой, кивнул:

– Масса помнит.

Мюр не сдержалась, ущипнула себя за руку и сказала мне с мрачным цинизмом:

– Итан. Этот туман ядовит, как серый порошок Кроуфорда.

– Ты сбежал от хозяина? – Я пропустил ее слова мимо ушей.

Негр поднял вверх ладони, отчаянно замахал, точно собрался пуститься в пляс.

– Что вы, масса?! Масса Осмунд здесь! Он отправил меня к вам, чтобы пригласить на завтрак и чашку кофе.

Кофе хотелось смертельно, но все происходящее напоминало дурной сон. Или глупую комедийную пьесу. Еще смешнее было бы, лишь если бы меня пригласили принять ванну с розовым республиканским шампанским.

– Как насчет завтрака? – Я постарался не улыбаться точно идиот, спрашивая Мюр, словно мы находились на Дворцовой площади, перед десятком дорогих кафе, а не в клоаке Риерты.

– Довольно соблазнительно, – в тон мне ответила она, легко подхватывая игру. – Особенно если кроме кофе есть круассан и апельсиновый сок.

– Сока, к сожалению, нет, мистра[85], – огорчился негр, приняв ее слова за чистую монету.

– Что же. Придется довольствоваться малым. Ре етелла пеле, мотсоалле оа ка[86].

Услышав родной язык Маса-Арда, черный снова расплылся в улыбке и поманил нас за собой.

– Итан, у тебя и в аду, наверное, есть знакомые? – прошептала мне Мюр. – Кто такой этот Осмунд?

– Один богач из Конфедерации. Познакомился с ним, когда летел в Риерту.

– Что я должна о нем знать, кроме того что он рабовладелец? – деловито поинтересовалась она, косясь на ушедшего вперед Олауду.

– Увы, знаком с ним не дальше стакана виски[87].

Мы выбрались на крышу, и негр закрыл за нами тяжелую дверь, опустив засов, чтобы больше сюда никто не проник.

Осмунд, в безупречном полосатом костюме и накинутом на него легком осеннем пальто, в широкополом стетсоне, с зажженной сигарой в зубах, развалившись на раскладном стуле, блаженствовал под разложенным полосатым навесом. Рукою в кожаной перчатке он сжимал квадратный стакан, в котором плескался явно не чай, а, как я думаю, его любимый бурбон «Дикий Волстед».

Он выглядел довольным, точно конфедерату только-только сообщили, что на его кукурузном поле рабы обнаружили золотую жилу.

– Итан Шелби, черт дери всех в этом великом городе! – прогрохотал он и, переполненный энтузиазмом, заключил мою ладонь в тиски рукопожатия.

Я увидел, как бровь Мюр на неповрежденной части лица поползла вверх, обгоняя вторую. На Лунном острове я представился ей новым именем, а конфедерат знал меня под моим настоящим, когда я еще не влип в неприятности с «Якорем». Но, к ее чести, она не стала заострять на этом всеобщее внимание.

Я освежил в памяти вызубренные правила этикета, кого кому следует представлять первым, хотя вряд ли моя неграмотность смутила бы такого человека, как Осмунд. Пускай благородного, но уж слишком обожающего ругаться господина.

– Мисс… – Я понял, что не знаю ее родового[88] имени, и продолжил, почти не сбившись: – Позвольте вам представить моего хорошего знакомого, мистера Джейка Осмунда Вильяма Третьего. Осмунд, это моя чудесная спутница, мисс Мюреол…

– Бэрд, – любезно сообщила Мюр, протянув руку для знакомства.

– Очарован. – Вместо того чтобы пожать ее, как она рассчитывала, богач поцеловал чумазое запястье, ничуть не смущаясь ни грязи, ни отсутствия перчаток. – Мне лестно, что вы отложили свои дела и приняли мое приглашение.

Надо сказать, на крыше располагался настоящий полевой лагерь. С обеденным тентом, установленной палаткой армейского образца, печкой, грилем, запасом дров и мешками угля, с многочисленными ящиками, в которых находились припасы, а также канистры с водой.

На краю, на высокой треноге, закрепленной в станок, дремала «Вельд»[89] с укрытой от дождя оптикой. Создавалось впечатление, что Осмунд собирался обосноваться здесь на долгие месяцы.

Как видно, все мои мысли отразились у меня на лице, и конфедерат хохотнул:

– Позже вопросы! Сперва мне, как хозяину, требуется вас накормить! Завтрак!

Никто из нас и не думал отказаться от столь великолепного предложения.

Олауда принес мне плед:

– Можно ваш пиджак, масса? Он совсем промок.

Он повесил его рядом с переносной печкой и уже через пару минут подал нам расчудесный, нежнейший и прекраснейший из всех омлетов с беконом, сладким луком и солеными каперсами. Также на столе оказался клубничный джем, вымоченные в молоке, а затем обжаренные гренки с корицей, молодой ярг[90], свиная колбаса с паприкой, консервированный тунец, сливочное масло, круассаны и вареные яйца.

Надо сказать, что на какое-то время нам с Мюр пришлось приложить усилия, чтобы не заглатывать еду со скоростью голодных ворон и соблюдать хотя бы видимость приличий.

Настоящее пиршество.

Осмунд поглядывал на нас, точно добрая матушка, довольная тем, что смогла накормить вернувшихся с прогулки детишек, и сизый тяжелый дым его сигары скользил по влажному воздуху, как конькобежец по хорошо застывшему льду.

Раб тем временем варил в большой медной алавитской далле[91] кофе. Его аромат смешивался с крепким табаком, выращенным на Больших Плеядах, и я был рад получить чашку божественного напитка.

– Итак. – Наш хозяин дал понять, что готов беседовать. – Признаюсь, что, увидев вас с крыши, да еще и в компании незнакомки, я решил, что мне подсунули поддельный бурбон. Хотел даже попросить Олауду меня ущипнуть. Как вы оказались в блади Старой Академии? О! Прошу прощения, мисс Бэрд, за мою нечаянную грубость.

– Будем считать, что благодаря вашему кофе я на время потеряла слух. – Мюр налила в чашку горячего молока из молочника. – К тому же в ваших словах одна сплошная истина. Это действительно блади-место.

Он восторженно хохотнул, даже глаза округлил от восхищения, никак не предполагая, что столь чудесный рот умеет произносить столь грубые вещи.

– Так что, Итан? Как вы сюда попали?

– Глупая история, – чуть неловко ответил я. – Мисс Бэрд показывала мне соседние острова, и мы слишком близко подобрались к Старой Академии, когда мотор на нашей лодке сломался ко всем чертям. Течение прибило нас сюда вопреки нашему желанию. Теперь пытаемся добраться до южной границы.

– Сочувствую вашим бедам. И радуюсь, что вы избежали опасностей. Я здесь уже пятый день и насмотрелся достаточно, чтобы говорить, как вам повезло. То, что писали наши газеты, оказалось истинной правдой – настоящий заповедник кошмаров. Я не видел ни одного человека, кроме вас. А вы?

– К сожалению, здесь лишь контаги. – Девчонка словно забыла о том, что мы видели этой ночью солдат. – И вы. На наше счастье.

– Все это… – Я описал чашкой дугу в воздухе, словно хотел охватить весь заброшенный город. – Немного напоминает безумный сон. Я все еще ловлю себя на мысли, что мне наш завтрак только чудится. Вы решили устроить пикник в очень не подходящем для этого месте.

– Пикник? О нет, мой друг. У меня тут полевой лагерь, и я в нем лишь для удовлетворения своего эго и пополнения моей коллекции.

Мюр оказалась умной девочкой и смогла связать «Вельд» и коллекцию.

– Решили устроить охоту на контаги, мистер Осмунд?

Ее слова прозвучали холодно, словно шорох мокрых камушков на морском берегу.

– Понимаю вас, мисс Бэрд, – снисходительно ответил конфедерат, пальцем показав рабу на опустевший стакан, приказывая долить «огненной воды». – Девушки ненавидят охоту, убийство и оружие. Слабый пол можно простить за это.

Мюр откинула полу пальто, показывая кобуру с револьвером и «Мясника», сказав теперь уже весело:

– Меня воспитывали несколько иначе, чем воспитывают леди на юге Конфедерации, где-нибудь в Джонзстоуне. И я признаю право на оружие, защиту себя и даже убийство зверя, если того требует голод.

– Но?.. – И, видя, что она колеблется, Осмунд отечески предложил: – Говорите правду и не волнуйтесь, мисс Бэрд. Вы не обидите меня и лишь порадуете. Всегда ценил прямолинейных людей.

– Вы не первый, кто решает, что охота на здешних жителей – чудесная забава. И до вас сюда приезжали охотники, но правда в том, мистер Осмунд, что вернулись обратно единицы. Остальные стали трофеями контаги. Лучше уж охотиться на людей, чем на тех, кто ими прежде был.

– Могу и я быть с вами откровенен, мисс Бэрд? – Дождавшись ее кивка, конфедерат посмотрел на нее пронзительно. – Охота на людей занятие глупое и скучное. В этом нет никакого интереса. Ну какая радость пустить голого негра бежать от тебя и загонять его собаками или сразу стрелять из винтовки?

– Веселье можно устроить, если дать негру другую винтовку.

Осмунд хохотнул:

– Охота на вооруженного человека, кто бы что ни говорил, также надоедает, юная мисс. Будь я на тридцать лет моложе, это показалось бы мне забавным, но сейчас… сейчас я предпочитаю добывать головы чудовищ, а не себе подобных. Тех, кто пожирает двуногих, следует убивать. Расценивайте меня не как охотника, а как человека, избавляющего ваш город от людоедов. По сути хоть я и тешу себя развлечением, но выполняю ту работу, которую должно делать ваше правительство.

– Что же. – Мюр поставила опустевшую чашку на стол. – Не мне осуждать вас. Буду надеяться, что вы добьетесь успеха.

– Благодарю, мисс Бэрд. Но мне кажется, что вы подумали совсем иное. Помните? Здесь можно говорить правду.

Она тяжело вздохнула, сдула коньячный завиток, упавший на щеку:

– Вы очень проницательны, дорогой мистер Осмунд. Я просто задумалась о том, что раньше эти существа были людьми. Кем-то из риертцев. Моих сограждан. Возможно, мы даже были знакомы. И лишь воля случая, что сейчас там, внизу, бродит кто-то из них, а не я.

– То есть вы не одобряете подобного убийства? – В его глазах светился неподдельный интерес к беседе.

Она подперла щеку рукой:

– У вас не получится втянуть меня в философский диспут, мистер Осмунд. Иначе мы начнем с того, этично ли вообще одобрение убийства, а закончим в таких дебрях, что проще нажать спусковой крючок, чем распутать узел норм, правил, законов и социальных устоев, который мы накрутили вокруг того, что называем цивилизованным обществом.

– Тогда вот вам задачка. – Конфедерат с сожалением посмотрел на погасшую сигару, с которой он слишком уж активно стряхнул пепел. – Встретившись с тем, кто когда-то был гражданином Риерты, лицом к лицу, разве вы не убьете его?

– Убью, – неохотно признала та. – В этом и есть весь ужас ситуации.

– Ну вот видите. Все люди в принципе похожи и реагируют одинаково. Согласны, Итан?

Я развел руками:

– В каких-то вопросах.

– Узнаю этот дипломатический тон. – Он сурово погрозил мне пальцем. – Позабавьте меня. Я здесь чертовски соскучился по цивилизованному общению. С Олаудой толком поговорить не получается, он все же на иной ступени эволюции. Правду, мой друг.

– Возможно, для убийства и нет оправдания, но дороги, которые приводят к нему, у каждого разные. Вот мы, к примеру, оказались в Старой Академии не по своей воле, и если придется убивать, то лишь по необходимости. Лично я бы вообще не связывался с контаги. Вы же приехали сюда по собственному желанию и решили подергать тигра за усы. А этот тигр – довольно опасен.

– Опасность позволяет дышать полной грудью. А может, во мне слишком много от охотника, чтобы я вовремя отступил.

– Как я понимаю, пока трофеев вы не добыли, – сказал я и пояснил, указав на «Вельд»: – Выстрел из нее такой же громкий, как из пушки. Открой вы сезон, весь район бы уже кишел контаги.

Он щелкнул пальцами, и Олауда, словно читая мысли хозяина, показал нам массивную, состоящую из сплошных граней, трубу длиной в ярд. Я узнал армейский поглотитель звука конфедератского производства.

– Я все же не такой идиот, каким порой кажусь окружающим. – Улыбка не тронула его глаза. – Но вы правы. Пока не нашел подходящего трофея. Как вы сказали, если уж дергать за усы, то только тигра, а не мелочь.

– На мой взгляд, с тиграми здесь проблем нет, – поведя плечами, произнесла Мюр. – Или вы ищете кого-то особого?

– Видел его в бинокль. Двуногая бронированная тварь, цветом словно новорожденный младенец, и башкой достает до третьего этажа. Человек-мармеладка.

– Что?! – не поняла девушка.

– Он похож на конфетный мармелад. Или на желе. Это надо увидеть своими глазами, чтобы понять, о чем я. Каждый раз контаги был на предельном расстоянии для выстрела. Жду более подходящего случая. – Он поманил нас за собой, выводя под дождь, к краю крыши.

Туман поднялся, закрыл улицы по первый этаж, и теперь из него, точно из облаков, торчали дома.

– Вон там его угодья. Он появляется нечасто, но советую вам не соваться в те кварталы. Тварь и вправду выглядит опасной.

Я изучил проспект, тянущийся вдоль невидимого сейчас канала. Самый удобный и короткий путь до границы Старой Академии. Пока нас не окликнул Осмунд, мы именно его выбрали своей основной дорогой. А теперь оказывается, что там обитает зверь, достаточно страшный для того, чтобы заинтересовать конфедерата-охотника.

– А если он не выйдет сюда? – Мюр, не желая мокнуть, первой вернулась под тент. – Что тогда вы будете делать, мистер Осмунд?

– Буду ловить его на живца. Привяжу Олауду к ближайшему дереву и протрублю в горн.

Он увидел, как вытянулись наши лица, и подмигнул:

– Шутка! Просто не мог устоять, чтобы не потыкать головешкой в предрассудки жителей старого континента. Мой раб слишком ценная собственность, чтобы рисковать им из-за такой ерунды. Итан, хотите чего-нибудь покрепче кофе? Мисс Бэрд – шампанского?

Я поднял руки, показывая, что не стоит. Туманить мозг в Старой Академии все равно что пробить дыру в лодке во время шторма. Довольно рискованное мероприятие. Мюр покачала головой, также не желая пить:

– У вас и шампанское есть? Олауда не только двужильный, но и счастливый, раз смог перетащить сюда целый лагерь, не привлекая внимания контаги.

– О, мисс Бэрд. Я люблю рисковать, но всему же должен быть предел. Никто не подгонял к берегу лодку, а затем не тащил на себе милю или две весь этот скарб. Что вы! Просто наличие денег и нужные люди обеспечивают то, что поначалу кажется невероятным. Риертская компания, которую я нанял, устроила все в лучшем виде. Эти черти знают свое дело, поэтому нас сюда доставили на грузовом дирижабле.

– Главное, чтобы забрали назад.

Конфедерат хмыкнул:

– Следует больше доверять людям. Особенно если те получат за свои услуги кругленькую сумму. У меня есть предложение к вам, друзья. За мной прилетят в конце недели. Продуктов и воды хватит на четверых. Мисс Бэрд, вне всякого сомнения, займет палатку, а мы воспользуемся одеялами и разместимся под навесом. Вам ни к чему рисковать и идти пешком.

– Вы крайне добры, мистер Осмунд, но, к сожалению, я не могу ждать столько дней. – Мюр не стала советоваться со мной, принимая решение. – Дела ждут меня в Риерте.

– Ну а я не отпущу тебя одну. Поэтому предлагаю идти прямо сейчас, пока туман все еще держится. Спасибо за гостеприимство. – Я протянул ему руку.

– Что же, мы все взрослые люди и сами принимаем решения. – Он был немного разочарован отказом, но не стал настаивать.

– Так кто ты? Хеллмонк или Шелби? Представился мне одним именем, а Осмунд знает тебя под другим. – Плечо девушки касалось моего плеча, когда мы шли по южным окраинам Академии.

Туман начал исчезать лишь к полудню, и мы хорошо продвинулись вперед. По словам Мюр, осталось совсем немного до границы района. Дождь загнал контаги под крыши, и нас никто не беспокоил, чему, собственно говоря, я был безмерно рад.

– После того как вы, сами того не желая, вытащили меня из Гнезда, пришлось приспосабливаться и добывать документы на новое родовое имя, – ответил я ей. – Со старым от жандармов не было бы отбоя.

– За что ты угодил в каталажку?

Я посмотрел на нее многозначительно:

– Давай ты не станешь спрашивать, а я не буду тебе врать. Могу лишь сказать, что не совершил никакого ужасного преступления. Просто оказался не в то время не в том месте.

– А приехал ты сюда ради дела Хенстриджа?

– Да.

– Он тебя нанял?

Шут его знает, если задуматься. По сути, я трачу его деньги, но старикану отказал, пока тот был жив, и приехать в Риерту в итоге стало моей инициативой.

Пока я крутил в голове более-менее приемлемый ответ, труба вкуса клюквенного зефира, вооруженная шестью саблями, ринулась к нам из окна первого этажа. Мы резко пригнулись, рука чудовища прошла над нами, и уже через мгновение я тянул за собой Мюр.

– Ходу!

Стена за нами разлетелась с грохотом, окатив окрестности битым кирпичом. Мы уже свернули за угол, а потом нырнули в первый же проулок, но тяжелые шаги, от которых легко вздрагивала земля, не отдалялись.

– Не останавливайся! Беги! Догоню!

Карабин был у меня в руках, и я опустился на колено, стараясь восстановить дыхание, чтобы закрытая мушка не плясала перед глазами.

Осмунд немного ошибся по поводу места обитания своего трофея и его внешности. Да, мармеладного человека – застывшее желе он напоминал складками полупрозрачной плоти, через которую был виден костяк. Но до трех этажей эта тварь все же недотягивала. Всего лишь до двух, хотя нам хватало и этого.

Можно было гордиться собой. Всю пачку, патрон за патроном, я влепил в его арбузную безглазую голову. Как вы понимаете, мало помогло, лишь заставило контаги остановиться и заверещать, круша лапами ближайшие стены.

Пули застревали в «желе», не достигая до черепа, и всего-навсего «ослепили» его на несколько секунд.

Мюр ждала меня в конце проулка, с уже готовым к стрельбе револьвером. Я пробежал мимо, крикнув ей:

– Перезаряжаю!

Она открыла огонь, когда мутант вновь двинулся вперед. Я достал из подсумка на прикладе последнюю пачку, слыша, как она нажимает на спусковой крючок через равные промежутки, каждый раз прицеливаясь.

Как раз на шестом выстреле я крикнул:

– Готов!

И девчонка пронеслась мимо меня, на ходу откидывая барабан и выбрасывая из него латунные гильзы.

«Резерв» жалил точно оса. Лишь седьмая пуля пробила в желе достаточную дыру, чтобы последняя, восьмая, разбила череп чуть выше того места, где у обычного человека находится переносица.

Гигант громко вздохнул, зашатался и, накренившись, оперся на ближайший дом. Его лапы все еще дергались, точно он не собирался умирать.

Я с сожалением отбросил карабин, для которого кончились патроны, в сторону и извлек из кобуры «Стук».

Уйди-дуй-ди-дууу! – донесшееся слишком близко, заставило меня поменять планы.

Нет времени добивать одну образину, когда рядом окажутся следующие.

– Направо! – остановила меня Мюр. – Через склады! Там совсем недалеко до моста!

Мы юркнули в дыру в заборе, оказавшись среди угольных складов, ржавых железнодорожных вагонов и опрокинутых подъемных кранов, таких старых и изломанных, что они напоминали торчащие из земли кости механических гигантов.

Стоны за спиной говорили о том, что трофей, на который заглядывался Осмунд, все еще жив и довольно последователен в своей цели перекусить тем, что ему бог послал. То есть нами.

Грохнул забор, когда он проломился сквозь него, словно оживший таран.

Мюр ловко запрыгнула в распахнутые двери товарного вагона, выбравшись с другой стороны, запетляла среди полуразрушенных построек, пытаясь по примеру убегающего зайца запутать следы. Но казалось бы убитый гигант не снижал темп и, несмотря на свою массу, нагонял нас.

– Уйди-дуй-ди-дууу! – провыло небо, и я увидел их.

Пятерка… человекообразных созданий? Обезьян? Гиен?

Шакалов? Они были всем этим. Проворные, передвигающиеся на четырех лапах, в которых с трудом можно узнать руки и ноги, с деформированными головами, вытянутыми мордами с порванными щеками, через которые видны страшные зубы. Они внушали не ужас, а отвращение. Перед нами пример того, в кого могут превратиться люди. В их лицах все еще угадывались черты тех, кем они являлись до начала болезни.

Мужчины и женщины, от которых осталась лишь плоть – разросшаяся, перековавшая их личности.

Один сидел на корточках на стреле крана, двое других забрались на крыши вагонов справа и слева от нас, а еще пара находилась на пути к выходу. Проще говоря, мы попали в не самую удобную ситуацию.

Переложив револьвер в левую руку, Мюр обнажила «Мясника». Тварь на вагоне справа тут же спрыгнула на землю, подобравшись.

– Какие же они мерзкие! – с содроганием произнесла девушка.

– Без резких движений иди за мной.

Склад с проломом, куда спокойно мог въехать мобиль, находился в пятнадцати ярдах от нас. «Шакалы» следили за каждым нашим шагом, и я видел, что по морде ближайшего к нам течет пенистая слюна.

Мы преодолели половину расстояния, когда на нашу вечеринку ворвался желейный гигант и замешкался, увидев такую толпу.

Всё решили за него.

– Уйди-дуй-ди-дууу! – точно напильником по костям резанул неприятный звук.

Пятерка хищников правильно расставила приоритеты своей охоты, предпочитая много сытной плоти, и, забыв о нас, ринулась на новую жертву. Их не пугал ни размер, ни вес, ни свирепость.

Это позволило нам с Мюр заскочить на склад и прижаться спиной к завалу из досок. Не слишком надежное укрытие, расположенное близко к схватке, но выбирать не приходилось.

Четверка каруселью закружилась вокруг желейного человека, и тот, как видно соображая довольно медленно, никак не мог понять, на кого же бросаться первым. Лишь стонал да махал руками, поворачиваясь то к одному, то к другому.

Теперь я рассмотрел то, что не видел раньше. Это большое создание было не одним мутантом, а несколькими, сросшимися в единую структуру, насмехаясь над природой и всей той эволюцией, о которой любят рассуждать ученые на четырнадцатой странице субботнего выпуска «Зеркал Хервингемма».

В рисунке, проступающем на его спине, угадывались искаженные лица. Они открывали рты, словно ноздри, с шумом засасывали воздух для раздувшегося тела. Под дрожащей плотью я видел не только кости, но и то, что теперь являлось мозгом, – целые конгломераты, протянувшиеся вдоль позвонков. Здесь слилось по меньшей мере двенадцать человек, и даже меня замутило от столь отвратительного зрелища.

Гигант топнул ногой, пытаясь раздавить одного из врагов, но тот ловко метнулся в сторону, и два его товарища тут же кинулись к другой ноге, передними лапами и зубами отрывая куски, отбрасывая их подальше, чтобы не дать желе затянуться и зарастить раны.

Метнулась когтистая рука, подхватывая не успевшую отскочить «гиену». Обезьянье тело с порванным животом, вращаясь как бешеное, взлетело в воздух и врезалось в вагон, проломив его деревянную стенку.

Тот, что все это время оставался сидеть на стреле крана, прыгнул, растянувшись в воздухе, рухнул великану на загривок и активно заработал лапами, разрывая гротескные лица. Хлещущая в морду алая кровь и ее тяжелый, густой запах лишь раззадоривали хищника.

Желейный человек, простонав, закинул лапу, но на этот раз промахнулся, противник спрыгнул с его плеч на мгновение раньше, чем сомкнулись когти, а его товарищи вновь принялись рвать ноги до тех пор, пока гигант с грохотом не упал.

Мюр ахнула и отвернулась, не желая смотреть.

Они начали жрать его еще живым, с треском разрывая плотные жилы, скрежеща зубами по обнажившимся костям. Старине Осмунду придется поискать другой трофей, а еще бы лучше – свалить, прежде чем его укромный лагерь обнаружит эта четверка.

– Уйдем, – прошептала Мюр.

– Нет. – Я положил ей руку на плечо. – Жди.

Она возмущенно вздохнула, как и я желая бежать отсюда насколько можно быстрее, но подчинилась, все так же не глядя на страшную трапезу.

Гигант еще был жив, несмотря на то что один из убийц по плечи засунул голову в его нутро, беспрерывно чавкая. Изуродованные лица продолжали открывать рты-ноздри в беззвучном крике боли, и я в который раз поразился тому, насколько сложно убить жителей Старой Академии.

– Сейчас. И не беги, что бы ни случилось.

Мы выбирались из укрытия. Контаги были заняты едой. Тот, что стоял ближе всех к нам, отвлекся от пиршества. В гротескной деформированной морде я узнал женские черты, и эти крохи, оставшиеся от бывшей человечности, угадываемые в глубоко посаженных глазах, свалявшихся длинных волосах, окровавленном подбородке и рваных, вероятно, некогда прекрасных губах, вызывали желание отвернуться, больше никогда не видеть и как можно быстрее забыть.

Зрелище было отталкивающим и пугающим. Потому что люди не должны превращаться в такое и продолжать жить на свете. Куда гуманнее было бы убивать зараженных, чем изолировать их, отдавая на растерзание мотории и внушая родственникам больных ложную мысль, что когда-нибудь будет найдено лекарство и семьи обретут тех, кого потеряли.

Не обретут. Даже в сказках злые драконы никогда не превращаются в прекрасных принцесс, чего уж ждать от реальности?

Через мгновение контаги отвернулась и вновь набросилась на плоть. Охота удалась, и не было нужды убивать еще, если мы не отнимаем у них мясо.

Мы оставили страшное пиршество за спиной и шли сначала медленно, затем все сильнее ускоряя шаг, пока не скрылись за железнодорожными вагонами, и только после этого бросились бежать. Перелезли через забор, и прямо перед нами оказался канал Мертвых, заключенный в разбитую, заброшенную, заросшую одичавшими кустами снежноягодника набережную.

Я бы не взялся переплыть это водное пространство и в более подходящую погоду – течение очень сильное. А сейчас к тому же вода, должно быть, зверски холодная, да еще ветер. Без шансов добраться, полагаясь лишь на умение плавать.

Канал, а вернее, река отдаляла противоположный берег Стержня, тот едва угадывался в поволоке дождя.

– Мы добрались. У тебя вроде есть идея, как попасть на ту сторону. Сейчас самое время рассказать.

Девушка протянула руку, предлагая мне посмотреть туда, куда она указывала. Вдалеке я увидел останки железнодорожного моста, возведенного в самой узкой части канала. Раньше он связывал два района, но после того, как Академия превратилась в логово тьмы, мост, в отличие от Железного гиганта, решили не превращать в крепость, а взорвать.

Так что теперь он, мягко говоря, был не таким, каким его задумывали создатели. Существовало начало на первых опорах, затем ничто, провал, потом чудом уцелевшая центральная секция, снова воздух и, наконец, торчащий словно зуб железного дракона фрагмент на другом берегу.

– Гениально! – восхитился я, ничуть не пытаясь скрыть своего отношения к ее предложению. – У тебя там припрятана огромная рогатка, чтобы отправить нас на ту сторону?

Она закатила глаза, конечно же не оценив моего «остроумия», и буркнула:

– Просто доверься мне. Надо спешить.

Тут уж я не смог возразить – от людоедов нас отделял ненадежный забор и несколько сотен ярдов. Мост рос на глазах, дважды я видел таблички с едва видимыми, выцветшими буквами. Они говорили одно и то же: «Опасность! Карантинная зона!».

В кустах ржавел разорванный в клочья искирский бронемобиль, из его круглых маленьких башенок торчали погнутые стволы пулеметов. Мюр бросила на него мимолетный взгляд, проигнорировав человеческие кости, разбросанные возле давно сдувшихся колес.

На мост выходили две пары потускневших рельс вкуса йода, лежала перевернутая дрезина такого же вкуса, с сорванной «Гретой»[92]. Девушка решительно прошла мимо, направляясь к провалу, и я, несмотря на свой скептицизм, поверил в то, что она знает, как нам оказаться подальше от Старой Академии.

Вот только Старая Академия совершенно не желала отпускать нас.

Перепрыгнув перила, на нашем пути тяжело приземлился один из «уйди-как-его-там-ду». Я узнал «женщину».

Мюр оглянулась и тихо втянула воздух через сжатые зубы. Ничего хорошего. Оставшаяся троица перекрывала нам путь к отступлению.

Да. Они стали зверьми, и сытые звери, у которых мяса на неделю вперед, обычно не охотятся через пятнадцать минут после обеда. Но вот только раньше эти звери были людьми. А людям свойственна беспричинная жестокость и желание кого-нибудь убить.

Просто так. Иногда ради забавы.

Так что в контаги, потерявших человеческий облик, нечто самое отвратительное из моего племени все же оставалось. Нас не собирались отпускать живыми.

Принять решение оказалось просто и легко.

Справиться с этими созданиями у нас не выйдет. Мы сделаем три, ну четыре выстрела, которые не остановят даже одного, не говоря уже о четырех чудовищах, прежде чем нас разорвут на части. Так что пора пускать в ход ненавистную мне артиллерию. А еще я подумал о том, что чертовски перепугаю Мюр.

Огонь надо было всего лишь подтолкнуть. Снять цепи и распахнуть вольер. И он вырвался на свободу, захватывая сосуды, ежом обдирая пищевод, даря боль и неожиданную легкость свободы. Семечко цвета риертского мармелада оказалось у меня на ладони, и я швырнул огненный цветок прямо в морду медленно подползающей к нам твари, закрывающей проход к провалу.

В отличие от ситуации на «Мандрагоре» я контролировал силу и мощь, так что пламя, несмотря на свой жар, заключило в ревущий огненный кокон лишь контаги, а не все, до чего могло дотянуться.

Девчонка, которая только-только начала поднимать револьвер, испуганно ахнула возле моего уха, а я уже разворачивался к троице, зачерпывая огня так мало, как только мог себе позволить.

Конечно, можно спалить здесь все, но чем больше возьмешь, тем тяжелее будут последствия. Так что я сэкономил и подсадил огненное семечко в центрального контаги. Оно прожгло его бледную кожу, точно сигаретный окурок, и застряло в сердце.

Я тут же превратил семечко в солнце, так, как когда-то учил меня генерал сэр Николас Патрик Харрис, заместитель главы Научно-технической лаборатории Министерства обороны. Генерал был той еще поганой гнидой, но дело свое он знал прекрасно.

Я развернулся, закрывая собой ошалевшую Мюр и прижимая ее к земле.

Тварь взорвалась ничуть не хуже связки динамита, и ее раскаленные добела ребра точно шрапнель ударили по двум оставшимся чудовищам, чтобы спустя секунду взорваться с новой силой.

В ушах звенело, я посмотрел на стелющийся, смердящий горелым мясом дым и две оглушенные, израненные туши с разорванными и обугленными боками, из которых вываливались нестерпимо алые внутренности.

Лицо Мюр оказалось близко к моему, я увидел совершенно бескровные губы, бледные щеки, на которых совсем потерялись редкие конопушки – след летнего солнца. Глаза у нее были расширенными, все того же вкуса благородного коньяка, в который бросили золотой песок. Но смотрела она без страха, хоть я и смог поколебать ее спокойствие.

Из-за угла дома появилась высокая, раскачивающаяся точно пьяная фигура с головой на нереально длинной шее. На шум прибывали новые гости.

– Ты должен мне довериться, Итан! И не останавливаться!

Девушка схватила меня за руку, потянула за собой, к провалу. Она неслась как угорелая, словно аэроплан, берущий разгон перед взлетом. Вот только у нас не было крыльев и двигателя, чтобы легко перемахнуть через пропасть.

«Довериться» оказалось непросто. Даже не спасала логика, что Мюр не похожа на самоубийцу. Она явно уверовала, что умеет летать, но я тот еще скептик и, когда до края оставалось ярдов десять, решил, что пора тормозить ее порыв. Упасть с такой высоты в воду смертельно.

Но остановить ее не успел.

Что-то подхватило меня за ноги, и я, ошеломленный этим, сделал кувырок в воздухе. Ступни потеряли опору, я инстинктивно попытался уцепиться за что-нибудь, но единственно надежной оставалась лишь Мюр, державшая меня стальной хваткой.

Мы падали, но вопреки всем законам физики не вниз, а куда-то… по кругу. Это больше всего напоминало безумную карусель, где весь мир смазался, превратился в пестрые пятна.

Падение длилось пару секунд, и, когда ноги коснулись земли, никуда не девшаяся инерция бросила меня на рельсы. И девушка, понимая, что сейчас я увлеку ее за собой, разжала пальцы. Я упал слишком близко к краю пропасти.

Пропасти в центральной секции моста.

Я вытаращился на отдалившийся берег, с которого из-за дождя через водное пространство зловеще смотрела на меня Старая Академия.

– Вставай, – тихо сказала стоявшая надо мной Мюр, и ее мокрые волосы липли ко лбу и щекам. – Надо сделать еще один прыжок, пока у меня остались силы. Вставай, пожалуйста.

Глава тринадцатая. Среди мелей.

Дождь зарядил с обстоятельностью старшего интенданта, проверяющего находящиеся под его подписью[93] склады. Неспешно, но усердно, показывая всем заинтересованным лицам, что здесь он надолго, пока работа не будет выполнена. Его заявление тянуло по меньшей мере на обещание, что он будет литься из туч до начала зимы.

Температура упала, и я дрожал, хотя, если честно, не совсем понимал, какой из трех причин это вызвано: отвратительной осенней сыростью, моим огненным выступлением или каруселью, которую устроила девчонка. Этот бесплатный аттракцион закончился для меня ощущением, словно вашего покорного слугу прополоскали, а затем прогнали между двух валиков для отжимания белья в квартале Ре Джен Цзи[94]. Довольно поганые ощущения, скажу я вам, особенно когда мозг не успевает переваривать все те оттенки серого, зеленого, коричневого, черного и желтого, что рухнули мне на голову, точно ведро с красками.

Мы сидели под грязным мраморным козырьком, который подпирали четыре классические колонны, и компанию нам составляла пара скорбных ангелов. Таких же покинутых, как и мавзолей на кладбище Стержня.

Мюр после прыжков выглядела как единственный трезвенник после грандиозной попойки товарищей. Вызывающе свежа, здорова и готова к великим свершениям. Если вы понимаете, о чем я.

Кладбище мы прошли, не сказав друг другу ни слова. За все время пути среди могил, крестов, надгробий, склепов и мавзолеев я видел лишь пять человек.

Двое в черных дождевиках раскапывали последнее прибежище того, кто навеки уснул под надгробием, изображающим босую девушку, держащую на руках маленького ягненка. Разорители могилы остановили работу, провожая нас взглядами, пока мы не скрылись за кленами, с которых уже начала опадать резная желтая листва.

Возле потемневшего от времени склепа, завернувшись в несколько одеял, спал бродяга. А на центральной аллее мы встретили пожилую пару в черном, с букетом бледных цикламенов и безвременников.

Родственники редко навещают эти захоронения. Почти все, кто лежит на узкой полоске суши, не затопленной после поднятия уровня воды в озере, умерли в лучшем случае в начале прошлого века, и тех, кто их хоронил и помнил, уже давно нет в живых.

Старик, сопровождавший даму, поравнявшись с нами, коснулся края шляпы. Я не смог ответить ему тем же. Мою кепку унес круговорот, когда мы занимались столь нетрадиционным способом перемещения в пространстве. Так что оставалось лишь кивнуть, не думая, насколько жалко я выгляжу, вымокший до нитки.

Когда я начал немного пошатываться, девушка негромко вздохнула, взяла меня под локоть и повела к мавзолею, где мы теперь пережидали дождь.

Огонь в крови погас, и в этом было некое разочарование, точно меня покинуло нечто родное и дорогое моему сердцу. Искры в зрачке тоже уже давно исчезли, но, уверен, они не смогли спрятаться от внимательного взгляда Мюр.

Она смотрела на меня, а я на нее, и мы молчали уже битый час. В правильных цветах восприятия мира девушка была гораздо живее и теплее, чем прежде. А может, просто ее светло-коричневые ботинки, черно-белая клетка на брюках, сливочный жилет и точно такая же подкладка темно-зеленого, почти черного пальто казались мне ослепительно-ярким пятном на фоне свинцово-серого осеннего дня, уже перевалившего через свою середину.

– Ну? – не выдержала она, стукнув пальцами. – Кто из нас начнет первым?

– Начнет что? – Мне зверски хотелось кофе.

А еще лучше виски. Его отсутствие заставляло меня осознать, насколько я сильно ненавижу Риерту и свою тупую идею приехать в этот чертов Водный город. Искирке нужен прибор Хенстриджа? Нет ничего проще. Меняю на сухую одежду и камин под боком.

Сейчас я готов на любую сделку, лишь бы убраться как можно подальше от дождя и влаги, пропитавшей воздух.

Она с преувеличенной дружелюбностью помахала мне рукой, сказав радостно и задорно:

– Привет, меня зовут Мюреол, и я умею пробуждать ингениум!

– А… – протянул я, на миг опустив веки и борясь с апатией. – В представлении нет нужды. Ты и так прекрасно поняла, что я такое. А я все понял про тебя. Эта твоя штука…

Я покрутил в воздухе пальцем, и от воспоминания меня замутило. Я скривился, стараясь сберечь щедрое угощение старины Осмунда, и она поняла, что я хочу сказать:

– Довольно болезненна для тех, кто путешествует со мной. Сожалею. Но, признаюсь, для первого раза ты держишься куда лучше остальных. Некоторые после прыжка походили на оживших мертвецов. Точнее, на рыб в маленьком пруду, в который швырнули ручную бомбу. Так что, Итан? Мы поговорим об ингениуме?

По моему лицу все было понятно. Черта с два я горел желанием говорить о чем-то подобном. Но девушка настойчиво произнесла:

– Тайна только тогда тайна, когда о ней знает один человек. А теперь нас по крайней мере двое. Незачем прятаться друг перед другом.

– Твое доверие льстит. Хотя знаешь ты меня без году неделя.

– А ты, значит, недоверчив? – усмехнулась она, прищурившись. – Ну, я бы тоже могла предположить, что ты человек Мергена. И вести тебя за собой опасно. Есть лишь одно «но». Кроуфорд. Он никогда бы не связался ни с кем подобным. Его слово для меня одно из самых весомых в Риерте.

– Мой капрал наркоман. И он безумен в некоторые дни своей жизни. – Я смотрел не на нее, а на ряды серых памятников, склепов, мавзолеев и угольных деревьев с желтой пеной листвы. – Его слово не слишком надежно. И он человек. Как мы с тобой. А люди ошибаются каждый день, хотят они того или нет. Я не к тому, что Юэн ошибся насчет меня. Я к тому, чтобы ты слепо не верила всему, что говорят другие.

– Ты как Вилли. Он тоже вечно учит меня древним банальностям.

– Банальностям? – не согласился я с ней. – Мир полон жестоких подонков. За годы войны, работы в полиции и поиска пропавших я увидел достаточно доказательств этому. Союзники предают союзников. Родственники убивают родственников. Доверять нужно с осторожностью.

– А кому доверяешь ты, Итан? – В ее вопросе мне послышалась неожиданная горечь. – Есть такие?

– Есть, – признал я. – Но их мало осталось.

– Боевое братство?

Да. Большинство из тех, кому я бы доверил прикрывать свою спину, мерзли вместе со мной в Компьерском лесу.

– В том числе.

Я не собирался продолжать разговор, и она, шмыгнув носом, стала перешнуровывать ботинки с высоким голенищем.

– Теперь мне ясно, почему тебя отправили в Гнездо и отчего ты был такой бледный. Накачали «Якорем», без сомнения. Как им удалось тебя взять, с такими-то способностями?

– Ты ведь не успокоишься, а? Привыкла добиваться своего?

– Вилли говорит, что я упертая и меня в детстве следовало сечь розгами, – любезно сообщила Мюр, затягивая на левом ботинке бантик.

– Он, вне всякого сомнения, прав… Плакальщик. Меня взял в оборот плакальщик, так что мне было не до того, чтобы дергаться.

Ее лицо на мгновение перекосило от ненависти и отвращения.

– Сочувствую.

– Мне, кстати, теперь тоже стало ясно, как ты внезапно исчезла с лодки, когда за нами гнался катер. Я-то все гадал, каким образом леди смогла допрыгнуть до берега… Насколько далеко можешь перемещаться?

Она поняла, что я согласен выложить карты на стол. В конце концов, не каждый день я могу что-то узнать от другого носителя ингениума. Если честно, не встречал таких, как я, уже много лет (если, конечно, не считать Сайл, плакальщика и куклу, но никто из них не склонен общаться по душам).

– Не дальше чем на двести ярдов за раз. Плюс-минус.

– Двести ярдов, – повторил я, прикидывая в уме, за сколько времени с такой способностью можно пересечь Риерту из конца в конец. – Неплохой разгон.

– Угу. Только его хватает на пять-семь прыжков. А потом я вновь как и все остальные люди.

– То есть скакать целый день не выйдет?

– Увы. На пятом прыжке поясницу уже рвет раскаленными щипцами. И это у меня. Тот, кто путешествует так долго со мной, рискует остаться инвалидом.

– Обнадеживающе. – Инвалидом после двух «каруселей» я себя не чувствовал, но мутило конкретно. – Ну, в любом случае жандармов можно оставить с носом. – И по ее кривой улыбке я понял, что моя догадка верна. – Преграды тебя останавливают?

– Иначе я бы уже оказалась в покоях дукса и решила проблемы уничтожения мирового зла. Перемещаться можно только на видимое глазом расстояние. И крайне желательно, чтобы оно было на одной высоте с тем местом, откуда я беру старт.

– То есть ни вверх, ни вниз не полу…

Мюр остановила меня движением руки:

– Можно, но по силам очень затратно, особенно если речь идет о подъеме. И почти никогда не оказываешься там, где планируешь быть. Однажды это со мной сыграло злую шутку, и я чуть не застряла в стене. Так что никакого прохождения сквозь препятствия и прочих приятных моему сердцу возможностей. И кстати, окружение очень сильно влияет на ингениум. Что? У тебя не так? – Девушка заметила, как поползли вверх мои брови.

– Я, если честно, даже не понимаю, о чем ты говоришь.

– Днем прыгать легче, чем ночью. Мрак сильно дезориентирует. На убывающие луны перемещаться сложнее, чем на растущие. Когда дождь и сильный ветер, прыжки выходят короче. Однажды у меня получилось обернуться во время вспышки молнии – пролетела почти шестьсот ярдов и сломала левую руку и три ребра. Так что в грозу теперь стараюсь не рисковать. Хенстридж сказал, разные физические явления, а также погода меняют способности некоторых носителей ингениума. Жаль, никто не знает, что вредит плакальщикам.

– Возможно, их ничто не берет.

– Как и тебя, раз ты об этом ничего не слышал?

Как и меня.

Огонь, рождаемый мной, не зависит ни от воды, ни от созвездия Желтого Дракона, подобравшегося к созвездию Топора, ни от дыма серого порошка, ни от перебежавшей дорогу черной кошки. Он всегда и во всем одинаковый – злобное алое чудовище, готовое пожрать любого, до кого сможет дотянуться. Рано или поздно он выжжет и своего хозяина, если только прежде него до меня не доберется тень.

– Как и меня, – повторил я вслух то, о чем подумал. – Ингениум живет в людях лишь пару десятков лет, и большую часть его тайн откроют не при нашей жизни.

– Думаю, почти все они относятся к тем секретам, которые лучше бы никому никогда не знать. Кстати, а что с твоим пламенем? Как часто ты можешь его использовать?

Я поморщился, точно у меня заныл больной зуб, но ответил честно:

– У меня нет физического ограничения.

– Ого! – восхитилась она, подтянув колени к подбородку и обхватывая их руками. – Такое редко встречается! А не мог бы ты тогда сделать доброе дело и развести для нас небольшой костер?

– Нет! – Это прозвучало резко и грубо, так что Мюр, не ожидавшая от меня подобной реакции, вздрогнула, и я смягчил ту сталь, что вышла наружу: – У меня есть причины пользоваться этим как можно реже.

Угу. И причины веские. Я, черт его дери, спалю пяток кварталов Риерты за десять минут, раскидывая огненные семена направо и налево, но за это расточительство в конце улицы меня будет ждать большая жирная тень, которую я увижу уже не краешком глаза, а во всей ее приводящей к безумию красе. В противном случае я все смертельные проблемы, порой сваливающиеся на меня в процессе жизни, решал бы не кулаками, ножом и пулями, а пламенем.

– Хорошо. Значит, обойдемся без огня. – Мюр не стала заострять болезненную для меня тему. – Отдыхай. Как наберешься сил – скажи, пойдем дальше.

– Как далеко?

– Какое-то время, – уклончиво произнесла она.

– По Стержню до берега минут двадцать. Люди сюда приплывают, значит, и лодки могут быть. Нас вполне способны добросить до обжитых земель.

– Верно. Но тебе придется уезжать одному. Меня ждут в другой стороне, и, если ты все еще хочешь узнать о Хенстридже, тебе придется отправиться со мной.

Ее слова немного поставили меня в тупик, и я осторожно уточнил:

– А почему я не могу сделать это сейчас?

– Ну, во-первых, ты лишишься моей очаровательной компании.

– Весомый аргумент. А во-вторых?

– Это не мои тайны, и я не смогу помочь тебе без одобрения других людей. Так что либо ты продолжишь путь со мной, либо наши дороги разойдутся. Добавлю ради вежливости – к моему сожалению.

Довольно простой выбор.

– Хорошо. Я с тобой.

Стержень остался позади. Перед нами раскинулось пространство с перемычками суши и маслянистой водой, сейчас словно кипевшей под падающим дождем. Впереди начинались Утонувшие кварталы.

Этой части Риерты больше всего не повезло, когда уровень в озере начал повышаться. Слабый берег не защитили никакие укрепления, почва напитывалась влагой и уходила вниз, уступая место воде, затопившей сперва подвалы, а затем первые этажи бесконечной череды домов, где проживал средний класс.

Люди боролись, не желая оставлять район, пересели с лошадей и экипажей на лодки, но в итоге осенние приливные волны Тиветского моря выжили их на Восточный и в Ветродуй, залив оставленные дома по второй этаж. С тех пор (уже почти семьдесят лет) здесь все было заброшено, а стены и крыши разрушались от сырости, медленно сползая или кусками падая в черные каналы и забирая с собой тех редких дураков, что все еще приезжали сюда.

Сейчас, через водное пространство, строения казались мне похожими на зубы бездомного, спящего в грязи, в проулке, возле самого дешевого кабака Литл-вэля[95]. Гнилье гнильем.

Вот только этих зубов тут были сотни, и даже дождливая пелена не скрывала того факта, что в Утонувших кварталах можно не только утонуть, но и заблудиться.

– Почему-то я догадывался, что нам именно туда. – Я прислонился к фрагменту кирпичной стены (меня все еще немного пошатывало), по дуге уходящему на восток и обрывающемуся через пятнадцать ярдов. – Где еще прятаться бунтовщикам, как не в этой дыре. Даже странно, что вас еще не выкурили.

– Пытались. Но тех, кто с Вилли, очень мало, а район как лабиринт. Быстрее поймать скрывающихся здесь же контрабандистов, чем нас. Мы всегда уходили раньше, чем у людей дукса хоть что-то получалось сделать.

– Рано или поздно…

– Мы все умрем. – Мюр несколько переиначила то, что я мог сказать. – Кроме того случая, с Гнездом, мы не лезем в открытое противостояние со времен, как Хлест устроил войну в Ветродуе. Все взрывы и бунты в городе совершают другие люди, не те, кем командует Вилли. Недовольных в Риерте хватает и без нас. И они обитают не в Утонувших кварталах, так что и искать их тут нет нужды. А мелких рейдов жандармов, как я уже говорила, мы просто избегаем.

– И ты хочешь привести меня в тайное укрытие твоих товарищей? Я, конечно, польщен доверием, но они не пустят мне пулю в лоб только потому, что испугаются шпионов дукса? Любой человек, скрывающийся от власти, может здорово перенервничать, когда в его убежище приходит чужак. Люди обычно хватаются за пистолеты и не всегда после этого додумываются задавать вопросы.

– Пока я за тебя ручаюсь, тебе ничто не грозит.

Довольно слабая аргументация, на мой взгляд, но я не видел смысла продолжать ныть.

– Кофе там у вас есть?

– Получишь целое ведро, – улыбнулась она, сдвигая с земли большой плоский камень.

Под ним находилось углубление, частично заполненное водой, в котором лежал завернутый в брезент старый армейский гелиограф[96]. Девушка разложила треногу, надежно воткнув острые концы во влажную землю. Затем из непромокаемого чехла достала верхнюю часть прибора с зеркалом, стала закручивать винт, фиксируя его.

Я не стал ей указывать на неподходящие условия – солнце отсутствовало, а видимость из-за дурной погоды была отвратительной. Но она явно знала, что делает.

Вытащив из чехла квадратный карманный фонарь на сухих элементах[97], протянула мне:

– Подержи, пожалуйста.

Я сдвинул тугой рычажок, включая его и направляя на зеркало. Конечно, не солнечный свет, но разглядеть можно. Особенно если в бинокль.

Азбукой Финли-Бриза[98], дергая за шторку, закрывавшую зеркало, Мюр отправила короткое сообщение. В «Матильде» мы использовали такую же штуку, когда сели батареи в телеграфе, так что я, умевший стучать по телеграфному ключу[99], понял, что она пишет:

«Каштан здесь. Два человека. Заберите».

Каштан – это могло быть прозвище. А может, код, что опасности нет. Я не стал расспрашивать. Она повторила сообщение еще восемь раз, прежде чем на крыше одного из зданий слабо блеснул ответ: «Принято».

– Теперь надо подождать.

Лодка появилась лишь через час, когда, несмотря на дождь, я задремал под стеной, сидя бок о бок рядом с Мюр и набросив на себя брезентовый чехол от гелиографа.

Посудина пристала к каменному выступу, и я узнал Белфоера, моего «напарника» по скоростному заезду против жандармского катера. Он, как видно, тоже меня узнал – рожа у него стала хмурой, и ответил он на приветствие Мюр не так чтобы радостно. Рука поднялась и сразу же упала.

– Вилли в бешенстве, – предупредил он ее, когда она прыгнула на борт.

– Скажи то, о чем я не догадываюсь.

Он заворчал, словно потревоженный медведь, и его могучие плечи под брезентовым плащом пришли в движение.

– А твой друг? Откуда ты его снова вытащила?

– Он служил вместе с Кроуфордом, и тот за него поручился. К тому же Итан спас мне жизнь. Мы прошли Старую Академию насквозь, и без него я бы не справилась.

На этот раз он посмотрел на меня без раздражения, даже, может быть, с благосклонностью, хотя, конечно, я не готов был поручиться в этом, за его чертовыми стрекозиными очками нельзя было различить глаз. Но свободную руку с приклада старого дробовика он убрал.

– Решила довести старика до разрыва сердца. Ладно… Залезай, парень. Там решим, что ты за фрукт.

Белфоер направил лодку в Утонувшие кварталы, и я быстро потерялся в незнакомой части города, среди серо-желто-охряных сырых домов, коротавших последние годы жизни и напоминавших пилигримов, что отправились в долгое паломничество и погибли из-за стихии на середине тяжелого пути. Это был всего лишь пепел, оставшийся после некогда яркого костра. В отличие от Старой Академии, района такого же брошенного и покинутого, как и Утонувшие кварталы, здесь властвовала совершенно иная атмосфера.

Не смерти, страха, ужаса и болезни. А разочарования и тоски, плодящихся под туманом и завесой дождя, среди затопленных этажей и мостовых, над которыми мы проплывали. Так, наверное, и умирают одинокие люди, о которых все забыли. Как этот район Риерты. Когда всего лишь в нескольких милях от него огнем переливаются лучшие магазины Бурса, по паркам Земли Славных гуляют дамы в кружевных платьях, открыты театры и оперы, а по пивным Рынка гудит вечерняя жизнь.

Никто не видит или предпочитает не видеть, как на окраине доживает век одиночка. Люди считают за лучшее выкидывать из своей головы неприятные вещи, чем держать их в уме ежечасно.

Дома здесь были точно деревья, заставшие еще первые дни Сотворения мира. Теперь они, всеми брошенные, словно оказались среди бескрайних болот, задохнулись от их ядовитых испарений, умерли, оставив после себя лишь жалкие, гниющие от сырости оболочки. Для полного эффекта тут не хватало только огромной паутины, натянутой между улицами, превратившимися в протоки. Дождь зарядил еще сильнее. День явно не стремился к улучшению, и теперь строения выползали из дымки, как утесы, истерзанные прибоем, точно корабли, брошенные после посадки на мель.

– Не лучшее время года ты выбрал для визита, Итан. Поздней весной город прекрасен.

Мюр тоже мерзла, а потому куталась в запасной брезентовый плащ, одолженный у Белфоера. Кончик носа у нее покраснел от холода, и она сунула пальцы под мышки.

– Я жил здесь какое-то время. Сразу после войны. Не сказать, что весной, летом или зимой в Риерте более сухо, чем осенью.

Она хмыкнула, подтверждая верность моих слов.

Дождь все время попадал на очки лодочника, портя видимость, поэтому он все же снял их, оставив болтаться на кожаном ремешке на шее. Глаза у старикана оказались цвета бутылочного стекла – бледно-зеленые и прозрачные. Взгляд близорукий, а веки покрасневшие. Без очков на упитанном лице добродушного трактирщика появилась некая беззащитность. Очень обманчивое впечатление, по моему мнению.

Мы добрались до районов, где стоявшие некогда на сваях дома потеряли свою опору и ушли под воду по крыши, зияющие рваными дырами. Проплыли мимо торчащего из глубины, изгаженного птицами креста церкви, блуждая среди искусственных островов, поворачивали то на юг, то на восток, то на север, то снова на юг. Хотя в столь тусклом свете непогоды я не был готов поручиться, что правильно определяю направление.

В отличие от Белфоера. Тот знал эту часть Риерты как свои пять пальцев и вел лодку с непоколебимой уверенностью, полагаясь лишь на ему известные ориентиры. Наконец воды вокруг стало гораздо больше, чем домов. Мы вплывали в царство бесконечных мелей и болотистых участков земли, гиблого места для любой мало-мальски приличной посудины. Эти открытые пустоши тянулись до самого горизонта, и Утонувшие кварталы, не имеющие четких границ, незаметно для глаз переходили в Череду, а та, в свою очередь, в кладбище кораблей и Заброшенные острова, огибая Плавник с юга.

По сути, после Старой Академии мы находились в самой малолюдной части Риерты, запутанный фарватер которой знали лишь несколько десятков человек. Для остальных это было место загадочное, непонятное и неинтересное. Родившиеся в Гороховом Супе, Бурсе или на Новой земле за всю свою жизнь ни разу тут не появлялись.

Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что в районах, оккупированных водой уже многие десятилетия, нормальным людям делать совершенно нечего.

Впереди, за мелями, образовавшимися благодаря течениям, принесшим на себе ил, виднелась череда построек. Они, точно цепочка усталых воинов, выбирались из глубины. Часть из них утонула по крышу, часть оказалась недоступна для озера, возвышаясь на невысоком скалистом клочке суши.

– Что это за лепрозорий? – спросил я, и Мюр удивленно распахнула глаза.

– С чего ты решил?

– В столь забытых всеми местах обычно строят или лепрозории, или психушки, или тюрьмы для самых опасных ублюдков, но никак не пансионы для благородных девиц или консервные заводы.

– Это частная земля. Принадлежит старому риертскому роду. Здесь когда-то располагалось летнее поместье. Вокруг нас центр прежней Риерты, Итан. Просто теперь она лежит на дне.

– Я догадываюсь. А хозяева поместья, как я понимаю, не возражают против вашего присутствия?

– Хозяева в большинстве своем мертвы, – буркнул Белфоер за моей спиной. – А призраки, что живут там, не против присутствия людей.

– Земля принадлежала Триклам, – сказала Мюр. – Но с тех пор, когда последний из рода погиб во время Великой войны, территории отошли обратно в казну нового дукса, и он передал их одному из своих фабрикантов. Как понимаешь, тот сюда даже ни разу не приехал. Ему ни к чему клочок суши среди болот Южного конца, когда он владеет большей частью Метели и лучшими магазинами Бурса.

– Смешно, – оценил я. – Жить во владениях человека, находящегося в противоположном политическом лагере. Это все равно что поселиться под кроватью дукса, когда тебя ищут по всему городу. При должной информации враги этого фабриканта могут обвинить его в том, что он поддерживает недовольных.

Возле ржавой круглой беседки, одним концом нависающей над водой, находилась пристань, собранная из досок и пустых емкостей из-под мотории. Конструкция казалась не особо надежной и раскачивалась от каждой набегающей волны.

Прямо возле пристани, раздевшись догола и забравшись в свинцовую от холода воду, плескался Кроуфорд. Даже отсюда я видел, что он мертвецки пьян.

– Выбрался все-таки, – с облегчением улыбнулась Мюр.

Тот повернул голову на шум мотора, узнал нас, поднял вверх руку, исполосованную синей галькурдской татуировкой, а затем нырнул.

– Чертов сумасшедший сукин сын, – с большим уважением проворчал Белфоер, глуша мотор. – Об него рельсы гнуть можно.

Вдоль берега стояли четыре такие же невзрачные и потрепанные лодки, как и та, на которой мы приплыли. Впрочем, кроме них на якоре был катер, украшенный деревянными панелями, с рубкой-надстройкой и хищным щучьим носом, кажется едва-едва не касавшийся брюхом мелкого дна.

Мюр нахмурилась и спросила резко:

– Он опять здесь?!

– Вилли нужна помощь, девочка, – примирительно произнес Белфоер и взял сложенный кольцами канат.

На пристани нас ждал тощий парень с переброшенным за спину пистолетом-пулеметом. Другой мой старый знакомый по разорению Гнезда. Из-под надвинутой на брови кепки во все стороны торчали светлые волосы.

С ним был еще один ровесник Мюр, с чуть вытянутым лицом и тяжелой челюстью. Довольно крепкий, в костюме-тройке из хорошей шерсти, без шляпы. Мне он сразу понравился – чувствовалась в нем спокойная уверенность человека, который знает, чего хочет от жизни. А быть может, такое впечатление создавалось оттого, что он носил очки в коричневой роговой оправе, делавшие его старше своих лет.

Тот, что с автоматом, поймал свободный конец каната, брошенный Белфоером, помог закрепить лодку. Мюр первой вылезла на пирс, шагнула ко второму парню.

Не сказать, что удивился, когда они обнялись и слились в поцелуе. Не одного меня не смущают шрамы на лицах красивых женщин.

– Это Айан, – представила девушка своего кавалера. – Ну а с Пшеницей вы уже встречались. Это Итан, и он… мой друг.

Мы пожали друг другу руки, хотя мои новые знакомые были довольно насторожены. И все же задавать Мюр вопросы о том, зачем я здесь, при мне не стали.

– У тебя большие проблемы, – сказал Пшеница.

– И они идут сюда. – Голос у Айана был низкий и гулкий. – Прямо сейчас.

К нам широким шагом направлялся старина Вилли, и, следует отметить особо, рожа у него была алой. Красной. Пунцовой. Весь спектр моего любимого цвета, который сейчас, после ингениума, я в состоянии назвать вплоть до мельчайших оттенков.

– Подождите.

Она поспешила ему навстречу, чуть ссутулившись, как можно быстрее, чтобы во время неприятного разговора оказаться подальше от нас, не желая делать меня свидетелем предстоящей сцены.

Пшеница покачал головой, хотел что-то сказать, покосился на меня и промолчал. Айан, напротив, сделал шаг за Мюр, но Белфоер встал у него на пути:

– Не встревай. Схлопочешь от обоих.

Замечание было не лишено здравого смысла.

Вилли не орал, но говорил достаточно громко, чтобы его гневные фразы то и дело долетали до моих ушей. Отчитывал он ее как девчонку, и она выслушивала все это с вынужденной покорностью, сунув руки в карманы и глядя в сторону, словно буря бушевала не над ней.

Все изменилось, когда прозвучали слова:

– Я уже потерял Артура, а теперь ты рискуешь собой по глупости, когда так важна нам!

Девушка буквально взорвалась, привстала на цыпочки, чтобы быть с ним одного роста, и голос у нее стал звенящим и холодным от ярости:

– Ты не виноват в его смерти! Он сам принял решение! Без тебя! Сам виноват!! Я не Артур! И не смей меня учить, что делать!

Удивительно, но этот отпор остался без ответа. Словно она была офицером, а он всего лишь рядовым.

Мюр пошла прочь, вдоль берега, и Айан поспешил за ней следом. Вилли следил за тем, как они уходят, пока девушка не скрылась за постройками, затем приблизился к нам.

– Тебя я помню. Вот только какого черта ты здесь забыл?

При Вилли сейчас не было «Крушителя», но от этого он не стал менее грозным.

– Он с Мюр приехал. Она говорит, крепко ей помог, – влез Пшеница.

– Помолчи! Ну? Ты здесь потому, что знаешь о том, где Кражовски?

Наш унылый фокстрот вновь вступал на хрупкий лед лжи и правды.

– Не думаю.

– Не думаешь, – эхом повторил Вилли. Начало его не обрадовало. – Вот что, парень. Если ты станешь представлять для нас опасность – я немного опечалюсь. Здесь тебя быть не должно.

– Понимаю. Но я помог Мюр выбраться и жду от нее ответной услуги. Мне нужна информация о Хенстридже. А потом я уйду.

– Уйдешь, если я позволю. – Он был не из тех людей, кто располагает к себе незнакомцев. – Пшеница, отведи нашего гостя в особую комнату для незваных гостей.

Тупому ясно, что это означает.

– Черта с два я сяду под замок. – Я был само дружелюбие и не забывал улыбаться.

– А что так? – участливо подавшись вперед, поинтересовался Вилли. – Тебе же вроде не привыкать торчать взаперти. Посидишь, пока я не поговорю с девочкой и не узнаю…

– Ты только что с ней поговорил, друг. – В последнее слово я вложил толику иронии. – Закончилось это не слишком хорошо. Представь себе, как она взбесится, когда поймет, что ты засадил меня в темницу.

Вряд ли мои слова поколебали его. В конце концов, новый хозяин этого острова и глава компании бунтовщиков был не из тех ребят, которых можно испугать женским гневом. Мы оба это знали, но мои слова порядком его разозлили, и я увидел, как прищурились и без того маленькие глаза, а ноздри раздулись.

Что поделать? Иногда на меня находит, и я не прочь позлить носорога. Не самая положительная черта моего характера, но еще с армии я терпеть не могу, когда такие вот господа пытаются задавить меня своей тенью.

Кроуфорд разрядил напряженную обстановку, завалившись в беседку, и единственной его одеждой было лишь нательное распятие. Он был очаровательного бледно-голубого цвета, которому позавидовал бы любой приличный утопленник.

– Святая Богоматерь! Ты бы хоть прикрылся! – У Вилли был такой вид, словно ему плюнули в тарелку с любимым куриным супом.

Юэн, от которого пахло холодной озерной водой и дешевым джином, взял валявшуюся на скамейке сутану, бросил ее на плечо, показывая этим, что с одеванием повременит.

– Отстань от ганнери, полковник. Скорее шпионом жандармов окажется твоя бабушка, чем он. Я тебе рассказывал про Итана.

– И что с того? Мюр совсем разум потеряла, если приводит сюда первого встречного.

– Не хочешь слушать меня, послушай свою девочку. Заберу я его, пожалуй, а то вы друг друга убьете. А это грех. Пошли, Итан.

Он поплелся к дому, не слишком уверенно держась на ногах, и я счел за лучшее отправиться вместе с ним.

– Мы еще поговорим, – пообещал мне Вилли.

Надо сказать, я ничего не имел против этого обещания, больше похожего на угрозу.

Глава четырнадцатая. Дом на краю света.

Она вновь вернулась.

И я говорю отнюдь не о нелюбимой соседке, с которой происходит недопонимание из-за того, что ей приспичивает включать патефон в час ночи каждый четверг.

Тень вернулась.

В этом нет ничего удивительного – чересчур короткими оказались промежутки между использованием ингениума. Я знал, что будет, когда выпускал пламя, но все равно реальность меня не радовала. Это была всего лишь тень тени, маленькое затемнение, иногда возникающее на периферии зрения, точно легкое облачко на мгновение наползало на яркое полуденное солнце.

На эту ерунду поначалу не обращаешь внимания. Мелочь, которой не придаешь значения. Ровно до той поры, пока облачко не превращается в грозовую тучу, извергнувшую из себя куски града величиной с кулак, и они обязательно пробьют твою черепушку.

До появления предвестников, настоящих бичей моего сознания, еще долго, но мне уже стоило думать о том, где найти «Якорь». Следовало поговорить об этом с Мюр. Интересно, как она справляется со своим ингениумом и какие демоны прячутся в карманах ее пальто?

Пока же можно существовать и так, порой замечая мою невидимую спутницу то под кроватью, то в углу, то за кустами. Большую часть времени, как обычно, я старался ее игнорировать, и, лишь когда становился особенно раздраженным, сам того не желая, пытался поймать гадину взглядом.

Возможно, на свою беду.

Короче, начало дня было не очень.

Об отоплении здесь давно не вспоминали, так что комната, которую я разделил с Кроуфордом, больше напоминала холодильник для хранения мясных туш. Спасла лишь груда старых и не слишком ароматных шерстяных одеял. Одно, несмотря на ворчание Юэна, я повесил на окно, остановив сквозняк, проникающий к нам сквозь щели деформированной рамы.

Сейчас капрал спал, положив под щеку ладонь. Он напомнил мне больного, уродливого и внезапно постаревшего ребенка. Я так и не спросил его, что случилось на острове, когда он остался один.

Не решился.

Но молотки в голове Кроуфорда хотя бы на какое-то время взяли перерыв, и он не донимал меня ночными криками, как это частенько случалось, когда мы ночевали в брюхе «Матильды».

Я не стал его будить, вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Пшеница дрых на приставленном к стене стуле, а его пистолет-пулемет, свесившись на брезентовом ремне, касался пола. Голова у парня откинулась назад, так что обнажилась незащищенная шея, рот был приоткрыт.

Я представил, что с ним сделает Вилли, если я начну бродить по небольшой территории острова в одиночку, так что толкнул его в плечо:

– Подъем!

Он вздрогнул, щуря глаза, попытался сесть ровно, и автомат грохнулся на пол окончательно.

– Ох! – сказал молодой человек. – Я…

– Предал товарищей, бросил пост. И – потерял голову. Скажи спасибо, что тот, за кем ты приглядываешь, так добр.

– Спасибо, – сказал он искренне, потягиваясь. – Ч-ч-чертов стул. Я словно в гробу пролежал, все кости болят. Ты это… Не подумай, что мы считаем тебя врагом. Просто Вилли всегда проявляет должную предусмотрительность. Поэтому мы еще здесь, а не в камерах Инги-Вин.

– Нет проблем. – Мне и вправду было наплевать, в чем они меня подозревают, если дело не закончится перестрелкой. – В вашей сырой обители есть кофе?

– Ага! – Он оживился, поманил меня за собой. – Идем. Завтрак это святое!

Пшеница и вправду не опасался меня, так как повернулся спиной и поплелся по коридору, сунув руку под пиджак и почесывая одеревеневшую за ночь поясницу. Оставалось лишь выругаться про себя. Что Мюр, что Пшеница – поколение, не принимавшее участия в войне. Они слишком романтичны и до неприличия наивны и доверчивы. Точно щенки.

Война поломала меня, пускай и не так сильно, как многих других, но до нее мы были столь же глупы и хватались за светлые идеалы, желая изменить мир к лучшему. У тех, кто выжил, подобные глупости выветрились из головы. Эти же молодые люди… Они повторяют наши ошибки, идут по тому же минному полю, сами ищут сражения и играют в революцию. В то, во что сейчас я совсем не верю и точно знаю, к какому плачевному результату это приведет. Они даже не понимают, во что влезают. Какая революция?! Их любой проведет и угробит, когда они вот так, не задумываясь, готовы повернуться к первому встречному и подставить спину под нож.

Игра в войну всегда заканчивается болью, утратами, незаживающими ранами и смертью.

И я не желал бы Мюреол такой судьбы.

Дом был пятиэтажный, с балконами, верандами, мансардой, отдельным крылом для отсутствующих слуг и даже летним садом под крышей. Он повидал лучшие времена, но до сих пор оставался пригодным для жилья и ничуть не напоминал остальные здания Утонувших кварталов. Кроме него на клочке суши было полно подсобных построек, отдельно стоящий флигель и, кажется, целый гостевой дом на противоположной оконечности, если пройти через дикий и большей частью погибший сад.

Вчера разговора у меня ни с кем не получилось. Если честно, заглянувшая ко мне на минуту Мюр увидела, что я едва держусь на ногах, и, не слушая моих возражений и уверений, указала на кровать.

– Поговорим завтра утром. Обещаю! Сейчас ты все равно не способен. Кроуфорд, черт бы тебя подрал! Сутану носят на себе, а не в руках.

Я еще помнил, что мой обнаженный сослуживец глупо хихикнул, а затем провалился в сон.

Лестница стенала под ногами, точно женщина в пыточном зале. В высокие окна влетали пики света, и в их телах, словно пробуждающиеся после зимы пчелы, роились пылинки.

Проходя мимо одной из дверей, Пшеница бахнул по ней кулаком, крикнув:

– Каштан! Мы внизу! Завтракаем!

Ответа не последовало.

– Почему Каштан? – спросил я, догадавшись, что в этой комнате живет Мюреол.

– Потому же, что и Пшеница, – усмехнулся парень. – Было время, когда нас забавляла эта ерунда. Мы выросли, а прозвища остались.

Кухня в особняке напоминала рыцарский зал замков прошлого. Большой, весь в голубых ломаных тенях, с растопленной печью, из которой ручейком текло тепло, массивным старым столом и лавками. В углу, усиливая впечатление, пылился железный доспех, шлем которого украшала брошенная на него подгоревшая с краю тряпка – как видно, ею оборачивали кочергу, когда орудовали в печи.

На стене, вдоль плит, висела потускневшая медная посуда, огромные дубовые буфеты и продуктовые шкафы напоминали кряжистых бегемотов. За столом, наедине с тарелкой омлета сидел Айан. Увидев нас, он отложил вилку, встал и протянул руку:

– Спасибо.

Я ответил на рукопожатие, поинтересовавшись:

– За что?

– Мюр рассказала о вашей передряге и о том, как ты помог ей. Я благодарен тебе за помощь. Старая Академия дурное место.

Надеюсь, она не все ему рассказала. Историю про огонь надо бы опустить.

– Не стоит благодарности. Она тоже меня выручила.

На кухню с корзинкой куриных яиц вошла пожилая женщина. Тощая как жердь, в черном платье и белом переднике, с убранными под чепец еще прошлого века волосами. В ее лице чувствовалась кровь жителей Ордена Марка, южан с берега океана. На меня она посмотрела с любопытством, глаза у нее были точно у сороки – проворные, живые и внимательные.

А вот Пшенице достался взгляд очень мрачный и не сказать чтобы дружелюбный.

– Ненавидит меня, – сокрушенно пробормотал парень, плюхаясь на ближайший табурет. – Эй! Панайота! Можно нам кофе и что-нибудь поесть?!

В довершение слов он показал руками невидимую ложку, которой запихивает себе в рот невидимую еду. Кухарка уставилась на него рассерженно и уперла руки в бока, а затем отвернулась к плите.

– Что я такого ей сделал? – спросил, ни к кому не обращаясь, Пшеница.

– Она глухая, но не умалишенная, – напомнил ему Айан. – И умеет читать по губам. Поэтому «старая ведьма» и прочие эпитеты были довольно лишними.

– Да я всего один раз!

Дружок Мюр только вздохнул, пошел к кухарке и, тронув ее плечо, улыбнулся. Он на удивление ловко разговаривал на языке глухонемых, и спустя десять минут мы получили омлет, хлеб и кружки с горячим кофе. Точнее, я получил. Пшенице пришлось ждать дольше всех.

Пока мы ели, Панайота мыла посуду, оставшуюся со вчерашнего дня. Айан хотел ей помочь, налить в таз горячей воды из ведра, но женщина ответила отказом.

– Ценит врачей, – доверительно сообщил мне Пшеница с набитым ртом. – Меня бы прямо с руками в печь сунула.

– Ты врач?

Айан пожал плечами, собирая хлебом остатки еды в тарелке:

– Вилли поддержал меня и оплатил учебу в медицинском в Пьентоне. Теперь практикую здесь помаленьку. Людям наших убеждений часто требуется врачебная помощь.

Тут он не покривил душой, и тень, юркнувшая под чепчик Панайоты, в принципе была с ним согласна. Повстанцы вечно взрывают и стреляют. Рано или поздно это им выходит боком, так что хороший врач не помешает.

Мюр влетела в комнату, точно на вихре. На этот раз она была без пальто, в новых темных штанах в светлую полоску и теплом изумрудном свитере. Котелок отсутствовал, а светло-каштановые волосы были собраны на боку в нечто похожее на хвост.

– Ты-то мне и нужен, Итан! Идем. Время поговорить.

Панайота мрачно погрозила ей пальцем и указала на табурет.

– Ой, перестань! – улыбнулась девушка. – У меня молодой организм, позавтракаю позже!

Кухарка сокрушенно покачала головой и, достав из буфета бордовое яблоко, протянула Мюр. Та с серьезной миной взяла, откусила сочную мякоть и начала жевать.

– Яблоки только для избранных, – печально пожаловался Провидению Пшеница.

– Спасибо. Все было вкусно, – поблагодарил я Панайоту, и та, прочитав слова по моим губам, улыбнулась и вручила мне второе яблоко.

– Вот видишь, – сказал Айан Пшенице. – Все довольно просто. Советую тебе учиться налаживать связи с теми, с кем живешь под одной крышей.

Что тот ответил, я уже не слышал, так как последовал за Мюр и узким коридором через крыло прислуги вышел на улицу, на высокое крыльцо.

– Вас и впрямь немного.

– Ну, всех ты не видел. Каждый занят своим делом, не до знакомств. К тому же большинство живут обычной жизнью в городе.

– Слушай. Вы что, действительно такими силами хотите уничтожить власть дукса? Победить новую аристократию, промышленников, банкиров, которые на его стороне? Дать всем риертцам равные права?

– Равные права? – Она склонила голову, решая, не насмехаюсь ли я над ней, и, поняв, что нет, продолжила: – Не считай нас романтиками, Итан. Равных прав для каждого человека не было, нет и никогда не будет. Так же как бессмертия, миллиона цинтур под подушкой и приглашения на бал у короля фэйри в день зимнего солнцестояния. Все эти лозунги о правах, власти народа, мотории в каждый дом и лучшей жизни – оставь газетчикам, наивным студентам и дуракам, решившим поиграть в революцию.

– А у вас, значит, все серьезно? – Я не смог скрыть сомнения.

Она не обиделась, встала рядом, глядя мне в глаза, и сказала четко и веско:

– Мы выступаем не за свободу и равенство, а боремся с диктатурой и тиранией, Итан. Дукс убивает Риерту и тех, кто здесь живет, и его следует остановить прежде, чем город уже нельзя будет спасти. Когда дракон устанавливает свои законы, его необходимо уничтожить. А вместе с ним всех тех, кто жирует благодаря его власти, считая остальных лишь мусором, который можно отправить в печь.

– Пусть так, – согласился я. – Но соломинка, переламывающая хребет тигру, есть лишь в мандаринских сказках. В реальной жизни силами десяти человек нельзя победить государство.

– Нас не десять. А властью дукса и его сторонников недовольны многие. И не только из простого люда. Есть уцелевшие старые семьи аристократов, тех, кто поддерживали прежнего правителя и смогли выжить после «охоты на ведьм». Есть те, кто сейчас в армии и жандармерии и также видят, куда все катится. С каждым годом мотория все больше калечит людей, и некоторые из них получают силу, которую дукс использует в своих целях. Тех, кто желает перемен, но не решается сделать первый шаг, бесконечное множество. Люди разрозненны, и бунты в Стальной Хватке или Верхнем заканчиваются, не успев перекинуться на другие районы. Но еще немного – и соломинка, о которой ты говоришь, превратится в бревно. А бревна могут сломать хребет не только тигру, но и хозяину Риерты.

– Мне бы твою веру в то, что благодаря малейшей искре разгорится народное пламя.

– Искре? – Она поманила меня за собой, предлагая не задерживаться на крыльце. – Искр разбросано по Риерте достаточно. Нужно лишь топливо, которое бы горело долго, а не вспыхивало и гасло.

– То есть деньги и поддержка сильных мира сего, желающих свалить конкурента и подняться чуть повыше.

– Увы, – сказала она. – Но все революции строятся по принципу смены власти. Одни хотят занять место других. И среди недовольных дуксом аристократов таких полно.

– Ну а ты? Не боишься, что, сменив одного тирана, на крови поднимется другой?

Она поежилась, но ответила честно:

– Боюсь. В прошлом мой город, моя страна были иными. И я помню то время. Без страха. Когда ночью можно было выходить на улицы, когда людей не арестовывали в их квартирах по малейшему доносу, когда мы не дохли от неизвестных болезней и не превращались в чудовищ. Когда мотория не была панацеей и тем колодцем, из которого выкачивают горы цинтур, оседающих в подвалах верхушки. Город умирает, и я буду сопротивляться этому.

– Ты так любишь Риерту?

– Люблю, – искренне ответила она.

– А ты не думала о том, что у Мергена не было другого выбора?

Девушка уставилась на меня непонимающе:

– Не было выбора не устраивать переворот? Не принимать программу «Город без контаги»? Не ссылать множество людей в Старую Академию, не давать власть Министерству вод и не казнить многих без суда и следствия?

– Я о том, что жернова истории, политики и экономики – они как сильное течение. Попадая в него, пускай ты хоть сто раз правитель, умнейший человек или прославленный генерал, – остается лишь пытаться не утонуть. Ни одна система и ни одно государство не держится на одном человеке. Уверен, что у прежнего дукса тоже был не очень большой выбор, ведь это по его распоряжению контаги начали отправлять в Старую Академию. И построили фабрику. Он попал в течение и пытался поступать правильно. Со своей точки зрения. Но появились те, кто считал, что это причиняет вред Риерте. Поэтому теперь у власти Мерген. И ему приходится делать не слишком приятные вещи. Я слышал о нем и не скажу, что он дурак. Уверен, дукс прекрасно понимает, что, если и дальше закручивать гайки, – вспыхнет пламя.

– Но он закручивает!

– Да. Но я бы сказал, что Мерген просто пытается не пойти на дно, оказавшись в водовороте. Знаешь, в чем беда Риерты?

– Просвети меня. – Ей действительно было интересно мнение иностранца, хотя Мюр и вложила в свой ответ толику иронии.

– Не в правителе. В мотории. Она – то течение, которое увлекает за собой, подтачивает плотину и планирует залить город по самую крышу. Быть может, Мерген, придя к власти, хотел создать самый процветающий город на свете. Быть может, просто хотел этой самой власти, таких примеров в истории множество. Но…

– Но?.. – скептически повторила она.

– Но мотория то зло, что смешивает благие начинания, уничтожает светлые планы и заставляет действовать так, чтобы, забыв об идеале, сохранить хоть что-то. Она теперь кровь Риерты, ее деньги – и ее палач. Я уверен в этом. Мергену никуда не деться от мотории и раскрученных маховиков. Он должен понимать, что, доводя до крайности людей, – ничего не выиграет. И поэтому балансирует на острие бритвы, не желая революции, но и не имея сил отказаться от процессов, к ней ведущих.

– Ты как все хервингеммцы. Оправдываешь его. Только потому, что он – правитель. Хочешь убедить меня, что не собака управляет хвостом, а хвост собакой. – Мюр сказала это спокойно.

– Я не о Мергене сейчас, а о будущем. Следующий правитель ничего не исправит. И следующий после него тоже. До тех пор, пока мотория будет существовать здесь. Надо не рушить правительство, а…

– Что?

– Ответа нет, Мюр. Уничтожить моторию? Это невозможно. Найти новую технологию ее обработки, чтобы больше никто не болел? Перестать притеснять народ и топить несогласных? Как будет правильнее для Риерты – не чужаку решать. Но мир не черный и не белый. Я точно знаю: если сместить зло с занятого места, высок риск, что туда придет другое зло, которое причинит гораздо больше бед. Ни одно и не два государства проходили через подобное.

– Твое мнение имеет право на жизнь. Но мы не можем просто сидеть и ждать, что дукс одумается и что-то исправит. У него было более чем достаточно времени, но он ничего такого не сделал. Стало лишь хуже. И бояться, что придет другой дракон, – следует, но это не значит, что не надо биться с тем, который есть сейчас. Но… если быть откровенной, у меня есть еще одна причина бороться. Из-за Мергена погибло много хороших людей. В том числе моя семья. И можешь считать это местью, но я добьюсь того, чтобы он заплатил за свои преступления. Добьюсь любым способом!

Я промолчал, и она, покосившись, неправильно расценила мое молчание, спросив с раздражением:

– Осуждаешь меня?

– Нет. Просто я устал от войны. А та война, которую ведете вы, – очень далеко от меня. Я ищу людей, помогаю им выпутаться из неприятностей. Но сражаться под чьими-то знаменами больше не хочу.

– И ты не скучаешь по тому, что было? Прости за этот странный вопрос, но кое-кто из твоих ровесников говорил мне, что там им было легче, чем здесь. Несмотря на все тяготы.

Это действительно так.

– Первые полгода мне тоже хотелось вернуться. Не хватало адреналина, риска, и жизнь стала пресной. Пришлось найти себе подходящее занятие, чтобы появилась замена.

– Служба в полиции?

– В том числе. Я делаю хорошее дело, Мюр. Избавляю мир от негодяев, которые воруют чужие жизни.

– О… – протянула девушка. – Тогда тебе точно надо остаться с нами. В заложниках у Мергена весь наш город. И мою жизнь он похитил, но беда в том, что ее уже не вернешь… Я шучу. Принимаю твою позицию и совсем не осуждаю. Если бы у меня была возможность, я бы тоже сбежала от всего этого. Жила бы нормальной жизнью. Но теперь моя жизнь здесь. С друзьями. Пойдем, нас давно ждут.

В запертом сарае, мимо которого мы прошли, громко работал печатный станок.

– Я сегодня рано проснулся, – сказал я. – Как раз отплывал тот катер с дорогой отделкой.

– И человека ты тоже видел? – небрежно спросила она.

– Он из тех аристократов, что готовы поддержать вас?

Мюр резко развернулась ко мне и сказала, понизив голос:

– Давай сделаем вид, что ты сладко спал в это самое время. Потому что если об этом узнает еще кто-то, то я не могу поручиться, что все пройдет гладко. Мы понимаем друг друга?

– Прекрасно понимаем, – подтвердил я.

До флигеля мы дошли в молчании. В комнате с настежь распахнутыми окнами ждали Вилли и человек, читавший газету. Он походил на профессора университета – маленький и щуплый, с блестящей лысиной, окладистой седой бородой и круглыми очками в тонкой, кажущейся хрупкой оправе.

– Вильгельм Маузе, – протянул он узкую сухую ладонь. – Я друг Джейсона Хенстриджа. Мюреол и Кроуфорд рассказали о вас. Выходит, что вы человек, заслуживающий доверия.

– Вы читаете «Зеркала правды». Да еще и старый выпуск. – Я сел без приглашения, напротив Вили, курящего папиросу. Я узнал газету. Там писали о том, как я закрыл дело Баркстоуна. – Надо сказать, вы очень оперативны.

Маузе вежливо улыбнулся:

– В публичной библиотеке Академии отличная подшивка газет из Королевства. А мои помощники умеют находить нужную информацию в архивах.

И воровать газеты. Этого конечно же я не сказал. Как и то, что пересмотрел свое первоначальное мнение об этом человеке. Вряд ли он ученый. Скорее сотрудник «Шильда»[100] в отставке. Почему бы и нет, если Вилли полковник. Надо, кстати, расспросить Юэна о нем поподробнее.

– Охотно верю, – произнес я.

– Вас не затруднит рассказать нам о том, где сейчас Джейсон?

Я не видел причин скрывать.

– Хенстридж мертв. Убит, если быть точным. Но, судя по вашим лицам, вы не особо удивлены.

– Ладно. Карты на стол, солдат, – предложил Вилли. – Иначе мы будем ходить кругами до вечера. Он поддерживал нас, когда больше было некому. В прошлом я оказал ему услугу, и Хенстридж отплатил за это сполна. К тому же ученый был против того, что делали дукс и Брайс, вставший на сторону правительства и взявший под свой контроль производство мотории.

– Однако… – Я легко понял по его тону, что в этой истории дружбы есть серьезные проблемы.

Вилли сунул остаток папиросы в пепельницу, смял ее:

– Однако в последний год Хенстридж сильно изменился, а затем случилось то, из-за чего, предполагаю, он нанял тебя. Ограбление его лаборатории. Теперь ты ищешь украденное. Верно я понимаю?

– Верно.

– И вы знаете, что пропало? – поинтересовался Маузе.

– А вы?

– Будущее нашего мира. – Говоря это, он смотрел на меня ласковым взглядом через стекла очков, словно я был лучшим собеседником в его жизни. – Прототип машины по очищению мотории от опасных примесей. Разработка одного из его коллег.

– Мне он сказал то же самое.

– Возможно, он говорил еще что-то? О чем мы не знаем, мистер Шелби?

Я глянул на Мюр, в молчании сидевшую на подоконнике.

– Он предложил свое открытие другой стране. Подозреваю, что Империи, – сказал я. – Но, похоже, кому-то это не понравилось, и от него избавились.

Вилли и Маузе переглянулись.

– Он успел вам рассказать какие-то подробности?

– Нет. Скажу даже больше, я отказал ему в своих услугах, потому что не занимаюсь поиском вещей.

– Но ты в Риерте. И говоришь, что Хенстридж нанял тебя, – промолвила Мюр.

– Я так считаю. Он оставил чек на случай, если я передумаю. И я передумал.

– Искиры?.. – с пониманием протянул Вилли.

– Искиры, – подтвердил я.

Объяснять причины моих поступков и решений людям, которые были на войне и сражались вместе со мной на одной стороне, нет нужды.

– И до чего же вы смогли дойти, мистер Шелби?

– Признаюсь – на этот раз мне нечем похвастаться. Я не собирался браться за дело, поэтому в должной мере не опросил его. У меня почти не имеется зацепок. Я побывал в Академии, поговорил с теми, кто еще помнит Хенстриджа. Но поездка на Лунный остров ничего не дала. Ну, кроме второго знакомства с Мюр.

Девушка слегка улыбнулась.

– Считаете, искиры связаны с похищением?

– Нет, господин Маузе. Он сотрудничал с ними и умер из-за этого. Они были не заинтересованы в смерти Хенстриджа. В противном случае не продолжали бы искать то, что у них уже есть.

Пришлось рассказать им про мою добрую знакомую Сайл, разумеется исключая информацию об ингениуме.

– То есть никаких идей о том, кто это сделал, у тебя нет? – с некоторым разочарованием протянул Вилли.

– Отчего же? Они у меня как раз появились. Хенстридж, как я понимаю, много лет хранил эту разработку в тайне от всех. Но теперь об этом знаю я. Знает женщина из Империи, с которой, как подозреваю, ученый вел дела. И, как я понял несколько минут назад, знаете вы. Методом исключения могу указать на вора. – Я с некоторым удовольствием совершенно невежливо ткнул пальцем в каждого из них.

– Как ты сме… – взвилась Мюр, когда до нее дошло, что я не шучу, но Вилли громыхнул, точно гроза летним вечером:

– Цыц!

Удивительно, но она послушалась, разъяренно поглядывая то на меня, то на своего старшего товарища.

– Что думаешь? – обратился полковник к Маузе, и тот после недолгого молчания вздохнул.

– Ну… я редко ошибаюсь в людях. Не ошибся и в нем. Мистер Шелби, мы хотели бы предложить вам работу.

Смеяться я не стал, а вот Мюр просто обалдела:

– Какую работу?! Вы слышали, что он только что сказал?!

– Что это мы украли у Хенстриджа прибор, – словно речь шла о погоде, произнес Маузе. – Возмутительное обвинение, если бы оно не было правдивым.

– Чт…

– Мы все объясним.

– Вы…

– Обстоятельства сложились так…

– Обстоятельства?!! – Она наконец-то смогла говорить свободно, а не задыхаясь от негодования из-за свалившейся новости. – Какого черта здесь происходит?! Почемумне ничего не сказали?!!

– Вот поэтому. – Вилли достал из картонной коробки новую папиросу, начал разминать в пальцах. – Ты бы этого не одобрила.

– Конечно же я бы не одобрила! Зачем вы вообще в это влезли?! Вильгельм, ты разумный человек, почему не остановил его?!

Маузе печально развел руками:

– Потому что Вилли ничего такого не делал. Ситуация вышла из-под контроля, и мы узнали о случившемся далеко не сразу. Когда Хенстридж уже уплыл в Хервингемм.

– То есть это все же не вы. А кто тогда?!

– Кражовски.

– Вашу мать! – зло процедила она.

– У него не было выбора.

– У всех нет выбора, и все обязательно используют это как оправдание. Что на него нашло? Они же столько лет дружили, и он помогал старику!

– Кражовски знал о перспективах разработки. Бывал в его лаборатории и видел расчеты на грифельных досках и в тетрадях.

– Это не давало ему права красть, походя убивая охранников!

История пахла, надо сказать, отвратительно, а тень, на мгновение появившаяся за спиной девушки, и вовсе не добавляла оптимизма и веры в человечество.

– Хенстридж умирал, Мюр. Заразился той дрянью, которую сам создал, и болезнь прогрессировала. Он понял, что не успевает решить задачу, что ему требуется помощь в финальных расчетах для стабильной работы прототипа, поэтому начал искать опытного человека с образованием. А как всем нам известно, ученые, разбирающиеся в особенностях работы мотории, сосредоточены вокруг государственных служб и их контролирует Брайс. После того как тот поддержал политику нового правительства, после того как сотни людей попали под придуманную им программу уничтожения возможных зараженных, Джейсон никогда бы не стал иметь с ним дело. Он ненавидел своего бывшего коллегу. Ты слышала Итана. Хенстридж на старости лет стал не особым патриотом и поклонником наших властителей. Счел, что лучше его идеи будут принадлежать другим, чем Мергену. Поэтому отправил письма в несколько посольств. Кражовски за ним проследил и… сделал выводы.

Старик знал, что его дни сочтены, но, прежде чем сыграть в ящик, хотел закончить то, что начал Белджи, погибший во время оккупации города. По сути, мой мертвый наниматель, если говорить откровенно, занимался передачей стратегически важной документации вражескому государству. В Королевстве за такие дела вешали, в Риерте топили, в Империи рубили головы.

– Кражовски не желал, чтобы идеи достались искирам? – сделал вывод я. – Он счел, что они принадлежат Риерте, но той, которая будет после смены власти?

– Что-то в этом роде, – признал Вилли.

– Хенстриджа тоже убил он?

– Нет. Во всяком случае, я так не думаю…

– Кражовски часто действует самостоятельно, – с сожалением произнес Маузе. – И о том, что он сделал, мы узнали уже после того, как Хенстридж отплыл в Хервингемм.

– Узнали за час до того, как арестовали Кражовски. По телефону, – скривился Вилли. – Теперь тот гниет где-то в тюрьме, и я не поручусь, что он не передаст разработки Брайсу, если его начнут пытать. Поэтому мы и хотим нанять тебя. Ты ведь ищешь людей. И делаешь это отлично. Найди нам Кражовски, а дальше уж наша забота, как его вытащить.

– О! Это не займет много времени после того, как вы разгромили Гнездо. Вы обнаружите своего приятеля или в Инги-Вин, или в подвалах Министерства вод. – Сегодня из меня так и рвались блистательные идеи.

– Его нет ни там, ни там. Наши информаторы клянутся в этом. Кражовски хорошо спрятали.

– Возможно, на дне одного из каналов?

– Его не убили, Итан, – тихо сказала Мюр. – Государственный преступник такого уровня заслуживает публичной казни. Совиный канал, эшафот, зеваки, пресса. Но все тихо. Он жив, и его местонахождение тщательно скрывают. Так что? Ты возьмешься?

Белфоер уже сидел в лодке. На нас он подчеркнуто не смотрел, возился с мотором. Тень пряталась под пристанью, и стоило мне отвернуться, как прыгнула в воду и ужом скрылась в высохшей осоке.

– Не передумаешь? – спросила Мюр, держа руки в карманах.

Мы стояли на берегу, и нам никто не мешал своим присутствием. Я отрицательно покачал головой, ощущая сожаление от всего происходящего.

– Ты разочарована?

– Нет. Я успела тебя узнать, чтобы понять, как ты поступишь.

– Узнать за пару дней? – улыбнулся я.

– Иногда хватает и пяти минут, – отшутилась девушка. – Все предельно ясно. Ты сказал, это не твоя война.

Да. Не моя. Я не хотел влезать в новую. Война – тяжелый труд. А я не готов трудиться на ее благо ради призрачной революции в стране, которая не являлась моим домом. Кражовски знает, где прибор. Кражовски в руках тайной жандармерии. И скорее всего, Мерген получит эти знания, или же повстанец умрет, унеся их в могилу. А значит, Сайл, император и все искиры останутся с носом. Именно этого я и добивался, и, хоть ничего не сделал, результат меня устраивает. Противник проиграл, хотя даже не подозревает об этом. Задача, которую я себе поставил, выполнена. И я не желаю влезать в дела сопротивления. Потому что какими бы благими целями они ни прикрывались, все это закончится кровью, смертями, а меня рано или поздно вынудят использовать ингениум.

Ведь когда ситуация накаляется, все равно приходится исторгать из себя огонь. Чтобы выжить. А затем встретить тень, сидящую у тебя на носке ботинка.

После участия в проекте я дал себе слово увидеть ее во всей красе как можно позже. Именно поэтому до самого конца войны прикасался к ингениуму лишь раз. И из всего моего отряда знали о том, кто я такой, только Кроуфорд да Вороненок.

Надо сказать, что никто не стал настаивать на моем участии. И даже Вилли буркнул своей подопечной:

– Пусть проваливает на все четыре стороны.

Отчего-то я был рад, что девушка не обиделась моему отказу.

Пора было прощаться.

– Береги себя, Мюреол. Сейчас слишком смутное время, чтобы терять в нем хороших людей.

– В Риерте всегда смутное время, Итан. Во всяком случае, оно существует большую часть моей жизни. Но я изменю эту историю.

Она была человеком бесконечной веры в невозможное, и я невольно улыбнулся этому отчаянному желанию перековать мир.

Мюр внезапно обняла меня, отошла на шаг:

– Рада была знакомству, Итан Шелби. В Старой Академии мы отлично провели время.

Когда я уже был в лодке и Белфоер завел мотор, она спросила:

– Когда ты уезжаешь?

– Надеюсь, скоро. Решу дела, попрощаюсь с друзьями. Но если в течение недели захочешь выпить кофе и вспомнить былое, оставь для меня весточку в «Кувшинке». Это на севере Верхнего, между Бутылкой и крематорием.

Сам не знаю, почему я это сказал.

Девушка кивнула, и ее силуэт я видел на берегу все то время, пока лодка не вошла в Утонувшие кварталы.

Глава пятнадцатая. Коростель номер пять.

За время моего отсутствия в заселенной людьми части города ситуация в других районах ничуть не изменилась. Рабочие западных заводов Стальной Хватки, к примеру, все же начали забастовку, а затем, как водится, возникли баррикады, сопротивление жандармам и прочие не милые моему сердцу беспорядки.

И все это происходило на фоне колоссального наводнения, полностью превратившего северные улицы города в каналы. Кое-где выручали установленные на железных опорах мостки, но это спасало лишь в единичных случаях, и лодки стали самой актуальной вещью в осеннем сезоне.

Неделю я провел в Риерте, собственно говоря, не делая ничего особенного и наблюдая со стороны, как все вокруг, точно тарелки по наклоненному столу, сползает вниз. Обстановка была мрачная, и даже правительственные газеты писали о бунтовщиках, скрытых врагах, которые спят и видят, как уничтожить устоявшийся порядок и погрузить город в хаос и тьму.

Газетчики редко смотрят в окно, предпочитая печатную машинку. Хаос и тьма вот-вот должны были постучаться к ним в двери.

Пора покидать город, но с этим, как я и предполагал, возникли трудности. Даже с новыми документами я бы не рискнул возвратиться в Метель, на станцию дирижаблей. Кто бы какие слова ни говорил, но шанс, что обо мне помнят в Министерстве вод, оставался довольно весомым. Поэтому никакой беспечности или надежды на «авось».

С кораблями тоже имелись проблемы (ну, кроме того что я их не жаловал) – Рукав Матрэ перекрыли военные суда, и на каждый выходящий с территории города борт высаживался десант с собаками. Проверяли всех от мала до велика, разыскивая заговорщиков, революционеров, лидеров профсоюзов, зачинщиков стачек, заводил, недовольных и тех, кому не повезло попасться под руку.

Мои бумаги, вероятнее всего, не вызовут подозрений, однако… были и другие способы оставить Риерту.

Вверх на лодке по озеру, до далеких гор, а там тайными тропами, к границе с Йевеном. Но нужны надежные люди, знающие маршруты в горах, и их не найти по объявлению в газете или на бирже труда.

У Мосса были подобные связи, и он обещал помочь. А пока мне приходилось ждать, посещать работающие до темноты (начало комендантского часа) пабы. Ну и общаться с моей лучшей подругой, с которой мы знакомы уже без малого шестнадцать лет.

Если подумать, какой срок она выводит меня из себя, желая показаться на глаза, так страшно становится.

Сейчас она сидела у меня в кармане, высовываясь из него, стоило лишь отвести взгляд. Эта игра нам не надоедала годами, стабильно повторяясь время от времени. И мне и ей было понятно, кто в итоге победит. Но я делал все от себя зависящее, чтобы этот «итог» наступил как можно позже. Лет семьдесят – восемьдесят жизни меня вполне устроят. А там уж гори оно все адским огнем.

Я устроился на высоком, чуть покачивающемся стуле в «Сиятельном» – одном из множества баров Садов Маджоре, этого развеселого, ярко раскрашенного огнями района художников, театралов, музыкантов, поэтов, журналистов и другой творческой элиты. Люди здесь всегда приветливы, даже к чужакам, и их никогда не смущают новые лица. И если они их и запоминают, то лишь для своих картин, рассказов и сюит.

Я никому не мешал и мучил «Монаха»[101], раз уж в таких заведениях не принято наливать виски, а в моде всяческие коктейли, вермуты, абсенты да подозрительные настойки, о которых Уолли обязательно сказал бы, что это первый шаг если не к безумию, то к слепоте.

Собственно, я не только убивал время и прятался на виду у всех, но и ждал ответа.

Когда за мой круглый столик без спросу подсел человек со стопкой водки, я был к этому готов. Он ничем не отличался от остальной публики. То ли художник, то ли поэт, то ли студент. А быть может, и все сразу. Внешность у него была соответствующей – чуть бедности, чуть безумия, капля наглости и маленькая толика того, что он знает себе цену, пускай ее и не могут разглядеть окружающие.

– В пять утра пятницы, мистер Хеллмонк, – улыбаясь, точно старому другу, сказал мне контрабандист, так ловко маскирующийся под местного обывателя. – Шестой причал под мостом Власти. Лодка отправляется с вами или без вас.

– Я буду.

Он опрокинул в себя стопку и, не прощаясь, смешался с гудящей и разогретой алкоголем толпой. Здесь, на юге Риерты, проблемы Трущоб, Верхнего, Горохового Супа и Стальной Хватки вместе со Светляками и Углом казались несущественными и даже далекими. Во всяком случае, создавалось именно такое впечатление, если не прислушиваться к шепоткам и тихим обсуждениям в темных углах.

Что же. Пора прощаться с городом, в который я никогда не планировал вернуться.

Признаюсь честно. Я испытывал некоторую горечь от того, что не сумею помочь Мюр. Именно ей, а не ее дружкам.

Ну и деньги, те что я все-таки взял у Хенстриджа, в итоге были присвоены мною незаслуженно. Однако с этим моя железобетонная совесть как-нибудь справится. Особенно учитывая обстоятельство, что задание, данное мне ученым, я практически выполнил – выяснил, у кого находится прибор. И распутал дело.

Теперь-то я понимал, что истинная цель Хенстриджа всегда противоречила лично моим интересам и целям. Однако цепочка событий в этой темной истории развивалась так.

Узнав, что умирает, Хенстридж решил ускорить свои исследования и (не желая сотрудничать с властями Риерты) обратиться за помощью в посольства других стран. Здесь мне оставалось лишь гадать – Империя была единственной или же старикан закинул свое предложение еще кому-то, но госпожа Сайл просто оказалась первой, кто откликнулся? Предполагаю второй вариант.

О том, с кем начал вести дела ученый, узнал Кражовски, находившийся с ним в довольно тесном контакте по разработкам. И революционер решился выкрасть результат исследований до того, как его получили искиры. Хенстридж предпринял попытку вернуть прибор, но – не сумев – уплыл в Хервингемм: чтобы не только нанять меня, но и встретиться с Сайл.

Однако когда открыватель мотории поздно ночью спешил к ней на встречу, его убили. И искиры в этом, похоже, действительно не замешаны – совершенно не в их пользу было бы уничтожение союзника, который обещал передать важную информацию и не успел этого сделать.

Но здесь была другая заинтересованная сторона.

Правительство Риерты.

Все же их тайная служба отнюдь не дураки, и до них наверняка дошла информация о пособничестве Хенстриджа Империи. Это самое логичное объяснение. Их сил с лихвой хватило бы, чтобы провернуть убийство, как и избавиться от меня, стоило мне покинуть Хервингемм «в интересах Хенстриджа». Я был помехой, так что получил «Якорь» в вещмешок и отправился в Гнездо.

Что же касается убитого полицейского рядом с трупом ученого, здесь, скорее всего, уже поработали люди Сайл, наткнувшись на коппера вместо направлявшегося к ним информатора.

Окончательную правду об этом эпизоде знает лишь искирка, но не думаю, что стоит разыскивать ее для того, чтобы спросить…

Следующим утром, потеряв несколько часов на пересадках, меняя одно тихоходное маршрутное судно на другое, я скатался к Кроуфорду. Однако попрощаться не получилось. Дверь в его развалюху оказалась заперта. Я знал, где он прячет ключ, но открывать не стал. Капрал так и не вернулся и пропадал либо в доме повстанцев, либо в каком-нибудь притоне, где щедро делятся серым порошком.

Я написал ему записку, сунул под дверь.

Оставались еще люди, которым следовало сказать «до свидания».

По счастью, я обзавелся высокими резиновыми сапогами, на несколько размеров больше, чем требовалось, так что в них легко помещалась нога в обуви. В полузатопленных районах Верхнего, когда мостки заливало, они настоящее спасение.

Я шлепал по воде, чуть досадуя, что давно уже не мальчишка. Детям этот бардак на улицах по душе, и половина юных жителей квартала устроили гонки самодельных парусных корабликов, подбадривая их и вопя во все горло.

На отрезке, ведущем к «Кувшинке», навалили бесконечное число мешков с песком. Они сдерживали воду и давали спокойно идти, а не плыть. Троица моих знакомых, что сторожили подступы к обители Мосса, торчала возле того же крыльца, разве что одетые потеплее, а тот, что был самым крупным, с рожей гориллы, сменил мятый цилиндр на шерстяную айви.

Меня они встретили не сказать что с радостью. Никто из акул не лучился дружелюбием. Но и мешать не стали. Просто сделали вид, что я пустое место. Тень прыгала за их спинами, напоминая, чтобы я не расслаблялся, и от этого у меня во рту появился еловый привкус.

Дверь в «Кувшинку» была не заперта, Жак отсутствовал, так что я не стал скромно топтаться на пороге, ожидая, когда объявят о моем появлении, и сразу прошел в зал, на ходу прихватив свежую газету, лежащую на столике возле старого, чуть потемневшего зеркала.

Сибилла, все в том же черном платье с белым воротничком и с волосами, собранными в узел, дежурила за стойкой, а на стуле напротив нее сидел человек с белоснежной бородой, в мундире таможенного офицера и глазами яркими, точно спрессованный лед на горной вершине.

– Капитан, – сухо поздоровался я.

В его взгляде я прочитал некоторую растерянность от моего внезапного появления, но он быстро справился с собой, кивнул мне, точно старому знакомому:

– Мистер Хеллмонк.

– У тебя неприятности? – спросил я Сибиллу, заметив, что на дальнем диване сидит усатый охранник Капитана, у которого во владении есть «Резун».

– Все нормально. Мы просто обсуждали рабочие вопросы, – нейтральным тоном сказала она, но весь вид ее умолял, чтобы я не вмешивался.

– Именно так, – подтвердил Капитан, допив виски со дна своего бокала. – Но с делами покончено.

Он постучал пальцем по деревяшке:

– Запиши на мой счет, пожалуйста.

Сибилла забрала стакан, ничего не сказав, поставила его в мойку. Капитан, за спиной которого материализовался телохранитель в полосатом костюме, приветливо кивнул мне:

– Воздух Риерты пошел вам на пользу, мистер Хеллмонк. До скорого.

Они ушли, хлопнула дверь, через несколько секунд появился растерянный Жак, но управляющая махнула ему, чтобы ушел.

– Что происходит? – спросил я.

Она пожала плечами:

– Ничего такого, из-за чего стоит переживать.

– В «Кувшинке» ожидаются проблемы?

– Ни у заведения, ни у меня, ни у Мосса проблем не будет. Это и вправду деловые вопросы. Старуха любит проверять тех, кто трудится на ее территории.

– Присылая личного представителя?

– Итан, расслабься. – Она достала из-под стойки новую бутылку «Гивран Кларет Финиш Айла». – Тебя здесь не было много лет, и, представь себе, время от времени сюда заходили ее люди. Мы живем под ее правлением. Соблюдай правила, не обижай тех, кто заключил с ней договор, не воруй, плати вовремя, и все будет отлично. Ты все равно ничего не можешь с этим поделать, так что просто забудь о том, что видел.

– У тебя есть повод, чтобы открывать виски? – хмыкнув, спросил я.

– Нет повода. Ну разве что ты пришел, чтобы попрощаться. – Сибилла с трудом вытащила пробку. – Когда?

– Через пару дней.

– Рада, что ты завершил свои дела. Риерта давно уже город, сотканный из праха, и живет лишь памятью о прошлом. Здесь тяжело дышать тем, кто родился в других местах. Ну… – Она взяла свой стакан, помедлила и неожиданно сказала: – За «Матильду».

Я удивленно приподнял брови. Не ожидал от нее такого. Сибилла подалась ко мне:

– Она такой же член моей семьи, как ты, Мосс, Кроуфорд, Вороненок, Хант, Грин и все остальные мальчики, что выживали вместе с моим Арви. А «Матильда» в Компьерском лесу была для вас матерью. Так что я благодарна ей за спасение жизней мальчишек.

После проекта, когда все вспыхнуло и прогорело, я попал в Первый батальон Четвертой бронированной механизированной бригады. Это было довольно просто, если честно. В боях документы терялись у многих. Подразделения уничтожались, и примкнуть к новому, когда нужны люди, не составляло труда. Так из проекта высоколобых умников Научно-технической лаборатории я стал заряжающим одного из двухдюймовых орудий бронированного мотовагона[102].

На войне гибнет много людей, и звания получаешь быстро. Сперва я стал капралом, потом сержантом, затем ганнери. После мы попали в переделку, застряв в Компьерском лесу из-за того, что искиры разнесли проходящие через него железнодорожные пути и ни одна инженерная часть не могла подойти к ним под шквальным пулеметным огнем. Наш капитан, а затем лейтенант и второй лейтенант[103] отдали богу душу, и я внезапно стал командиром потерявшего ход бронированного чудовища.

Уже не помню, кто назвал его «Матильдой», но имя прижилось и… все было так, как было. Снег, мороз, голод, недостаток боеприпасов, двигатель, который нас грел, пока не закончились емкости с моторией, отражение атак искиров, удержание высоты, ранения и смерти.

«Матильда» в то время спасла всех нас. Она была нашим надежным, пусть и израненным островом среди безумствующего океана тяжелейшей зимней кампании Великой войны.

И за нее стоило выпить, как за живых и мертвых.

– За «Матильду», – сказал я, делая щедрый глоток.

Мой вкус еще не превратился в цвет, так что я полностью насладился букетом сладких тонов и морских, соляных и дубовых оттенков.

– Мосс все еще дрыхнет?

– Если бы! Отправился в Метель, договариваться с поставщиками. Перекрытие Рукава Матрэ задерживает поставки грузов, и у нас недостаток джина и пива, не говоря уже о табаке.

– Что-то быстро.

– Склады, в том числе и частные, взяты под охрану властями. Добавили бумаг и контроля на вывоз продуктов. Если так продолжится, то через месяц можно вводить карточки.

– Угу. И пулеметы на входы, когда начнется голод, паника, мародерство и черный рынок. У чиновников дукса, надеюсь, есть хоть какие-то мозги, и они не станут доводить до крайностей.

Сибилла вновь взялась за бутылку, чтобы разлить напиток по бокалам, но я показал ей, что мне хватит. Нет нужды накачивать себя алкоголем.

– Ну и ладно. – Она без сожаления убрала виски. – Но без устричного супа я тебя не отпущу.

– Дважды меня просить не требуется. Твою стряпню я люблю.

Пока я ел, она сидела рядом, делая вид, что занимается счетами, однако изредка поглядывала на меня из-под оказавшихся у нее на носу очков. Хотела о чем-то поговорить, но не считала, что следует поднимать беспокоящую ее тему. Я же, прекрасно ее зная, не стал задавать вопросы. Сибилла из тех людей, которых не имеет смысла подталкивать к чему-либо. Если она захочет – сама скажет. Если же нет – из нее и клещами слова не вытянешь.

Ей не нужны были счеты или суммирующая машина[104], с цифрами она справлялась отлично, и столбики росли на бумагах, точно по волшебству.

– Смотрю, дела идут не так уж и плохо. Особенно учитывая не самые простые времена.

– Большинству простых людей всегда требуются алкоголь, женщины и азартные игры. Не уверена, что именно в такой последовательности, но это три кита бесконечного дохода даже в день апокалипсиса. «Кувшинка» вполне себе окупается, и мы с Моссом подумываем купить пароход.

– Прости, что? – Я даже ложку до рта не донес, так был удивлен ее словами.

Сибилла сняла очки, положила их на стол, рядом с бумагами:

– Я серьезно. Здесь отличное место, но лишь для севера. А вопрос выживания в любом бизнесе – это правильные связи. Не только среди нашего круга, но и тех, кто по утрам наливает ванну шампанского. Те, кто живут в Метели, на Холме, Бурсе и Рынке не идут к нам. Пароход, бросивший якорь где-нибудь в проливе Дукса, со всеми разрешениями, вином, оркестром, покером, бриджем, бильярдом и ставками на скачках, не считая сговорчивых девиц, обеспечит нам новый уровень ведения дел. Разумеется, если правильно подойти к вопросу.

– Риски тоже возрастут.

– Мне ли этого не знать.

– Твоя идея или Мосса?

– Конечно моя. Его, как все ваше поколение, устраивает то, что уже есть в руках. И редко кто готов двигаться дальше. Ну что еще, Жак? – обратила она внимание на привратника, который негромко кашлянул.

– Во дворе человек, и он ищет мистера Хеллмонка. Ребятам его впустить или отправить? Я сказал, что такого здесь нет, но спрошу у управляющей, может, она в курсе.

Мы с Сибиллой переглянулись.

– Человек… девушка? – на всякий случай поинтересовался я.

– Нет. Не девушка.

– Ждешь девушку? – сразу оживилась Сибилла.

– Я всегда их жду, – не покривив душой, признался я.

– Ну, раз другие представители человечества тебя не интересуют, пусть ребята выпроводят гостя, – отдала приказ управляющая «Кувшинки».

– Погоди, – остановил я Жака и с неохотой слез со стула. – Не так много людей знают, где меня искать. Надо посмотреть.

– А если это осведомитель жандармов? А, не важно. Ребята запрут его где-нибудь до приезда Мосса, а там…

Это «а там»… от маман моего боевого товарища имело смысл вполне понятный. «А там» на северных улицах Риерты часто заканчивалось «в канале», «в земле», «в печи крематория». Сибилла при всей своей заботливости, привязанности и желании накормить меня супом родилась и выросла здесь. И эта женщина была тем еще стальным прутом, особенно если считает, что защищает тех, кто угрожает ее семье. Надо заметить, что порой я сам удивляюсь, что вхожу в эту категорию людей.

– Без поспешных выводов, пожалуйста, – попросил я ее.

Во дворе «скучал» Пшеница. Кажется, его страшно нервировала пара охранников и трое моих знакомых акул с улицы, которые сочли своим прямым долгом проводить посетителя до заведения.

Завидев меня, он заметно расслабился.

– Черт побери! Ну у тебя и друзья! – шепнул он, пожимая мне руку.

– Мюр тебе сказала, где меня искать?

– Да. Надо поговорить.

Начало не обещало ничего хорошего.

– Кто-то умер?

– Почему? – опешил тот.

– Умирают всегда неожиданно и очень не вовремя. Обычно когда ты занят чем-то важным. Как я сейчас. Ладно. Давай поговорим.

Сибилла, увидев моего спутника, разве что руками не всплеснула:

– Ты теперь глава шайки недокормленных студентов?

Пшеница уставился на нее с обидой и произнес:

– Эй! Эй! Полегче, дамочка!

– Дамочка?! – Она уперла руки в бока, и ее тон был таков, что парень тут же стушевался, стянул с головы кепку и пробормотал:

– Простите, миссис.

– Так-то лучше.

Я указал ему в дальнюю часть зала, но прежде чем идти за мной, Пшеница спросил:

– А можно тут что-нибудь попить? – И тут же добавил: – Миссис.

Сибилла посмотрела на меня, на него, затем снова на меня. У нее особый нюх на проблемы, появляющиеся на горизонте. Ей бы быть на мостике корабля да отслеживать появление айсбергов.

Ничего не сказав, вернулась за стойку, загремела стаканами и бутылками.

– Что затеяла Мюр? – Напрямую спросил я, как только мы сели.

– Я бы рад тебе объяснить, но она не отчитывается передо мной. Просила передать, что ей нужна твоя поддержка.

Не то чтобы я не хотел поддержать девчонку. Она милая. И решительная. И не скрою – красивая, даже со шрамом, рассекающим щеку. Но вопросов у меня не стало меньше.

– Почему я? В вашей группе достаточно людей.

Он помялся:

– Она действует самостоятельно.

– Да у вас настоящий начальный пансион[105], – покачал я головой. – Все творят что хотят, никого не ставя в известность. Как вы вообще еще уцелели?

Подошла Сибилла, с царственным видом поставила перед Пшеницей стакан молока.

Мне пришлось сохранять серьезное выражение на лице, пока он хлопал глазами, и не косить вправо, размышляя над тем, веселится ли тень так же, как и я.

– Она издевается? – спросил Пшеница, когда управляющая ушла.

– А что, похоже, чтобы издевалась? Ты просил попить, а не напиться. Кроме того, молоко полезно для здоровья молодых людей… – Я снова приложил усилие, чтобы не усмехнуться на этой реплике. – Советую тебе выпить и не раздражать ее.

Пшеница поколебался, посмотрел на управляющую и опустошил стакан наполовину.

– Твоя знакомая отлично бы поладила с Панайотой.

– Со временем ты поймешь, что некоторых женщин не стоит злить из-за пустяков. Помощь от них гораздо ценнее, чем тебе может казаться. А вот лишаясь их расположения и поддержки – ты много теряешь. Так что там Мюр? Почему она не попросит содействия у Вилли? Полагаю, затеяла что-то рискованное, и, если он об этом узнает, посадит ее под замок?

– Вилли уехал, а его приказ не высовываться она, как всегда, пропустила мимо ушей. Говорит, это связано с вашим путешествием по Старой Академии. Но я помочь ей не могу – Маузе забирает меня с собой на север.

Будем честны друг с другом. Что неделю назад, что сейчас – в моем внутреннем мире не произошло никаких существенных подвижек. Я все так же не горел (хм… отлично подобрал слово в моей ситуации) желанием быть засосанным политическим болотом Риерты и выбирать какую-то из сторон в назревающем конфликте. Но… стоило хотя бы выслушать Мюр, чтобы понять, что ей нужно и в какую топку она собирается сунуться.

Назовите это сентиментальностью, но мне нравилось воспоминание о том, как мы вместе прятались по темным углам Старой Академии, чтобы не стать чьим-то ужином. И (если этого никто не слышит) меня беспокоило, что она сложит голову из-за какой-нибудь патетической ерунды.

– Где ее мне найти? – Я принял решение, и тень крутанула сальто, невероятно радуясь перспективе неприятностей.

Неприятности для этой твари – все равно что для меня воздух. Вещь жизненно необходимая. Ведь из них мне рано или поздно приходится выпутываться с помощью ингениума. А это означает, что она будет появляться все чаще и чаще, донимая меня.

– Знаешь, где «Белое кресло»?

– Нет.

– Это кафе в Бурсе. На Одиннадцатой линии[106]. Она придет туда к пяти.

Я глянул на часы. Не так уж и много времени осталось. Особенно если учитывать, сколько туда добираться.

– Хорошо. Я буду.

– Вот здорово! – обрадовался он, хлопнул ладонью по столу, встал, но, покосившись на возившуюся за стойкой Сибиллу, опустошил стакан и, уходя, сказал ей: – Всего доброго, миссис.

– Стоит ли мне напомнить, что у тебя уже куплен билет в один конец? – спросила она, когда Пшеница ушел.

– Вечно я забываю, какой хороший у тебя слух.

– Я заметила, что ты обзаводишься новыми друзьями. С каких это пор ты пьешь со студентами?

– Только молоко.

Она хмыкнула и, протирая стакан, сказала мне серьезно:

– Все равно я тебя не остановлю, раз ты решил. Эти красивые глаза неизвестной мне Мюр хоть стоят того?

Я же говорю – Сибилла может услышать от стойки, как чихнул дукс, запершийся во дворце.

– Дело не в красивых глазах.

– В конечном итоге дело всегда в них, Итан.

Я обдумал ее слова и сказал неохотно:

– Возможно, мне просто нравится в ней то, что я потерял в себе после того, как вернулся с войны. Не хочу, чтобы это погибло в девчонке, как погибло во мне.

– Что же это?

– Вера в лучшее. Она, в отличие от нас, еще к нему стремится, пускай я и вижу, что эта дорога ведет в пропасть. Я должен попытаться помочь ей перепрыгнуть на другую сторону обрыва.

– Арви тоже пытался помочь людям и записался в армию. Посмотри, к чему это привело. – Это Сибилла произнесла с горечью.

– Помощь людям вообще дело неблагодарное.

С этим она не спорила.

Бурс – это мечта любого порядочного гражданина. Здесь словно другая Риерта.

Широкие улицы, никогда не гаснущие ночью фонари, сонные каналы, прекрасные мосты, высокие набережные, почти не страдающие от осенних наводнений, отсутствие мусора и пулеметных жандармских опорных пунктов.

Я добрался до этого райского островка сперва на речном кебе, а затем воспользовался трамваем белой ветки[107]. Людей было много, в основном студенты, облепившие в том числе второй вагон снаружи и спорящие с раздраженным кондуктором о том, является ли такой проезд бесплатным или же за него следует платить столько же, сколько и тем, кто предпочитает путешествовать внутри.

Трамвай уходил в Академию, так что спор я не дослушал, выбрался перед горбатым мостом над Улиточным каналом и пошел пешком до Одиннадцатой линии. К моему удивлению, прохожие на улицах встречались гораздо реже, чем в прошлые годы. В некоторых домах были заколочены ставни и на дверях висели замки. То же самое касалось и лавок с магазинами – они были закрыты. При всем внешнем кажущемся благополучии и респектабельности района здесь тоже наступили не самые лучшие времена.

Хотя было одно «но». Людям, которые тут жили, куда проще спастись от революции, невидимых паров мотории, взрывов, бомб и власти, чем тем, кого судьба закинула на север Риерты. У работяг никогда не хватит средств, знакомств, связей для того, чтобы оставить город, уехать в соседнюю страну или еще дальше, пожить там год, другой, третий и вернуться, когда (ну или если) все поутихнет.

А может, и не возвращаться.

При наличии денег ты куда более свободен, чем считают некоторые. Разумеется, если относишься к фунтам, цинтурам, ропьерам или маркам не как к божеству, а как к средству. В противном случае, когда в твоей жизни появляется финансовый бог, он надевает цепи на обе твои ноги, и внезапно вместо крыльев ты получаешь лишь тяжелую гирю да язву желудка, трясясь над идолом, который никуда не дает тебе двинуться.

Впрочем, это все мои теории. Я никогда не был настолько богат, чтобы деньги стали тюрьмой для моей жизни и свободы. Но я встречал таких людей в Хервингемме, когда выполнял работу для Грейвплейса.

Кафе «Белое кресло» занимало первый этаж пятиэтажного особняка, стоявшего на парковой набережной, с видом на широченный пролив Дукса и Новую землю. Над ним были магазины одежды модельеров из Республики, парфюма, канцелярских товаров и патефонов.

Я прошел через вращающиеся стеклянные двери в царство слоновой кости, серебра и антрацита. Стоявший возле каскадного фонтана лакей в синем бархатном мундире и фуражке, околыш которой был украшен золотыми галунами, а лакированный черный козырек обрамлен медными оковками, скользнул по мне взглядом, признал мою одежду приличной, хоть и не выдающейся, а меня достойным доверия заведения.

Он приложил руку к козырьку и передал право заботиться обо мне предупредительному официанту в черном фраке, такого же цвета галстуке-бабочке и ослепительно-снежных перчатках.

– У меня назначена встреча, но, кажется, леди еще не пришла, – сказал я, оглядывая зал.

Играла большая арфа, и я подумал, какого черта Мюр выбрала подобное место, а сразу не пригласила меня на обед во дворец?!

– Могу предложить отдельный столик, сэр. Там вам будет удобно подождать, и никто не помешает.

Внезапно сидевшая у окна дама в кремовом платье, украшенном белой сплавской точкой[108], подняла руку в перчатке, привлекая мое внимание. На ней была шляпка с легкой вуалью, но вполне достаточной, чтобы никто не смотрел на ее шрам.

Я с трудом сдержался, чтобы не выругаться.

– О. Я нашел свою леди, – нейтральным тоном сказал я.

Он все равно последовал за мной, отодвинул стул, помогая сесть, убедился, что я не останусь в кепке, и, достав блокнот, стал ждать заказа.

– Ты голоден? – спросила Мюр.

– Рекомендую говядину с яблочным соусом, грибным суфле или крабовый сэндвич с картофелем. Говорят, сегодня месье Ален превзошел самого себя, – подхватил официант.

– Спасибо. Я сыт. Кофе, пожалуйста, – попросил я.

– С апельсиновым ликером, – поддержала меня девушка. – И мне еще кримеш[109], будьте любезны.

Тот поклонился и ушел.

– Кримеш? – улыбнулся я. – Не подозревал, что ты такая сладкоежка.

– Изредка. Я не каждый день выбираюсь в свет из ведьминого домика. У тебя в глазах целый океан удивления. Отчего?

– Просто не видел тебя в платье. Корсаж, перчатки, юбка, вуаль. Чулки небось. После штанов и котелка – волшебное преображение. Ты смогла меня потрясти.

– Это ты еще не знаешь, как я здорово танцую квикстеп. Просто шик!

– Охотно верю. Сейчас ты очень похожа на девушку из высшего общества.

Она склонила голову:

– Открою тебе тайну, Итан. Возьми с улицы любую дуреху, умой ее, найди хорошую ткань и портного, купи сумочку, шляпку, серьги и туфли на каблуках, посади за соседний столик – и никто не поймет, что эта дама не с Холма или Рынка.

– Поймут, – возразил я ей. – Я. И ты. И лакей на входе. Корсаж и юбка могут ослепить лишь такого же дурня с улицы. И то не каждого. В нашем мире главное отнюдь не платье, а манеры. Умение держать себя говорит о человеке куда больше, чем пара дорогих сережек.

– И что же ты узнал обо мне? – улыбнулась она.

– Что среди хрусталя и серебра ты чувствуешь себя куда комфортнее, чем я. И что, возможно, ты не всегда предпочитала жить в ведьмином домике, ну и… – Я покрутил пальцем, намекая на ее убеждения и любовь носиться с револьверами по улицам. – Все остальное. Возможно, только возможно, – то, что нас окружает, гораздо ближе к твоему миру, чем водяной лабиринт Череды.

– Ах, – мило вздохнула она, складывая руки, точно примерная ученица. – И свела же меня судьба с бывшим полицейским.

Она не сказала ни «да», ни «нет» на мою догадку, но мне это было и не важно.

Мы продолжили болтать о всяких глупостях, пока не принесли заказ. Кофе тут был замечательным, хотя и стоил небось пяток цинтур.

– Для разговора ты выбрала довольно странное место.

– Я его люблю. Тут вкусно, безопасно и никто не лезет с лишним вниманием. Спасибо, что пришел. – Ее тон изменился, и я понял, что мы подошли к сути нашей встречи. – Я особо не надеялась, если честно.

– Пожалуйста. Еще пара дней, и я бы не получил твоего сообщения.

Она поняла.

– Все-таки уезжаешь.

– Воздух Риерты не идет мне на пользу. Так что стряслось?

– Мне очень нужна твоя помощь.

Я посмотрел по сторонам. Посетителей было мало, и вокруг нас все столы стояли пустыми, но голос все же понизил:

– Под моей помощью ты, как видно, понимаешь разжигание свечей, костров и камина?

– Не только. Это лишь дополнение к человеку, которого я считаю надежным. Кто действительно поможет и не убежит.

– Но «дополнение» все же тоже важно для тебя.

Она не стала лгать мне и кивнула:

– Всегда полезен друг, который может принести свет в темную комнату.

Я вздохнул. Честность за честность.

– Не знаю, как ты получала свой опыт путешествий, Мюр. И каковы последствия твоих вояжей, но я набил довольно много шишек, учась зажигать спички. Я очень неловкий и раз за разом обжигаю пальцы. В итоге это приведет к проблемам со здоровьем. Очень серьезным. – Тень, сидевшая возле арфы, скользнула за границу моего зрения. – Поэтому я предпочитаю справляться своими силами или сидеть в темноте. Ты понимаешь аналогии?

– Как никто другой. – Девушка осторожно поставила чашку из белого фарфора на ажурное блюдце. – Значит, приложим все усилия, чтобы тебе в руки не попадал спичечный коробок. Как я уже говорила – ты друг, которому я доверю свою жизнь, несмотря на все ворчание Вилли.

– Я готов выслушать историю о твоей беде.

– Мне требуется кавалер на этот вечер. – Мюр наклонилась ко мне поближе, сказав с победной улыбкой: – Я нашла его.

– Твоего приятеля? – спросил я, имея в виду Кражовски.

– Нет, к сожалению. Коростель номер пять.

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, о чем она говорит. О баркасе «Мотории Риерты», на который солдаты погрузили цисту контаги, когда мы совершали моцион по Старой Академии.

– О… – протянул я, и в голове обезьянка со всей силы шандарахнула кувалдой в гонг тревоги. – Как тебе удалось?

– Воля случая. Стояла на мосту, когда увидела это корыто проплывающим мимо. Пришлось постараться, чтобы узнать, где оно останавливается.

– И?..

– Посмотри в окно.

За проливом Дукса располагалась Новая земля. Я видел белые особняки, купола церквей, часовые башни, поднимающиеся над крышами других строений.

– Ты, должно быть, шутишь?!

– А уж как я была удивлена. И здесь не просто стоянка. Именно сюда они привозят то, что забрали в Старой Академии.

– Довольно рискованно осуществлять… непонятно что вблизи жилых районов.

Контаги не самый спокойный сосед.

– Ну… моего мнения не спрашивали. – Она вилочкой изящно отломила кусочек пирожного.

– И что ты хочешь?

– Залезть туда и заглянуть в чердачное окошко. Мне до смерти интересно, чем занимаются люди Брайса. И скорее всего, они это делают с разрешения министерств.

– Только залезть и посмотреть?

– Да, – сказала девушка без раздумий. – Но на случай осложнений мне бы пригодился опытный человек.

Видя, что я все еще сомневаюсь, она расценила мои колебания иначе и, улыбнувшись, сказала:

– Послушай, Итан. Ты взрослый человек и мне ничем не обязан. Я прошу помощи, но это не значит, что тебе следует бросаться на амбразуру по моему зову. И более того, скажу, я не обижусь, если ты откажешься. Совершенно не хочу принуждать тебя к чему-либо.

– Даже так?

– Свобода воли и выбора – довольно ценные штуки. – Мне показалось, что она не насмехается.

– То есть пойдешь одна?

– Нет. Со мной будет пара друзей.

– Гм… – Я сделал глоток остывающего кофе, уже ощущая, как вкус готовится вот-вот стать цветом. – Полагаю, им тоже любопытно сунуть нос в чердачное окно. Надо думать, Вилли ты не предупредила, и он уверен, что ты сидишь тише воды ниже травы.

– Моя инициатива. Моя ответственность. Мои риски. Он бы не одобрил и был прав, я признаю это.

– И часто ты проявляешь подобную инициативу?

Мюр посмотрела на меня из-под вуали:

– Гораздо реже, чем ты можешь подумать.

– …Хорошо.

– Что? – не поверила она своим ушам.

– Хорошо, – повторил я. – Подставлю тебе плечо. К тому же у меня появится возможность сказать тебе, что ты совершила глупость, если запахнет жареным.

Отчего я согласился? На то несколько причин. Одна из них: как ни крути – она спасла меня из Гнезда, и я был благодарен за ее помощь. Ну а потом Старая Академия… Когда я сжег тех контаги, Мюр прекрасно поняла мою силу. У людей с подобными возможностями безумие начинается внезапно, и, если честно, мы не зря считаемся чем-то чрезмерно опасным. Находиться с нами рядом – уже рискованно. Девчонка могла уйти без меня, прыгнуть, оставив в королевстве чудовищ, но не испугалась и не бросила. Так что у Итана Шелби накопилось некоторое количество долгов, и я не прочь их раздать.

Глава шестнадцатая. В сладком королевстве.

– Шоколадная фабрика. Как мило, – сказал я, глядя на невысокий каменный забор и здания цехов с погашенными окнами.

– Разве, будучи ребенком, ты не мечтал попасть в царство конфет? – поддела меня Мюр. – Цех зефира, цех карамели, цех белого шоколада, мармелада и сливочной помадки.

Она избавилась от платья и шляпки и теперь была в своей привычной одежде, разве что пальто другого цвета, темно-коричневое, с высоким острым воротником, сейчас застегнутое на все пуговицы, да объемистым капюшоном с черной подкладкой. Девушка сидела на носу пришвартованной лодки, осматривая пустынную набережную.

– Я мечтал избежать встречи с пьяным папашей, вернувшимся домой после двенадцатичасовой смены. Конфеты в моем детстве не являлись самой важной вещью в мире. Но теперь у меня появился реальный шанс наверстать упущенное и украсть мешок зефира прямо со склада.

Она прислушалась к гудкам пароходов, отправляющихся по проливу Дукса на ночные якорные стоянки.

– В кафе ты сказал о последствиях применения ингениума. Они серьезные?

– Да. А у тебя?

Мюр помолчала:

– Не такие, чтобы я ограничивала себя, когда прижмет. Это со мной с самого детства, так что в отличие от тех же кукол я пока еще не сошла с ума. И, надеюсь, не сойду. Участь плакальщиков меня привлекает гораздо больше.

– Знаю. Они, кажется, единственные, кто умеет справляться с ингениумом и последствиями его применения.

– Биологические фильтры, как говорил Хенстридж. Их создали искусственно, и это был самый успешный проект Баллантайна.

– Прости, что?

Девушка постучала пальцами по лодочному носу, вздохнула:

– Я сегодня как-то невероятно откровенна. Кажется, нервничаю, вот и болтаю обо всем, что в голову придет. Об этом мало кто знает. Но плакальщики – идея Баллантайна. Он единственный из четырех великих ученых считал, что будущее заключается в симбиозе людей и мотории, а не в развитии механики. Хенстридж рассказывал, что Баллантайн мог часами рассуждать о том, каких вершин мы способны достичь, если соединить это вещество с нашими клетками. Он бредил идеей нового человека. Новый вид… Его стремления не нашли поддержки среди товарищей, и он начал проводить эксперименты самостоятельно.

– На добровольцах?

– Верно. И они гибли. Один за одним. Баллантайна преследовали неудачи. Но он смог убедить правительство прежнего дукса, что в случае успеха Риерту ждет лидерство на мировой арене, и ему выделили средства и предоставили лабораторию. В конце концов эксперимент удался.

– Появились плакальщики.

– Да, Итан. Появились. Я не знаю, кто они, сколько их в Риерте, на что действительно способны. И даже как выглядят без масок.

– Но все знают, что они предали дукса, которому должны были служить, и поддержали Мергена во время переворота. Их не считают за людей, они что-то новое, а потому страшное.

– Они в самом деле страшное. Видишь это уродство? – Мюр коснулась шрама на щеке. – След от ножа плакальщика.

– Это не уродство, – серьезно возразил я ей. – Шрам всего лишь форма памяти. Он должен не давать нам забыть о том, что было, но не приказывать, в какую сторону следует идти.

– Мне кажется или ты пытаешься меня отговорить от глупой затеи?

– Ну, ты хотя бы признаешь, что она действительно не слишком… разумна.

Девушка хмыкнула:

– Итан Шелби, мастер вежливых формулировок. Не шрам определил мою жизнь. Впрочем, мы ведь с тобой говорили об ингениуме, а не обо мне.

– Да. Баллантайн создал плакальщиков.

– И это был его единственный успех. Он не смог продолжить исследования, так как погиб во время взрыва на конвейерной линии фабрики мотории. Искусственно ингениум в людей больше внедрить не получилось. Все остальные случаи – лишь слепой выбор судьбы. Вода, воздух, капли мотории на коже, ее пары, и еще неизвестно что там выплевывает из своего чрева фабрика.

– Не все. – Свой голос я услышал, словно чужой. – И перед тобой один из таких примеров.

– Н-но… Баллантайн…

– Он здесь ни при чем. Думаешь, только в Риерте занимались подобными экспериментами? Ты ведь слышала об искирских кадзе?

– Конечно. – Мюр быстро справилась с удивлением. – Но в Империи просто травили детей моторией. И лишь несколько из них выжили и обрели способности. Никакой науки. Удары дубиной вслепую. Они давно прекратили эксперименты.

– Это нам так проще считать. Что происходит на Больших Плеядах – еще тот вопрос. Искиры, потерпев поражение в войне, не слишком охотно рассказывают, что делают у себя на островах. А насчет научного подхода – мой ингениум появился исключительно благодаря науке.

Девушка ничего не говорила и не спрашивала. Лишь смотрела на меня.

– Первый год войны для нас едва не стал плачевным. Союз отступал по всем фронтам, армии таяли, северный флот разгромлен, колонии захвачены. Тогда в одном из отделений Научно-технической лаборатории возникла идея создать уникальных солдат со способностями, чтобы они переломили ход войны в нашу пользу. Я до сих пор не знаю, действовали ли эти умники сами по себе или с разрешения Министерства обороны. Я, как и еще двести других идиотов, желающих защитить страну, вызвался добровольцем.

Ее зрачки расширились.

– Проект был секретным, нас забрали из учебки и, по всем документам, отправили на фронт. На самом же деле мы торчали на юге Республики, где нас пичкали растворами, пилюлями и еще сотней других дрянных штук. Но вскоре это дало отличный результат. В некоторых из нас проснулись те или иные способности. В основном пламя. Как у меня. Генерал Харрис, он был нашим командиром, начал уже строчить радостное письмишко в министерство, чтобы доложить об успехе, когда появились первые проблемы. Перемерли все, в ком ингениум не проснулся. А затем… затем такие, как я, стали сходить с ума. Бросались на других. Стреляли себе в голову. Вешались. Перерезали горло. Чем чаще мы пользовались ингениумом, тем быстрее слетали шестеренки. Утром один, вечером двое, и так по нарастающей. Нас стали называть созерцателями, потому что мы пытались рассмотреть то, чего не было, а когда кто-то из нас это видел, наступало безумие и смерть. «Уникальные солдаты» дохли один за другим.

– Мне жаль.

Я пожал плечами. Нечего тут было жалеть. Всего лишь маленький эпизод большой войны.

– Проект признали неудачным и закрыли без лишнего шума. В то время мы как раз оказались на острие наступления, и славный генерал Харрис, отвечавший за эксперимент, решил, что солдаты Империи слишком близко и высок риск потери разработок и попадания их в руки врага. Уничтожение ценных материалов начали с нас. Семь выживших к тому времени опытных «образцов» застрелили во время сна. Я уцелел лишь потому, что меня донимали галлюцинации и я решил выйти подышать свежим воздухом. Разминулся с патрулем буквально на минуту. Стоял наблюдал, как вспыхивает горизонт из-за артиллерийских разрывов, когда началась пальба в палатках.

– Тебя не заметили?

Я нехорошо усмехнулся:

– О… Они не успели. Я довольно быстро соображаю, так что… Пфф!

Руками я изобразил взрыв огненного шара, и она меня поняла. В ту ночь я спалил весь наш мерзкий лагерь с лабораторией и палачами, довольно близко встав к грани, за которой меня ждала тень.

– Я бы поступила так же, – твердо сказала Мюр. – Подло убивать тех, кто пожертвовал всем ради победы.

– Ну, я не сомневаюсь в правильности своих действий. Тогда я был молод, испуган и, несмотря на войну, очень хотел жить.

– Тебя не искали?

– Среди головешек и пепла? Нет. О проекте «Созерцатель» к тому времени уже знали в министерстве и даже у искиров, как я понял недавно, но списка участников или же не было, как я тебе сказал, или его уничтожили. Пожар в ту ночь случился такой, что они, видно, решили: кто-то из свихнувшихся спалил весь цирк дотла и выживших нет.

– Ты так считаешь?

– У меня осталось мое имя. После войны я вернулся домой. Прошло двенадцать лет. Если бы они знали, кто я, – давно бы наведались в гости. За что генералу Харрису стоит отдать должное, так это за то, что он не публиковал наши имена на первой полосе «Зеркал». Итан Шелби просто оказался среди сотен отступающих солдат, а затем попал в новый полк и сразу отправился в бой. Прямиком до Компьерского леса. Тогда царил форменный бардак, и отдельная солдатская жизнь мало кого беспокоила. Мы дохли ежедневно, нас и запомнить-то было невозможно со всеми ранеными, пополнением, дезертирством и перебросками. Я не прятался, а те, кто мог обо мне рассказать, остались где-то на пепелище. Надо было просто не привлекать к себе внимания и делать то, зачем я пошел в армию. Вот так со мной остался ингениум, и теперь ты понимаешь, почему я не спешу им пользоваться.

– Мне было четыре года, когда началась война, и я мало что помню, но видела, как искиры захватили мой город. Помню солдат, которые возвращались после боев. Война покалечила столько людей. Тебя, Кроуфорда, Вилли, моего отца, даже Панайоту… – Мюр прервалась, когда я поднял руку:

– Тихо. Мы не одни.

По слабо освещенной набережной Новой земли быстро шагала высокая женщина.

– Это ко мне.

Когда она подошла, я понял, что мое первое впечатление о ее росте оказалось ошибочным. Не высокая. А очень высокая. На дюйм выше, чем я[110]. А это, признаюсь честно, большая редкость.

Она не была массивным гигантом, но и не походила на нескладного аиста. В ней была та легкость, что присуща людям, способным прекрасно контролировать свое тело.

Берет на коротком, выше мочек ушей, бубикопфе[111] сидел так лихо, что даже Кроуфорд, большой специалист в этом деле, одобрил бы. Женщины обнялись (Мюр пришлось привстать на цыпочки), и незнакомка вопросительно глянула на меня.

Глаза у нее были глаза… цвета молодых васильков. И пушистые ресницы. Я, можно сказать, чуть не рухнул в эту пропасть, оказавшуюся со мной на одном уровне (обычно на женщин я смотрю сверху вниз и не помню случая, когда мы были на одинаковой высоте, что, признаюсь, крайне интересное впечатление).

– Итан, – сказал я, представляясь первым.

– Рин[112]. Это и есть твой друг? – Голос у нее оказался довольно мелодичным.

– Да. – Мюр улыбалась. – Ты добралась без проблем?

– Сегодня на удивление мало патрулей. – Она ответила на улыбку, все еще продолжая изучать меня, и я предположил, что Рин старше Мюр и младше меня года на три-четыре. Этот возраст читался не на лице, а во взгляде человека, который, как и все мое поколение, оказался достаточно взрослым в тысяча восемьсот девяносто пятом году[113]. – Когда начнем?

– Как только он появится. – Мюр произнесла последние два слова с некоторым раздражением, направленным на человека, сейчас среди нас не присутствующего. – На восточной стене колокольни ступени. С нее отличный вид на фабрику, я вчера проверила. Никто тебя не побеспокоит.

– Ну… тогда я пойду. Надо быть готовой.

Мюр молча достала со дна лодки скрученное в валик шерстяное одеяло, перетянутое ремнем, и Рианна[114] забросила его себе за спину. По ее движению стало понятно, что внутри находится кое-что тяжелое.

– Было приятно познакомиться, Итан.

– Взаимно.

Она поспешила к церковной колокольне, торчащей над засыпающими домами, скрылась за углом.

– Ух! – с усмешкой сказала Мюр, вновь садясь на нос лодки и сияя, точно ей подарили корзину белого шоколада и лучшее шампанское, перевязанное атласным бантом.

– Ух?! Какое-то у тебя странное «ух». В нем слишком много смыслов, но я не очень разобрал нюансы.

– Да все просто. – Девушка вытянула ноги. – Вы друг друга глазами так сверлили, разве что электричество не вырабатывалось.

– Хм… – От комментариев я воздержался. – А винтовку ты ей передала зачем?

– Нам нужно прикрытие на случай осложнений. Рин любезно согласилась помочь.

– Она настолько хорошо стреляет?

– Лучше, чем я. – И, видя мое сомнение, добавила: – Двадцать девять очков на «безумной минуте»[115].

Неплохо.

Эта информация смогла меня впечатлить.

– Но если запахнет жареным, кто прикроет ее?

– Кто-то из них. – Мюр показала на весельную лодку, на корме которой раскачивался из стороны в сторону допотопный фонарь.

Когда та пристала, я, подхватив кинутый швартов, обвязал его вокруг пошатывающегося от слабых волн столба, вбитого прямо в дно канала.

– Мисс Бэрд. – Крепкий мужчина коснулся козырька твидовой кепки. – Извините за задержку.

Он был старше меня лет на десять, с лихими усами и мастерски постриженной бородой, тонким носом и породистым лицом. Виски уже начали седеть, но эта полоска серебра его совсем не портила, лишь добавляла мужественности, о чем бы мне обязательно сообщила любая женщина, имей она хотя бы один глаз. Он напоминал матерого льва, и ему подошел бы не стандартный шерстяной костюм-тройка человека, занимающегося не слишком высоко оплачиваемыми работами, а мундир по меньшей мере с пурпурной ветвью[116].

Я уже видел этого человека из окна дома, где нашли приют повстанцы, и тогда его одежда была более подходящей положению, которое он занимал в обществе. И в прошлый раз он передвигался не на весельной лодке, а на дорогом катере. Передо мной был тот самый тип, о существовании которого Мюр просила меня забыть.

– Господин Уитфорд, я ожидала, что вы возьмете больше людей. – Она говорила вежливо, не придерешься, но я почувствовал, что девушке этот человек не особо нравится. Тем удивительнее, что она обратилась к нему, раз еще на Череде была недовольна его присутствием и спрашивала у Белфоера, что он тут делает.

– Я получил вашу записку слишком поздно, и не хватило времени, чтобы привести должную поддержку. Но ведь для того, чтобы вы совершили прогулку по кондитерской фабрике, много сопровождающих и не требуется. Признаюсь, мисс Бэрд, несколько удивлен тем, что нам предстоит. Если вам так хочется сладкого, просто сказали бы мне. Я прислал бы вам лучшую корзину из «Селфриджес»[117].

Она не оценила его иронию и спросила серьезно:

– А вы уверены, что там именно кондитерская фабрика?

– По моим сведениям, уже почти шестьдесят лет, – с достоинством ответил тот, и было ясно, что он нисколько не сомневается в своих словах. – Так что весьма заинтригован. Я полностью вам доверяю, мисс Бэрд, и сделаю, как вы просите, но, быть может, объясните, что происходит и чего нам ждать в стране конфет? И кто ваш друг?

– Это Итан Хеллмонк, он сегодня помогает мне так же, как и вы.

Тот без колебаний протянул мне руку, но его глаза остались холодны и безучастны.

– Уилбур Уитфорд. Получается, мы делаем с вами одно дело.

– Боюсь, сэр, вы ошибаетесь, – сказал я, отвечая на рукопожатие. – Я здесь лишь для того, чтобы помочь даме, и только.

– Иностранец? – прищурился он, услышав мое произношение, и, кажется, немного оттаял, предположив, что нериертец вряд ли понимает, кто перед ним. – Королевство, разумеется?

– Разумеется. Приехал на несколько дней, чтобы полюбоваться городом.

– Чудесно. Так что мне следует знать, мисс Бэрд, прежде чем мы начнем?

Одного из своих людей Уитфорд направил к колокольне, чтобы в случае неприятностей прикрыть отход Рианны. Второй, отзывавшийся на Маклиди, пошел с нами.

Чуть грузноватый, начавший полнеть, но все еще крепкий и способный двигаться так же легко, как и в прошлом. У него была тяжелая челюсть и рыжие баки, переходящие в короткую бороду.

К моему безграничному удивлению, он приволок с собой «Хиноде»[118]. Эту хреновину было тяжело перепутать с чем-то иным из-за массивной и грубой ствольной коробки, полированной рукоятки над цевьем, складных сошек и креплений для штыка.

Угу. Искиры настолько больны, что сочли крайне важным снабдить пулеметчика штыком для рукопашной схватки, хотя, на мой взгляд, куда проще проламывать черепа этой бандурой, используя ее как кувалду.

Судя по всему, он не замечал тяжести пулемета на широченном ремне. Как и ребристой брезентовой сумки, набитой съемными коробчатыми магазинами, весившей больше оружия.

Уитфорд, заметив мой интерес, без всякого намека на оправдание поделился:

– Предпочитаю, чтобы кавалерия была под рукой. В конце концов, не каждый день приходится воевать с печеньями.

Его пугача я не видел. Предположу, что, как и у меня, – пистолет в наплечной кобуре. У Мюр на этот раз был короткоствольный пятизарядный карманный револьвер. Совершенно обычная и ничем не примечательная надежная игрушка. Подобную можно найти и в куртке студента, и под прилавком торговца, и на лодыжке у детектива, и в сумочке леди.

– На тебя это не сильно похоже, – сказал я ей.

– Мы просто посмотрим. И ничего более. Но на всякий случай. – Она взяла «Мясника», пристегнула клинок к поясу, спрятав под пальто.

Фабрику охраняли. Но не скажу, что здесь был какой-то жесткий контроль. Сторожа на воротах даже не заметили, как мы перелезли через стену с помощью заранее подготовленной лестницы.

Оба наших спутника двигались ловко и незаметно. Сразу была видна военная выучка, и благородный сэр ничуть не уступал опытом мне или этому Маклиди.

Корпусов здесь оказалось много – кондитерские цеха занимали довольно приличную территорию, гранича с жилыми районами и каналом. Десятки построек, не считая складских помещений, технических зданий, в которых чинили станки и погрузчики, столовой для персонала, и прочее, прочее, прочее.

Свет в окнах не горел, зато каждый вход оказался ярко освещен, отчего темная ночь была окрашена яркими, пускай и редкими пятнами.

– И где же, как вы считаете, нам надо начинать искать, мисс Бэрд? – Уитфорд мял между пальцев папиросу, но предусмотрительно не стал ее зажигать, чтобы не привлечь огоньком лишнего внимания.

– Они могут прятать контаги где угодно. Будем методично проверять здание за зданием.

– Территория слишком велика, – возразил я ей. – Проверка займет много времени. И с каждой минутой увеличивается риск, что нас заметят.

Уитфорд кивнул, поддерживая меня:

– А значит, начнется шум, или нам придется сделать так, чтобы не осталось свидетелей.

– Я бы обошлась без убийств.

– Само собой, мисс Бэрд. Никто из нас не кровожаден, но следует учитывать такую возможность. Вы ведь понимаете, что я не заинтересован, чтобы незнакомцы были в курсе, чем мне приходится заниматься ночами ради вашей просьбы.

– Поступим проще, – предложил я. – Дальняя часть фабрики выходит к каналу, где находится пирс. Именно к нему причаливает корабль, который видела мисс Бэрд. Уверен, никто не таскает чудовищ через всю территорию кондитерской фабрики.

Мюр согласно кивнула, поддерживая меня:

– Начнем с корпусов у пирса и, если там не получится, будем продвигаться дальше. Проверим все, что сможем.

За дверьми царила тишина, станки не работали, конвейерная линия остановлена. Мы увидели охранника, прошедшего от нас в пятидесяти ярдах, тот держал в опущенной руке фонарь и глядел себе под ноги, мало интересуясь, что происходит вокруг.

– Маклиди? Что думаешь? – поинтересовался Уитфорд.

Молчавший все это время пулеметчик сказал:

– Не очень-то это похоже на режимный объект, сэр. Сторожа несобранные. Из оружия лишь шоковые палки. Вспомните, сколько солдат вокруг фабрики мотории или лабораторий Брайса.

Уитфорд услышал то, что хотел услышать, не желая говорить девушке сам, что та ошиблась и весь этот ночной поход – пустая трата времени.

– Мисс Бэрд?

Она на мгновение закусила губу, повторив упрямо:

– И все же я уверена.

Тот кивнул, предоставляя девчонке право упорствовать в своих «заблуждениях», покладисто произнеся:

– Ну хорошо. Для меня честь исполнять ваши желания, мисс. Если это доставит вам удовольствие, то мы вскроем каждый сарай в конфетном царстве.

Я посмотрел на черную тень на фоне ночного неба – колокольня отсюда казалась небольшой и далекой. Мы все дальше отходили от прикрытия, которое должна обеспечивать нам Рианна.

Возле подковообразного пирса здания располагались полукругом, и, чтобы не терять время, мы разошлись. Я довольно быстро проверил два пакгауза. Заглянул в темные окошки третьего, запертого на ржавый навесной замок. Не похоже, что здесь когда-нибудь хранили что-то опаснее ящиков с орехами и бочек с патокой.

– Ничего подозрительного, – вздохнула Мюр, подходя. – Может, Уитфорду повезло больше.

– Тебе он не нравится.

– Это так заметно?

– Ну… немного. Но в то же время ты попросила у него помощи.

– Я пользуюсь им точно так же, как он пользуется нами, вытаскивая из топки раскаленные угли нашими руками. Ну и разжигая ее посильнее. Так что не испытываю от своего поступка никаких моральных терзаний.

– Почему он с вами?

– Перспективы. Власть. Деньги. Уитфорд не самый последний человек в… не важно где. И он надеется, что, когда дукса сместят, ему найдется место чуть выше, чем сейчас.

– «Чуть»? – с иронией переспросил я. – За «чуть» аристократу нет смысла подвергать себя риску быть обвиненным в государственной измене и утопленным.

– Хорошо. Намного выше.

– И кто же из вас вдруг одарит его такими милостями? Вилли? Пшеница? Ты?

– Не говори ерунды. У него свои мотивы, цели и расчеты. Он служил вместе с Вилли, хорошо его знает, и пока от случая к случаю мы действуем сообща. Но что произойдет в будущем и как все повернется – никому из нас неизвестно.

Я проследил взглядом за Уитфордом и Маклиди, которые направлялись в нашу сторону.

– Мне кажется, он раздражает тебя по иной причине. «Честь исполнять ваши желания, мисс…» Богатый господин желает прокатить мисс Бэрд под мостом Стрел[119]. И плевать ему на Айана.

– Ты слишком внимателен. Для полицейского. На мое мнение ему тоже плевать.

– Ну… благородные обычно женятся по расчету.

– И сейчас ты усиленно думаешь, что же такого могу принести ему я.

Я хмыкнул:

– Если честно, я думаю, как бы не нарваться на неприятности.

– Вынужден вас разочаровать, мисс Бэрд. – Аристократ был настолько вежлив, что его лицо выражало искреннюю печаль. – Здесь нет ничего похожего на клетки для чудовищ. Идем дальше?

– Да. Пожалуйста.

Во мраке корпуса из кирпича вкуса засохшей голубиной крови притаилась телега. Ее мы уже видели в Старой Академии. Та самая, на которой солдаты увозили цисту контаги.

– Говорю же, я не ошиблась, – с видимым облегчением, что нам улыбается удача, произнесла девушка, шагнув вперед.

Но я поймал ее за руку:

– Мы только смотрим. Помнишь?

– Просветите меня, будьте любезны, – вмешался Уитфорд.

Пока она объясняла, я снял пиджак, прижав его к окну, чтобы заглушить звук бьющегося стекла, так как дверь корпуса, возле которого стояла телега, выбить не получилось бы без тарана или динамита.

– Не думаю, что всем стоит лезть внутрь, – сказал я, пряча «Стук», рукояткой которого разбил стекло, обратно в кобуру. – Проверю и вернусь.

– Разумно, – согласился Уитфорд. – Маклиди составит вам компанию, а мы с мисс Бэрд прикроем и предупредим, если появится охрана.

«Мисс Бэрд» это предложение явно не обрадовало, но она не спорила и, протянув мне карманный фонарик, сказала:

– Осторожнее.

Узкий луч выхватывал из темноты старую мебель и станки начала прошлого века. Если здесь и делали сладости, то так давно, что об этом забыли даже стены. Кругом была пыль, паутина и настоящая разруха.

Впрочем, благодаря пыли стали видны четкие следы ботинок. Мы пошли по ним, петляя по огромному, заброшенному цеху. Потолок стеклянный, на навесных балках установлены рельсы, по которым ездит кран-погрузчик. Раньше он работал на пару, теперь же, судя по трубкам, систему улучшили и в дело шла мотория.

Дверь лифта нашлась за вентиляционными коробами.

Лифт. Плюс кран для подъема тяжестей… Вряд ли вниз грузят и спускают мармелад, тянучку и шоколадные шарики.

– Включим его, сэр?

– Не думаю, что это разумно.

Маклиди повел фонарем, и луч выхватил из мрака тяжелые металлические шкафы для хранения инструментов.

– Сэр?

Я с некоторым холодком в сердце разглядел нечто похожее на человеческую оболочку, разорванную пополам и совершенно пустую, словно неизвестный, точно змея, сбросил кожу. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным, но вполне был способен догадаться, что перед нами. Контаги, переросший свое старое тело и ставший чем-то иным. Оглушительно громко лязгнул затвор «Хиноде».

– Уходим.

Маклиди был только рад моей инициативе. Он пошел первым, поводя стволом пулемета из стороны в сторону.

По счастью, стрелять ему не пришлось. Тьма, мгновенно ставшая зловещей и недружелюбной, будто бы спала, не обратив на нас никакого внимания.

– Ну?! – накинулась на нас Мюр, стоило лишь выбраться наружу.

– Оболочка контаги. И спуск вниз.

Маклиди смачно сплюнул себе под ноги, и я увидел на его висках капельки пота.

Уитфорд взглянул на меня со странным выражением:

– Теперь я понимаю, почему тут так мало солдат. Они не нужны, когда есть людоед. Только безумец сунется. Вы счастливый человек, мистер Хеллмонк. Прогулялись по клетке с голодным львом и остались при своем.

– Если лев все еще там.

– Разве это нормально, что он может разгуливать здесь? Они же сами пострадают… – тихо произнесла Мюр.

– Вспомни прибор, с которым солдаты ходили по Старой Академии. Никто их не тронул, – возразил я.

Мюр с сожалением посмотрела туда, где находился лифт.

– Даже не думайте, мисс Бэрд. В логово льва я вас не пущу! Но выше нос. Вы были правы.

Мюр, хмурясь, ответила ему:

– Что с того? Мы не узнали ничего.

– Отнюдь. Вы потянули за ниточку, и клубок теперь начал разматываться. Все остальное – вопрос времени и дело техники. Я использую свои связи, чтобы разобраться в происходящем.

– Если вы до сих пор не в курсе, что здесь происходит, мистер Уитфорд, значит, никто не планировал посвящать вас в тайны, – жестко произнесла девушка. – А ведь мы с вами в шаге от разгадки.

– Ты желала лишь подтвердить свою догадку, и мы это сделали, – напомнил я ей.

– Но вот как насчет того, что скрывается под землей?

– Лифт вещь довольно шумная, и, если он не обесточен на ночь, о том, что мы спускаемся, охрана внизу точно поймет. И так просто назад мы не выберемся. Кажется, в твои планы не входило разгадать секрет ценой жизни.

– Возможно. Но мы упускаем ключ.

– Мертвец им все равно не сможет воспользоваться, – резонно возразил я.

– Вы отдаете себе отчет, что больше возможности легко попасть сюда у нас не будет? – Мюр продолжала настаивать. – Разбитое стекло не останется без внимания, и они усилят охрану.

– Есть такой шанс, мисс Бэрд. Но давайте все же уйдем подальше. Если контаги там и его размер достаточно невелик, чтобы вылезти в окно, вероятна крайне неприятная встреча.

Она опустила плечи, признавая свое поражение. Направилась широким шагом туда, откуда мы пришли, ссутулившись и сунув руки в карманы. Уитфорд жестом показал Маклиди, чтобы тот не спускал с нее глаз. Мне же, чуть задержав, сказал доверительно:

– Некоторые юные леди хуже мальчишек, мистер Хеллмонк. Проще остановить танк, чем сломить их упрямство.

– Как скажете, сэр.

– Вы не согласны?

– Боюсь, в последнее время у меня не было большого опыта сражений с леди, мистер Уитфорд. Так что поверю вам на слово.

– Что вас с ней связывает?

Вопрос прозвучал вскользь, небрежно, но я постарался подобрать правильные слова, чтобы у него не возникло никаких сомнений. Даже с учетом того, что в планах у меня попрощаться с Риертой.

– Я отправился на войну для того, чтобы такие, как она, не теряли свои жизни. И, думаю, не только мое поколение пыталось защитить тех, кто придет вслед за нами. Но мы не сумели. Они уже вступили в другую войну – не желая соглашаться с миром, который нами построен. И теперь очень близки к гибели, в погоне за своими несбыточными идеалами. Я просто пытаюсь помочь… Если вы, конечно, понимаете меня, сэр.

В его голосе прибавилось дружелюбия:

– Понимаю.

Я не услышал выстрела из-за того, что на винтовке был поглотитель, но звук удара свинца в плоть, а затем громкий стон прятавшегося в засаде, казалось, разлетелись над всем городом.

Рианна, сделавшая первый выстрел, предупредила нас об угрозе, а затем началась пальба из пистолетов. Впрочем, мгновенно заткнувшаяся, когда пулемет Маклиди взял слово, разнося бочки, ящики, доски и тех, кто не ожидал такого ответа.

Отсюда он мог легко удерживать всю фабричную улицу, простреливая пространство между корпусами и не подпуская противника к нам на бросок ручной бомбы.

– Отходим через склады! – велел Уитфорд. – Маклиди, прикрой! И сразу за нами!

– Да, сэр!

– Мисс Бэрд?!

Мисс Бэрд отсутствовала. Целиком и полностью. Еще мгновение назад она была рядом со мной, прячась за кирпичным выступом от редких пуль, и вот уже ее нет.

И я догадывался, как она исчезла незаметно для нас и куда направилась. Надо заметить, что не слишком пристойно ругаться в адрес леди, но сейчас я проигнорировал это золотое правило воспитанных людей и сказал некоторое количество словосочетаний, которыми обменивались ребята в окопах во время особо сильного обстрела.

Уитфорд понял все точно так же, как и я, с той лишь разницей, что решил – девушка убежала к лифту на своих двоих, а не с помощью ингениума.

– Вот же упрямая!.. Мистер Хеллмонк, верните ее назад, и быстро! Мы с Маклиди сдержим их, сколько сможем, а потом… Лучше вам выбраться до того момента, как у нас закончатся патроны.

Я, сперва на четвереньках, а затем, оказавшись под прикрытием стены, выпрямившись в полный рост, побежал обратно.

Черное окно заброшенного цеха было точно вход в логово чудовища. Внутри все осталось неизменным, пыльным и сонным. Лифт ушел вниз, значит, питание есть, и я дернул бронзовый рубильник, замыкая контакты. Механизм, гудя и дребезжа, начал подниматься, а я все это недолгое время исходил потом и ждал, что теоретически возможный контаги все-таки перестанет лениться и выберется на свет, чтобы проверить, какого хрена происходит у него под самым носом.

Но ничего не случилось. В цехе были лишь я и тень, которую выхватил из мрака мой фонарик, напугав и заставив спрятаться.

Когда кабина оказалась на одном уровне со мной, я потянул складную решетку, вошел внутрь и захлопнул ее, надеясь, что это движение не выглядит излишне нервным и поспешным.

Мюр совсем потеряла голову!

А вместе с ней и я, раз полез сюда, чтобы вытащить наверх ту, кто этого решительно не хочет. Да, господа и дамы. Порой Итан Шелби ведет себя точно феерический полудурок, непонятно как переживший кампанию Компьерского леса и не угробивший подчиненных.

Очередной рубильник я нашел на ощупь, щелкнул им, с клацаньем вгоняя в бронзовый паз, в кабине зажглась тусклая лампочка, едва освещавшая руки, загудели шестеренки, и начался спуск.

На улице, ослабленный стенами, раздался звук взрыва. Вновь стучал ручной пулемет.

Лабиринт под кондитерской фабрикой вполне мог поразить мое воображение, будь оно сейчас занято чем-то иным, кроме поиска девчонки.

В прошлое столетие здесь построили огромные склады, сложенные из толстых кирпичей, целый город, но со временем увеличивающееся количество наводнений здорово подточили их, и теперь подземелье существовало лишь благодаря постоянно работающим помпам.

Я слышал их многоголосый рокот, удары поршней, стук двигателей. Вода подступала так близко, что, казалось, еще немного и она затопит широкую дорогу с рельсами для вагонетки, а затем поднимется до потолка, где проложены толстые жгуты электрических кабелей.

Но пока день и ночь работают механизмы, на которые должно уходить очень много мотории, можно не отращивать себе жабры. Я заблокировал лифт, разомкнув ключ питания кабины, и, вытащив предохранитель, засунул его в карман. Теперь даже если Уитфорд со своим человеком отступят, тем, кто наверху, придется попотеть, чтобы спуститься сюда.

Лампы на стене горели слабо, словно вот-вот собираясь сдохнуть и погрузить это место во тьму, то и дело начинали мигать, когда звук от помп усиливался. И я спешил, держа в одной руке фонарик, а в другой пистолет.

Я злился на Мюр, любопытство (ведь так называется желание все знать?) которой уже не довело до добра.

– Мы только посмотрим, Итан. Мы только глянем одним глазком, Итан, – ворчал я, и тень, следующая за мной, разве что не хихикала.

Мне все время хотелось повернуться к ней, заглянуть в глаза и спросить, что она обо всем думает. Только вот я знал – та не только не ответит, но и спрячется, снова оставив меня в дураках.

Коридор закончился залом, откуда я услышал сбивчивую речь. Осторожно заглянул… Мертвые охранники лежали на полу, а их выживший товарищ, раненный в грудь, сипел в воронку телефона, требуя прислать помощь. Он увидел меня, потянулся за лежавшим у ног револьвером и застыл, когда ствол «Стука» нацелился ему в лоб.

– Хватит болтать, – попросил я.

Он понял. Осторожно, стараясь не делать резких движений, повесил воронку обратно на упавший со стола аппарат.

– Хреново выглядит, – сказал я, указывая на рану. – Быть может, стоит позаботиться о том, чтобы остановить кровь, а не просить прислать роту солдат на помощь?

– Эта дрянь все равно меня убила.

Как бы я ни спешил, Мюр со своими «прыжками» оказалась быстрее.

– Да. Это она умеет делать даже слишком хорошо, – пришлось признать мне. – Толкни пистолет ко мне. Пожалуйста.

Охранник скривился, но приказ выполнил, и револьвер, подчиняясь пинку ноги, проехал по залитому кровью полу в мою сторону.

– Что это за место?

Он пробормотал что-то невнятное, зажимая рану одной рукой и расстегивая ворот потемневшего мундира другой.

– Не стоит меня злить.

– Тяжело говорить.

Я сделал шаг к нему, и «Яблоко», которое он прятал в левой руке, упало между нами.

Просто невероятно, сколько всего успевает сделать человек за три с половиной секунды, пока смерть пляшет на капсюле-детонаторе и бросает кости. Я влетел в соседнее помещение, когда громыхнуло и осколки ударили по стенам и потолку, не причинив мне вреда.

– Сукин сын! – не скрою, с восхищением сказал я о человеке, который хотел забрать меня с собой на тот свет.

…Мюр я увидел издали. Она сидела на полу в распахнутом пальто, прислонившись к стене, вытянув ноги. По щекам текли слезы, а лицо было белым, словно она вот-вот собиралась потерять сознание.

Все слова и эпитеты, которые я подготовил, пришлось оставить.

– Эй! Ты в порядке? – спросил я, склоняясь над ней.

Она вздрогнула, только сейчас заметив меня, посмотрела, не видя, ошалело кивнула, закашлялась, и кашель перешел в рвоту. Я поддерживал ее за плечи, пока ей не стало легче, а затем осторожно опустил. Дрожащую и совершенно не похожую на себя.

– Там, – сказала она, вытирая рукавом щеки.

На распахнутой двери висела табличка «Объект «Творчество».

Свет в лампах все так же дрожал, пахло холодом и моргом. Стальные столы со стоками для жидкостей, решетки в полу, вытяжки, стеклянные белые шкафы, архив из толстых папок и бумаг, сваленных как попало на стеллаже, грифельная доска без единой надписи.

И… трупы.

Человек двадцать или тридцать. Выброшенных к дальней стене, изломанных, вкуса… сине-желтых, исковерканных, выпотрошенных и побитых, точно старые ненужные куклы, созданные психически нездоровым мастером.

У некоторых были едва видимые изменения. Первый шаг от человека к контаги. И все они оказались юны. Совсем недавно дети.

Четверо лежали на столах, с подключенными к ним трубками, вскрытыми черепными коробками, введенными в мышцы электродами от слабо гудящих машин.

Мальчишка с тонкой шеей и красивым лицом, искаженным неприятной маской смерти, находился ближе всех ко мне. Его грудная клетка и брюшная полость были распороты, на тонких конечностях уже появились следы некроза, но какого-то странного, словно пыльца неведомого растения осела на коже и начала врастать в плоть, расползаясь в стороны.

Зрелище было отталкивающим, неприятным и довольно тяжелым. Понятия не имею, что они делали с несчастными, заболевшими из-за мотории, но это неправильно и… бесчеловечно. Так что, пожалуй, мне нисколько не жаль охранников, которых убила Мюр. Эти-то наверняка знали, что здесь происходит.

В его ногах я заметил бумаги. Взяв папку, быстро пролистал, подходя поближе к свету, чтобы не ломать глаза.

Мало что понял. «Динамика заражения, скорость тока реагентов усилить, наличие доступных вариативностей достаточное, стабилизация не найдена. Формула Баллантайна ошибочна, объект триста сорок один подлежит утилизации». Графики, цифры, написанные от руки требования доставить запчасти.

Я бросил тяжелую папку обратно на стол, и это спровоцировало реакцию. Труп, стянутый широкими кожаными ремнями, дернулся, выгнулся дугой, зияя выпотрошенными полостями без сердца и легких.

Я отшатнулся от неожиданности, и тень, радуясь моему испугу, змеей прошмыгнула по груде мертвецов возле стены, спрятавшись в распахнутом рту одного из них. Для нее подобное место было настоящим курортом.

Мальчишка продолжал биться, словно птенец, попавший в силок, а машины загудели еще сильнее, поддерживая в нем то, что язык не повернется назвать жизнью. Наконец он успокоился, просто лежал и смотрел блеклыми глазами в потолок, лишь иногда истерзанными губами хватая воздух, который не мог попасть в отсутствующие легкие и со странным клокочущим звуком проходил через гортань.

Девочка на соседнем столе, точнее, ее половина, обнаженная верхняя часть с раздробленным тазом, оплетенным медными катушками, по которым бегали зеленые искорки разрядов, внезапно повернула ко мне голову.

У нее было бледное лицо с ярко выступившими на нем конопушками, подергивающееся от той боли, что она испытывала, и взгляд, затянутый туманом страданий. Она открыла рот, чтобы закричать, но вопль вышел беззвучным, и его не услышал никто.

Даже она сама.

На какое-то мгновение в ее глазах появилась мысль, осознание того, что с ней стало, что будет и где она. А еще девчонка увидела меня, и из ее глаз потекли редкие слезы.

И я дрогнул. Не выдержал.

На войне я успел повидать многое. Замерзших людей, кишки на деревьях после артиллерийской пальбы, заживо сгоревших детей и задохнувшихся от газа ни в чем не повинных лошадей.

Но это оказалось слишком даже для меня. То, что было на войне, с ней и ушло, но здесь, в просвещенном городе, его центре, среди дорогих кафе, куда привозят пирожные с этой фабрики… Я оказался в лавке демона, мясника, и мог сделать совсем немногое.

Поэтому подошел к ней, приставил пистолет к виску и нажал на спусковой крючок, остановив мучения. А затем то же сделал для мальчишки и еще для двух других подростков, лежащих на столах и подключенных к механизму. Хотелось спалить это место к чертовой матери.

– Спасибо, – сказала Мюр, когда я вышел в коридор, стараясь оставаться спокойным, хотя щека, кажется, дергалась. – Я не смогла.

Я положил руку ей на плечо, сказал как можно мягче:

– Не стоит терять время.

Та кивнула, вытерла лицо ладонями, поднимаясь:

– Здесь работают звери. И они хотят сделать то же самое, что и Баллантайн, – вывести людей с ингениумом искусственно. Создать подобие плакальщиков. Я поступила правильно, придя сюда и узнав, что происходит. Мергену нужны солдаты. Вышколенные псы. Поэтому неудивительно, что Брайс пытается создать новых, используя записи Баллантайна. Возможно, разгадку мы найдем дальше.

Я встал у нее на пути:

– Все, что мы сейчас узнали, – уже ценно. Пойдем дальше – можем не вернуться.

– Ты прав. Но я не могу остановиться. Ради очень многих людей. Сюда зачем-то привозят контаги из Старой Академии, и мне надо понять причину. Лучше бы ты не шел за мной, Итан. Я специально исчезла, а ты… пока не поздно – уходи.

Я представил выпотрошенных детей, подключенных к приборам и трубкам, беззвучно открывающих рот, с грибком, пожирающим их кожу, со слезами в глазах. Десять. Сто. Тысячу. Пока у Брайса не получится выполнить заказ и создать новых плакальщиков.

– Поздно что-то менять. Я с тобой.

Кроме той троицы охранников, в подвалах людей мы не встретили. И никто нам не мешал (пока не мешал) заглядывать в каждую дверь. Прошло уже десять минут, как я спустился сюда, и оставалось догадываться, что творилось тем временем наверху.

– Сукины дети использовали для своего логова часть старого коллектора, – произнесла Мюр после короткого спуска по наклонному каменному пандусу. – Вилли, когда я была маленькой, тоже прятался в подобном месте.

– Он твой родственник?

– Можно сказать и так.

Мы оказались рядом с журчащей рекой. Затем миновали целый склад мотории: емкостей, на пять галлонов[120] каждая, должно было хватить, чтобы генераторы снабжали энергией вотчину Брайса еще много месяцев.

«Конденсаторная», «Реактивная», «Механизированный цех», «Фильтрационная», «Тяжелые препараты», «Стерилизационная», «Операционная», «Банк крови». На каждой двери висела своя табличка. Мы заглядывали туда и видели приборы, механизмы, колбы, мощные горелки и баки-саркофаги, уже знакомые мне по лаборатории Хенстриджа на острове. На них был тот же знак из треугольника и кольца разнолучевых звезд и слова «Мотория Риерты».

– Не хочу в это верить, – тихо сказала Мюр, и я понял, о чем она. О том, что Хенстридж тоже занимался чем-то подобным.

На «Перегонной» написали: «Соблюдайте осторожность!» и, для особо тупых, намалевали череп. Я ткнул в него пальцем:

– Обещают боль и страдания.

– Вся наша жизнь боль и страдания, – буркнула Мюр и локтем разбила стекло запертого шкафа, достав из него две газовые маски. – Будем их избегать хотя бы сегодня.

Она рывком надела свою, сразу став похожа на странное круглоглазое насекомое, из морды которого торчал плоский зеленый баллон. Я сделал то же самое, думая о том, что не носил эту дрянь со времен мясорубки в долинах дю Грани[121].

Внутри было темно, и Мюр, выйдя в коридор, нашла рубильник, включая свет. Лампы зажглись одна за другой, заливая светом центрифуги, фильтрационные машины и… еще нечто, названия чему я не знал.

В большой клетке бегала пара хомячков. Я подошел, убедился, что с ними все в порядке, показал их Мюр, и мы сняли маски.

– Раз они дышат, значит, и мы можем.

Мы прошли вдоль ряда выключенных машин к бакам, полным слабо фосфоресцирующей жидкости. Под ними лежали обломки кокона цисты, в котором спал контаги. Сама тварь, а точнее, то, что от нее осталось, находилась в бассейне с прозрачной крышкой. Большая часть тела растворилась, уцелели лишь фрагменты костей и измененных когтистых лап, совсем непохожих на человеческие руки.

От бассейна начиналась череда труб, проходящих через конденсаторные муфты, охладители и целую систему емкостей, напоминавших те, которые используют в пивоварнях. Я не знал и не хотел знать, что хранится внутри.

Здесь работали странные приборы. Они низко гудели, так, что начинало сводить зубы, и от их решетчатых корпусов тянуло холодом. Тот расползался по помещению, касался влаги, выступающей на каменных стенах, и превращал ее в иней.

С потолка свисало несколько сосулек. Стол, телефон на нем и шкафы вдоль стены – все выглядело как после сильной метели. Напротив находился еще один «аквариум». Стальной бак высотой почти в четырнадцать футов, с панорамным окном из противоударного стекла и поднятой вверх створкой с запорными механизмами.

Внутри, на дне, россыпью лежали ребристые камушки, размером с крышку от бутылок из-под конфедератского лимонада. Они мягко мерцали, словно поглощая свет.

– Это может быть опасно, – предупредил я Мюр, шагнувшую туда.

– Если так, то почему внутри телефон? – резонно возразила она, показывая на привинченный к стене аппарат.

– Возможно, именно здесь закрывали тех, на ком ставили опыты. А это для общения. Телефон не отменяет опасности. Помнишь, что было написано на двери?

– Так лучше? – Она снова надела газовую маску, всем своим видом показывая, что ее не остановить.

Внутри девушка осмотрелась, наклонилась, поднимая один из камушков:

– Кажется, это остаточный продукт каких-то реакций. – Ее голос звучал глухо и очень неразборчиво. – Как пепел после костра.

– Вряд ли он нам расскажет, что здесь творится. Боюсь, без тех, кто здесь работает, понять, зачем нужны контаги, – не получится.

Она вместо ответа выпрямилась и тут же замерла.

– Без резких движений, пожалуйста, – произнес голос у меня за спиной.

Хрупкая женщина с идеальной прической «фокстрот» держала в руках «Резун», и браслет вкуса черники на ее запястье зловеще горел двумя огоньками. Эта штука способна сделать из меня решето, особенно учитывая, что Сайл, знающая про ингениум, не станет шутить.

Мюр могла бы сбежать, просто прыгнув подальше, но девушка осталась на месте.

– Пистолет на пол.

Я сделал, как она велела.

– Госпожа Сайл. Вас не может остановить даже отсутствие лифта.

Она повела стволом.

– Пять шагов назад, пожалуйста.

Я обернулся, бросив взгляд на мерцающие камушки, стал поднимать руки с маской, намереваясь надеть ее, но искирка меня остановила:

– Не тяните время, мистер Шелби. Его у нас мало.

Пришлось войти в «бак».

Сайл потянула рычаг, и стальная заслонка опустилась, запирая нас внутри. Мюр хотела снять противогаз, но я ее остановил. Ни к чему показывать лицо врагу.

Искирка бросила «Резун» на стол, сняла воронку телефона, приложила к уху. Я сделал то же самое.

– Мистер Шелби. Мне следует заметить, что я восхищаюсь вашим везением выбираться из ловушек. Впрочем, как и попадать в них снова. Когда вы покинули Гнездо, я не слишком удивилась.

– Вы следили за мной.

– Конечно. Такого, как вы, не стоит оставлять без внимания. Пришлось даже отправиться за вами на Лунный остров, хотя до этого мы обыскали его сверху донизу. У меня теплилась надежда, что вы все же что-то знаете.

Так, значит, это были ее люди, а не жандармы в штатском. И не тайная полиция. Именно среди них Кроуфорд устроил кровавую жатву и кормил своего демона.

– Потом вы пропали, и, признаюсь, потребовалось много труда, чтобы снова вас найти. И вот… мы здесь. Благодаря вам, спешу заметить. – Она очаровательно улыбнулась, дразня меня, понимая, как я ненавижу искиров, которых теперь по собственной небрежности притащил на своем хвосте. – Так, значит, именно в этой емкости Баллантайн создавал плакальщиков?

– Вы знали об этом месте.

– Разумеется. Но одно дело знать, другое – найти. Я потратила полтора года без всякого результата. Вы же справились меньше чем за месяц. – Из-за холода, царящего в помещении, из ее рта шел пар. – Я вижу, у вашей спутницы пистолет – не советую стрелять. Стекло крепкое, а рикошет в узком пространстве может быть губителен.

С этими словами она повесила воронку на аппарат. Я следил, как Сайл проверяет шкафы. Запертые стальные дверцы не были для нее проблемой. Она срывала их, подцепив ногтями, одним легким движением, рвала петли, словно те были бумажными. Так тигрица бы отрывала голову кролику.

Мюр подалась вперед. Догадалась, что перед ней не такая уж и обычная женщина – ингениум плескался в глазах искирки.

Несколько папок с бумагами перекочевали в ее сумку. Довольно тяжело было не скрежетать зубами, понимая, что это вскоре окажется где-то в Империи. Наконец она нашла то, что очень ее заинтересовало, – похожие на сигару, запаянные с двух сторон металлические колбы.

Я что есть сил постучал кулаком по стеклу, привлекая ее внимание.

Сайл поколебалась, но все же подошла к телефону:

– Мистер Шелби? Я немного тороплюсь.

– Что это?

Ее красивые черные брови приподнялись с вежливым презрением, словно она поражена тем, что я решил, будто мне ответят.

– Вам уже ни к чему волноваться.

Ее слова мне не понравились, но я произнес с настойчивостью:

– Это получают из контаги. Зачем? Какая цель преследуется?

И она сказала:

– Хенстридж пришел к довольно интересному открытию и рассказал о нем Брайсу. Когда они еще вместе работали. Мощность мотории можно повысить. И производить более концентрированное топливо. После некоторых сложных манипуляций с контаги из них получают катализатор. Его в свою очередь добавляют в руду на стадии переработки в моторию. И на выходе мир имеет отличное топливо, а компания много-много денег. А теперь мне пора. Действительно пора.

Она подошла к стене, повернула несколько вентилей, и «бак» мягко задрожал. Сверху начал поступать холод. Искирка в последний раз посмотрела на нас, и я еще успел увидеть, как она уходит, когда стекло стало затягивать инеем. Милая Сайл решила сделать из нас снеговиков.

Мюр решительно не понравилась такая идея, и она, откинув полу пальто, достала скрывающегося под ним «Мясника». Открыла крышку на рукоятке меча, нажала на кнопку. Звук был мерзкий, высокий, словно на патефоне поставили пластинку с записью жужжания комара. Короткое толстое лезвие в две секунды стало нестерпимо ярким, белым.

Удар пришелся по стеклу, и оно, каким бы бронированным ни было, не выдержав, лопнуло, а клинок, потеряв форму, горячими каплями полетел вниз. Она, отбросив в сторону ставшую бесполезной рукоятку, выскочила, на ходу отстегивая пустые ножны. Мои волосы, брови и ресницы были покрыты инеем, лицо, особенно уши и нос, жег мороз, а холодный пар продолжал вытекать из бака, заполняя помещение.

– Бегом, – я поднял брошенный пистолет и сказал Мюр, срывающей на ходу газовую маску, – пока тут не заледенело.

Установки теперь работали на полную мощь, и снежная корка схватывала все, до чего дотрагивалась.

– Что эта гадина тебе говорила?

Я пересказал короткий разговор с Сайл.

– Замкнутый круг, – сказала Мюр. – Мотория выпускается в должном объеме, появляются контаги, затем их тела используют, чтобы снова создавать моторию. И у нас не получится его разорвать. Нельзя уничтожить всех жителей Старой Академии силами нескольких десятков человек. Здесь требуется мощь государства. Армия. Дирижабли. Бомбы.

– Даже если это случится, никто из нынешнего правительства не потеряет власти. Производство мотории продолжится. Будет меньше денег, и она станет менее чистой, более опасной для города. Не понимаю. Если ее уже умеют очищать таким способом, то какой смысл в украденном Кражовски приборе?

– Если аппарат сможет делать то, что сейчас делают через контаги, то в них отпадет нужда.

Где-то в отдалении громыхнул взрыв, и мы инстинктивно пригнулись.

– Они пробились сквозь лифтовую шахту, – предположил я. – И это не люди Сайл. Кажется, хозяева наконец добрались сюда. Стой! Куда ты?!

Но девчонка уже неслась назад. В комнате, где на стенах висели распределительные щитки, она схватила дежурный журнал, стала лихорадочно листать страницы и, не найдя нужной информации, начала опускать рубильники один за другим, обесточивая помещение за помещением, пока гул за стенами не стих.

Помпы были отключены. Она показала мне на пожарный ящик:

– Мне нужна крепкая мужская рука.

Я понял ее, взял с крышки двуручный топор и перерубил кабели, а затем раздробил и распределительный щиток, чтобы ни у кого из них не возникло возможности исправить все быстро.

– Вот так! – с довольной злостью произнесла девушка. – Надеюсь, наводнение сделает свое дело и ублюдков затопит. Пусть повозятся, прежде чем это место вновь начнет работать!

Я не имел ничего против ее желания.

Аварийную пожарную лестницу мы нашли в темном закутке, совершенно незаметном, среди швабр, щеток и ведер. Она подняла нас к потолку, я увидел откинутый люк, понял, что Сайл уходила этой же дорогой. Тут была маленькая площадка из стальных прутьев перед началом новой череды перекладин – длинной и, казалось, бесконечной. Ею не пользовались, наверное, вечность, и в нос все время лезла оборванная паутина. Прямо между кирпичей сочилась вода, словно фата невесты, тонким слоем текла по стенам и исчезала в стоках. Где-то рядом уже был канал.

У нас бы не получилось выбраться наружу, если бы искирка не сорвала замок, запиравший стальную крышку. Теперь же путь оказался открыт.

Мы выбрались за фабрикой, в разрушенном лодочном сарае, совсем недалеко от берега. Тут был мрак, пустота и тишина. Кондитерский рай остался за забором, и следует заметить, что в нем произошли довольно сильные изменения.

Над шоколадным королевством висел прибывший из Метели дирижабль. Он включил прожектора, и по его канатам вниз спускался десант. Я увидел несколько патрульных катеров жандармов, спешащих сюда с разных концов города, распугивающих припозднившиеся лодки.

Внутри все еще раздавались выстрелы.

– Надеюсь, твои друзья выбрались.

– Уитфорд обладает прекрасным чувством самосохранения. Как и Рианна, – с уверенностью произнесла Мюр. – Их уже нет, это выкуривают людей твоей искирки.

Мы нырнули в первый же переулок, подальше от набережной и излишнего внимания властей. Мюр взяла меня под руку, словно мы были парочкой, чинно прогуливающейся в два часа ночи по району, желая прогнать бессонницу.

– Что думаешь делать? – спросила девушка, приноровившись к моему шагу.

– Остаться, – признался я.

– Вот как? – Кажется, она была удивлена.

– Сайл смешала карты. По моей вине у нее теперь козыри.

Девушка задумчиво заглянула мне в лицо:

– Ты ее не остановишь. На дуру она не похожа, значит, сегодня же катализатор будет в посольстве Империи. Если уже не уплыл первой лодкой.

– Да. Тут мы проиграли. Поэтому стоит поторопиться и найти Кражовски прежде, чем это сделает искирка.

Она помолчала и поинтересовалась осторожно, словно ступая на тонкий лед:

– И ты знаешь, с чего начать?

– Да. С человека из тайной полиции, который забрал его из камеры. Этому типу точно известно, куда увезли вашего знакомого.

– Ты можешь сказать, кто он?

– Нет. Видел один раз. Но я найду его.

– Хм… Хорошо. Я готова помочь тебе этим заняться. А сейчас нам надо как можно скорее выбраться с острова. Ты готов еще раз прыгнуть со мной?

Тень пронеслась перед нами как безумная. Я волей-неволей проводил ее взглядом, надеясь, что это лишь разыгравшееся воображение и у нее нет черных когтистых лапок. Она растаяла за секунду до того, как мне «повезло» ее рассмотреть, что тоже было странно. Кризис в наших «отношениях» должен был наступить не через день и даже не через неделю.

То место, где она исчезла, чуть дрогнуло, словно от камней поднимался жаркий воздух, и я соображал целую секунду, прежде чем что есть сил оттолкнул Мюр в сторону, в тот миг когда из пустоты появилась человеческая фигура в плаще.

Расстояние между нами было всего несколько шагов, так что я даже не успел достать пистолет. Тусклая сталь кривого клинка оказалась слишком близко от моего лица, и я выставил перед собой оба предплечья, блокируя руку плакальщика. Ударил коленом, вкладывая в это действие весь свой вес, но с таким же успехом мог бы пинать бревно. Несмотря на то что я был крепче и крупнее его, в полет отправили именно меня.

Таких ударов я, пожалуй, не получал даже на ринге. Стопроцентный нокдаун. Пока я пытался подняться, точно неуклюжий жук, перевернутый на спину, сквозь вату, которой, казалось, были забиты уши, прозвучало пять выстрелов.

Я встал на четвереньки, потянулся за «Стуком» и понял, что в кобуре его больше нет. Мюр, прижавшись к дальней стене, перезаряжала револьвер. Смотрела она на плакальщика и патроны загоняла в барабан на ощупь, хладнокровно, доставая их из кармана пальто один за другим.

Он не останавливал ее, стоял и изучал с интересом, чуть склонив голову, в своей полумаске с клювом так похожий на человекообразную, нелепую птицу. В нем не было ни единой дыры, словно все предыдущие пули прошли мимо, что само по себе удивительно. А еще у него оказалась только одна рука, и я даже не понял, каким образом он умудрился нанести мне такой удар – левая половина лица словно огнем горела.

– Злобная маленькая тварь. – В его голосе не чувствовалось никакой жизни. Так шуршит песок времени в алавитской пустыне, засыпая мертвые оазисы.

– Теперь не такая маленькая!

Грохнуло одновременно с его движением, пуля прошла над плечом плакальщика, и он исчез. Девушка выстрелила еще четырежды, каждый раз меняя направление, пытаясь задеть невидимку.

Он появился сбоку от Мюр, точно мираж, стоило лишь опустеть револьверному барабану, и клинок прижался к ее неизуродованной щеке.

Я, чуть пошатываясь, поплелся к ним, достав из кармана плаща складной нож. Огонь, что жил во мне, требовал свободы, но, если я его выпущу, тот пожрет не только плакальщика, но и девушку. Слишком близко они стояли друг к другу.

– Тебя давно ждут, дочь греха.

– Да пошел ты! – сказала Мюр, обхватывая его обеими руками.

Их подхватил ураган, закрутил, превращая в размытое пятно из тел и шлейфа савана маскировочного плаща. Вихрь пролетел мимо меня через всю улицу и врезался в стену так, что с нее стали обваливаться крупные куски штукатурки.

И вновь девчонка прыгнула, увлекая его за собой, используя как таран, точно желая проверить, насколько крепки здания. Каждая такая встреча с преградой заканчивалась страшным ударом и хрустом костей.

Она мотала плакальщика, словно терьер, в пасть которого попала крупная и смертельно опасная для него крыса.

И все же та вырвалась.

Мюр вылетела из смерча, который сама же и создала, покатилась по мостовой, держась за рассеченную ногу и вопя от боли и злости, так как ей не удалось завершить задуманное. В этом ее крике было столько животной ненависти, что испугался бы любой. Человеческое горло просто не могло издавать таких звуков.

Ее противник по инерции пролетел дальше, снес один из кованых фонарей, словно это был карандаш, и сполз по стене, оставляя на ней темный след.

Плакальщик был сильно потрепан, но все еще жив. И несмотря на кусок белой кости, торчащий из ноги, пытался встать, а когда у него не получилось, пополз к ножу, валявшемуся между ним и Мюр.

Я не стал кормить тень и использовать ингениум. Слишком много чести. Поднял клинок, и девушка, жадно следившая за моими действиями, крикнула:

– Нет! Лучше огнем! Он все еще опасен!

Плакальщик замерцал, но плащ был порван и я видел, где он находится. Даже будучи переломанным, один из самых опасных людей в Риерте попытался до меня дотянуться. В его коралловых глазах все так же не было никаких эмоций.

Даже боли.

– Повезло мне, что ты однорукий, приятель, – сказал я ему, чувствуя, как заплывает левый глаз, а по разбитым губам на подбородок безостановочно течет кровь.

Клинок вошел ему под основание черепа, выйдя над кадыком, и плакальщик издал звук, напоминающий воронье карканье, «клюнул» вперед, но смог сесть, поражая невероятной живучестью.

– Отойди!

В руках у Мюр был мой выпавший «Стук», и я сделал шаг в сторону в тот же миг, когда хлопнул выстрел.

Пуля угодила ему в лоб, прошла сквозь череп и выбила дыру в затылочной кости, вырвавшись на волю вместе с кровью и мозгом. Плакальщик покачался из стороны в сторону, и я ударил его в грудь ногой, заставляя тело завалиться назад.

Я подошел к Мюр, продолжавшей держать труп на прицеле. Ствол «Стука» немного плясал в ее дрожащей руке, и оставалось порадоваться, что она не промахнулась. Девушка сама отдала мне пистолет. Ее штанина набухла от крови, и я не мог понять, насколько серьезна рана.

В окне ближайшего дома дрогнула занавеска. Разумеется, улица давно не спала, и многие не пропустили развернувшееся тут зрелище. Поздно жалеть о том, что кто-то из них наверняка запомнил наши лица. Надежда только на то, что не каждый готов сотрудничать с жандармами и рассказывать им о произошедшем. Но нельзя было исключать, что всегда найдется сознательный гражданин, у которого дома есть телефон, и он уже звонит в участок. Мы не слишком далеко ушли от фабрики, чтобы задерживаться.

Мюр перетянула ногу поясом от пальто, и я увидел, что на ее гладкой щеке появилась тонкая красная полоска. Всего лишь легкая царапина от клинка плакальщика, которая, по счастью, не превратится в новый шрам. Я помог ей подняться, и она оперлась на меня:

– Быстро идти не смогу, так что войдем в переулок и прыгнем пару раз. – От нее тоже не укрылось, что за занавесками прячутся зеваки. – Будет крепко болтать. Но сперва к нему.

– Что?! Нашла время!

– Я хочу увидеть его лицо. И пусть они тоже увидят. И расскажут, что люди Мергена не всемогущи.

Пришлось встать перед плакальщиком на колени, чтобы приподнять голову. Пока я возился с крепежами поврежденной пулей маски, Мюр молчала.

– Это ведь он тебе оставил шрам? – спросил я.

– Ну, только если среди них нет еще одного потерявшего руку. – В ее голосе слышалось удовлетворение от того, что старый враг наконец-то мертв. – Посмотри. Это ведь не плащ.

То, что я считал маскировочной одеждой, которую не смогла воссоздать ни одна страна, как бы она ни пыталась выведать этот секрет Риерты, со смертью хозяина теряло цвет и структуру ткани. Становилось светло-серым, с фиолетовыми прожилками.

У плакальщика не было плаща, лишь кожа, измененная до неузнаваемости.

Наконец тугой замок щелкнул, и я снял с лица полумаску. Мы с Мюр смотрели на мертвого врага, а затем она тихо спросила:

– И это наше будущее?

Плакальщик мало походил на человека. Роговой клюв делал из него полуптицу, мифического бога, которому поклонялись в Галькурде и горах Карской колонии.

– Наше? – переспросил я, все еще не отрывая глаз от странного существа.

– Человечества. Цивилизации. Этого желал Баллантайн? Этого хочет Мерген, устраивая в той лаборатории подобные вещи? Превратить нас в нелюдей?

– Для большинства мы с тобой такие же нелюди, как и он.

Она серьезно посмотрела на меня:

– Ты куда больший человек, чем многие из тех, кого я знаю, Итан Шелби. И клянусь тебе, я сделаю все от меня зависящее, чтобы мир для тех, кто будет жить после меня, не стал кошмаром, наполненным плакальщиками и теми, кто придет на их место.

Я не смог ей возразить. Хотя и очень хотел бы этого.

Москва Август 2009 – август 2016

Книга 2. Тень ингениума.

У меня есть и свои спички и своя сера, и я сумею сам устроить себе ад. Редьярд Киплинг

Глава первая. СДЕЛКА.

Был конец ноября, и при всем желании я не мог бы назвать сезон в Риерте приятным. У нас в Королевстве каждый первый – погодный эксперт, о погоде знают всё и охотно обсуждают за завтраком, обедом, ужином и, разумеется, пятичасовым чаем.

Порой доходит до смешного.

Окружен грабителями в подворотне недалеко от Слаудж-стрит? Поделись своим мнением о качестве дождя с преступниками.

Нечего делать, в то время как снаряды искиров роют землю вокруг твоей траншеи? Обсуди с ротой град в Дредводшире, который в прошлую весну был куда мощнее, чем артиллерия косоглазых.

Тонешь вместе с лайнером, нарвавшимся на айсберг в океане? Не забудь сказать капитану, прежде чем корма скроется в волнах:

– Вода нынче довольно прохладна. Вы не находите, сэр? В любом обществе ты сразу прослывешь благовоспитанным, образованным и вежливым человеком. Даже если спустя секунду тебе под ребро вобьют нож, снаряд угодит прямо в каску, а океан заполнит твои легкие. Окружающие всенепременно отметят:

– А Итан Шелби был вполне себе порядочным и воспитанным джентльменом. Какой на улице, однако, дождь.

В Риерте же к традициям, принятым в Королевстве, относятся с равнодушием и погоду редко обсуждают даже в сезон высокой воды, когда та стучится в окна, оккупируя первые этажи зданий и скрывая под собой пешеходные мостовые. Здесь больший интерес для светских бесед вызывают контаги, мотория, недовольство рабочего класса, бессмысленные попытки бунтовщиков пошатнуть положение местной аристократии, заводские стачки, карнавалы и открытие какого-нибудь ресторана на линиях Бурса. То есть о погоде чаще всего поговорить просто не с кем.

Не то чтобы я страдал от этого, но обсудить происходящее все же стоило. Моросил мерзкий дождь, и зябкий ветер прыгал по кронам деревьев, отскакивая от них, точно мячик от голов регбистов. Южные районы города укутались густой прогорклой дымкой, в тумане ощущались едкие режущие запахи из труб фабрик Стальной Хватки, чертовы лужи больше напоминали озера, и привыкнуть к подобной осени было не так-то просто ни с первого, ни со второго, ни даже с сотого раза.

Подняв воротник плаща, я расположился на поваленном стволе старого клена, сунув недочитанную и неаккуратно сложенную газету в карман и время от времени поглядывая в бинокль. Местность была лесистой, со множеством возвышенностей. С них открывался чудесный вид на Пушечный канал и находящийся за ним Арсенал. Берег там изрезан так, словно ножницы и бумажный лист попали в руки одному из безумных пациентов Кавардака. И он создал рваные бухты, в которых теперь стоят боевые корабли, расположены верфи и ремонтные цеха Флота Бурной воды[122].

Мое внимание привлекала железнодорожная ветка, проходящая через лес. Она вела в Арсенал и на всем протяжении своего пути через городские районы надежно охранялась. Но здесь, рядом с лесом, был шанс перелезть через ограду, оставшись незамеченным армейскими патрулями.

Я подготовился. Сейчас была пересменка, тот короткий промежуток времени, когда охрана точно не заинтересовалась бы нами, но, как назло, обстоятельства изменились…

Кроуфорд появился из кустов, точно карликовый кабан, ломая ветки, цеплявшие его пальто. Смачно харкнул, основательно вытер подошвы испачканных грязью ботинок о толстый ковер влажных опавших листьев. Выглядел мой бывший сослуживец, как всегда, неряшливо и мрачно. Возможно, потому, что не прикасался к серому порошку вот уже пару недель и его снова донимал стук скальных молотков, раздававшийся в ушах. Холода Юэн, казалось, совсем не чувствовал, полупальто, похожее на флотский китель, у него нараспашку круглый год.

Он плюхнулся рядом со мной, все такой же хмурый и невысокий, каким я его всегда помнил, пожевал челюстями и словно бы вытолкнул из себя слова:

– Ну, что там?

Я протянул бинокль, и Кроуфорд с апатией приложил его к глазам, чуть подкрутив колесико настройки.

– Хреново, – выдал он свое резюме через долгую минуту наблюдения. – Людей многовато. Нас увидят.

– Да.

– Будем надеяться, что они свалят как можно быстрее, – он внезапно рассмеялся, будто полузадушенная курица. – До прихода патруля.

С Юэном вечная история – порой на него находит. Из котомки, перекинутой через плечо, он достал вязаные перчатки из коричневой шерсти с обрезанными пальцами, натянул их с неспешной основательностью, затем извлек газетный кулек, в котором оказались жареные орешки, облитые карамелью. Протянул мне. Я скривился и покачал головой. Когда в моих жилах остается «Якорь», аппетит отсутствует, но зато тень не донимает.

– Что-то не хочется.

Он печально цокнул языком, словно я отказался по меньшей мере от причастия, закинул один орешек себе в рот, сосредоточенно прожевал, хмуря густые брови:

– Твои демоны тебя погубят, ганнери.

– Избавь меня от очевидных банальностей, капрал.

Кроуфорд хмыкнул, вновь сунул руку в недра сумки, выудил на свет стальную армейскую фляжку, потряс ее так, что там многозначительно булькнуло.

– Может, она сделает твое настроение чуть лучше?

Я не стал отказываться, в конце концов это невежливо. Открутил крышку, понюхал, чертыхнулся про себя. Сделал скупой глоток грубого и безжалостного, как удар кувалдой по башке, джина.

Настала очередь Кроуфорда пить, и в отличие от меня он надолго слился с фляжкой, запрокидывая ее все выше и выше, пока кадык на его тощей шее не заходил точно маятник.

Я поднял бинокль, рассматривая далекую поляну, и Юэн проронил:

– Кто у нас сегодня приобрел шанс прокатиться на трамвае в объятия Сатаны?

– Отчего сразу Сатаны? – поинтересовался я.

– А ты видел у трамвая крылья, чтобы он воспарил к райским вратам? – ухмыльнулся тот и вынес вердикт: – В ад. Нам всем там самое место.

– Нам?

– Человечеству, – охотно пояснил мой сослуживец.

– Любовь твоя к двуногим меня поражает.

– С людьми мои отношения как-то не сложились. Ну, так кто?

– Тощий. В цилиндре. И бугай с тростью.

– Интересно. – Интереса в его голосе не чувствовалось. Лишенный сана святой отец больше был занят орешками из кулька. Выбирал самый крупный.

– Твое экспертное мнение?

Пожатие плечами было едва заметно. Я его скорее угадал, чем увидел.

– Какая разница?

– А как же азарт? Все равно ждем. Давай хоть обсудим.

– Хм… Ну-ка еще раз гляну. Если бы в «Кувшинке» принимали ставки на дуэли, я бы сказал, что вперед ногами вынесут господина с тростью.

– Шутишь? Доходяга по сравнению с ним выглядит жалким заморышем.

Юэн бросил бинокль мне на колени:

– Взгляни сам. Парень в цилиндре постарше, но вроде довольно ловок. А драться они намереваются на саблях, а не на пистолетах. Решай все пуля, я бы сомневался. А так тощий его уделает в два счета.

Я более придирчиво изучил дуэлянтов. Затем врача, секундантов, немногочисленных свидетелей, собравшихся в лесном массиве Риерты, подальше от посторонних глаз (как они думали).

– Ты что-то знаешь, – решил я.

Он хитро прищурился и промолчал. Пришлось проявить внимательность. Наконец я догадался:

– Тощий парень кавалерист?

– Ага, – заулыбался мой приятель. – Заметил, как он стоит и ходит? Кавалерист, а значит, знает, как держать саблю.

– Что-то я не вижу тут лошадей, – с иронией проронил я. – Удары здоровяка будут серьезным аргументом в его пользу. Такого остановишь только танком.

– Поверь моему опыту. Доходяга остается опасным противником, даже если его лошадь будет вкопана в землю вверх ногами за тысячу миль отсюда. Кто он?

– Понятия не имею. И про его соперника ничего не знаю.

– Ну, точно не простые люди. Такие, как мы, бьют друг другу рожу или втыкают нож в сердце. А эти – эстеты. Сабли, романтика, все дела.

Я посмотрел на Кроуфорда. Он необычайно разговорчив сегодня. И тот, понимая, о чем я думаю, буркнул:

– Вернусь домой и запалю трубку. Без серого порошка что-то я разболтался.

Он помолчал. Но совсем немного. И снова заговорил:

– Вроде они решились пустить друг другу кровь. Не понимаю я аристократию. Живем в «прогрессивном» веке. В любой лавке можно купить револьвер за мелкую монету, но некоторым только дай возможность, и они с радостью нашинкуют друг друга полосками железа ради какой-то призрачной чести.

– Не ты ли тот человек, который таскает при себе искирский нож? И иногда у тебя руки чешутся пустить его в дело, как тогда, в Компьерском лесу?

Он поморщился от воспоминаний, которые не любил.

– Забываешь, что я убивал не из-за того, что какой-то кретин наступил мне на ногу или сказал скабрезность о моей жене.

Господин, так и не снявший цилиндр, отбил пару сильных пробных атак здоровяка, а затем внезапно «взорвался» чередой ударов, двигаясь быстро и легко, точно не кривоногий кавалерист, а балерина Королевского театра. С такими скоростями он мог нарубить человека на десяток сэндвичей, но, как оказалось, поступил куда гуманнее. Нанес противнику несколько глубоких кровоточащих порезов, так что тот не смог продолжать бой и сдался, оказавшись в руках врача и секундантов.

Я посмотрел на Кроуфорда. Тот следил за действом без помощи бинокля и чуть нервно облизал губы. Чужая кровь, не говоря уже о смерти, выбивала святого отца из колеи.

– Ну? – мрачно спросил он, покосившись на меня и желая знать, что я думаю.

– Ты бы уделал кавалериста.

– С чего ты так решил? – Он не стал отнекиваться, но и не подтвердил мое мнение.

– Помнишь, мы как-то обходили периметр вокруг крошки «Матильды», надеясь, что ветер принес к нам один из сброшенных с дирижабля ящиков с припасами?

– А… – Юэн помнил. – Ну тогда я был моложе, злее и не пришел к Господу.

Мой мотовагон торчал у искиров точно кость в горле, и им позарез нужен был кто-то из нашего отряда, чтобы узнать про нас как можно больше. В голову имперцам пришла идея захватить языка. Так что в один холодный денек мы нос к носу столкнулись с засадой. Их было пятеро, а нас двое. Никто из врагов не стрелял, в ход пошли сержантские мечи и примкнутые штыки. Но… искирам не повезло.

Со мной был Кроуфорд.

Пока я возился с одним, он выпотрошил троих, словно мясник, и принялся за четвертого. Легко противостоя людям, которых с детства учили обращаться с мечами. А затем пришла очередь пятого… И эта картинка порой всплывала у меня перед глазами, особенно в те минуты, когда Юэн балансировал на грани пробуждения своих демонов, едва не срываясь в кровавую пропасть жестокости. Ее хватило бы в нем на половину мира, стоило лишь потерять над собой контроль.

– Сейчас они будут расходиться. – Кроуфорд отряхнул ладони. – Сколько времени до появления патруля?

– Семь минут.

– Успеем.

Пришлось довольно сильно ускориться, чтобы преодолеть подлесок, открытую поляну и оказаться возле высокого деревянного забора.

Действовали мы по давно отработанной схеме. Я подкидываю капрала, а он втаскивает меня.

Когда мы оказались на той стороне, то скрылись в кустах, ожидая, пока солдаты пройдут мимо.

Мы услышали шаги, патрульные двигались по насыпи, и щебень скрипел у них под подошвами. Кроуфорд подобрался, но я покачал головой. Если он нападет на них, это не останется незамеченным, и мы точно не досидим до ночи без назойливого внимания со стороны армейских.

– Ну что, ганнери, – усмехнулся он, когда они ушли. – Давно я не гулял по Закрытым кварталам Земли Славных.

Мне потребовалось много сил, чтобы найти человека из тайной полиции, которого я видел не больше минуты в тот неприятный день, когда меня закрыли в Гнезде. Эти ребята из «единорогов» были почти так же неуловимы, как и парни, что берут у вас в долг крупную сумму, а затем исчезают, не оставив адреса.

Я умел находить людей, но на этот раз задача оказалась не самой простой. Риерта чужой для меня город, и я был довольно ограничен в возможностях. Поэтому и провозился куда дольше, чем если бы все происходило в Хервингемме.

Капитана тайной полиции, как-то навестившего меня в Гнезде, звали Ричардом Рэком. Он арендовал квартиру в приличном доме Земли Славных, на тихой парковой улице. Старые отсыревшие особняки, сонные дремучие скверы, мраморные лестницы, сейчас скрытые поднявшейся водой, высокие кованые ограды, газовые фонари, в свете которых матово блестят мостовые. Казалось, что эта часть Риерты существует в совершенно иной реальности. Время тут застряло где-то в середине прошлого века, еще до развития мотории и постройки большинства фабрик Стальной Хватки.

Особенность подобных мест характеризуется фразой: «Здесь никто никого не беспокоит и предпочитает дремать, встречая последнее десятилетие своей жизни в тишине и увядании». Каждый из нас мечтает обитать в кварталах, похожих на эти, так как они дарят удивительное чувство покоя, уверенности в завтрашнем дне и незыблемости существования нашего мира.

Ну… если только некие отморозки не заглядывают на огонек, когда их никто не ждет.

Признаюсь честно, чтобы пробраться сюда ночью – пришлось здорово поработать головой. Закрытые кварталы Земли Славных место хорошо охраняемое. Здесь на каждой улице по посольству, а если ткнуть пальцем, обязательно попадешь в какой-нибудь комитет, суд, министерство или квартиру чиновника. К тому же тут же находится зимний дворец дукса, Центральный банк Риерты, казармы гвардии и логово плакальщиков.

Поэтому в целях безопасности на территорию части кварталов впускают только по пропускам, выданным Министерством вод. А мы с Кроуфордом рожами не вышли, чтобы получить допуск, особенно в ночное время.

Последние месяцы обстановка в городе была не очень. Забастовки, бунты, попытки убийств крупных чиновников, взрывы возле жандармских участков. Несколько дней назад какой-то студент швырнул ручную бомбу в мобиль префекта западных районов. Так что теперь Земля Славных находилась под усиленным контролем жандармов, сторожевых постов, броневиков, конной гвардии и ребят из тайной полиции.

Но я нашел способ обойти жандармские посты.

В северной части района, на высоченных опорах, над домами, возвышался переброшенный через Олений канал железнодорожный мост. Поезда, несущиеся от порта и станции дирижаблей, проходили над трамвайным депо Земли Славных, спускаясь с моста уже в Дикости. Здесь линия множилась, превращалась в разветвленную сеть, отправляя паровозы через Ветродуй, в Гетто и Трущобы, а дальше в Стальную Хватку либо на запад, к Арсеналу.

В отличие от Королевства, железка в Риерте в основном используется для грузов. Пассажирских составов здесь раз-два и обчелся, не такие уж и огромные расстояния, чтобы нельзя было воспользоваться лодкой или трамваем. Зато товарняков, из-за производства, с избытком.

Попасть на такие поезда невозможно – они идут на предельной для города скорости, и их всегда сопровождают команды наемников, охраняющих собственность промышленников. По сути, подобные ребята такие же безродные псы, как мы с Кроуфордом, – прошедшие войну и умеющие убивать. Им хорошо платили, а они метко стреляли, защищая чужие интересы. Лезть к ним на прицел – совсем не вариант.

Но каждую третью ночь, без двадцати два, в перерыве между движением составов, по путям проходила «Кукушка»[123],тянущая за собой несколько тяжеленных вагонов в Метель, к станции дирижаблей. В них была почта и грузы, отправляемые воздушными судами в другие страны, топливо для двигателей, баллоны с водородом или гелием, запасные импеллеры и многое другое. Охрана отсутствовала, и это мой шанс добраться во время комендантского часа до нужного места без лишних проблем.

Я торчал под дождем возле железнодорожной насыпи, чувствуя, как шпалы остро пахнут свежим дегтем. Кроме меня, кажется, на целую милю не было ни души. Кроуфорд отправился на разведку и пропал без вести. Я то и дело поглядывал на слабо светящиеся стрелки наручных часов, гадая, что с ним случилось.

До поезда оставались считаные минуты, и я стоял под деревьями, прислушиваясь. За несколько часов на холоде мне порядком надоело мокнуть и хотелось оказаться где-нибудь подальше от леса Дикости.

Юэн появился, когда паровозный гудок разнесся по окрестностям, пронзая своим тоскливым, надрывным воем округу.

От него сильно разило джином.

– Сколько фляг в твоей сумке?

– Недостаточно, чтобы я был пьян.

Паровоз шел тяжело и неспешно, шипя паром и стуча колесами, освещая единственной фарой пути перед собой, волоча с десяток облезлых вагонов. Кроуфорд легко вскочил на подножку последнего, подтянулся, перебрался на ударно-тяговое сцепление. Я, догоняя, вцепился в поручень и устроился так, чтобы не соскользнуть вниз с ненадежной опоры.

– Вид у вас подозрительный, – раздался сверху голос Мосса.

Я выругался от неожиданности, а бывший священник даже не дернулся, только сказал:

– Я твою тушу на крыше увидел загодя. Что ты тут забыл?

– Решил подсобить двум знакомым.

– Ты ему сказал? – недовольно спросил я у Кроуфорда, зная ответ.

– Я всего лишь поделился планами на этот вечер, когда доканчивал бутылку «Болдса»[124]. Не думал, что он вылезет из-за кальяна. И переберется через забор.

– Значит, пора начинать думать. – Я разозлился на них обоих. – Какого черта, Мосс?!

Тот несколько неуклюже спустился к нам по скобам, вбитым в деревянную стенку, поправил шерстяную вязаную шапочку.

– Вы два идиота, – с печалью произнес он. – Один свихнулся на боге, порошке и крови, другой на ненависти к иски-рам. Вам требуется хоть кто-то с головой, чтобы прикрыть ваши задницы, когда начнутся неприятности.

– Не ты ли говорил мне неделю назад, что не хочешь никаких стрессов и предпочитаешь жить долго, сыто и желательно счастливо? – спросил я у него.

– Именно я, – подтвердил владелец «Кувшинки», не стушевавшись. – Но стресс вы мне уже устроили. Или кто-то из вас считает, что после у тайной полиции не возникнет вопросов?

Мы оба промолчали. Чего уж тут отвечать на банальные очевидности?

– Вот! – поднял палец мой второй капрал, точно учитель сельской школы. – Если вас, как говорят в лабиринте переулков Верхнего, «запалят», то ваши следы приведут ко мне. Кроуфорд то и дело накачивается джином под моей крышей, а ты, Итан, тоже человек не посторонний и стоял со мной и Арви плечом к плечу, когда мы восстанавливали заведение после окончания войны. Что случится дальше, рассказывать? Жандармы начнут досаждать мне, а это вредит и делу, и финансам. Вызывает недовольство Старухи, и проблемы множатся точно снежный ком, катящийся с горы. Так что я первый, кто заинтересован, чтобы ваши дурные делишки не всплыли в канале вместе со всей той дрянью, что плавает в воде в осенние месяцы.

– Ты слишком разъелся, чтобы быть полезным, – безапелляционно заявил Кроуфорд, точно пятилетний ребенок, у которого что на уме, то и на языке. – Праздная жизнь не пошла тебе на пользу.

– Как и серый порошок тебе, – беззлобно усмехнулся Артур. – Но нам приходится мириться со слабостями друзей.

Юэн подставил лицо ветру, несущему за собой запах паровозной топки, и смилостивился.

– Пистолет взял?

Мосс похлопал по карману пальто. Кроуфорд кивнул, на этот раз выражая одобрение, и вопросительно взглянул на меня.

– Ну не скидывать же его на ходу, – проворчал я.

– Почему сегодня, ганнери? – Артур поглядывал по сторонам, и, казалось, чувствовал он себя не очень комфортно.

– Этот парень неуловим. На работу к нему я прийти не могу, по городу он перемещается с сопровождением. Ночует обычно в особняке на Холме, а туда без перышек Вороненка я никогда не сунусь – охраны еще больше. Но раз в неделю, по вторникам, он приходит сюда.

– Встречи с любовницей?

– Не знаю.

Колеса застучали громче, и старый паровоз, тяжело втаскивающий вагоны в горку, то и дело разражался гудками, тревожа холодную ночь. Он пыхтел и начал «уставать», так что машинисту пришлось открыть дымовытяжное устройство, обеспечивая приток воздуха в топку, усиливая горение, повышая мощность машины.

Юэн первым соскользнул вниз, даже не интересуясь, готовы ли мы. Я спрыгнул сразу за ним, удачно приземлившись, сделал кувырок, гася скорость. Мосс замешкался и покинул поезд, когда тот уже почти миновал мост.

– Сидел бы он лучше дома, – сокрушенно покачал головой Кроуфорд.

– Ты больше беспокоишься о нас или о нем? – уточнил я, глядя, как Артур спешит назад, немного припадая на левую ногу.

– О себе. – Как я уже упоминал не раз, Юэн не тот человек, который пытается подсластить правду. – Если его прикончат, то хрен я найду бесплатного джина и угол, где можно отоспаться в тепле. Он не берет с меня денег за выпивку по старой дружбе.

– Шкурный интерес, значит.

– Плоть слаба, Итан. Нам всем это прекрасно известно. А уж я точно не тот, у кого трезвый образ жизни главная добродетель. – Кроуфорд достал из сумки моток веревки, выкрашенной темной краской, и начал обматывать вокруг низких перил. – Когда следующий поезд?

– Через пятнадцать минут в Стальную Хватку пройдет состав с торфяным коксом для сварочных цехов.

– Сто раз успеем.

Мосс остановился рядом со мной, вытащил из кармана портсигар с ребристой крышкой, повертел в руках и с сожалением отправил обратно, решив, что сейчас не время курить.

– Выглядит ненадежно, – прокомментировал Артур происходящее. – Итан?

– Есть немного. Но придется доверить этому узлу наши кости.

Кроуфорд с равнодушной вялостью пастуха, обреченного общаться исключительно с баранами, подергал веревку.

– В горах Рампонгтоха такой узел отлично выдерживал не только нас, но и вес горной пушки. Так что побольше веры, друзья мои. Вам ее вечно не хватает.

– Погоди! – Мосс положил руку на плечо Кроуфорда. – Каждую ночь из депо выходит ремонтный трамвай. Он привычен для всех патрулей и не вызывает у них интереса. Человек, который сегодня будет в кабине, любит игру в карты и задолжал «Кувшинке» довольно приличную сумму. По его меркам, разумеется.

Я негромко, без всякой радости рассмеялся:

– И после этого кто-то смеет утверждать, что азартные игры несут лишь зло. Надеюсь, ты ему не выкручивал руки?

– Что ты! Когда он услышал, что требуется для прощения долга, то едва не пустился в пляс.

– Ему можно доверять?

– В наших районах не принято сообщать жандармам о таких вещах. Ты же понимаешь.

– Нельзя исключать ситуации, когда тот, кто сообщает, – не понимает.

Мосс посмотрел на меня с обреченным сочувствием:

– Мне показалось или со мной делится опытом бывший коппер?

– Не показалось. Любой может оказаться осведомителем. Именно благодаря помощи стукачей ловится множество плохих парней.

– Вот только теперь плохие парни – мы. А я настолько плох, что плачу Старухе и, находясь под ее покровительством, предлагаю людям азартные игры и девчонок. И, по сути, долги клиента «Кувшинки» в какой-то степени принадлежат ей. Ни один человек, живущий выше Оборотного канала, не хочет, чтобы его проведала кукла.

Тут можно было спорить, говорить об исключениях и прочем. Но из дальнего переулка показалась квадратная коробка старого трамвая. У него была открытая кабина и грузовой кузов, заваленный запчастями. Горела лишь одна из двух защищенных проволочными решетками фар, да и та светила так слабо, словно подача тока по проводам вот-вот должна прекратиться.

– Точно как я просил, – довольно улыбнулся Артур. – Минута в минуту.

Трамвай остановился перед воротами депо, из кабины вышел человек, отправился отпирать замок и снимать цепь со створок, чтобы выехать на улицы.

Я первым спустился по веревке и не скажу, что это было просто. Слишком тонкой она оказалась, и я болтался из стороны в сторону, точно маятник часов.

Мосс медлил, осторожничал, а время утекало, точно тростниковый ром, исчезающий в глотке негра.

Кроуфорду, как и всегда, помощь не требовалась. Только что он был на мосту – и вот уже стоит рядом, а веревка, за которую он дернул, падает к его ногам, несмотря на все уверения в надежности узла. Артура аж передернуло, когда он представил, как приземляется на мостовую и ломает себе все кости.

– Ну не бросать же ее здесь, – буркнул Юэн, видя лицо однополчанина.

Борта ремонтного трамвая оказались высокими, сильно проржавевшими и ледяными, что ощущалось даже сквозь перчатки. Внутри кузова, насколько я мог разобрать впотьмах, лежали ящики с инструментами, запчасти к переключателям стрелок, обрезки рельс, несколько пахнущих старой краской шпал, целая демонтированная колесная пара и фрагменты тягового двигателя.

Как только мы разместились, раздались шаги, сверху на нас упал брезент, трамвай низко загудел, набирая ход, и пошел по ночным улицам, гремя колесами.

– Ощущаю себя некомфортно, – пожаловался Кроуфорд, но сочувствия от нас, ясное дело, не дождался.

Время растянулось, превратилось в тонкую, но нервущуюся нитку. Под старым брезентом было холодно, острый металл запчастей норовил впиться в ребра, порвать одежду. Дважды колымага сбавляла ход, и я слышал окрики жандармов, когда мы проезжали мимо постов, но никто, по счастью, не спешил заглядывать в кузов.

Безалаберность и расхлябанность окружающих – это те вещи, на которые всегда рассчитываешь, когда собираешься совершить преступление.

Наконец трамвай остановился, треснул переключатель отключения подачи электричества, и я услышал удаляющиеся шаги.

Мосс выбрался из укрытия, не дожидаясь приглашения, сказал нам негромко:

– Пошевеливайтесь.

Когда мы уходили в ближайший переулок, я обернулся, но человек, оплачивающий Артуру долг, не смотрел на нас, целиком и полностью занятый проверкой ручной стрелки.

Чтобы не привлекать лишнего внимания нашей «большой» компанией, Юэн сильно отстал, почти на два квартала. Мосс курил на ходу, убивая уже третью папиросу и свои легкие. Последний окурок он щелчком отправил в канал, вода в котором, точно ловкий мангуст, забралась почти на набережную, грозя вот-вот подтопить улицу. В этом году наводнение обещало быть самым долгим и сильным за полвека и не собиралось сдавать свои позиции, несмотря на скорую зиму.

Конный патруль жандармерии мы услышали загодя и ушли в неосвещенный проулок, а затем перебрались на противоположную сторону канала по связанным между собой лодкам, из которых местные жители собрали на скорую руку ненадежный мост.

– Ты подумал, как мы будем уходить, Итан?

– Через склады на границе с Ветродуем. Легко пройдем через свалку и окажемся у железки, в пять утра у них смена патрулей.

– Зря ты вытащил Кроуфорда. В последнее время он слишком много чудит.

– В последнее? – изогнул я бровь. – Он странный малый все те годы, что я его знаю.

– С той лишь разницей, что после войны подсел на серый порошок, который превращает его мозги в губку. Удивительно, что ради тебя он сделал усилие и выбрался из своих вечных дурманов.

– Ради меня?

– Это же Кроуфорд. Командир для него подобен богу. Ты как надежный островок в болоте, и он цепляется за тебя из последних сил ослабевшими пальцами. – Мосс убрал руки в карманы, заговорил с деланым равнодушием, словно о событии незначительном и неважном: – Юэн сорвется. Это вопрос очень близкого будущего. И либо он утонет в сизых дымах, либо захлебнется в чужой крови.

Я поднял брови, одновременно следя, как Кроуфорд, появившийся на противоположной стороне канала, перебирается по лодочному мосту.

– О, да. И меня это пугает до чертиков, друг. Остатки нашего отряда редеют на глазах, что заставляет меня задумываться о скоротечности жизни и о том, что я что-то упускаю. Живу не так, как бы мне хотелось. И беда в том, что я не знаю как. Боюсь, пойму это, когда будет слишком поздно, а последний вагон поезда уже скроется за поворотом.

– Обычно тебе не присущи столь сильные приступы меланхолии.

– Поэтому я и предложил ему сидеть дома. – Кроуфорд оказался рядом с нами и слышал мою фразу. – Меланхолия, депрессия, упадничество и еще жалость к самому себе. Лучшие спутники для адских грешников, желающих покончить жизнь самоубийством.

– Право, ты куда дружелюбнее, когда я наливаю тебе джин.

Тут Юэн не стал спорить:

– А уж после трубочки я целую неделю словно агнец. Лежу и никого не трогаю. Но пока это только мечты, и мне приходится цепляться к окружающим по любому пустяку.

– Хорошо хоть ты в состоянии это понять. Этот дом?

Я сверился с адресом:

– Да.

– Кто-нибудь еще есть в квартире?

– Нет информации.

– Консьерж внизу?

– Не знаю, Артур. Никто, с кем я смог поговорить, не обладал такими сведениями.

– Ладно… Будем импровизировать. Кстати, как вы собирались попасть в дом без меня?

– Так, как мне посоветовали опытные люди. – Я указал на соседнее здание и пожарную лестницу. С нее можно было перепрыгнуть на балкон нужной квартиры.

– М-да. Давайте уж войдем по-нормальному, а не как обезьяны.

Кроуфорд достал из кобуры револьвер, стал накручивать на ствол армейский поглотитель звука, напевая что-то себе под нос. Покосился на нас, осекся, понимая, что его унесло куда-то не туда. Артур сокрушенно вздохнул, опустился на колени возле входной двери, щелкнул зажигалкой, изучая замок. Через несколько мгновений погасил огонек и достал отмычки.

– Надо пару минут.

Работал он на ощупь, почти бесшумно, и на его лице было точно такое же спокойствие, словно он приканчивал очередной яблочный кальян, а не лез в чужой дом. Еще один привет из прошлого. До того как Мосс отправился сражаться с искирами, он занимался не слишком порядочными делами. Впрочем, как и многие из нас в молодости.

Уверен, на левом предплечье моего второго капрала все еще набита выцветшая татуировка толстого кота, держащего в лапах связку ключей. Знак людей, промышлявших посещением чужих домов без приглашения хозяев. В нашем батальоне, да что уж там скромничать – во всей бригаде не было никого лучше, кто умел бы так ловко вскрывать замки.

Вот и тут он тоже справился, повернул ручку, впуская нас в подъезд, окутанный синим мраком. Подумав об этом, я понял, что ко мне только что вернулось осознание цвета. «Якорь» полностью выветрился из моей крови, а значит, несколько дней я буду наслаждаться теми же чувствами, что и все остальные нормальные люди.

Пока в голове все опять не перемешается.

– Третий этаж, – сказал я тихо и, когда мы оказались на лестничной площадке, указал Моссу на дверь.

Артур действовал все так же мастерски, замок сдался, и Юэн первым скользнул в приоткрытую створку. Здесь было еще темнее, чем в подъезде, шторы на окнах закрыты, но Кроуфорда это мало смущало. Он коснулся моего плеча, вытянул руку, которую я с трудом различил, указав на помещение справа, чтобы я не спускал с него глаз. Дождался моего кивка и, осторожно ступая, направился по коридору.

Он вернулся меньше чем через минуту, проверил оставшуюся комнату, и в его руке загорелся маленький карманный фонарь.

– Никого, ганнери. Не только нам не сидится дома в такую ночь.

– Ждем или уходим? – спросил Мосс.

– Ждем. Два часа у нас есть, потом уйдем, чтобы успеть до рассвета. Может, еще появится.

Артур запер замок:

– Постарайтесь ничего не трогать и не двигать. Хозяину ни к чему знать, что приходили гости.

После этого он по старой привычке заглянул в каждую из трех комнат и выдал свой вердикт:

– Все несколько старомодно и запущено.

– Нашел чему удивляться, – сказал я. – Обычное жилище холостяка. Если заглянуть в те берлоги, что являются нашими домами, вид будет не лучше.

Кроуфорд кудахтнул, точно кто-то жестокий неожиданно отвесил ничего не подозревающей курице смачного пинка.

– Подежурю первым. – Мосс сел у окна, из которого открывался вид на улицу.

Я расположился на стуле, если честно, серьезно раздосадованный неудачей. Просто чувствовал, как Сайл дышит мне в затылок и вот-вот опередит на повороте в поисках технологии мотории.

Юэн все никак не мог успокоиться. То и дело вскакивал, ходил из комнаты в комнату, бормотал какую-то ерунду себе под нос.

– Угомонись наконец, – попросил я.

– Мне позарез нужен глоток джина, – оправдался он и, словно пес, которому отказали в игре, лег на коврике возле входной двери. Кажется, заснул, во всяком случае, его дыхание стало глубоким и ровным.

За час Мосс отметил шесть патрулей жандармов. Еще раз проехал бронированный мобиль, а по каналу дважды прошла лодка с гвардейцами, освещая прожектором берега.

– Я так и не спросил, как ты собираешься действовать, Итан, – негромко произнес Артур, все так же продолжая наблюдать за улицей. – Забраться в дом – это всего лишь первый шаг. Но что дальше?

– Рассчитывал задать вопросы.

– Но вот с ответами… беда. Даже если он не станет сопротивляться, что довольно сомнительно для человека из тайной полиции, с чего ты решил, что кто-то из подобных людей раскроет тебе душу? Мы все жесткие ребята и большую часть времени лишены сантиментов, особенно к тем, кто нам не дорог, но подумай сам – чем ты сможешь на него надавить? Семьи здесь нет, хотя не думаю, что ты со своими принципами пошел бы на такое.

Он слишком хорошо меня знал, признаю.

– Ты ведь понимаешь, что случится дальше, – спокойно произнес я, глядя в потолок. – Именно поэтому я не собирался брать тебя с собой. Лучше запачкаться двоим, чем троим. Кроуфорд умеет заставлять людей говорить, даже если те не желают этого. Помнишь ведь, как он развязывал языки искирам.

Артур кашлянул негромко:

– Оставил бы ты эти шпионские игры к чертям собачьим, глядишь, и прожил бы подольше. Маховики государств перемалывали и куда более крутых парней, чем ты.

– Я и не спорю с этим. Но иногда надо просто делать то, что должен.

– Должен кому?

– Себе.

– Оставь войну в прошлом, в конце концов.

– Не могу, – искренне сказал я. – Она – все, что у меня есть.

Он печально цокнул языком:

– Мы снова возвращаемся к старому разговору. Жизнь идет, и надо находить новый смысл в своем существовании, а не застревать в прошлом.

– Хотел бы я сказать, что ты не прав.

Кроуфорд за время нашей беседы успел вновь прийти в движение, пронесся по квартире и вернулся озадаченным:

– Слова Артура о том, что здесь все запущено, не давали мне покоя. Я тут пошуршал… В верхнем ящике стола он хранит револьвер, под кроватью закреплен дробовик, и это я еще не проверял кладовку.

Эти открытия никого из нас не поразили.

– Человек просто заботится о своей безопасности. Разумная предосторожность в наши суровые времена.

– Ага, – несколько задумчиво протянул Юэн. – В буфете нет никакой еды. Вообще. Выпивки. Воду в питьевом баке не меняли уже пару недель. О таких вещах, как мыло или зубной порошок, просто нет смысла говорить.

– Ну прямо как у тебя в доме, друг, – улыбнулся Мосс. – Правда, в твоей лачуге еще и крыша протекает.

– На постели никто не спал вечность. Она отсырела, и одеяло все в пыли. Пыль на тарелках и стаканах, в кресле, вентиль крана в ванной скоро проржавеет намертво, а зола в печке старше моей прабабки. Никаких книг, бумаг, даже чернил. Скажи мне, Итан, как ты нашел это место?

– Старые связи в Садах Маджоре и некоторое количество цинтур.

– Тебе сдали явочную квартиру, друг. Быть может, она принадлежит тайной полиции, а может, предназначена для каких-то иных встреч. Но мы сильно рискуем, находясь здесь. Куда сильнее, чем ты даже думаешь.

У Кроуфорда, с его опытом, послужным списком и тем, чем он занимался до войны, нюх на подобные вещи.

Принимал я решение меньше секунды:

– Уходим. Прямо сейчас.

– Погоди. – Мосс поднял руку, останавливая меня от шага в коридор. – К крыльцу идет человек. Наш клиент?

Я выглянул в окно:

– Непохоже.

– В доме пятнадцать квартир. Он может направляться в любую из них.

– Конечно, – сказал я, когда мужчина скрылся в подъезде. – Но что-то мне подсказывает, что в комендантский час по улицам шастает лишь тот, кому нужно именно сюда. Кроуфорд, постарайся не прихлопнуть его в первый же момент.

– Если только он не начнет палить. – Мой капрал занял позицию в коридоре, частично спрятавшись за выступом шкафа, и не забыл натянуть себе на лицо шапку, превратив ее в маску с двумя прорезями для глаз.

Я сделал то же самое, встав рядом с дверью и сняв пистолет с предохранителя.

Он не скрывал своего приближения, я слышал усиливающиеся шаги на лестнице, а затем раздался стук. По тому, как человек стучит в дверь, можно многое о нем сказать. Смел ли он, не уверен в себе или же вежлив.

Этот стук отличался вежливостью, но в то же время говорил, что пришедший в курсе – в квартире кто-то есть. Надо сказать, не очень обнадеживающее открытие.

Я быстро глянул на Мосса, но тот покачал головой, показывая этим, что не видит из окна других людей.

– Мистер Хеллмонк, сэр. Это Маклиди. Вы должны меня помнить.

Разумеется. Тяжело забыть личного помощника (или проще сказать громилу) Уилбура Уитфорда. Он, как и я, принял участие в незабываемом веселье в «Сладком мире», откуда плакальщик едва не вынес меня вместе с Мюр вперед ногами. С тех пор я ничего не слышал ни о слуге, ни о его хозяине.

И на тебе.

– Надо поговорить, сэр, – вкрадчиво произнес голос за дверью. – Чтобы не случилось недопонимания в возникшей ситуации.

Я все еще колебался, как следует поступить правильно, но не Кроуфорд. Он не нашел ничего лучше, чем вякнуть:

– Никого нет дома, Бафф. Проваливай.

Очень захотелось заорать: «Ты охренел?!», но я лишь скрипнул зубами от досады. Какой смысл спрашивать, если я и так знаю ответ на свой вопрос.

– Все строишь из себя клоуна, Юэн? Так вы пустите меня или будем, как дебилы, общаться через дверь?

– Смотрю, вы знакомы.

– Бафф был сержантом в четвертом отряде. А я в первом. Служили в одном эскадроне[125] под Рампонгтохом.

Это многое объясняло. Ну… хотя бы то, что господин Уитфорд знает, каких людей надо нанимать себе на службу. И что Маклиди опаснее, чем я предполагал.

Я знаком показал Моссу, чтобы он отпер замок, все еще думая, как нас смогли найти? Выходит, опять следили, а я этого не заметил? Называется, почувствуй себя идиотом второй раз за месяц.

– Только давай без глупостей, Бафф, – предупредил его Юэн. – Все мы люди нервные, а случись непонимание, извиняться будет уже не перед кем.

Тот даже не счел нужным подтверждать очевидные вещи. Вошел, держа руки на виду и стараясь двигаться плавно и аккуратно, словно шагал по тонкому льду.

Кроуфорд, подняв пистолет на уровне груди, спросил негромко:

– Оружие?

– Да. Правый карман.

Юэн кивнул мне, я забрал у гостя коротконосый револьвер и на всякий случай обыскал его.

– Осторожность не помешает, – возможно, мой капрал счел, что его слова звучат как извинение, но тон его говорил, что ему плевать, если Маклиди внезапно все же обиделся. – В столовую. Садись на стул.

Мы с Кроуфордом сняли маски, в них не было нужды, а вот Мосс не стал. Пришедший его не знал, и Артур не спешил раскрывать свою личность.

– Мундир жандарма, – отметил я.

– Что поделать, сэр. Виновен, – с усмешкой произнес Маклиди, осторожно присаживаясь и кладя руки на колени.

– Как ты нас нашел? – Я сел напротив, Юэн остался стоять в коридоре и пистолет убирать не спешил.

– Довольно просто, мистер Хеллмонк. У нас наблюдательный пункт в доме напротив, и конечно же от нашего внимания не укрылось, что кто-то заглянул в квартиру, где мой наниматель иногда обсуждает дела с господином Рэком. К которому, как я понимаю, вы пришли без приглашения.

Значит, у Уитфорда какие-то дела с Рэком. Нет, конечно, ничего странного, что аристократ и чиновник из Министерства вод общается с кем-то из тайной полиции, но отчего такое происходит столь секретно? И как это связано с тем, что Уитфорд одновременно ведет какую-то игру с Вилли, человеком, который спит и видит, как устроить в Риерте революцию и сместить дукса?

– Вы следите за Рэком?

– Скорее время от времени обеспечиваем безопасность квартиры, которую иногда используют в качестве… – Он задумался, подбирая слово. – Места для переговоров. Я узнал Кроуфорда и вас, так что мы не стали предпринимать никаких действий. Я просто позвонил своему нанимателю.

Я отметил, что он достаточно умен, чтобы не называть имя Уитфорда публично, особенно когда рядом Мосс – человек для Маклиди незнакомый.

– Он был бы очень благодарен вам, если бы вы оказали любезность и покинули квартиру. А также забыли о Ричарде Рэке и не причиняли ему вреда. Этот человек полезен, и мой наниматель был бы очень опечален, если бы с ним произошла какая-нибудь досадная случайность.

– «Досадная случайность»? – переспросил Кроуфорд.

– Так и есть. Там, где появляются такие, как мы с тобой, иногда происходят досадные случайности.

– Хорошо, – вздохнул я. – С вежливостью покончим и перейдем к угрозам.

– Угрозам, мистер Хеллмонк? – не понял меня Маклиди. – А… Вы о том, что будет, если начнете упрямиться? Поверьте – ровным счетом ничего. Во всяком случае, ни я, ни мой напарник не получали от нашего нанимателя никаких распоряжений на этот счет. Просто ваше возможное упорство усложнит моему нанимателю жизнь и дальнейшие проекты.

– О. Я бы этого не хотел. – Даже я не знаю, сколько в моих словах было искренности. – Но есть вопрос, который я желаю задать господину Рэку. И по этой причине мы оказываемся в патовой ситуации, так как, даже уйдя отсюда, я не перестану искать встречи. При всем моем уважении к вашему нанимателю.

Этот ответ ему не понравился, было видно по глазам, но Маклиди продолжал говорить все с таким же дружелюбием:

– Узнайте интересующие вещи еще у кого-нибудь, сэр. В Риерте полно людей, в том числе и тех, кто работает в тайной полиции.

– Увы.

Маклиди на несколько мгновений нахмурился, изучил меня внимательно, понял, что полудурки, лазающие на шоколадную фабрику и не отступающие перед контаги, разумных доводов не понимают, и сменил тактику:

– Если вы получите ответ, обещайте забыть о существовании господина Рэка.

Это честная сделка. Ну кроме того, что я был не уверен в том, что мне не наврут, а Маклиди не был уверен, что я не нарушу свое слово. Так сказать, обоюдные риски, когда джентльмены полагаются лишь на слово друг друга.

– Охотно. Но возможно ли это?

– Юэн? Могу я встать, не опасаясь получить свинцовый гостинец в затылок? – не оборачиваясь, поинтересовался Маклиди.

– Чувствуй себя как дома.

Его никто не остановил, когда он снял слуховую воронку и крутанул ручку телефона.

– Тремонт семь один ноль шесть[126], – сухо попросил он телефонистку, и после долгой паузы: – Сэр? У него есть вопрос к нему… Сейчас, сэр.

Ночной гость пригласил меня к телефону.

– Говорите. – Голос Уилбура Уитфорда на том конце провода был отнюдь не добрым.

– В ночь взрыва в Гнезде Рэк забрал из него человека. Я хотел бы знать, куда его увели.

– Где мой помощник?

Я передал слуховую воронку обратно Маклиди.

– Понимаю, сэр… Хорошо… Как скажете, сэр. Он прервал соединение и сказал мне:

– Сейчас я выведу вас всех из Земли Славных, а утром вы узнаете то, что хотите.

Утро было так же приветливо, как утопленник, которого обнаружили в канале после долгой ночи. Серое, тягучее и такое холодное, что вот-вот должен был пойти снег. Я устал и не выспался, но новый день, пришедший на смену тоскливой ночи, обещал быть долгим.

Я отпустил Артура и Юэна при первой возможности, сразу после того, как Маклиди провел нас через зону действия комендантского часа, нарядив в форму жандармов и выдав настоящие шейные жетоны[127]. Кроуфорд остался недоволен результатом вылазки, заявив, что чертова дипломатия никогда не приводила ни к чему хорошему, хотя и дал уговорить себя уйти. На его лице читались явные сомнения в моих умственных способностях, раз я отправляюсь на переговоры без поддержки, но у него не было сил сопротивляться своим соблазнам. Мечты о сером порошке занимали все его мысли, а желание принять наркотик куда навязчивее, чем стремление сопровождать меня на встречу с Уитфордом.

Впрочем, вряд ли он смог бы мне помочь, если запахнет жареным. Аристократ на то и аристократ, что способен окружить себя любым количеством охраны. И, отправляясь в пасть льву, оставалось надеяться, что он достаточно сыт, чтобы не обращать внимания на то, что ты перебегаешь ему дорогу.

Если вы ощущаете в моих словах некий фатализм и безумие, то… первого нет и в помине, а второе присутствует в должной мере.

Уже знакомый мне огромный катер с щучьим носом и рубкой-надстройкой вошел в канал Меча из пролива Дукса, замедлил ход, но не остановился, проплывая мимо пристани. Я, а следом за мной и Маклиди запрыгнули на борт, двигатель прибавил оборотов, и берег стал удаляться.

Уилбур Уитфорд встретил меня в гостевой каюте. Лицо у него было землистое, осунувшееся, с кругами под глазами. Похоже, не я один веду активный образ жизни, сутками не прерываясь на сон.

– Мистер Хеллмонк, – он не встал из-за стола, не протянул руку, но самолично налил из кофейника чашку темного кофе мне, чем немало удивил. Обычно люди его круга не опускаются до хлопот ради таких, как я. – Вы до черта назойливы и портите мне планы. Что самое досадное – неожиданно.

– Благодарю, – сказал я, забирая напиток и никак не комментируя сказанное.

Оправдываться перед ним? Вот уж увольте. Я вообще до последнего часа не знал, что он заинтересован в Рэке.

– Вы, что называется, мелкая и досадная неприятность. И такие проблемы я привык решать быстро и не заостряя на них личное внимание. Для этого есть тот же Маклиди.

Вполне себе прозрачный намек.

– И все же мы здесь и говорим друг с другом.

– На это есть три вполне весомые причины. Мисс Бэрд ясно дала понять, что вы ее близкий друг и она будет опечалена, если вы внезапно пропадете на дне какого-нибудь канала. А я, что поделать, ненавижу огорчать женщин и нарушать слово.

Я очень вежливо хмыкнул, думая о том, когда это они успели поговорить обо мне.

– Ну а другие причины?

– Они более прозаичны. Вы человек, который в будущем может оказаться полезен. Хотя бы потому, что редко кто способен противостоять плакальщику. А я не тот, кто собственными руками уничтожает полезные инструменты.

– Инструменты… интересно.

– Уж простите. Привык называть вещи своими именами. И использовать людей ради собственной выгоды, – он сказал это без сожаления, просто ставя перед фактом. – К тому же избавиться от человека, работающего на Королевскую службу, – невероятная головная боль. Ваши не любят, когда без веской причины задевают людей на службе Ее Величества.

Вот тут он меня чертовски удивил. Пришлось сохранить каменное лицо и допить кофе. Если я из Королевства, так сразу шпион?

– Вы не отрицаете.

– Я и не подтверждаю. Любые слова сейчас не пойдут на пользу моим делам.

Он на мгновение прикрыл глаза.

– Разумно. Но вы, мистер Хеллмонк, человек-никто. Разумеется, после нашей встречи я начал наводить справки. И… как вы понимаете, никакой Хеллмонк не въезжал в Риерту. Эта история с мистером Рэком довольно многое прояснила. Мне пришлось с ним побеседовать, и я описал, как вы выглядите. – Он позволил себе улыбку. – Хеллмонка он не припомнил, а вот Итана Шелби, который, как считалось, погиб при взрыве Гнезда, узнал.

Этого развития событий следовало ожидать.

– Интересные вещи он о вас рассказал, мистер Шелби. – Теперь он называл меня настоящим именем.

Мне оставалось ждать, куда приведет наша беседа. И если эта дорога мне не понравится, стоило подумать, как в Риерте отнесутся к внезапному взрыву катера аристократа.

– Теперь я понимаю ваши слова об инструменте и выгоде.

Он поднял кофейник, предлагая мне еще кофе, но у меня что-то пропало желание.

– Мистер Шелби, думаете, вы единственный человек с ингениумом, которого я знаю? – с легкой укоризной спросил Уитфорд.

– Ингениум в Риерте незаконен.

– И вас арестовали по досадной случайности, – устало продолжил мой собеседник. – Потому что ваша организация допустила утечку, которую перехватила тайная полиция моего государства.

Я уже вообще ничего не понимал. При чем тут я и Королевская служба?! Они реально считают меня сотрудником разведки?

– Не знаю ваших целей, мистер Шелби. Шпионские игры не моя ответственность. Но, как я уже говорил, вы можете быть полезны. Уже полезны, раз помогли мисс Бэрд и спасли ее от плакальщика. Господин Рэк не будет предпринимать на ваш счет никаких действий.

– Потому что он служит не государству, а вам?

– Вы все ловите на лету. Он выполняет мои приказы и крайне важен для меня, иянежелаю, чтобы вы искали с ним встречи.

Я пожал плечами:

– Мы уже договорились об этом, если я получу ответ. Нет нужды повторяться.

Он испытующе посмотрел на меня, не увидел лжи и ответил:

– Господин Рэк забрал человека, которым вы интересуетесь, и передал его людям Брайса по личному запросу ученого. Вопросов, как вы понимаете, не задавал. Брайс во многих делах обладает влиянием дукса, и, если он говорит, другие исполняют. Это все, что я могу вам сообщить.

В каюту вошел невозмутимый Маклиди, встал в дверях. Аудиенция была окончена.

– Откройте секрет, мистер Шелби. Вы это делаете ради мисс Бэрд? – спросил меня Уитфорд.

– Нет. Я преследую свои интересы, никак не связанные с нашей общей знакомой.

Не знаю, смог ли я его убедить, но он потерял ко мне интерес, и пора было убираться отсюда.

Что я сделал с превеликим удовольствием.

Глава вторая. ПРИГЛАШЕНИЕ.

В мире существуют тысячи приятных вещей.

Кофе по утрам. Виски в долгую дождливую ночь. Свежая газета (желательно с хорошими новостями). Раскрытое дело. Гонорар от щедрого клиента. Солнечный свет на лице. Запах свежескошенной травы и морского ветра. Чистка пистолета, в конце концов. Перечислять можно до бесконечности. У каждого из нас с вами свои предпочтения.

Еще приятно просыпаться, зная, что не надо никуда торопиться и что в постели с тобой кто-то вполне подходящий моменту.

Ее рука лежала на мне, я слышал спокойное, ровное дыхание и чуть повернул голову. Она, словно чувствуя мой взгляд, пошевелилась, обнажая плечо, на котором были буквы, сделанные голубой, уже немного побледневшей краской.

QARANC[128].

Забавно.

Я так ей и сказал, удивленный тем, что она принимала участие в войне в качестве медсестры.

– О, – протянула она, отвечая на это странной улыбкой. – Разве не мечта каждого солдата оказаться рядом с сестрицей из QARANC, VAD или RAMC?[129].

– Возможно, – не стал я отрицать. – Но только когда искиры делали перерыв и появлялись еще хоть какие-то мысли, кроме как выжить и их прикончить.

– Вот видишь. Некоторым мечтам суждено сбываться, пускай и спустя тринадцать лет после войны.

Она порой цинична, иронична и насмешлива. И над другими, и над собой. Как и все, кто принял участие в Великой войне, Рин вспоминала то время с неохотой, болью и… тоской. Поэтому я так и не спросил у нее, как получилось, что она поменяла синее платье и белый передник[130] на «Лонгерфильд»[131]. Да, впрочем, это и не важно теперь. Когда нам удавалось пересечься, то появлялись более интересные темы для беседы.

Дверь комнаты внезапно распахнулась, я даже удивиться не успел.

– Привет! – сказала мне Мюр, которую я ожидал увидеть здесь в самую последнюю очередь. Ее взгляд с интересом скользнул по нам. – Рин, могу я его одолжить?

– Он весь твой, – сонно ответила Рианна, не поднимая головы с подушки, и в ее голосе послышалась тень улыбки. – Ну… почти весь.

Не знаю, кого из них двоих это позабавило больше. Но точно не меня.

– За что я заслужил такое? – спросил я у Провидения, выбираясь из-под одеяла.

– Ты недоволен тем, что я не постучала? – Девчонка сочла веселым позлить меня с утра пораньше.

– Какие условности могут быть между друзьями? Просто у меня плохое предчувствие, будто ты собираешься втянуть меня в неприятности.

– Ты в Риерте, и здесь всегда неприятности, ты ведь сам решил остаться, а не уплыть вместе с контрабандистами.

– В твоем напоминании нет нужды. Кыш. Она фыркнула, но дверь закрыла.

– Тебе скоро уходить? – спросил я у Рианны. – В смысле, хочу проводить тебя до причала.

– Приятная забота, – промурчала она. – Но я справлюсь. Местные акулы – настоящие джентльмены и не обижают приличных девушек. Кто их так выдрессировал?

– В Верхнем вообще живут приличные люди. – Я зашнуровывал ботинки, цепляя шнурки за железные крючки. – Когда увидимся?

– Через пару недель, надеюсь. – Она всегда ничего не обещала и появлялась внезапно, как и исчезала. – После праздников.

Наши отношения не заходили дальше ночей. Нас это вполне устраивало. И я не стал ей говорить, что не знаю, сколько еще пробуду в городе. Ни к чему ей мои заботы.

В коридорах «Кувшинки» уже было пусто. Рабочая ночь закончилась, и основной зал приводили в порядок несколько крепких уборщиков.

Надутый Пшеница восседал за дальним столом, перед ним стоял полный стакан молока. Мюр торчала у стойки, опершись на нее обеими руками, и что-то обсуждала с Сибиллой. Увидев, что я иду к ним, они прекратили разговор, и партнер Мосса поставила передо мной кофейник.

– Займи себя делом. Мы скоро договорим.

Я, возможно, такой же мрачный, как и Пшеница, даже спорить не стал. Присоединился к нему, гадая, что вообще эти две женщины, не знакомые друг с другом до сегодняшнего дня, могут обсуждать?

– Ты-то здесь какими судьбами? – спросил я у парня.

– Подвез ее. Ну и… вот. – Более подробного объяснения он предложить не захотел, хлебнул молока и с трудом не покривился. – Вообще мне надо бы домой, но твоя Сибилла меня чуть ли не за шкирку цапнула, обещав накормить.

С кухни пришла Чой, в шелковом халате на голое тело, принесла две тарелки омлета с сосисками, поставила перед нами, мило улыбнулась Пшенице, так что у того вытянулось лицо и на щеках появился румянец.

– Ну, может, и неплохо, что я сюда заглянул, – пробормотал он, берясь за вилку, когда мандаринка ушла.

Я усмехнулся, занявшись едой и периодически поглядывая на Мюр и Сибиллу. Скажем так: зная характер этих двоих, мне стоило опасаться сговора и возможных неприятностей сразу с обоих флангов.

Сметя с тарелки завтрак со скоростью летящего снаряда и допив молоко, уже не морщась, Пшеница вскочил и пожал мне руку.

– Свобода! Пора на работу.

– О. Так ты сознательный гражданин? И кем трудишься на благо Риерты?

Парень отчего-то смутился, но ответил:

– Почтальоном. На севере Метели. Ладно, увидимся. Пока!

Он мышкой прошмыгнул мимо Сибиллы к выходу.

Через несколько минут ко мне подошла Мюр, плюхнулась на рядом стоящий диван.

– Привет, Итан. Милое местечко вы с Рин выбрали. Я думала, ты снимаешь квартиру.

– Здравствуй. Не успели добраться туда из-за начала комендантского часа. А «Кувшинка» всегда гостеприимна к старым друзьям. Я почти месяц тебя не видел, как твоя нога?

Она пожала плечами чуть более небрежно, чем следовало:

– Не так плохо, как я думала. Мне больше неприятностей доставила реакция Вилли, когда он узнал, что я сделала.

– Но ты хромаешь.

Девушка серьезно кивнула:

– Конечно. Нож плакальщика умеет доставить хлопот, но я уже почти здорова. В конце концов, я люблю врача, и он заботится о моем здоровье. По сравнению с этим, – она провела пальцем по шраму у себя на лице, – нога – не самое страшное в жизни, и царапина стоит результата, которого мы добились.

– В смысле того, что мы узнали о контаги? Или ты о смерти ручного чудовища дукса?

– Обо всем.

– Ты читала вчерашнюю газету? Готовится закон об отмене обязательного многочасового труда, промышленников лишат возможности охотиться на профсоюзы и запрещать их на своих фабриках, будут повышены пособия тем, кто работает на тяжелом производстве, и обучение для одного из детей в семье станет в школах бесплатным. Простым людям в Риерте станет жить легче.

– Станет ли? Мотория травит нас и превращает в чудовищ. И никуда не делся закон «Город без контаги». А это значит, что правительство все так же может без суда и следствия хватать любого гражданина и отправлять его в Старую Академию. Любого.

– То есть ты не остановишься в своем бесполезном деле.

Ее усмешка вышла отнюдь не злой.

– Отрадно, когда друзья считают, что ты тратишь свою жизнь на ничто.

– Друзья нужны для того, чтобы предостерегать от ошибок, – не смутился я. – Знаешь, к чему приводит подобная игра, если из нее вовремя не выйти?

– К смерти.

– Правильно, Мюр. Рано или поздно результат всегда одинаковый – государство в выигрыше, а те, кто борются с ним, в могиле. Было бы очень печально узнать, что ты погибла в какой-нибудь глупой перестрелке, так ничего и не изменив.

– Ты беспокоишься о моем будущем?

– На свой манер. Как друг.

Еще одна легкая и немного грустная улыбка была мне ответом.

– Каждый выбирает свою цель в жизни, Итан. Я хочу остановить дукса. Ты – искиров. Могу тебя уверить, что не стремлюсь лезть в неприятности в сложившихся обстоятельствах. Сейчас говорят о всеобщей стачке, у Риерты есть шанс для революции, если недовольство рабочих попытаются подавить. Надо лишь, чтобы возмущение народа достигло предела.

Я фыркнул, поражаясь, что она не понимает.

– Возмущение народа такая же капризная вещь, как удача в игорном заведении. На мгновение вспыхивает и тут же гаснет. На возмущении легко можно устроить стачку или скоротечный бунт в Стальной Хватке и Верхнем, но не революцию.

– Да. Я знаю, что для революции нужны деньги, – согласилась девушка, подпирая кулаком щеку. – Много-много чудесных банкнот, которые непонятно откуда взять.

– Прошли те золотые времена, когда на монеты можно было нанять полк кондотьеров, который шпагами и алебардами сместит правителя с трона. Да и вспомни, когда в последнее время народ смог захватить власть?

– Революция в Республике?

– Тысяча семьсот шестьдесят восьмой год. Больше ста пятидесяти лет назад. И на борьбу их поднял четырехлетний голод, а также череда войн с соседями. Тогда от бед все уже порядком устали. Но чем это обернулось спустя десять лет анархии? Народ успокоился, поняв, что увяз в гражданской войне и коалициях бывших революционеров, которые теперь рвали глотки друг другу. Пришли военные из Ордена Марка, перебили это недоправительство, на трон посадили нового короля из числа республиканских дворян, пускай и называют его теперь первым министром.

– И к чему ты?

– К тому, что с тех пор мир изменился, как и революции. Риерта тому примером.

– Вот как? – не поверила она.

– Возьмем, к слову, убийство прежнего дукса. Все случилось в среде генералов, министров и аристократов, без привлечения горожан. И такое происходило не только в Риерте. Но и в Йевене. Когда князь решил потратить весь бюджет страны на постройку никому не нужных сказочных замков, бароны объявили его сумасшедшим и тихонько придушили в спальне, найдя более равнодушного к архитектуре преемника. А Сплав? Лидеров парламента обвинили в государственной измене и намерении передать восточные рубежи под управление рузцев. Паны успели сбежать в Королевство, организовали правительство в изгнании, но в Сплаве восемь лет уже другая власть, и местные ее легко приняли. О том, что произошло там, – я поднял палец вверх, указывая правильное направление на небожителей, – граждане узнают через неделю или две из утренних газет. Никто в нынешние времена в момент переворота не делает ставку на народ.

Мюр сверкнула глазами, собираясь возражать, но решила послушать дальше, когда я вскинул руку, прося не перебивать.

– Обычных людей, таких как я, в мире больше, чем аристократов и богачей. Мы пашем на заводах, живем простой и незаметной жизнью, платим налоги, сражаемся и умираем в войнах за свою страну, растим детей и стараемся жить. Мы – сила, которая почти всегда спит. И умные люди ее предпочитают не будить без нужды, потому что, проснувшись, мы хотим хорошей жизни, такой же, как у тех, кто получил ее по праву рождения. У нас появляются требования, и, почувствовав свою власть, свою способность смещать то, что казалось незыблемым, самим управлять страной, потому что мы ничуть не хуже богатеев и аристократов, мы становимся опасными. И хрен заставишь нас вновь уснуть.

Тут она согласилась:

– Да. Народ как паровой кузнечный молот на фабрике. Долго разогревается, сильно бьет и никогда не останавливается мгновенно.

– Вот-вот. И когда во время революций такая сила входит в раж, то ее нельзя взять и убрать подальше с глаз. Она сносит на своем пути даже тех, кто заставил ее пробудиться. После остаются лишь развалины да пепелище, поэтому сильные мира сего предпочитают устраивать перевороты без привлечения черни. Ею сложно управлять. Так что просто наберись терпения, дождись, когда аристократов достанет дукс и они справятся собственными силами, как это делают теперь во всех других цивилизованных странах.

– Знаешь, – сказала Мюр серьезно, – не хочу сегодня говорить обо всем этом. Я вообще пришла к тебе по другой причине. Завтра Праздник Звезд. Как ты относишься к карнавалу?

Я постарался скорчить самую мрачную, скептичную и пессимистичную рожу из своей обширной коллекции «Первый брюзга и главный мизантроп года». Зеркала в прямой видимости не было, но, судя по ее реакции, мне удалось высказать все без слов.

Праздник Звезд – ежегодное торжество в Риерте, посвященное основанию города и первой династии дуксов. Ночь, фейерверки, украшенные огнями лодки на всех каналах, карнавальное шествие, хурма, улитки и шампанское. Народ празднует и на Холме, и в Трущобах. Здесь просто обожают традиции. Но я тот еще бука, так что, когда после войны оказался в Риерте, каким-то образом умудрился пропустить веселье. Если честно, на этот год у меня были примерно такие же планы.

– Понятно, – огорчилась девушка. – Итан Шелби и веселье вещи несовместимые?

– Ну зачем ты так сразу? – рассмеялся я. – Обожаю веселье, но не очень понимаю ваши традиции. Нацепить на рожу маску и прыгать целую ночь, вливая в себя алкоголь, а утром проснуться незнамо где и с кем, это не то, чем я привык заниматься в свободное время. Не думал, что ты любишь такое.

– Мне нужен спутник на праздничную ночь. – Она серьезно посмотрела на меня, не желая отшучиваться.

– Хм… – Я немного удивился и осторожно уточнил: – А как же Айан?

– Я предпочла бы твою компанию.

Тон ее был очень ровным и подчеркнуто нейтральным. Мы секунд тридцать «развлекались» тем, что играли в гляделки, и она предложила:

– Проводи меня до пристани. Поговорим по пути.

На улице шел снег. Крупные хлопья падали на желтые листья и в лужи, исчезая там без следа. Мюр подняла воротник пальто, сунула руки в карманы и, слегка прихрамывая, зашагала рядом со мной. Мы пересекли холодный пустырь, направились вдоль подтопленного берега, где навалили мешки с песком, пытаясь остановить разбушевавшиеся волны. В сером небе кричали редкие чайки, сражающиеся с порывами сильного ветра, и было довольно тоскливо.

– Я заглянула к Кроуфорду вчера. Он витает в грезах и плачет о том, что его донимают молотки.

– Надо зайти к нему, – буркнул я. – Хибара, скорее всего, вымерзла, а ему в таком состоянии плевать на окружающее.

– Поэтому я оставила с ним Айана. Он за ним присмотрит.

– Эм… – протянул я, крайне не обрадованный этой новостью. – Не очень разумное решение. Юэн наркоман и когда оказывается во власти кошмарных грез, то порой не понимает, где вымысел, а где реальность.

– Да знаю я все про него. Поэтому спрятала нож и револьвер. К тому же Айан с ним не в первый раз. Кроуфорд, конечно, со странностями, но своим вреда не причиняет, даже выкурив все запасы серого порошка.

– Помнишь, каким он был на острове Хенстриджа?

Она призадумалась.

– Хочешь сказать, полковой капеллан может стать слишком опасным? Несмотря на то что мой врач сильнее, крепче и моложе его?

Я остановился, посмотрел на нее с печалью:

– Вилли кретин, раз сказал тебе такое. Когда Юэн попал в наш отряд, веры в нем было столько же, сколько в искирах желания прекратить войну. То есть ни капли. Он самый опасный и опытный солдат из всех, кого я встречал. По обе линии фронта. SWS[132]. Лодочный отряд Специальной Водной Службы Ее Величества.

Она несколько мгновений смотрела на меня, пытаясь переварить эту информацию.

– Да… Ты хочешь сказать, что он…

– Подготовленный убийца, которому не нужны нож и револьвер, чтобы прикончить голыми руками крупную гориллу, работающую в доках. Не говоря уже об Айане или мне. Его эскадрон перебила артиллерия искиров на границе Компьерского леса, и он месяц выживал в одиночку, устроив в чаще ад для косоглазых. Пока не нашел нас.

– Знаешь, тогда я, пожалуй, позову Белфоера, и мы перевезем Юэна в дом на болотах. Надо же. Не думала, что он герой войны.

Я улыбнулся криво:

– Все, кто ее прошел, герои… в той или иной степени. Ну и убийцы тоже. Парадокс новых времен, когда всякие границы стерты, а понятия перемешались между собой. Итак. Ты была у Кроуфорда… – Я постарался вернуть ее к началу разговора.

– Да. Он плачет и жалуется на молотки. А еще говорит о разном. В том числе и о том, что ты встречался с Уитфордом.

Я буркнул:

– В Риерте просто не бывает тайн. Особенно если их знает наркоман. Именно поэтому ты пришла ко мне?

– Не хочешь мне рассказать, что происходит? Раз уж Уитфорд не желает распространяться о ваших совместных делах.

– Ты уже и с ним успела побеседовать?

Она развела руками:

– Из бреда Юэна я поняла, что ты помешал его планам. Уитфорд опасный человек, и я должна была убедиться, что он помнит мою просьбу насчет тебя.

– Твое беспокойство приятно. И да. Он помнит. Видишь же, со мной ничего не случилось, и твой богатый знакомый не оторвал мне ни рук, ни ног. Очень любезно со стороны первого заместителя министра вод.

– Не сомневалась, что со временем ты узнаешь о нем все, что можно. Он не стал делиться со мной подробностями, но предупредил насчет тебя.

Я вздохнул:

– Чертов ублюдок решил тебе рассказать мою страшную тайну про ингениум? Он, кстати, в курсе о тебе?

– Про меня он не знает, и я этому очень рада. Кроме ингениума он назвал и другую твою тайну, что ты работаешь на Королевскую службу и твои цели могут быть совсем иными, чем я рассчитываю.

Старина Уитфорд умеет изящно забивать клинья в нужные места. В этом ему не откажешь.

– Просто скажи правду, – попросила она.

– И ты поверишь?

– Тебе – поверю, – твердо ответила Мюр.

– Не имею никакого отношения к шпионам Королевства.

– Хорошо. Впрочем, меня бы не смутило, если бы служил Ее Величеству. Уитфорд ничего не рассказал, так что мне пришлось вернуться к Кроуфорду и просто слушать.

Я сделал себе мысленную зарубку – никогда не посвящать в важные дела людей, сидящих на сером порошке. Раньше не замечал, что Юэн под кайфом настолько словоохотливый.

Впереди показалась пристань – серая, грубо сколоченная конструкция, сваи которой почти исчезли под поднявшейся водой.

– Что он еще разболтал?

– Ты ищешь Кражовски, и наш общий богатый знакомый пообещал тебе ответы.

– Я удивлен, что вы их не узнали. При таком-то своем человеке в Министерстве вод.

– Все очень просто. У нас с ним разные цели, и они лишь изредка пересекаются. Но есть дела, в которые мы не будем его посвящать, как и просить об услугах.

– Потому, что, сунув руку в пасть крокодилу, можно потерять и голову?

– Всегда знала, что ты очень наблюдательный. Иногда быть обязанным некоторым людям – серьезная ответственность. К тому же у него не было причин нам помогать.

Я прищурился:

– Даже если бы попросила мисс Бэрд?

– Но я бы не попросила. – Ей было неприятно говорить о нашем общем «друге». – Не после того, как узнала, что Кражовски обокрал Хенстриджа. Ради него я не стала бы залезать в долги к Уитфорду. И, как видишь, оказалась права. Ты так очаровал нашего аристократа, что все узнал и без моих умоляющих глаз. И теперь я жду, что поделишься информацией со мной.

Если честно, в моих планах не было посвящать ее в свои дела. Но, зная Мюр, я примерно понимал, чего от нее ждать, если я отправлю ее прочь. У нее останется лишь один вариант – те самые «умоляющие глаза» и Уилбур Уитфорд. Тот, чтобы заработать себе очки, уступит, он ведь не дурак ломаться из-за такой ерунды. Я же не горел желанием, чтобы девушка была чем-то обязана «крокодилу». Да и вообще находилась с ним рядом.

И дело не в ревности, как может кто-то подумать. Отнюдь.

Просто я знаю людей, подобных ему, встречал таких и на фронте, и в Хервингемме, так что могу предугадать последствия близкого общения с данным типом. Такие уничтожают всех, кто подходит к ним слишком близко, потому что их интересуют лишь собственные выгоды. А тьма, что они источают, пожирает любого.

– По словам Уитфорда, Кражовски забрал Брайс.

– Ого! – Она посмотрела на меня одним глазом, сказав с задумчивостью: – Если, конечно, это правда.

– Мне приходится опираться на свое чутье. А оно говорит, что такой расклад возможен, ведь Брайс легко мог быть в курсе того, чем занимался Хенстридж. И даже больше – Брайс все это знает, потому что Кражовски сотрудничает с ним.

– Смелая версия.

– В смысле нереальная? А ты подумай. Нам часто кажется – не может быть, этот человек не такой, – но люди нередко способны на гнусные поступки. В том числе и работать на врагов своих друзей, если цена подходящая. Так что я не стал бы исключать предательства. Хотя есть и еще одна версия…

– Говори уже. – Она нахмурилась, догадавшись, что я не стремлюсь озвучивать неприятные для нее вещи.

– Либо кто-то донес Брайсу на Кражовски.

– Кто? – Ее голос сел на пару тонов, потому что Мюр была неглупой девочкой и легко складывала два и два.

– Кто-то из тех, кто знал о том, что Кражовски украл у Хенстриджа. А он, насколько я помню, сообщил об этом лишь двум людям: Вилли и его помощнику из Йевена. Как его там? Вильгельм, кажется. Мы встречались в вашем логове.

Девушка гневно тряхнула головой:

– Они не могли! Я уверена.

– Хорошо, – покладисто согласился я. – Не они. Но, возможно, кто-то из ваших. Кто еще знает?

– Я выясню это. Насчет Брайса…

– Да?

– Я хочу попасть к нему в дом.

– Надо полагать, чтобы отправить его в ад?

Она нахмурилась:

– Ты считаешь меня каким-то чудовищем. Хенстридж рассказывал, что у себя в доме Брайс хранит бумаги, касающиеся плакальщиков. Все исследования, описания, их возможности и способности, тесты. Хенстридж мечтал о том, чтобы увидеть эти записи.

– Хенстридж мертв, – напомнил я. – Атынеученый. К чему они тебе?

– Мы столкнулись с этой тварью недавно, помнишь? Она живучая и смертельно опасная. Нам повезло его уничтожить. А что, если в тех документах есть что-то полезное для нас? Мы узнаем их слабые стороны, сможем противостоять на равных? Плакальщики стерегут дукса, и, пока они с ним, никто ничего не сможет сделать. Ни я, ни Вилли, ни твои «аристократы, военные и промышленники».

– Они охраняли и прежнего дукса, – возразил я. – Сама видишь, к чему это привело.

– Мерген нашел рычаги влияния на них. Теперь мы должны поступить точно так же. Ты заинтересован в поисках Кражовски, а я – исследований. Давай объединим усилия.

– Хм…

– Нет, погоди. Просто подумай над моим предложением. А пока ты размышляешь, мы отправимся на праздник?

– Хорошо.

– Хорошо? – Для нее мое согласие принять участие в карнавале звучало очень неожиданно. – Ну… Здорово! Тогда встретимся завтра, в шесть вечера, в Бурсе. Четвертая линия, дом двенадцать.

Пришлось пообещать, что я приду. Я смотрел, как она уплывает, пока водное такси не исчезло за пеленой снежной круговерти. Стрелка на часах показывала девять утра. Следовало заняться делами.

Глава третья. ПОД КРОВ СОЛНЦА.

Облака все так же низко нависали над крышами Риерты, снег сыпался, точно порох из пробитой банки, ветер на улицах сбивал с ног.

Я шел по Восточному, плутая в бесконечном лабиринте улиц, которые то и дело пересекали узкие, но полноводные каналы, перебирался по налаженным деревянным мосткам там, где тротуары оказались затоплены. От воды еще сильнее тянуло холодом, кажется, весь город погружался в нее, пропитывался кирпич за кирпичом. В Хервингемме, как считают в Республике, невозможно жить зимой. Пусть неженки отправятся в Риерту на зимовку, и прекрасный ревматизм – это наименьшее, что их ожидает.

Из-за стылой погоды все топили камины, радуя продавцов угля и дров. Грузовые лодки развозили топливо по кварталам, в воздухе витал запах сгоревшего дерева, к которому примешивался аромат хурмы.

Праздник Звезд уже несколько веков не обходится без этого плода. На лотках, в магазинах, ресторанах – везде можно встретить привезенный из стран алавитов и Империи фрукт. Десятки сортов в совершенно разных видах и формах. Свежие, полежавшие на холоде, а оттого ярко-оранжевые, почти огненные и сладкие. Вяленые, чем-то похожие на финики. Порезанные на дольки, засахаренные. В сиропе, в джеме, в пирожных и даже в виде вина. Эбеновая ягода популярна среди риэртцев.

Я добрался до большой площади, украшенной древней стелой, привезенной невесть сколько лет назад из какого-то завоевательного похода на тогда еще существовавший континент Маса-Арда. Открытое пространство оказалось частично затоплено. Но не критично, так что трамваи продолжали ходить по скрытым под водой рельсам, неспешно минуя опасный участок и, возможно, представляя себя кораблями.

Кондуктор взяла с меня мелочь, выдала бледно-зеленый кусочек картона, приятно хрустнувший в пальцах. Я встал к окну, держась за полированный поручень и слушая, как поскрипывают два сцепленных между собой вагона. Внутри работала маленькая стальная печка, так что пассажирам было относительно тепло, стекла постоянно запотевали, и приходилось протирать их, чтобы не пропустить свою остановку.

Я вышел на самом востоке района, там, где о крутой берег бились волны разбушевавшегося озера. С высоты они казались маленькими и неопасными, но отсутствие мелких лодок и катеров на открытой воде говорило знающему человеку о многом. В проливах сейчас ходили лишь крупные корабли, способные противостоять беснующейся стихии. Из-за снегопада отсюда не было видно далекого противоположного берега Старой Академии, но никто из живущих здесь не забывал о страшном соседстве, с которым они вынуждены мириться.

В десяти минутах пешей прогулки, возвышаясь над районом, довлел Железный гигант. Самый протяженный, огромный и высокий мост в истории человечества. Он казался чудовищным механизированным существом, уродом, созданным гением, угрожающим великаном, заснувшим перед вечностью и превратившимся в скелет. Нагромождение колоссальных балок, ферм, диафрагм[133], крепившихся на высоченных быках и устоях[134], нависло над проливом, соединяя между собой Восточный и Старую Академию.

Искиры, когда заняли Риерту, планировали взорвать мост, но так и не сделали этого. В городе шутят, что во всей Империи не хватило бы взрывчатки, чтобы поднять на воздух столько тонн металла.

Моя цель – низкое серо-желтое здание, втиснувшееся между двух доходных домов, – находилась недалеко от набережной. Раньше, еще до начала войны, этот район считался довольно престижным среди рядовых граждан, но после того, как Старую Академию превратили в заповедник людоедов, цены на жилье упали. О нет, здесь все так же безопасно, как и прежде, но многие люди стараются не думать о плохом каждый раз, когда бросают взгляд через пролив.

Так что постепенно в округе расселились куда менее щепетильные и более толстокожие жители – алавиты. Район довольно быстро стал этническим и превратился в центр торговли всяким… не самым важным в жизни товаром. Шелковыми халатами, туфлями, расшитыми серебряной нитью, пушистыми коврами, кованой посудой, мебелью из эбенового дерева, дорогими ароматами, золотыми браслетами, полудрагоценными поделками, специями и сладостями. От последних могли бы склеиться зубы даже у контаги.

Несмотря на дурную погоду, на улицах стояли немногочисленные столики кофеен и кальянных. У местных в традиции восседать под открытым небом, на проезжей части, и некоторые из них торчали за столами с утра до ночи и с ночи до утра, просиживая над одной чашкой, и плевать им на дурную погоду. Кальяном, кстати говоря, пахло так же сильно, как в кабинете Мосса, – этот запах обволакивал холодную улицу, создавая совершенно неповторимое впечатление того, что я нахожусь в каком-то ледяном сне, воздух в котором пронизан ароматами ванильного и персикового дыма.

Дверь в здание, куда я направлялся, выглядела совсем непрезентабельно: ржавые проплешины металла, тусклая ободранная краска. Для очень тупых (таких как я, видимо), повесили бумагу, где уже расползшимися от падающих снежинок чернилами написали, что магазин во время праздников не работает.

Но сделаем вид, что в данную минуту я разучился читать, намеков не понимаю, поэтому начал с того, что крепко подубасил кулаком по преграде. Разумеется, с той стороны никто и не подумал открывать, но с алавитами есть одно правило – следует проявлять настойчивость, даже когда нет никакой надежды.

Это дало свои результаты, как только «там» поняли, что упрямства мне не занимать.

Дверь отворила девушка в ярко-оранжевой, ослепляющей мое восприятие юбке. Я на секунду застыл от этого цвета, пытаясь дать оглушенному мозгу возможность преобразовать оттенки во что-то менее шокирующее. Потом с усилием пришлось заставить себя поднять взгляд и встретиться с темно-карими, подведенными сурьмой глазами. Она была совсем молоденькая, а улыбка у нее оказалась замечательная, и лишь только внимательный человек мог понять, что равнодушия в ней куда больше, чем напускной доброжелательности.

– Мы закрыты из-за праздников, господин. Но на соседней улице есть магазин, который тоже торгует лампами.

– Очень печально, – огорчился я, словно всю жизнь мечтал приобрести алавитскую лампу. – Ну тогда хочу быть вашим гостем под солнцем.

Она засомневалась лишь на краткое мгновение, но законы гостеприимства ее народа не позволяли отказать.

– Конечно. – Вновь улыбка, правда, теперь еще менее радушная. – Лучи его тепла касаются каждого.

Девушка шагнула в сторону, позволяя мне войти, закрыла дверь и показала рукой, украшенной многочисленными серебряными браслетами и кольцами, чтобы я шел за ней.

Мы миновали вход в магазин, свернули в темный и короткий коридор (где-то за тонкой стенкой плакал младенец) и еще через одну дверь вышли в квадратный внутренний дворик. Сейчас заснеженный, с четырьмя старыми, давно уже сбросившими листву вишнями, растущими вокруг белой беседки, чем-то похожей на клетку для канарейки – почти прозрачные прутья стенок собирались в пологий купол. Толстые ковры, подушки, теплые одеяла, маленький ажурный столик на низкой ножке, чтобы за ним было удобно сидеть тем, кто расположился на полу.

Вообще, беседку точно выдернули из другого мира, так как она оставалась единственным ухоженным и аккуратным местом во дворе, среди сваленных в кучу старых досок с торчащими из них ржавыми гвоздями, пустой собачьей будкой, огромной грудой угля, ничем не прикрытого от непогоды.

– Пожалуйста, садитесь.

Внутри оказалось так же холодно, как и на улице. Рядом на треноге стояла печка, сделанная из маленькой стальной бочки. Сейчас остывшая, так что я, ничуть не стесняясь, накрыл колени одеялом из верблюжьей шерсти.

Ждать пришлось минут пятнадцать, но я всегда отличался терпением. К тому же в данный момент развлекался тем, что изучал все оттенки белого на лежащем во дворе снегу. Наконец хозяйка вернулась с очень маленькой чашкой крепкого кофе, всего на один глоток, стаканом воды и расписным блюдцем, где лежали длинные пастилки из хурмы. Она была столь любезна, что растопила стальную печку, кинув в нее несколько крупных кусков угля.

И снова ушла. Теперь уже на час.

Законы гостеприимства были соблюдены, и, если солнце спросит, ей не в чем будет себя упрекнуть. Я скучал, меланхолично грыз пастилки, прислушиваясь к своим ощущениям и отмечая, как где-то под грудиной начинает пробуждаться огонек моего дара. Только что милая подруга тень отправила мне телеграмму: «Скоро буду тчк».

Мы как любовники, которые причиняют друг другу боль, расстаются, но не могут друг без друга и вновь сходятся. Чтобы причинить новую боль, а со временем и убить партнера. Причем мы оба знаем, кто из нас умрет первым.

Когда девушка вернулась, она спросила у меня негромко:

– Господин всем доволен?

Это был намек, что пора уходить.

– Благодарю, – сказал я, оставаясь на месте. И она, не скрывая досады от того, что я намеков не понимаю, поинтересовалась:

– Господин желает еще кофе?

– Господин желает невинность.

Она опустила глаза:

– Это оскорбительно.

Я вздохнул с отеческой печалью:

– Милая, думаю, ты понимаешь, зачем я здесь. Они достаточно насмотрелись на меня, так что пора переходить к делам.

Девушка села напротив с обреченной покорностью матери, которая должна объяснять очевидные вещи глупому сыну, взяла мою правую руку, сняв с нее перчатку. Посмотрела на ладонь, как опытная гадалка, и сказала уже холодным тоном:

– В богатых кругах Риерты обожают духов. Спиритические сеансы хорошо кормят многих моих знакомых. Я не занимаюсь враньем с хрустальным шаром, в то общество дорога для моей семьи закрыта, мы слишком низки для этого. Обычные жители предпочитают гадание по руке, и в этом я настоящий мастер. Я вижу правду, но всегда лгу. Вот здесь, – она тронула одну из линий, – я говорю, что человека ждет богатство. Вот тут хорошая жизнь. Здоровье. Жена. Дети. Красивые и доступные женщины. Успех. Власть. Везение в азартных играх.

Перечисляя, она двигалась по рисунку на моей коже. Я кивнул, не убирая ладонь из ее холодных пальцев:

– Ты говоришь людям то, что они желают услышать и за что готовы платить.

– Так и есть, господин. Ложь приносит легкие деньги, и все остаются довольны. Но сегодня вам повезло, и я не стану лгать. Нет смысла разбирать рисунок судьбы, чтобы сказать, что вас, возможно, ожидает смерть, если вы не уйдете.

– Я в твоем доме, куда ты пригласила меня по доброй воле, – напомнил я. – Закон запрещает причинять мне зло.

Поняв, что убедить меня не получится, она резко разжала пальцы и не стала скрывать, как тяготит ее беседа:

– Вы ведь не будете сидеть здесь вечно. А закон не распространяется на гостя, если он вышел на улицу.

– Сколько тебе лет?

Ее удивил мой вопрос.

– Пятнадцать.

– Так юна.

– Я достаточно взрослая, чтобы говорить за всю семью. И угрожать от ее имени незнакомцам.

– Юна, – повторил я. – Иначе бы знала, что не всегда стоит расточать угрозы. Вопрос любого выживания заключается в том, чтобы не идти на конфликт, когда для этого нет очень веских причин. И уж тем более не предупреждать о том, что можешь сделать. Так что я все еще желаю невинности, девочка.

Взгляд у нее был совсем не как у пятнадцатилетней. Все говорят, что дети алавитов взрослеют гораздо раньше. Спорное утверждение для того, кто проводил свое детство на улице, подальше от папаши-пьянчуги.

– И почему же она должна достаться именно вам?

– Хотя бы потому, что невинность стоит дорого. – Я положил на стол толстую пачку банкнот.

Цинтуры ее не впечатлили.

– Вы иностранец.

– Из Королевства.

– А еще вы похожи на убийцу. Вы убийца, господин?

– Время от времени, – пришлось признаться мне. – Думаю, про многих мужчин моего поколения так можно сказать.

Алавитка молчала с минуту, затем посмотрела на далекие темные окна, видно приняв решение, взяла деньги, собрала пустую посуду и, ничего не говоря, ушла. Вернулась назад на этот раз очень быстро, неся в руках массивный поднос из серебра. Поставила на стол передо мной, никак не комментируя.

Я положил на него извлеченный из кобуры «Стук» и складной нож.

– Это все?

– Да.

– Прямо. Вас встретят.

На противоположной стороне двора меня ждали двое. Толстяк, похожий на грушу, щеголял в меховой распахнутой безрукавке, наброшенной на голый торс. Он был моего роста и казался оплывшим снеговиком, но, думаю, этот парень достаточно силен, чтобы побороться с медведем. Его друг – носатый бородач в смешной шапочке с помпоном, держал короткий дробовик с обрезанными стволами, глядя на меня с нескрываемым любопытством.

Толстяк лениво пошевелил пальцем, и я понял, что он просит меня поднять руки. Быстрый и тщательный обыск убедил его, что я не вооружен, и мягкая лапища несильно подтолкнула меня в спину, заставляя идти первым.

По пути он несколько раз очень легко касался моего плеча, заставляя поворачивать в нужном направлении. Наконец мы оказались на кухне.

Огонь гудел в двух больших печах, окна открыть никто не удосужился, и было настолько жарко, что я мгновенно взмок. Готовилась еда, в котлах и кастрюлях булькало, какой-то тип в расшитой бирюзовыми нитками алавитской рубахе жарил лук на чугунной сковородке, пахло бараниной, сладким перцем и терпким медом.

В дальнем углу сидела необъятная туша, в которой тяжело было узнать человека. Настоящий гигант, состоящий из складок жира, столь непохожий на человека, что на несколько мгновений я решил, будто хозяева завели себе ручного контаги. Но нет. К чудовищам, рожденным от мотории, он не имел никакого отношения. Просто кто-то всю жизнь был очень неуемен в жратве.

Он расположился на маленьком табурете, непонятно каким образом выдерживающим столь колоссальный вес, и вязал из ярко-розовой шерсти… кажется, это был шарф. Хотя сильнее всего получающаяся вещь напоминала палатку. Большому человеку большая одежда.

Жаривший лук убрал сковороду с огня и повернулся к нам. Уже немолодой и невысокий алавит носил на крючковатом носу пенсне, а его редкая и жидкая борода напоминала козлиную. Лицо не слишком приятное, «тертое» жизнью, человека способного на решительные поступки и повидавшего много смертей.

Он бросил на меня безразличный взгляд, вытирая руки полотенцем, взял половник, зачерпнул из кастрюли мясного бульона, налил в высокую светло-синюю миску. Поставил передо мной, положил тут же ложку:

– Хочу узнать твое мнение. Эти могут только нахваливать.

Всегда готов высказать свое экспертное суждение по поводу чужой стряпни, особенно когда мой вкус пока еще при мне.

– Не хватает соли.

Он кивнул, словно бы и не сомневался в том, что я скажу, отправился досаливать бульон.

– Знаешь, что меня всегда злит?

– Когда ты торгуешь щекотливой информацией, но не имеешь никакого представления, кто к тебе пришел? – предположил я.

– Даже не понимаю, о чем ты, иностранец. Моя семья три поколения живет в Риерте и торгует лампами, а не информацией. Мы мирные люди и сейчас, как и все граждане, готовимся к Празднику Звезд. А злят меня чужаки перед праздниками, которые пользуются нашим гостеприимством. Традиции моего народа не позволяют вышвырнуть тебя за дверь, если ты не нарушаешь правил.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Очень обяжешь.

– И даже не поинтересуешься, откуда я знаю о твоем магазине и невинности?

Его колебание можно было и не заметить, таким скоротечным оно оказалось.

– Невинность… Она устарела уже лет десять как. Откуда ты выкопал такую древность, иностранец?

– Мой друг как-то обмолвился, что за интересными секретами надо идти в магазин ламп и назвать этот пароль.

– Имя у друга есть?

– Арви. И ты ему должен.

Он едко фыркнул, выражая всю гамму своих отрицательных чувств ко мне, к Арви, к моим словам и желаниям.

– Я выплачу долг на той стороне солнца, иностранец! И должен я ему, но не тебе, а так как он завершил свой путь в петле… – Алавит развел руками, показывая, что теперь с него и взятки гладки.

– Долг может потребовать семья. И он священен. Ведь так по вашим законам?

Я начал его порядком раздражать знанием алавитских правил. Но ему пришлось признать с большой неохотой, что я прав:

– Так. Но ты не риертец и не его родственник. Или наберешься наглости назваться троюродным кузеном?

Троюродный кузен – слишком далеко. Мы были как братья, но своему собеседнику я не собирался этого говорить.

– Нет. Но я мог бы попросить Сибиллу. – Я увидел, как сузились его глаза. – А ты, полагаю, достаточно хорошо знаешь ее. Мне придется рассказать, какой долг у тебя перед ее сыном и почему он возник. Твоя тайна словно карточный домик, дорогой торговец лампами. Малейшее дуновение ветра, и все развалится. Ведь Сибилла, поняв, что случилось, вполне возможно, захочет снять с себя ответственность и перекинет это с больной головы на еще более больную. Старуха же до сих пор ищет человека, который продал имя одной из ее кукол «Шильду» Йевена?

После моих слов даже спицы перестали стучать друг о друга. Все очень заинтересовались тем, что я говорил.

– Старуха не склонна закрывать глаза на неприятности за давностью лет. Арви прикрыл тебя, хотя и не обязан был, замел все следы, чтобы никто не пришел к тебе, и все это, – я обвел помещение рукой, – существует благодаря ему. Твой магазин. Ты. Даже та маленькая злая девочка, что столь мило гадала по моей руке.

– Слышал я о тебе, – внезапно сказал алавит. – Рыжий ублюдок, который помог Арви и Моссу восстанавливать их золотую гору. Это ведь ты ударил спятившую куклу? Как думаешь, сколько Старуха даст за твою голову?

Хорошая попытка.

– Понятия не имею. Но ты можешь поинтересоваться об этом у Капитана на старой таможне. Мы с ним мило общались какое-то время назад. Он ужасно любезный человек несмотря на то, что работает на одну даму из Трущоб.

Он сразу скис, понимая, что нужные люди и так уже в курсе, что я вернулся в город.

– Ты достаточно смел, раз пришел сюда с угрозами, иностранец. И мне очень любопытно, что такого важного тебе понадобилось, раз ты стольким рискуешь.

Я красноречиво скользнул взглядом по сторонам, говоря этим, что здесь довольно многолюдно, чтобы обсуждать серьезные дела.

Мы вдвоем вышли в коридор и вернулись назад, во внутренний двор, к беседке. Сопровождающие топтались в отдалении, не желая оставлять своего босса в одиночестве.

– Говори.

– Мне нужен план территории особняка Брайса. Расписание охраны, слабые участки периметра. Любые детали, какие помогут попасть туда и уйти незамеченным.

– Я торгую информацией по Риерте. Иногда. Щекотливой. Порой. Где пройдет фургон инкассаторов. Кто купил дорогое ожерелье, кто с кем спит и когда в порт придет контрабандный товар. Информация слетается ко мне отовсюду. Порой она так и остается невостребованной, бесполезной. А та, что идет от меня дальше, никогда не приводит сюда, а значит, не вредит моей семье. То, что ты просишь добыть, – смертельно опасно.

– Не опаснее Старухи, уж можешь мне поверить. Тогда же ты рискнул, продал секрет другому государству и, как видишь, жив и здоров.

– Не стоит дважды напоминать мне о моих ошибках, гость, – нахмурился он, и я увидел, как ему хочется, чтобы я провалился к чертям.

– Понимаю твою осторожность.

– Что ты там понимаешь! – Он наконец-то показал свой гнев. – Тебя проще убить, чем влезать в нору скорпиона.

– А как же законы солнца? – с иронией полюбопытствовал я.

– Да плевать на законы, рыжий. Я отмолю эти грехи, они мелочь по сравнению с выживанием семьи, – уже без злости, но с видимой усталостью сказал мой собеседник. – Так что я еще подумаю… что сделать. Ты проблема, и от нее проще избавиться, чем искать долгое решение. Ну? Скажи.

– Что сказать? – невинно поинтересовался я.

– Что ты подстраховался и если исчезнешь, то Старуха точно меня достанет.

– Не хочу, – равнодушно ответил я, хотя и не мог игнорировать угрозу. Я знал, на что шел. – Холодает, Меликен. Я, пожалуй, откланяюсь. Добудь мне, что я хочу. Уверен, с твоей сетью осведомителей это будет выполнимой задачей. Оставь для меня сообщение в «Кувшинке». У тебя неделя.

Мне нужен Брайс. Нужны ответы. И для этого приходится стать злым парнем, иначе не будет никакого результата и Сайл обойдет меня.

Вот уж нет.

Я вышел из беседки, так как говорить больше было нечего. Мы обменялись угрозами и застыли напротив друг друга, балансируя на краях опасно раскачивающейся шахматной доски. Проблема для нас лишь в том, что если один постарается сбросить другого, то и сам рухнет вниз.

У выхода меня ждала все та же девушка. Она молча указала на поднос, на котором лежал мой «Стук», нож и пачка цинтур. Последним я не стал удивляться. Некоторые люди, надо отдать им должное, не берут деньги просто потому, что могут это сделать, когда им их предлагают.

Глава четвертая. ЖЕЛЕЗНЫЙ ГИГАНТ.

Высокий забор перекрывал путь на Железного гиганта, но власти, явно полагая, что этого мало, соорудили еще и укрепленный жандармский пост. На мощной опоре, обшитый броней, вооруженный двумя станковыми пулеметами, он занимал стратегический перекресток, контролируя подступы сразу с нескольких улиц.

На здание рядом, ближайшее к мосту (раньше, насколько я слышал, там располагалась швейная фабрика) установили три прожектора, каждый мощностью в девяносто миллионов свечей. За забором, пытаясь дотянуться до облаков, торчала нелепая хромированная зубная щетка – сплошь металл, провода и странные стеклянные емкости.

Последний рубеж обороны, какое-то новое детище лабораторий Брайса, обогнавшая время охранная система, принципов работы которой никто не знал. Поэтому такие штуки (еще их поставили вокруг дворца дукса) обрастали мифами, легендами и теориями.

Самые «умные» искренне считали, что Брайс – ставленник Сатаны (ну, репутация ведь великая вещь, а она у него была, мягко говоря, не очень) и, следовательно, эта штука отправляет прямиком в ад всех неугодных. Кроуфорд на подобную теорию лишь сплюнул и проворчал:

– Можно подумать, это они курят серый порошок, а не я.

Ни одну из «зубных щеток» никогда не видели в действии, но газетчики уже объявили ее самым зловещим изобретением человеческого разума за всю историю. И кое-кто из гуманистов сразу же завел шарманку о том, как плохо использовать некоторые способы убийства ближнего своего. Это довольно забавная формулировка, ибо выходило, что убивать другими способами можно сколько угодно. На месте борцов за гуманное оружие я бы перевел свое внимание на газы. Со времен Великой войны прошло до черта времени, но ни один правозащитник не заикнулся о том, что пора запретить эту дрянь. Всех отчего-то страшат лишь новые технологии, хотя старые без всяких проблем способны хорошо проредить человечество, лишь бы дул подходящий ветер.

Впрочем, вернемся к Железному гиганту и его охране. Надо заметить, что при всех этих ухищрениях сторожили его чисто номинально. Исключительно от назойливых туристов, не в меру любопытных граждан и десятка городских сумасшедших, желающих попасть на ту сторону, чтобы поговорить с контаги.

Газеты писали, что месяц назад какой-то верующий пытался перелезть через забор, дабы наставить чудовищ на путь истинный. Право, когда его поймали, даже арестовывать не стали.

Всех нормальных людей (а я склонен верить, что нас куда больше, чем психов) мост совершенно не интересовал. Ну, в смысле, в том его положении, в каком он находился сейчас – центральная секция поднята, и у чудовищ не имелось никакой возможности перейти на жилую часть города. Прохожие спешили по своим делам, погода портилась на глазах, и вновь начал сыпать мелкий снежок.

Возле бара «Зонт бродяги», напротив жандармского поста, собралось много студентов – по случаю скорого праздника владельцы сбросили цены на свежее пиво. Торговец газетами кричал о новостях из Конфедерации, где завершились скандальные выборы в сенат, и несколько человек окружили его, разыскивая в карманах мелкую монету. Скучал чистильщик обуви, у которого не было клиентов, мимо него, толкая перед собой тележку, груженную дровами, прошел старик в распахнутом пальто. В ближайшем овощном киоске, разумеется, продавали хурму, и дородный продавец перетаптывался на месте, пытаясь согреться.

Гудя клаксоном, проехал мобиль-цистерна крупной пивной компании, затормозил перед баром, ожидая, когда распахнут ворота. Почти сразу же за ним появился еще один мобиль, современный, с закрытой кабиной, на этот раз фургон. На его борту было написано «Бакалея тетушки Маргари». Водитель намеревался припарковаться рядом с цистерной, но машина перекрыла проезд для конных повозок, и ему пришлось переставить фургон на другую сторону улицы, почти в упор к жандармскому посту. Судя по реакции двух жандармов, куривших неподалеку, подобное уже случалось, и они даже не сделали попытки заставить его найти другое место для остановки. Вполне возможно, что благодаря такой «слепоте» владелец бара наливал служителям закона бесплатную кружечку.

А может, и не одну.

Три девушки в сине-белой форме лицеисток выпускного года, с тяжелыми портфелями в руках, обогнали меня, обсуждая предстоящий карнавал в Метели. Они излучали восторг и радость жизни, чего не скажешь обо мне. Мной овладела меланхолия, и я брел, никуда не спеша, сунув руки в карманы короткого пальто да поглядывая по сторонам.

Следующие несколько секунд, а возможно и минут, у меня просто вырезало из памяти. Вот я шел себе по улице, а теперь лежу среди раскиданных вокруг сотен плодов спелой хурмы и думаю, какого черта в меня влетел таран?

Мозг, к моему удивлению, работал как часы. Я трезво оценивал ситуацию, вполне себе представляя, какую часть пространства занимаю в этом гадком мире. Звуки я слышал, барабанные перепонки остались целы, и от ударной волны, отбросившей меня на пару ярдов в сторону от тротуара, я пострадал не сильно.

Впрочем, тут же пришлось пересмотреть свое мнение на этот счет, стоило лишь попытаться подняться. Ноги словно мне не принадлежали, меня «повело» в сторону, так что я решил повременить и посидеть. Лицо саднило, я приложил к правому виску ладонь, там болело сильнее всего, но кровь отсутствовала. Зато увидел, что из левого предплечья торчит похожий на иголку осколок. Я выдернул его, мысленно благодаря, что он достал меня уже на излете, а толстая ткань пальто послужила неплохой защитой. Я со злостью отбросил эту «занозу» в сторону и наконец-то увидел торговца фруктами. Ему повезло меньше, чем мне – осколок снес верхнюю часть черепа.

На том месте, где находился фургон, теперь распахнулся маленький филиал ада. Я не знаю, сколько в мобиль умудрились напихать мелинита, но рванул он знатно, точно армейский склад, в котором держали снаряды для главного калибра дредноутов. Жандармского поста больше не было. Остались лишь покореженные опоры, груда рваного железа, огромная воронка и бушующее по ее краям пламя.

Забор не выдержал взрыва и упал по всему периметру, открывая дорогу на мост. Казарме тоже не повезло, внешняя стена обрушилась вместе с крышей, большая часть улицы заполнилась пылью и дымом. О таких «мелочах», как выбитые стекла и витрины, повреждения фасадов соседних зданий, разбросанные кирпичи, я просто не говорю.

А еще были трупы. Слишком многие оказались близко к взрыву и попали под удар осколков и камней. Я поискал взглядом обогнавших меня девчонок и, разумеется, никого из них не увидел.

Вокруг меня творилось истинное зло. Люди создают его подобно тому, как муравьи строят муравейник, птицы поют, а совы ловят мышей. Это в нашей природе. И если честно, во мне тоже пробуждалось желание совершить зло тем, кто все устроил. Потому что мы чувствуем себя хорошо, делая плохо плохим людям.

Раненые кричали, кто-то катался по земле, стараясь сбить с одежды пламя. Многие, оглушенные взрывом так же, как и я, сидели на мостовой. Женщина стояла, опираясь левой рукой о стену бара, а вместо правой у нее была культя, из которой лилась кровь. Прежде чем я встал, к ней подбежал какой-то мужчина, положил на землю, начал накладывать жгут.

Жандарм с закоптевшим лицом за руки оттаскивал своего раненого товарища подальше от огня. Я решил помочь, взял человека за ноги, и мы, не сговариваясь, понесли его в переулок. Раненый беспрерывно ругался и был страшно бледен, но держался молодцом, несмотря на то что форма на его левом боку потемнела от крови.

Пивной мобиль-цистерна, чудом уцелевший, заурчал мотором – водитель намеревался свалить как можно дальше и быстрее.

– Проклятье! – сказал наш «пациент» и знаком попросил товарища зажечь папиросу. – Опять во мне дырка.

– Дай гляну, – предложил я.

Он отвернулся в сторону, не желая смотреть, что у него там, и ожидая самого худшего. Я расстегнул его китель, достал нож, взрезал промокшую рубашку. Чтобы как-то рассмотреть рану, второй жандарм снял шейный платок, протянул мне. Пока я сушил, раненый зашипел, ругнулся и затянулся папиросой.

– Ну?! – наконец не выдержал он.

– Сквозное, – сказал я. – Вышла близко к позвонкам.

– Ног не чувств…

Громкий винтовочный выстрел прервал его фразу. Пуля, прошедшая рядом с моим плечом, угодила жандарму в грудину так, что все тело содрогнулось. Дальше я уже не смотрел, так как загрохотало по всей улице, вокруг засвистело, и надо было спасать свою шкуру. Помочь я больше не мог, попадание оказалось смертельным.

Стреляли часто и с удовольствием, словно какой-то подросток наконец добрался до своей заветной мечты – оружия и теперь просаживал патрон за патроном, ничуть их не жалея. Редкое, сухое, пистолетное гавканье почти терялось в хлестких винтовочных рыках и внезапном деловитом механическом вое автоматов. Эхо выстрелов, множась, отражалось от стен зданий, металось по переулкам, словно стая испуганных летучих мышей. Несколько пуль залетели к нам в проулок, выбив темно-красную пыль из кирпичей, и я пригнулся еще ниже, думая, что надо выбираться.

Когда я достал «Стук», жандарм, с которым я тащил его уже мертвого товарища, направил на меня свой пистолет.

– Эй! – сказал я ему. – Если бы я был с ними, то не стал помогать тебе.

С кем «с ними» мы оба не знали, но прекрасно друг друга поняли.

Он был моим ровесником, а значит лишен в какой-то мере романтики юношей, готовых верить в добрые намерения всех тех, кто внезапно оказывается с ним рядом. Доверять вооруженному незнакомцу, когда только что кто-то напал на пост, поворачиваться к нему спиной и так рисковать?

Это глупо.

Суровые времена требуют жестоких действий. Даже если есть шанс, что рядом с тобой хорошие люди. Я целиком и полностью его понимал, и, не скрою, велик шанс, что поступил бы точно так же. Он выстрелил мне прямо в лоб с хладнокровием человека, прошедшего войну и не очень-то ценившего жизни незнакомых людей.

Его пистолет лишь сухо щелкнул. Соображали мы оба быстро, он сделал шаг назад, одновременно передергивая затвор, выбрасывая испорченный патрон, а я, наоборот, шаг к нему. Я сбил его правую руку предплечьем левой, так, что грохнуло у меня над ухом, подарив противный звон, и засадил рукояткой «Стука» ему в скулу, в последний момент отказавшись от удара в висок.

Жандарм рухнул с разбитым лицом на землю, но оружие не выпустил, и я наступил ему ногой на запястье, с трудом сдерживаясь, чтобы от души не добавить по ребрам. Как бы я ни понимал его поступок, этот сукин сын чуть не отправил меня к праотцам.

Его пистолет я убрал в карман пальто и приставил свой ему ко лбу, пока жандарм не догадался взяться за саблю или шоковую дубинку. Несмотря на не слишком удачно складывающуюся для него ситуацию, смотрел он на меня волком. Достойно уважения. Парень не трус.

– Попробуем еще раз. В последний. Я не с ними и просто хочу выбраться. Кивни, если понял.

Он кивнул, и я убрал «Стук» подальше от его лица, видя, как злость в его глазах гаснет. Острый край рукоятки рассек сержанту кожу, по щеке обильно текла кровь, и он мрачно вытер ее рукавом кителя, поинтересовавшись:

– Что теперь?

Я все еще не собирался поворачиваться к нему спиной:

– Тебе не кажется, что надо это остановить?

Сержант кивнул:

– Надо. Ты что, готов помочь?

– А то. У меня активная гражданская позиция.

Он лишь хмыкнул и протянул руку, желая забрать пистолет назад. Видя мое скептическое выражение лица, сказал:

– Я не держу зла. А без оружия далеко мы не уйдем.

– Извини. Придется тебе какое-то время обойтись без него. Не привык доверять словам незнакомых людей.

– Я представитель закона…

– Который только что едва не шлепнул гражданского, не разобравшись. Будем спорить, пока они не опустили мост и не открыли контаги дорогу в Риерту?

Сержант скрипнул зубами, показал на противоположный проулок:

– Сперва доберемся туда. Там мои. А дальше… Дальше решим. Молись, чтобы тебя не подстрелили, иностранец.

Не ожидая от меня никакого подтверждения, пригнувшись, он бросился через улицу. Я отставал от него буквально на шаг. Нас заметили через несколько секунд, но не успели перенести огонь, а пули прошли гораздо выше, чем требовалось.

Здесь держали оборону пятеро жандармов. Один из них, с гладко выбритыми щеками, в чине лейтенанта, перезаряжая барабан легкого револьвера, хмуро спросил у сержанта:

– Твой новый друг?

– Да, сэр.

– Тогда бери его и Демпси. Избавьтесь от стрелка, пока мы сдерживаем тех, кто прорывается через Сапожную. Он не дает никому выбраться из казармы. Шевелись!

Никаких разглагольствований. Лишних вопросов. Сомнений. И траты времени.

– Да, сэр.

Сержант вновь протянул руку, и я с неохотой вернул ему пистолет.

Угадать, сколько было нападавших, не представлялось возможным. Сперва я думал, что человек пятнадцать, но, судя по частоте стрельбы, их явно больше сорока. И я очень надеялся, что никто из моих знакомых не принимал участия в разворачивающемся безумии.

Действовали заговорщики не как романтичные студенты, начитавшиеся революционных книжек и обменявшие карманные часы на дешевый револьвер в ближайшем ломбарде. Они были достаточно опытны и профессиональны для того, чтобы организовать грамотную атаку и построить оборону. Их подготовка впечатляла.

Взрыв был лишь началом спланированной операции – способом устранения первого препятствия на пути к мосту. Люди, которые собирались возле бара, чтобы попить пива, оказались совсем не дружелюбными ребятами. Теперь они превратили питейное заведение в опорный пункт, стреляя из окон в тех жандармов, что пытались выйти из полуразвалившейся казармы.

Еще несколько огневых точек устроили на соседних улицах, заняв нижние этажи зданий, перекрыв подступы. И те, кто спешил на помощь жандармам, должны были прорываться через плотный огонь отрядов заговорщиков. К тому же террористы где-то раздобыли «Канарейку», водрузили ее на балкон, и теперь пространство то и дело разрывали яркие нити-следы от проносящихся пуль да звонкие трели.

И именно она была нашей целью. Отсюда мы бы в жизни не достали стрелка. Пройти почти четыреста ярдов по открытому пространству под прицелом «Канарейки» – из области сказок. Двоих конных жандармов, появившихся на другом конце улицы, почти сразу же срезала автоматная очередь.

В проулках и тупиках гремели выстрелы, на мосту шло сражение с участием пулеметов.

– Сержант, – сказал я. – Сможем добраться по крышам. Будет быстрее и безопаснее.

Тот нахмурил брови, оценивая мое предложение, и отстегнул от пояса саблю вместе с ножнами, бросив ее на землю, чтобы не била по ноге. Он первым взялся за металлические скобы, торчащие из кирпичной стены, и полез наверх, говоря этим, что мое предложение принято. Демпси, мой новый «друг», парень с едва проклюнувшимися усами, даже в столь плохие минуты жевал табак, то и дело сплевывая темную слюну, улыбнулся редкими зубами.

– Отличная идея, сэр.

У него, единственного из нас, был самозарядный карабин, пускай и довоенной модели, но все такой же надежный. Забросив его за спину, он поспешил следом за сержантом, предоставив мне болтаться в тылу.

Наклонные крыши обледенели, часть черепицы (кстати говоря, лежащей ненадежно) засыпало снегом, и идти вперед, а самое главное – идти быстро – выходило довольно сложно. Никто из нас не хотел упасть с высоты пятого этажа и свернуть себе шею.

Внизу события развивались совсем не в нашу пользу, так как у бунтовщиков в наличии оказался целый «броневик».

Какому-то гению пришла идея угнать пивную цистерну, прорезать в ней бойницы (до поры до времени замаскированные) и посадить внутрь бака несколько отморозков с двумя пулеметами. Не знаю уж, каково приходилось их ушам при стрельбе в таком замкнутом пространстве, но зато дурные головы были надежно защищены от ответного огня стальными стенками цистерны.

Эта машина сейчас самая настоящая заноза в заднице – она, как и «Канарейка», прикрывала наступающих. Те стремились к командному пункту, созданному конструкторами прямо на мосту, нависающему над бездной, очень похожему на корабельную рубку. Именно там находились механизмы по управлению Железным гигантом.

Пальба стояла такая, точно я вновь вернулся в окопы. Сержант, как видно тоже там побывавший, вел себя спокойно, а вот Демпси с непривычки все время вздрагивал и пригибался, считая, что все целятся только в него.

Человек стоял на коленях перед чердачным окном, поднимая откуда-то из недр здания нечто тяжелое за широкую брезентовую ленту. Демпси вскинул карабин, но я положил руку на цевье оружия, заставляя опустить ствол.

– По-тихому. Не надо, чтобы люди внизу поднимали глаза к небу и видели нас раньше времени.

Мы с сержантом все сделали быстро. Он свернул террористу шею, а я перехватил «веревку», продолжая вытягивать ее наверх как ни в чем не бывало. Вес на том конце был довольно внушительный, стоуна[135] четыре, и мне было жутко интересно, какая рыба «клюнула» на этой «леске». Когда появился характерный широкий раструб «Кузнечика», я не очень-то и удивился. Вполне ожидаемо «поймать» тяжеленный пулемет, пускай он был без ящиков с лентами, без станка и бронещитка, которые, как видно, готовились к подъему во вторую очередь.

Крыша – отличная позиция, чтобы обстреливать мост.

Между тем Демпси деловито обыскал покойника и показал нам брезентовый подсумок с пятью ручными гранатами. Сержант, нехорошо усмехнувшись, взял сразу два «Яблока», одно тут же перекинул мне. Я распрямил «усики» проволоки, предохраняющие кольцо чеки от случайного выдергивания, кивнул, показывая, что готов. Мы одновременно швырнули гостинцы, сразу же откатившись от чердачного окна.

Резкие хлопки почти не были слышны на фоне сумасшедшей стрельбы. Сержант, человек добрый и обстоятельный, на этом не успокоился, решив довести дело до конца, и поставил финальную точку еще одной ручной гранатой, на тот случай, если кому-то чудом удалось выжить. После очередного хлопка Демпси смачно сплюнул вниз.

– В аду вас ждут с распростертыми объятиями, сукины дети!

Пригибаясь, мы пробежали всю крышу, оставив бесполезный пулемет там, где я его вытащил, и перепрыгнули на соседнее здание, расположенное чуть ниже. Сержант осторожно высунул голову над карнизом. Именно тут, по нашим расчетам, находился стрелок «Канарейки». И выругался, махнув нам, приглашая также посмотреть.

Винтовка и компенсаторная система валялись на балконе.

– Что его спугнуло? Мы? – не понял Демпси.

– Нет. Боеприпасы у этой штуки ограниченны, – сказал я. – Без них «Канарейка» всего лишь тяжелая кувалда. Отстрелялся и бросил.

– Так что? Мы могли сюда не приходить? Все равно бы не успели.

Могли. Если бы подумали. И если бы сержант начал перечить лейтенанту, оспаривая приказ.

– Ничего не было зря, Демпси. Мы не дали им создать пулеметную точку, а это победа, – напомнил я ему и обратился к сержанту: – Что теперь?

Ничуть не против, если он станет принимать решения за меня. Пока эти решения кажутся мне логичными, разумеется.

– Спустимся по пожарной лестнице и проулками выйдем к ублюдкам на левый фланг. Наши их все еще сдерживают.

– А эта штука нам помочь не может? – Я указал на торчащую над районом хромированную зубную щетку.

Демпси неловко кашлянул и отвел глаза в сторону, не желая ничего говорить без разрешения старшего по званию.

– Это закрытая информация, – ровным тоном произнес сержант.

– Когда такое творится? – усмехнулся я. – Поможет или нет?! И не опасно ли мне к ней приближаться?! Я, между прочим, хочу оценить риск возникновения дружественного огня.

– Не поможет, – ляпнул Демпси. – Она отключена.

– Язык доведет тебя до трибунала, а потом до виселицы, – проворчал его старший товарищ.

– Отключена? – По моей роже было понятно, что я считаю всех идиотами. Это как поставить пушки для обороны, но не подвозить к ним снаряды.

– Когда ее настраивали, она испарила одного из техников «Мотории Риерты», – угроза виселицы не очень-то испугала Демпси.

– Испарила? – Я отлично умею повторять чужие слова, если кто не заметил.

– Ну… вроде того. Мужик просто исчез у всех на глазах, а Министерство вод запретило использовать установку, пока лаборатории Брайса не исправят причину аварии.

– Обожаю технический прогресс, – буркнул я. – Вот и жди от него помощи в нужную минуту. Идем, сержант. Будем все делать по старинке.

Металлическая пожарная лестница была втиснута в промежуток между домами, такой тесный, что строителям пришлось расположить ее спиралью вокруг шеста. Треугольные ступеньки раскрывались под ногами веером, были узки, и сбежать по ним не получилось бы при всем желании. Я шел первым, держа пистолет наготове, но все равно не заметил тех, кто ждал нас внизу.

По мне стали палить, но те же ступени, только что казавшиеся такими неудобными, сыграли роль щита – две прилетевшие пули ударили в металл. Сразу после этих выстрелов сверху пролетела ручная граната. Как в кошмаре, когда все замедлилось и тебе некуда деться, ребристая «рубашка» проплыла у меня перед глазами, упала под ноги и покатилась по лестнице.

Бамс. Бамс. Бамс.

Тот чудесный миг между жизнью и смертью, где сила тяготения имеет решающее значение.

Сержант, находящийся надо мной, успел отпустить лишь что-то очень крепкое, кажется шарахнулся назад, на Демпси, но мне уже было не до того. Я постарался принять позу зародыша, жалея, что не родился черепахой и у меня отсутствует панцирь. Негромкий хлопок разрыва внизу мозг воспринял как детонацию снаряда. Осколки сыпанули в стороны, но, кажется, ни один не долетел до нас.

– Ты там жив?! – спросил сержант, и мне показалось, что он кричит из-за нервного напряжения.

Шутка ли – чуть сами себя не взорвали.

– Итан. Меня зовут Итан, – хотелось себя ощупать на предмет появления непредусмотренных природой отверстий.

– А меня Фрэнк, – наконец-то представился человек, едва не пустивший мне пулю в лицо. – Какого хрена ты творишь, Демпси?!

– Извините, сержант, – проблеял жандарм. – Поторопился.

– Ты нас чуть не отправил к чертям!

Внизу, в переулке, лежал труп, нашпигованный осколками. Я увидел девушку, и сердце у меня дрогнуло, так как цвет ее волос и их длина оказались точно такими же, как у Мюр. Лицо было изуродовано, нетронутым остался лишь фрагмент лба и правый глаз. Голубой, по счастью, а не светло-карий, даже золотистый, как у моей знакомой.

Не Мюр. Уф.

Беднягу Демпси между тем выворачивало. Соглашусь, не самое приятное – видеть, к чему приводит дело рук твоих. Фрэнк склонился над телом, поднял маленький дамский шестизарядный пистолет, сущую миниатюрную игрушку в его больших руках, деловито убрал в карман. Нашел запасную обойму и отправил ее следом за пистолетом. Оружие и патроны сейчас на вес золота.

– Демпси, хватит блевать, – равнодушно сказал сержант, отворачиваясь от трупа.

Тот вытер рот рукавом кителя, сплюнул, стараясь не смотреть на мертвую:

– Просто… она не похожа…

– На врага? – мрачно спросил жандарм. – Очнись, парень. Они такие же люди, как мы.

Я видел подобные взгляды, как у Демпси, много раз. Некоторые срывались и пускались во все тяжкие, некоторые сворачивались клубком и переставали реагировать на внешний мир. Его охватывала паника и ужас. Еще чуть-чуть, и он уже не сможет себя контролировать.

– Эй, – сказал я ему. – Она бы нас пристрелила, ты все сделал правильно. С этим придется жить, но тебе, а не ей. Это лучший выбор. Я понимаю, что тебе сейчас страшно, там, на улице, продолжают стрелять. Просто знай, что им тоже страшно. Делай свою работу, парень, держись нас и не лезь вперед, тогда все будет хорошо. Договорились?

Он помедлил, но все же кивнул, стряхнув с волос падавшие снежинки.

– Я могу на тебя рассчитывать?

Сержант поднял брови, реагируя на то, что я лезу командовать его подчиненными, однако смолчал. Демпси принял решение:

– Да, сэр.

– Ну, тогда вперед.

Мы отсутствовали на главной улице, где происходили основные события, не больше десяти минут, но все изменилось кардинальным образом.

Наступали сумерки, и набирал силу очередной снегопад. Мир поблек, размылся, стал нечетким и еще более опасным. Там, где занимались пожары, точно адские сердца, мерцали огненные пасти, изрыгающие из себя горький дым, от которого саднило горло. Трупов прибавилось как с одной, так и с другой стороны. Вспышки выстрелов раздавались и справа и слева, тяжело и часто били пулеметы, но понять, что происходит дальше чем в ста пятидесяти шагах от тебя, не представлялось никакой возможности. Начинался тот самый привычный военный ад, что окружал меня в Компьерском лесу. Каждый отряд сам за себя и действует на свой страх и риск.

Сержант остановился над одним из погибших жандармов, стал расстегивать его китель. С трудом снял с трупа, бросил мне:

– Натягивай. Сейчас любой гражданский для людей в форме будет террористом. В темноте никто не станет разбираться. Не хочу, чтобы тебя прихлопнули наши ребята.

Очень мило с его стороны так обо мне позаботиться. Я не возражал против костюмированного «бала».

Сперва мы услышали топот ног, затем мимо нас пробежала пятерка вооруженных до зубов мужиков. Они так спешили на мост, где все это время шел нешуточный бой, что грех было не воспользоваться оказией и не выписать им билет на кладбище.

Мы с Фрэнком открыли по ним огонь из пистолетов, и карабин Демпси присоединился к стрельбе по «уткам» лишь с секундной задержкой. Мы сбили троих, прежде чем бунтовщики опомнились и нырнули за перевернутый взрывом газетный киоск. Я постучал сержанта по плечу, показывая, чтобы он обошел их с фланга, пока я буду отвлекать огонь на себя, но тут из окна второго этажа дружно грянули выстрелы.

По счастью, не по нам, а по тем, кого мы не успели достать.

– Эй! – крикнули нам сверху. – Седьмые?[136].

– Гарнизон! – ответил им Фрэнк. – Вы?!

– Двадцать шестой!

– Хрена вы так долго?!

Они выбрались из подъезда, присоединившись к нам.

– Всего четверо? – неприятно удивился сержант.

– Двоих убило, остальных связали боем на Вильгельме Шестом. Мы пробились переулками, но там настоящая война. Не только здесь, – сказал тощий жандарм, потерявший фуражку.

– Что-то известно о помощи? Когда будет?

– Мы не знаем. Телефонная станция Восточного не отвечает. Армии из Арсенала потребуется час, чтобы тут появиться. Пока затыкают дыры нами. Люди из всех ближайших участков и все постовые сейчас здесь. Пункт еще продержится.

Он говорил о системах подъема моста, но я не был бы в этом так уверен. Не против броневика, пулеметов и взрывчатки. Когда сюда прибудет армия, мост уже смогут опустить. А если после этого заговорщики разрушат механизм, то поднять его больше не получится и контаги придется встречать пулями.

Перестрелка в районе бара продолжалась и не собиралась ослабевать.

– Нет! – сказал Фрэнк, когда один из жандармов повернулся в ту сторону, явно желая броситься на помощь товарищам. – Мост важнее.

– Мы не пройдем туда. Все пространство простреливается.

– Пройдем, – возразил я ему. – Через казарму. Ее забор примыкает к мосту.

Демпси скривился:

– Перелезать через ограду у всех на виду опасно, сэр.

– Пробежать под пулеметным огнем у всех на виду – вот что тебя должно беспокоить, парень. Это единственный вариант сохранить шкуру целой, – согласился со мной сержант. – Все слышали? Идем через казарму.

Он был старшим по званию, и никто не стал ему возражать.

Быстро попасть на территорию казармы оказалось непросто – все было засыпано кусками битого кирпича, ненадежного под нашими ботинками, а рухнувшая стена перекрывала большую часть прохода внутрь, и, казалось, еще мгновение – и она рухнет на нас.

Я чувствую пламя.

Не все, конечно, но то, которое жаждет превратить человека в обгорелое мясо, – всегда. Оно для меня как семафор для машиниста поезда – видно издалека. Действовал я по наитию, схватив шедшего передо мной сержанта за плечо и рванув на себя с открытого пространства обратно, под защиту стены. Жандарма в шлеме, которому не повезло оказаться самым первым, спасти было некому.

Дракон «дыхнул», выпустив длинную жидкую струю. На мгновение она выжгла все тени, превратив уже привычную глазу тьму в ослепительный день и убив тысячи падающих снежинок, создав целую «просеку» в начинающемся буране.

Человек, объятый огнем, был похож на солнечный шар. Завораживающий, ужасный и такой знакомый… Я сам когда-то такое проделывал на войне, сжигая людей, превращая их лишь в плоть, обугленную на костях.

Жандарм был уже мертв, но сделал несколько шагов, прежде чем рухнуть на снег, зашипев, как вода на раскаленной сковородке. Следующая струя из огнемета ударила в стену, за которой мы прятались, разбилась об нее, раскрывшись огненной астрой, опасно дохнув жаром, едва не заставив пузыриться нашу кожу.

Люди отшатнулись назад, кто-то закричал, не справившись со своим страхом. В каждом из нас спит этот ужас перед открытым пламенем. Да. Мы обуздали его и заставили служить себе, но все знают, что порой оно умеет срываться с цепи.

Два шага из укрытия, поворот, поднять руку, прицелиться и тут же выстрелить туда, где точно волчий глаз горит огонек зажигателя, в любой момент способный превратиться в драконье дыхание. Три экспансивные пули ушли во мрак, и, даже зная, что попал, я откатился дальше, уходя с линии обстрела.

Через двадцать долгих секунд Фрэнк, все еще прятавшийся напротив, спросил у меня:

– Он что? Один был?

– Давай проверим.

По нам так никто и не выстрелил, огнеметчик действительно находился без поддержки, охраняя пролом в заборе, ведущий к мосту. Тощий жандарм плюнул на его труп, пока Демпси снова делал попытки поблевать в уголке из-за смрада обугленной плоти.

Я завернул вентиль на баллоне ранцевого огнемета, начал расстегивать ремни.

– Сукины дети полазили на армейских складах. Это старая модель, еще довоенная. Что ты делаешь? – спросил сержант.

– Редуктор цел, десять воспламенительных патронов у него на поясе, топлива еще на шесть-восемь коротких выстрелов. Или на один-два заряженных. Так что я усиливаю наш маленький отряд. Помоги мне.

В этот самый момент над всем районом завыла сирена – мост загудел, и центральная секция начала опускаться. Командный центр все-таки пал.

Судя по вспышкам выстрелов на самом верхнем этаже укрепления, защитники, выдавленные бунтовщиками, отступили, организовав последний рубеж обороны. Нападающие, заняв первый этаж, смогли добраться до пультов управления. Чертов броневик перегородил вход в здание, так что проникнуть внутрь незаметно для пулеметчиков не получится. Мы находились от него ярдах в пятидесяти, спрятавшись за низким каменным бортиком.

Мне пришлось скрючиться, чтобы баллон не торчал из укрытия. Огнемет штука тяжелая – почти четыре стоуна, и широкие лямки ранца впивались в плечи. Не каждый может бегать с такой хренью за спиной, и оставалось только порадоваться, что я подходящей комплекции и силы для такого оружия.

Мост, скрежеща, продолжал медленно опускать центральную секцию. Из-за ее веса и габаритов для полного сбора конструкции требовалось больше двадцати минут, а значит, у нас еще есть немного времени до начала конца света. Потому что если нападавшие не дураки, они сделают все для того, чтобы конструкцию нельзя было развести.

– Фрэнк, – сказал я, – здесь мы ничего не высидим. Тем, кого зажали наверху, надо помочь. Ты мобилем умеешь управлять?

– Нет. Только конным экипажем и лодкой.

– Я умею, – сказал Демпси. – Что вы задумали?

– Сейчас я поменяю позицию, перебегу вон туда, чтобы не стрелять против ветра.

– Чего?.. – не понял жандарм.

– Мозги поищи, – посоветовал ему сержант. – Стрелять из огнемета против сильного ветра все равно что сходить против ветра по-малому. Только там ты просто обмочишь штаны, а здесь зажаришься на хрен, и твоя мамочка узнать тебя не…

– Короче, – перебил я его объяснения. – Я пущу струю им в смотровые щели, и если не убью, то, по крайней мере, заставлю их поволноваться и забыть о пулеметах на какое-то время. Когда выстрелю, ты, парень, бежишь в кабину, она пустая. Заводишь мотор и заставляешь эту штуку ехать.

– Куда ехать? – не понял Демпси.

– Вперед, – совершенно серьезно сказал я.

Они проследили за моим взглядом до металлической ограды, способной остановить пешехода от падения в пропасть, но не тяжелую машину, которая сметет эту преграду без проблем.

– Справишься? – спросил сержант.

– Легко. – Жандарм даже не сомневался в моем плане.

– А вы держите выход. Оттуда в любой момент может кто-то появиться. Стреляйте в любого, потому что, пока Демпси будет в кабине, он как заяц на освещенном лунами поле.

До нужной точки пришлось ползти, ругаясь про себя. Я был точно неуклюжая улитка с домиком на спине. Медленной и довольно уязвимой. Встав так, чтобы ветер дул мне в спину, я проверил зажигательный патрон и, направив раструб оружия на броневик, выпустил хорошую заряженную струю пламени, жгучего, точно конфедератский перец.

Огненный язык вылетел больше чем на тридцать ярдов, облизал цистерну, выжигая краску, ударил по смотровым щелям, проникая внутрь, поджег широкие задние колеса. Как только пламя перестало течь, Демпси побежал к броневику, а отряд сержанта – в противоположную сторону, обходя его по дуге так, чтобы видеть вход в командный пункт.

Я думал, что уже расправился с теми, кто был внутри цистерны, огонь туда, без всякого сомнения, проник и кого-то задел. Но не так, чтобы они стали покойниками. Заверещал пулемет, выпуская длинную очередь, но стрелок перенервничал, задрал ствол, и пули улетели куда-то влево, а затем в небо.

Как я уже говорил – огонь пугает людей.

Со второго этажа командного пункта выглянуло несколько человек, их было прекрасно видно из-за горевшего внутри света. Люди Фрэнка открыли по ним прицельный огонь, а Демпси тем временем запрыгнул в открытую кабину. Засвистела активируемая мотория, чихнул и сразу же заработал на больших оборотах двигатель, заревел точно зверь. Цистерна дернулась, остановилась, когда жандарм из-за спешки потянул не за тот рычаг, и вновь начала движение, все набирая скорость.

Наверху «броневика» распахнулся люк, показалась голова человека, пытавшегося выбраться наружу, а Демпси выскочил из кабины. Мобиль влетел в металлическое ограждение, снес его, точно игрушечное, на мгновение завис на краю, а затем ухнул вниз.

В далекую воду.

Я уже бежал к зданию, пыхтя как носорог в период гона. Большой вес делал меня неповоротливым и довольно неуклюжим, сверху стреляли, и я порадовался, когда оказался вместе с моими жандармами.

– Не лезь! – крикнул я тощему служителю порядка, пытавшемуся заскочить в коридор, и тот сметливо отшатнулся, открывая мне дорогу.

Кому я вру?

Чудовище, что спит во мне, любит жечь, а тень, что сейчас ворочается где-то в области горла, удовлетворенно ворчит, требуя новых жертв, подначивая «включить» настоящий ад, а не эту механическую жалкую насмешку человеческого гения.

Мой дар. Мой ингениум.

Как-то Кроуфорд сказал мне, что, если хочешь выжить и победить, нельзя сочувствовать тем, кто находится на той стороне. Никакой жалости. Никакого уважения. Никаких правил. Никакой честности. Никакой слабости. Никаких мыслей об их желаниях, мечтах, семьях, причинах, что заставили этих людей жаждать убить тебя. Забудь о том, что они такие же, как ты, хотят жить и чувствуют боль.

Просто убей.

А потом уже будешь думать обо всем этом. Ты. А не они, из-за того что ты замешкался и умер. Не дай своим противникам ощутить вину оттого, что они убили тебя и теперь просыпаются от кошмаров.

Лучше просыпайся ты. Но будь жив.

Забавная философия, если подумать. На войне с искирами я слишком сильно ненавидел, чтобы колебаться. Но после войны бывали случаи, когда человеческого во мне было чересчур много, жизнь висела на волоске и я вспоминал Кроуфорда.

Вот как сейчас.

Огнемет исторгнул из себя смерть, точно перебравший сапожник рвоту. Я зажал спуск, и пламя текло внутрь здания смертельным ручьем, заливая узкий коридор, комнаты, основание лестниц и плоть, которая всего лишь секунду назад была живыми людьми.

Их крик взлетел и оборвался, словно кто-то захлопнул плотную дверь. Исчез в реве пламени и остался звенеть у меня в ушах.

Стоило бы себя ненавидеть. За то, что я сделал. За то, что ввязался в чужую войну. Но я буду ненавидеть себя еще больше, если жители Старой Академии получат свободу, придут в город и убьют ни в чем не повинных людей. Таких как Сибилла, например. Обычные люди всегда расплачиваются за поступки дураков и тиранов.

Но не в этот раз.

Воздух рядом с нами замерцал, и я едва не нажал на спуск, сжигая появившегося перед нами человека в маскировочном плаще и птичьей полумаске, скрывающей лицо. При появлении плакальщика все мы отступили назад, спиной к пожару и тем, кто мог выжить в нем и выстрелить в нас. Совершенно инстинктивный поступок, когда враг может быть куда менее опасен, чем «друг».

– Почему медлим, сержант? – Голос у него был такой же мертвый, как ветер на заброшенном некрополе. С точно такими же интонациями он мог бы интересоваться погодой, раздавленной крысой или же ценами на сливочное печенье.

– Там все горит.

– Из-за вас, – равнодушно произнес плакальщик, шагнул в горящий коридор, не проверяя, следуют ли жандармы за ним. Конечно, последовали. Ну и Итан Шелби вместе с ними.

– Не спеши, – сказал я Фрэнку, который собирался идти первым. Он покосился на адскую машину в моих руках и пропустил меня вперед.

Судя по показаниям стрелки, топлива в баллоне было на один-два раза, но все равно эта штука оставалась серьезным аргументом в нашу пользу. Не таким, как плакальщик, конечно же, но очень даже весомым.

Огонь, выпущенный мною ранее, зацепился за мебель, дощатый пол и бумагу, горя длинными дорожками, сильно чадя и угрожая перепрыгнуть на любого неосторожного. Жар был невыносимым, но куда более… обычным, чем смрад горелого мяса.

Приходилось двигаться боком, избегая огненных островов и переступая через тела. Считать я не хотел, но выходило, что в коридоре под дыхание дракона попало восемь человек.

В отличие от нас, плакальщик шел уверенно, не смущаясь ни пламени, ни мертвецов. Он спешил вперед, туда, куда не достал мой огнемет, на ходу проверяя боковые комнаты. Нашел одного сильно обожженного, добил его ножом, юркнул в сторону прежде, чем раздался выстрел, и, когда мы уже были на месте, приканчивал горе-стрелка.

– Бунтовщики отошли на второй этаж, – тем же скучным голосом сказал он нам. – Двоим остаться здесь. Остальные наверх. Огнемет – расчисти мне лестницу.

Наверху они попытались организовать оборону, но пламя, хоть никого и не зацепив, заставило их замешкаться, и плакальщик вклинился в их ряды, точно хорек, пробравшийся в курятник.

Я расстегнул ремни, с удовольствием сбрасывая с плеч тяжеленное и ставшее бесполезным разряженное устройство. Жандармы, зажатые на третьем этаже, поняв, что удача отвернулась от нападавших, отперли дверь, и к нам спустилось семеро очень злых на весь свет мужиков, присоединившись к нашему отряду. Им сильно хотелось реванша, и лично я вполне их понимал. Но сам уже не стал принимать участие в финале схватки. Хватит с меня на сегодня убийств и смертей.

Мы с Демпси остались охранять лестницу, вдыхать горький дым от пожара, что все еще пытался разгораться внизу, и слушать хаотичную, но быстро захлебнувшуюся перестрелку. Затем вновь завыла сирена, я выглянул в окно и увидел, что центральная секция Железного гиганта остановилась, так и не соединив берега Восточного и Старой Академии.

Мертвых было много. Куда больше, чем я думал. И среди тех, кто нападал, и среди тех, кто защищался, и среди обычных горожан. Их выносили из домов, собирали на улицах, переулках и площади, укладывали рядами на мостовой, прямо на снег, который мягкой периной накрыл всю Риерту.

Пожары догорали, появились наконец-то подоспевшие солдаты, все входы и выходы в район были перекрыты, и Фрэнк, наверное такой же уставший, как и я, предложил:

– Пойдем. Провожу тебя до постов.

На ходу он протянул мне латунный портсигар, но я мотнул головой, отказываясь.

– Давно бросил.

– А я вот не смог, – сказал он, с блаженством выпуская дым. – Пытался, сразу после окончания войны, но хрен чего вышло.

– Где воевал?

Сержант неловко хмыкнул и сказал, вполне возможно, то, что редко кому говорил:

– Я не воевал. В то время считал, что убийством людей ничего не решить. Да и был просто трусом.

Я приподнял брови, вспоминая, как пару часов назад он едва не решил убийством человека одну свою проблему. Да и то, как он сражался дальше, не боясь лезть под пули, нельзя было назвать трусостью. Вот вам пример, как люди меняются со временем.

– Откровенно.

Он пожал плечами и посильнее затянулся папиросой.

– Когда, если не сегодня? Отличное время для откровений, не находишь?

Теперь настала моя очередь пожимать плечами:

– Возможно, ты и прав. Так что? Пошел в отказники?

– Да.

– Хм…

– Удивлен, что я жив? Это у вас в Королевстве таких расстреливали как дезертиров, а у нас людям находят куда более полезные занятия, чем гнить в земле.

Ну не всех расстреливали. Только самых дурных, тех, что агитировали остальных не записываться на войну добровольцами, бросать оружие и верить в миролюбие искиров. Ну… и еще тех, кому не повезло попасть под каток государственной карающей машины в качестве козла отпущения конечно же. Большинство отделывалось тюремными сроками.

– И какое же занятие было у тебя?

– Ишачил на платформах для добычи мотории и выплатил все долги обществу.

– А после записался в жандармы?

– Должен же кто-то защищать этот город от его же демонов. Не самая плохая работа для Риерты, скажу честно.

Тут он может ничего не рассказывать бывшему копперу.

Фрэнк вывел меня за оцепление, к каналу Шальных тоннелей. Водные трамваи уже не ходили, и до дома мне придется добираться на своих двоих через несколько районов, если только по пути не улыбнется удача в виде припозднившейся лодки.

– Я рад, что мы оказались на одной стороне сегодня, – сказал мне сержант на прощание и протянул руку. – И ты спас мою шкуру от поджаривания. Так что за мной должок. Будут проблемы, сообщи в Седьмой участок или Гарнизонную службу. Скажи, чтобы позвали сержанта Глиндре… Помогу чем смогу.

Он отправился назад, а я, глядя ему вслед, тоже радовался тому, что мы оказались на одной стороне.

Сегодня.

Глава пятая. НЕФРИТОВЫЙ ДЫМ.

Словно устав обижаться на унылую осень, солнце наконец-то почтило Риерту своим вниманием, растопило выпавший ночью снег, но спустя несколько часов решило, что на этом его работа закончена, и скрылось за тучами. Город вновь стал мрачным и неуютным, как это бывает в подобный сезон. Чертова влажность, помноженная на холод, донимала даже меня, человека, пережившего «курортный» зимний сезон Компьерского леса.

Дом номер двенадцать на Четвертой линии Бурса заставил сбиться с шага и нахмуриться. Появилось подозрение, что либо Мюр ошиблась адресом, либо я его неправильно запомнил.

Я рассчитывал на кафе, гостиницу или вообще какой-нибудь галантерейный магазин, но это оказался особняк с серо-зелеными стенами, чей внешний фасад вырастал прямо из темной воды канала. Он был старым и неухоженным, с обвалившейся от влаги штукатуркой, похожий на человека, переболевшего оспой. Некогда прекрасный, сейчас дом выглядел заброшенным, но вместе с тем в нем все еще сохранялось величие прошлых времен. Парадные двери открывались напрямую в канал, по давней традиции Риерты, когда благородные предпочитали перемещаться исключительно на лодках, и сейчас вода от проходящих мимо катеров стучала в створки, которые, судя по их состоянию, не открывались несколько десятилетий.

Пришлось найти дверь, зажатую узкими стенами темного переулка, маленькую и неприметную, предназначенную для слуг. Признаться, я пребывал в сомнениях ровно до того момента, как появилась Мюр. Увидев меня, улыбнулась и отошла в сторону, пропуская внутрь. На ней была белая рубашка с кружевным воротником и длинная юбка в клетку, делавшая девушку гораздо старше, чем она есть.

– М-да, – сказал я, изучая полутемный холл зеленоватых оттенков, создававший впечатление, что мы находимся где-то на дне реки. Это особенно хорошо чувствовалось оттого, что казалось, вот-вот из влажных стен начнет сочиться вода. Жить здесь без капитального ремонта было решительно невозможно. – Я боялся, что ты проникла сюда без разрешения, но, судя по всему, хозяева давно забили на эту развалину.

Она откашлялась:

– Вообще-то хозяйка я.

– О. Ну… прими мои…

– Извинения? – усмехнулась Мюр.

– Еще чего! Соболезнования. Лет через пять он уйдет на дно вместе со всеми призраками, что спасаются от наводнения на чердаке.

Она мило фыркнула, поманила за собой на лестницу, начав быстро подниматься:

– Особняку почти триста лет. Он пережил и не такое наводнение.

– Наследство от доброй тетушки?

– Хотелось бы. Но такие, как я, не в почете у правительства Риерты. И это, – Мюр коснулась шрама на щеке, – отличное напоминание о том, что стоит быть осторожнее. Я купила его, как и еще несколько квартир в разных частях города. Очень удобно. И безопасно. Никогда не ночуй в одном и том же месте, и все такое…

– Выходит, ты богата.

– А вот это как раз наследство от доброй тетушки, – улыбнулась девушка, проведя меня в маленькую кухню, сделанную из комнаты. Здесь стояла электрическая плитка, на которой грелся чайник, и было гораздо теплее, чем в других помещениях. – И я его беззастенчиво трачу на глупости, как только достигла совершеннолетия и Вилли перестал распоряжаться моими деньгами. Что это у тебя?

Она показала на сверток, который я держал под мышкой. Я протянул его ей, сам подошел к окну, глядя через немытое стекло, как катер плывет по каналу. Довольно милый вид, только, конечно, не в такой сезон.

Мюр зашуршала бумагой, извлекла на свет картонную карнавальную маску. Такие сейчас по дешевке продаются на каждом шагу – длинный нос крючком, розовые щеки и дурацкая улыбка сумасшедшего. Сегодня ночью половина города будет выглядеть именно так.

– Как мило, что ты готов к веселью. – Мне показалось, что я услышал легкую иронию. – Но я не позволю, чтобы мой кавалер был столь неподобающе примитивен в обществе, которому предстоит нас лицезреть.

– У меня плохое предчувствие, – ничуть не кривя душой, предупредил я.

Ее улыбка выглядела загадочно, таинственно и насмешливо одновременно. Я подумал, что теперь легко различаю эмоции на лице, частично скованном параличом.

– Уверена, что тебе понравится.

В соседней комнате было темно и тускло, она щелкнула выключателем, и маленькая лампочка под потолком замерцала, даруя не так уж и много света. Мюр протянула мне маску, лежавшую на столе.

Она была достаточно тяжелой и большой.

– Сталь?

– Да. В прошлые века благородным их лили из серебра. Очень удобно, в отличие от тканей и бумаги. Люди тогда были горячие и вспыльчивые, случались потасовки и дуэли, а металл отлично защищал лицо от порезов. Да и остальная часть костюмов включала в себя кольчугу или даже кирасу.

– Веселый праздник, как я посмотрю.

– Особенно для того, кто перебрал и упал с лодки в канал. У нас любят такие истории. Иногда даже кого-то вытаскивают со дна спустя двести лет.

Я повнимательнее рассмотрел маску. Мужское лицо, гладкое, с миндалевидным разрезом глаз, прямым ровным носом и полными губами, покрашенными золотой краской. Белая эмаль кожи, и слеза, точно рубиновая, застывшая на середине левой щеки, оставила после себя красную дорожку.

– Джек Мститель? – удивился я.

– А что? Тебе очень подходит. Он, говорят, был такой же высокий и рыжий.

– А еще этому мифическому персонажу фольклора Риерты приписывают вспышки ярости, каннибализм и дружбу с дьяволом.

– Джек Мститель, он как носорог. Спокойный, пока его не трогать. А потом – лучше спрятаться, ибо его не остановить, если разозлится. Ну прямо как ты. А что до грехов и пороков, ну… у всех есть свои слабости.

Я вздохнул, приложил маску к лицу:

– Ладно. Ради тебя буду хоть чертом.

– Ты выглядишь… пугающе для тех, кто верит в легенды. А уж вместе с маскарадным костюмом…

– Костюмом?! – эхом прогрохотал я, уже представив себя утонувшего в бесконечных складках бархата и кружевах, так популярных на карнавале Праздника Звезд.

Она указала пальчиком в дальний угол, и я придирчиво изучил туфли начала прошлого века с серебряными пряжками и бубенцами (последним бы позавидовала даже лошадь), алые гетры до колен, бархатные штаны и пурпурное тяжелое пальто до пят.

– Не молчи. – Мюр, кажется, подумала, что меня хватил удар. – Озвучь свое мнение.

– Шляпа отсутствует, – ровным тоном ответил я. – У Джека Мстителя ведь была черная шляпа с зеленым пером? А еще фонарь, чтобы в его свете разрывать могилы врагов.

– Фонарь – это пережиток прошлого, как и алебарда. А шляпа внизу, на вешалке. Просто я не хотела тебя шокировать сразу.

– От алебарды я бы сегодня точно не отказался, – проворчал я. – Ну, а ты? Кем будешь?

Она с таинственным видом подошла к шкафу и взяла с верхней полки (ей пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться) маску потрясающей работы. Черные круги под глазами, желтая эмаль «кожи» впалых щек, оскал темных, идеально ровных зубов, провал носа и рельефные, точно вырубленные топором скулы. А еще тяжелые волосы до плеч, свитые из серебряной проволоки. Надо полагать, что весила она не меньше рыцарского шлема.

– Ну конечно же сегодня я Невеста Джека.

– И его смерть, – добавил я. – Очень символично.

– Думаешь, стану твоей смертью?

– Скорее я твоей.

– Не слышу сожаления в твоем голосе. И печали, – поддела меня девушка.

– Старина Уолли говорит, что порой я слишком фаталистично отношусь к себе и окружающим. Ты ввязалась в мою историю, а я ввязался в твою, и для нас обоих это камень на шее во время заплыва через канал. А камни, дорогая Мюр, имеют такое свойство – утягивать на дно. Я несколько раз пытался тебя отговорить, убедить отойти в сторону от истории с Хенстриджем, но ты ответила мне решительным отказом. А значит, оцениваешь возможные последствия. Так что я предполагаю финал нашей истории, но не стану грустить до той поры, пока он не настанет.

– Не рано ли ты нас хоронишь?

– Я никого не хороню, Мюреол, потому что устал от этого за долгие годы. Слишком много людей вокруг меня отправились в могилы. Как хороших, так и плохих. Я просто держу в голове факт того, что все может пойти не так и закончиться в самую неожиданную минуту.

– В тебе говорит бывший коппер.

– Не отрицаю. Хервингемм не менее мрачное и опасное место, чем Риерта, и его дух проникает глубоко в кости. Я давно хотел спросить тебя…

Я не стал продолжать, и это привлекло ее внимание, страшная маска качнулась, когда девушка наклонила голову, и серебряные волосы мелодично зазвенели.

– Вопрос настолько сложный, что ты не решаешься его задать?

– Ты – Хлест?

В конце концов, надо проверять свои догадки. Насколько я прав, что передо мной таинственный бунтовщик, в прошлые годы доставлявший головную боль всей тайной полиции Риерты, за которого было назначено вознаграждение в пять тысяч цинтур?

Теперь лик Невесты Джека качнулся в другую сторону.

– С чего ты так решил?

Я не видел ее лица, не мог прочитать по нему, как она восприняла мое предположение.

– После того как мы сходили в «Сладкое королевство», по городу разбросали листовки с правдой о плакальщиках и о том, для чего правительству Риерты нужны контаги. Текст писал Хлест. Ведь в вашем доме на болотах есть типографский станок?

Она вздохнула, наконец-то сняла маску и аккуратно положила ее обратно на полку шкафа:

– Все мы немного Хлест, Итан.

– «Мы»?

– Те, кто пытается бороться с правительством нынешнего дукса.

– То есть ты и Вилли. Ты же не говоришь о сотнях недовольных, о которых ничего не знаешь?

Мюр промолчала, но я продолжил спрашивать:

– А реальный человек? Тот, кто действительно называет себя Хлестом? Что он думает о том, как вы пользуетесь его именем?

– Хлест больше уже ничего не думает. – Ее голос немного сел, и было видно, что эта тема ее сильно тяготит. – Он мертв.

– Значит, слухи, что он не выбрался из Ветродуя после трехдневных боев за район, не врали?

– К сожалению.

– Говорят, у вас был реальный шанс сместить власть в те дни.

– Он потерян.

– Ты была там же?

Засвистел оставленный на плитке чайник, и Мюр поспешила на кухню. Сняла его с огня, залила кипятком заварку.

– Нет. К сожалению. Или к счастью, как говорит Вилли. У Хлеста была большая группа, несколько сотен человек. Настоящая армия людей, готовых идти за ним хоть в ад. А после того сражения осталось всего два десятка. Считай, что ничего.

– И Вилли пришлось собирать эти обломки.

Я не спрашивал. Утверждал. Она взглянула на меня исподлобья.

– Откуда? – Вееголосе появилась неуверенность.

– Знаю? Не знал до того момента, как ты сказала, что не Хлест. Но… у меня есть интуиция и кое-какой опыт. Я занимаюсь тем, что нахожу людей. Половина моей работы – разговоры с информаторами и свидетелями, а другая половина – догадки и попадание пальцем в небо. По Вилли видно, что он человек, который владел замком, но теперь от крепости остались лишь руины.

– Вилли помогал Хлесту и был его правой рукой. И ты прав… остались одни обломки, и мы никак не можем их собрать.

Я хотел спросить еще кое-что, но она мотнула головой:

– Пожалуйста. Я не хочу вспоминать.

– Хорошо. Не будем о Хлесте. Просто поговорим о листовках. – Я налил чаю себе, затем ей. – Они оказались бесполезны. Ни одна газета не подхватила это, а большая часть горожан считает выдумкой.

Девушка осторожно отхлебнула горячего напитка:

– Если людей уже не волнует, что на самом деле в плакальщиках мало человеческого, а контаги используются для очищения мотории, которая их же и порождает… то эти люди… – Мюр вздохнула. – Иногда я думаю, что ради них не стоит бороться, Итан. Рисковать жизнью и друзьями. Ведь таким плевать на страдания кого-то другого, и они не думают, что боль и смерть рано или поздно постучатся и в их дверь. Руки просто опускаются.

– Но?..

– Но я делаю то, что считаю правильным. Пока могу.

– Беда многих в том, что они считают правильными совершенно неправильные вещи. Слышала ведь, что вчера произошло возле Железного гиганта?

Мюр скривила рожицу, насколько ей позволяла левая половина лица.

– Идиоты. Ты не поверишь, но окажись я вчера там, то поддержала бы жандармов.

Отчего же не поверю?

Очень даже поверю.

– Можно сколько угодно ненавидеть дукса и его шайку, но впустить в город людоедов, подвергнуть риску население… По таким вот недоумкам начинают судить о всех, кто не согласен с правительством.

– Судя по утренним газетам, этих недоумков оказалось довольно много, и они устроили там настоящий ад, прежде чем власти успели опомниться.

– СОРВ. Студенческое общество равных возможностей. Они фанатики, и за десять лет их набралось несколько сотен, в том числе и людей, крайне далеких от Академии. Они страшные радикалы, не желающие считаться с любым мнением, отличным от их… – девушка помедлила, подбирая подходящее слово. – Религии. Тайная полиция шесть лет назад выявила всех, кого могла, но корни уцелели и дали новые всходы. СОРВ используют любые методы, даже самые грязные, и не считаются с другими. Им плевать и на профсоюзы, на бандитов, власть и остальных революционеров.

– Так чего они хотят?

– Хаоса. Я серьезно. – Она увидела мое сомнение. – Был в прошлом веке профессор из Ордена Марка, создавший философскую доктрину, что через хаос можно обновить и построить государство. Идея глупая, но, как и любая другая идея, она нашла нужную почву и дала ядовитые всходы. Впустить сотни контаги в город с миллионным населением показалось им хорошей идеей. Хаоса от такого хоть отбавляй.

– То есть люди не в состоянии логически просчитать последствия своих действий? Что, скорее всего, им помешают, и добьются они лишь облав и скорого утопления в Совином канале?

Девушка отставила почти нетронутую чашку с чаем, сказав веско:

– Большинство людей не утруждают себя мыслями о последствиях. Они просто делают то, что им приходит в голову, следуя за порывом, а не за разумом. Власть не оставит без внимания вчерашнее. И, несмотря на объявленную амнистию, теперь всех, кого сочтут опасными, с кем нельзя договориться, ждут суровые времена.

– В том числе и вас?

– Нет. С нами все будет в порядке. Вилли приказал всем нашим уйти в подполье и сидеть тихо. Да и мы, если честно, не можем теперь ничего сделать, после того как потеряли Хлеста и большинство людей, которые нас поддерживали.

– А убийство чиновников и взрывы бомб?

– Надеюсь, ты шутишь, – мрачно сказала Мюр. – Мы не террористы, Итан. Во всяком случае, я очень хочу так считать.

Я не стал продолжать, в молчании допил чай, пока она что-то черкала в маленьком блокноте.

– Я поговорила с Вилли о работах Хенстриджа. Он не знает, откуда Брайс узнал о Кражовски.

Я кивнул. Было бы странно, если бы старый вояка подтвердил: это я рассказал все любимому ученому дукса. Впрочем, изначально я не верил в теорию, что наставник Мюр в этом как-то замешан. Всего лишь ненадежная версия в целом скопе непроверенных предположений.

– Насколько близко ты знакома с Кражовски?

– Мы виделись несколько раз.

– Но можешь про него что-то рассказать?

Девушка задумчиво заложила страницу блокнота пальцем, вздохнула, собираясь с мыслями:

– У него была своя группа, и он присоединился к Хлесту во время неудавшегося переворота. Я с ним почти не общалась, когда Кражовски приезжал к Вилли. Чаще всего встречала его у Хенстриджа. Он ассистировал ему, помогал в экспериментах. Но… – Мюр развела руками. – Понимаешь, Кражовски из тех людей, которые не славятся красноречием.

– Помогал старику в экспериментах, значит?

– У него степень магистра по электродинамике. Он окончил Академию, был на курсе ученика Баллантайна, но долго не проработал. Кражовски выперли из науки за взгляды, не соответствующие политике государства, и открытый конфликт с Брайсом. Так что Хенстридж взял его в помощники.

– Но и ты ему помогала. Ведь так?

Мюр негромко рассмеялась и сказала, веселясь:

– Мне льстит, что ты считаешь, будто моя помощь в науке могла понадобиться одному из гениальнейших ученых в мировой истории. Вся моя работа сводилась к нахождению нужных страниц в книгах, завариванию чая и поливанию монстеры в его кабинете. «Вклад» в науку от благодарной ученицы старому больному учителю. Хенстридж знаком с моей семьей, и, когда я была маленькой, отец попросил его помочь мне с математикой и физикой. Даже странно, что он сошелся с Кражовски – они совсем разные. Двух более непохожих друг на друга людей я еще не встречала.

– Власть старикана не преследовала?

– Хенстридж никогда не выступал против нее публично. Он просто отошел в сторону, продав акции «Мотории Риерты» и отдав Брайсу всю полноту власти над фабрикой. Думаю, Брайс был именно тем человеком, который попросил дукса не трогать бывшего друга и коллегу.

– До поры до времени. Его все-таки убрали, стоило ему уехать в Королевство.

– Это логичное решение, если абстрагироваться от эмоций и моих привязанностей к нему. Все договоренности сразу же закончились, после того как старик собрался передать разработки искирам.

– По счастью, он не успел, из-за Кражовски, который их и украл. Это пошло на пользу Риерте.

Она подняла палец вверх:

– Но это не означает, что Кражовски работает на тайную полицию или на Брайса.

– Знаю. Знаю, – без энтузиазма в голосе сказал я. – Это пока что домыслы. Поэтому и собираю о нем информацию где только можно.

– И много узнал?

Настала моя очередь развести руками:

– Собственной квартиры у него не было. Два года снимал комнату в районе Светляков, но приходил туда не всегда. Особенно в последнее время, когда его объявили в розыск за связи с «революционными элементами», – я процитировал один из старых плакатов с изображением разыскиваемого ученого. – Зарабатывал на жизнь частными уроками. Преподавал химию, физику, математику. Воевал, судя по моим сведениям, что удивительно.

– Почему удивительно? – поинтересовалась Мюр.

– Обычно людям, полезным для государства, предоставляется бронь. Ученые – это не тот материал, который следует отправлять на убой. Но Кражовски ушел на фронт и оттрубил «от и до» пулеметчиком на дирижабле Союза. Семья у него погибла от кровавой капели, в первую, послевоенную эпидемию. Была женщина, в последние пять лет с которой он сходился периодически, но она пропала в то же время, когда его арестовали. Возможно, скрылась или же также была заключена в тюрьму. Я узнал ее место работы, нашел родственников, но эта нитка ни к чему не ведет. Также у Кражовски есть младшая сестра, но разговор с ней тоже ничего не дал. Она знать ничего о нем не хочет и просит не связывать ее с братцем.

– Ты и сестру нашел? – с некоторым восхищением произнесла Мюр. – Янезнала, что у него кто-то есть в Риерте.

– Ну, я не зря потратил тот месяц, что мы с тобой не виделись, – скромно произнес я.

– Бывший коппер вышел на работу, – девушка прищурилась. – А что ты успел разузнать про меня?

– Ничего, – солгал я.

Где-то в глубине дома часы пробили девять, и Мюреол, словно очнувшись, повела плечами, сказав:

– Праздник начинается. Нам пора.

– Постой! Постой! – Я встал у нее на пути, перекрыв выход. – Давай без сюрпризов, пожалуйста. Куда мы едем с таким маскарадом? Наши наряды слишком хороши для обычных пабов.

– Разумеется, к аристократам. Ну не хмурься. Тебе будет чем себя развлечь.

Мюр наняла моторный катер, с настоящим салоном и электричеством. Здесь был диван из кожи вкуса свеклы и…

Я поморщился. Угу. «Вкуса свеклы». Итан Шелби вновь стал самим собой и цвета превратились во вкус. Я быстро осмотрел помещение – совершенно инстинктивная привычка, которая у меня появилась какое-то количество лет назад, но никакого намека на тень не было.

Пока не было.

Эм… На чем я там остановился? Диван из кожи вкуса свеклы, дубовый пол, хрусталь и серебряное ведерко с бутылкой дорогого шампанского. Здесь же была печка, питавшаяся напрямую от бака с моторией, и нити накаливания дарили такое тепло, что мы с девчонкой сняли наши пальто, повесив их на вешалку у входа. Вообще, по внутреннему дизайну каюта напоминала дорогой публичный дом (поверьте, за время работы полицейским в Хервингемме я мог попасть в места, в которые меня никогда бы не допустили без мундира, хотя бы потому, что некоторые цены могли себе позволить лишь очень богатые люди). Слишком много бархата, кожи, хрусталя и золота на мой вкус. Но многим должно такое нравиться. И если у нас в Королевстве раньше, чтобы доехать на мероприятие с комфортом, заказывали кареты, а потом мобили, то в городе на воде существовала целая служба, предоставляющая внаем дорогие лодки. Чтобы ты раз и навсегда почувствовал себя королем.

Внутри мы были вдвоем, наш капитан, человек с крайне хорошими манерами, облаченный в одежду из магазинов линий Бурса, находился в отдельной рубке и для связи с ним тут предусмотрели телефон.

Катер плыл по озеру Матрэ на север, оставляя Риерту позади, и она подмигивала мне тысячами ярких бусин электричества. Фабрики Стальной Хватки, темная проплешина Прыщей, тусклый фрагмент Горохового Супа, мерцающие поля Метели с ее подсвеченными посадочными мачтами для дирижаблей, и поднимающееся над этими районами зарево от южных богатых островов вроде Бурса, Холма, Академии или Земли Славных, где электричество провели на каждую улицу и почти в каждый дом.

Зрелище нового века. Не скрою, красивое. Раньше с наступлением ночи города погружались во мрак, освещаясь лишь живым огнем и газовыми фонарями. Для большинства жителей они умирали до следующего утра, и во тьме, озаряемые редкими бликами огней, рыскали лишь крысы, шакалы, волки да акулы в человеческом обличье. Теперь же «свет вечный», созданный благодаря мотории, за несколько десятилетий изменил все, что казалось незыблемым тысячи лет. Появилось больше свободы, возможностей жизни и работы. Теперь многие из нас могли трудиться даже в темное время суток, не завися от капризов ночи. Этим пользовались те же самые фабриканты и…

– О чем ты думаешь? – Мюр вернула меня в реальность.

Я еще раз посмотрел на удаляющуюся Риерту:

– Так. Всякие глупости о том, что прогресс засунул нас в пушку и пульнул куда-то в сторону лун… Мы плывем по твоим делам?

– В смысле связанным с моей… политической позицией? Нет. Не думай, что я собираюсь втянуть тебя во что-то противозаконное. Я не преследую личных целей. Просто решила хорошо провести время в приятной компании.

– Мюр, – вкрадчиво произнес я, – на тот случай, если ты не помнишь – на жизнь я зарабатываю розыском людей, а до этого был полицейским. И благодаря долгой практике довольно часто понимаю, когда мне врут. Если нас ждут неприятности, то не лучше ли мне быть к ним готовым?

Она качнула ногой, и серебряные бубенцы на ее ботинках печально звякнули.

– Ну хорошо. У меня есть причина там появиться. Вечеринка состоится на вилле у Эшли Дайсона.

– В первый раз слышу.

– Дайсон из парвеню…[137].

– Не забывай, что не все знают язык Республики, как ты.

– Нувориш, – пояснила девушка. – Из простых, но цепкий малый. Когда надо угодливый, а когда надо жесткий и беспринципный. Человек нового поколения и новой формации, он сколотил свое состояние на поставках оборудования для платформ добычи мотории. Постепенно подмял под себя весь сегмент рынка, заключил контракты с «Моторией Риерты», считай правительством, купил акций, как говорят, с благословения Брайса.

– Уже интересно.

– Господин Дайсон отличается удивительной избирательной слепотой, он много лет «не замечал», что его жена являлась любовницей великого ученого мужа, который способствовал росту благосостояния промышленника. Так сказать, щедрая плата инвалиду зрения.

– Ты сегодня ядовита в своей иронии.

– Это не ирония. В высшем свете Риерты обожают сплетни, а их преподносят именно в таком тоне. Так что я следую негласным правилам, дабы не выделяться в приличном обществе.

– Ну хорошо. Она любовница Брайса…

Мюр качнула ногой чуть сильнее, и бубенчики попросили меня замолчать:

– Поправочка. Являлась любовницей. Была. В прошедшем времени. Два года назад светило науки охладел к Диане Дайсон и завел себе новую спутницу – певичку из Оперы дукса. Тебе надо поговорить с Брайсом. Мне нужны исследования касательно плакальщиков, и она может нам помочь.

Я сложил пальцы домиком, и спутница, видя мое сомнение, вздохнула:

– Что не так? Куда тебя завели твои размышления?

– Понимаю, что тороплю события и ты не закончила свою захватывающую историю, – осторожно заметил я. – Но даже если ее бросили, даже если она зла на него… Да что там зла, ненавидит и хочет досадить, то с чего бы ей это рассказывать нам?

– Ты во всем прав. Она не обязана помогать незнакомцам.

– Но… – Я чувствовал недосказанность.

– У меня есть на нее рычаги влияния.

– Если речь идет о шантаже, то это очень рискованная затея. Люди не всегда реагируют на угрозы так, как задумано. Ты это учитываешь?

– Сразу шантаж…

– Ну именно подобным образом я перевел для себя «рычаги влияния».

– Это не так. Моя семья когда-то оказала ее семье услугу, и я намереваюсь потребовать долг. – Заметив, что я скептично отнесся к ее словам, девушка добавила: – Знаю все твои контраргументы. Что старые долги в моде не возвращать, что меня пинком спустят с лестницы или сразу сдадут жандармам, но есть в обществе Риерты некоторые вещи, которые не принято нарушать.

– Ты, кажется, живешь по правилам прошлых веков.

Мюр вздохнула, понимая, что мои сомнения не развеять:

– Я уверена, что смогу с ней договориться.

– Дочь греха, – сказал я, и она вздрогнула. – Так тебя назвал плакальщик, который оставил шрам на твоем лице. Они искали тебя, знали о твоем существовании и…

– И что? – перебила меня девушка. – Думаешь, до сих пор ищут?

– Не думаю. Знаю. Не рискованно ли тебе появляться рядом с той, кто помнит твою семью, и не приведет ли это новых плакальщиков?

– Я сильно изменилась с тех пор. Плюс у меня маска. Плюс я давно уже другая… Итан, пожалуйста. Просто доверься мне.

– Как скажешь, – ответил я ей. – У меня с собой пять обойм для «Стука», так что я готов к этой ночи. Пойду подышу воздухом, здесь довольно жарко.

– Ты ведь так и не спросил меня, при каких обстоятельствах я встретилась с тем плакальщиком и почему они меня ищут.

– Не спросил, – подтвердил я, чуть улыбаясь. – Ты готова рассказать?

Мюр отвела взгляд:

– Наверное, сейчас не то время и место, где стоит начинать такой разговор.

– Ну, значит, в другой раз, – мягко согласился я, распахивая дверь каюты.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты не любопытен и не допекаешь меня сотней вопросов.

Надо было бы ей сказать, что я порой очень любопытен и часто нахожу ответы гораздо раньше, чем мне их хотят сказать, но… мы строим наши жизни из крепостей секретов, и зачем разрушать эти стены у тех, к кому ты хорошо относишься?

Озеро Матрэ, широкое и безбрежное, так похожее на продолжение моря рядом с Риертой, на севере сильно менялось. Справа и слева появлялась суша, которая спустя какое-то время начинала подниматься вверх, к небесам, превращаясь в горы.

По берегам, почти до Княжества Йевен, были раскиданы виллы и поместья знати, деревушки, а также многочисленные городки. У каждого было свое название, но для тех, кто здесь жил спокон веков, все это являлось Риертой, пускай и далекой от Холма и Ветродуя. Маленькие сателлиты огромного мегаполиса, словно редкие звезды на окраине ночного неба, мерцали мне из мрака, появляясь и исчезая.

Была на удивление безветренная погода, вода – точно гладкий лед, шипела под килем, в унисон с работающим двигателем. За кормой небо расцвечивалось вкусами сахарной ваты, клубничного мороженого и лимонных долек в мятном сиропе. Салюты гремели над далекой столицей, волнуя ночь. Праздник Звезд был в самом разгаре.

Кроме нас на озере конечно же были и другие лодки. Я заметил, что наш курс совпадает с некоторыми из них, восточный берег становился все ближе и ближе. Мюр вышла на холод с двумя масками, встала рядом.

– Мы приглашены? – Этот вопрос почему-то пришел мне в голову только сейчас.

Очень «своевременно».

Она расстегнула пуговицу на манжете, вытащила из рукава две узкие картонки, но свет был тусклым и неровным, так что я не смог рассмотреть детали оттенков вкуса, разве что отметил про себя качественную печать.

– Здорово. Расскажешь, как их получила?

– Твое недоверие меня ранит. – Хотя по ее тону было понятно, что скорее ее забавляет мое желание знать каждую мелочь. – Считаешь, я их украла? Или ограбила каких-нибудь несчастных простофиль?

– Зачем такие сложности, когда в домике на болотах есть печатный станок.

– Об этом я не подумала, – серьезно сказала Мюр. – Черт! Где ты был раньше? Можно было бы сэкономить целую кучу цинтур, а не покупать приглашение на благотворительном аукционе. Впрочем, вариант официального пропуска куда безопаснее и не вызывает подозрений.

– Очень разумно, – одобрил я ее мотивацию, стараясь говорить без иронии, которая, должно быть, рвалась из меня, как свободолюбивая птица из клетки на волю. – В чем заключается моя задача?

– Надеюсь, твоя помощь мне не понадобится. С Дианой мне все равно придется говорить в одиночку, а ты можешь посидеть в баре или в каком-нибудь зале. Когда придет время, я найду тебя.

Звучал ее план крайне сомнительно.

– Я решила, что тебе будет на пользу развеяться. А если запахнет жареным, твой опыт окажется очень кстати.

– Да. Но я буду где-то, и тебе надо будет меня «найти». Крайне ненадежная система, как ты понимаешь.

– Я быстро перемещаюсь в пространстве. Меня не поймают.

Любой попадается. Но что я буду брюзжать ей на ухо?

– Это дом Дайсона?

Впереди, на отрогах горы, сияло электрическим светом огромное поместье, территория которого каскадами уходила вверх.

– Да.

– Целый замок. Леса в округе тоже принадлежат ему?

– Конечно.

– Ты там бывала?

– Однажды. Поместью больше двухсот лет, но Дайсон его сильно реорганизовал. С появлением мотории они отгрохали электростанцию, посадочную полосу для личного аэроплана, бассейны с подогревом, в которых можно плавать на яхте, собственную фотомастерскую, и, говорят, через год он отстроит кинозал для своих гостей. Второй в Риерте. Кино нынче модная тема.

Мы надели маски. Электрические фонари были погашены, везде горели жаровни, дававшие свет неровный и слабый, отчего люди казались таинственными и неведомыми существами из другого мира. Лакеи, встречающие гостей, щеголяли в теплых ливреях вкуса раннего недозревшего винограда, скрывая лица под собачьими полумасками.

Охранники в длинных плащах вкуса пепла и мундирах, копирующих парадную форму старой гвардии дукса, встретили нас, когда катер пришвартовался. Шесть человек, шоковые дубинки на поясе и тяжелые самозарядные пистолеты. У одного из них в руках был разрядник – современная массивная штука, чем-то похожая на арбалет, с той лишь разницей, что стреляла она не болтами, а смертельными молниями.

Слуга подошел к нам, освещая пространство потрескивающим на ветру факелом, с поклоном попросил следовать за ним, повел с пристани на берег. Здесь располагался павильон, состоящий лишь из стекла и металлической проволоки. Снаружи он казался пульсирующим сердцем гиганта – из-за огня, горящего внутри. Лакеи распахнули перед нами покрытые искусственным инеем двери.

Огонь бушевал в огромной железной чаше, нагревая ледяной воздух. На единственном столе – небольшом, из хрусталя – находился беспроводной телеграф и телефон.

К нам навстречу шагнула женщина-распорядитель, скрывавшая лицо под маской гончей:

– Могу ли я увидеть ваши пригласительные? Чудесно. Мисс Бэрд, мистер Хеллмонк, позвольте от лица господина и госпожи Дайсон поприветствовать вас в Инносенс-холл, некогда летней резиденции правящей династии Риерты. Празднование продлится до самого рассвета, и для вас подготовлено множество развлечений, угощений, а также грандиозный фейерверк, который состоится в два часа ночи и его можно будет посмотреть с любой из двенадцати веранд, зимнего сада, парка, бассейнов или из любого окна, выходящего на западную сторону. Вы желаете прогуляться до особняка или возьмете мобиль?

– Возьмем мобиль, – тут же ответила Мюр.

– С водителем или предпочитаете отправиться в путь без сопровождения?

– Второе. Мы не заблудимся.

– Очень хорошо. Мобиль будет через две минуты. Чудесного вам праздника. – Женщина сняла слуховую трубку с аппарата, а охранники распахнули перед нами двери.

– На всякий случай, – сказал я, когда мы оказались на улице, рядом с заснеженной дорогой. – Я не умею водить эти чертовы самоходные повозки. В Королевстве они до сих пор довольно редки.

– Зато я умею. – Голос у нее из-за маски казался непривычным и чуть ниже, чем всегда.

Мобиль, сияя тремя фарами, установленными над кабиной, появился из-за поворота. Лакированные борта, крыша, высокая посадка, две маленькие низкие дверцы. Водитель придержал одну для Мюр, я забрался самостоятельно, используя подножку. Внутри приборы сияли тусклым ежевичным вкусом, светом перерабатывающейся в двигателе мотории.

Девушка дернула один рычаг, затем другой, раздался знакомый свист, и машина медленно покатилась по широкой темной дороге, въехав в большой парк.

– Где ты научилась? – спросил я.

– Вилли дал несколько уроков. Полезный навык, ведь мобилей с каждым годом становится все больше. Здесь главное чувствовать обороты двигателя и контролировать подачу топлива, чтобы он не выгорел. – Она навалилась на торчащую из пола рукоятку с круглым набалдашником, что есть сил потянула ее от себя, так что под днищем раздался скрип, а затем мягкий удар, и машина поехала быстрее.

– А что будут делать другие гости? Те, кто приехал за нами? Как добираться?

– Возьмут другой.

– Сколько же у Дайсона мобилей?!

– Говорят, штук сорок. Да, Итан. Я знаю, что это целое состояние, но у тех, кто владеет акциями «Мотории Риерты», цинтур хватит на десять жизней. В моей стране кто-то дурно богат, а кто-то преступно беден. На автопарк Дайсона можно было бы застроить квартал Трущоб новыми домами, а не теми развалюхами, что тонут каждую осень.

И вновь рычаг, и вновь свист мотории, теперь еще более тонкий, отчего машина пошла быстрее, разогнавшись на темной аллее, серпантином поднимающейся в гору.

Слепя фарами, навстречу нам прокатила другая колымага, но Мюр даже не сбросила скорость, лишь подвернула штурвал, отпрянув к левому краю, и я уперся ногами в пол, думая, что при столь лихой езде мы легко слетим в пропасть.

– У хозяина довольно много опытной охраны.

– Это так. Уже знакомые тебе СОРВ подписали Дайсону смертный приговор за угнетение студенчества и еще чего-то там. Так что его защищает маленькая армия.

– И в то же время нас и не думали обыскивать.

– Мы гости. Но есть шанс, что попросят сдать пистолеты на входе.

– И как же я тебе смогу помочь, если начнется заваруха? Маска смерти повернулась ко мне, и в темном провале глаз я прочел ответ. У меня есть оружие. Мое пламя.

– Ясно. Ты все отлично продумала.

– Злишься?

– Ничуть.

Впереди, за деревьями, мелькнул электрический свет, и мы вышли на последний поворот серпантина.

– Хочешь, я научу тебя водить мобиль?

– Спасибо. Как только найдешь свободную машину, я сразу же готов сесть за эти рычаги и педали.

– У Вилли есть. Большую часть времени пылится на складе в Метели.

– Полковник меня не особо жалует.

– После переворота он сильно изменился. Новый дукс уничтожил его семью, и с тех пор Вилли мало кому доверяет.

– Они с дуксом вместе служили?

– Вроде того. – Она убрала ногу с педали, и машина пошла накатом, вырулив на широкую площадку перед домом. Хотя мне немного странно называть так самый настоящий, утопающий в электрическом свете дворец.

Мы остановились перед воротами, где находилось еще несколько мобилей с работающими двигателями и слуги садились в кабины, чтобы отогнать их обратно вниз, к озеру, для новых гостей.

В воротах была небольшая очередь вновь прибывших, всех проверяли по спискам, еще раз смотрели билеты и просили пройти через странную рамку, соединенную с проводами, уходящими куда-то в сад.

После того как я сдал пистолет и получил номерок, точно за пальто в гардеробе театра, мы пошли, звеня бубенцами на обуви, к высокой лестнице возле входа и распахнутым настежь дверям. Девушка, легко касаясь моей руки, держала спину прямой, словно принцесса, приехавшая на собственный бал.

Джек и его Смерть прибыли веселиться.

Внутри нас никто не встречал, ни о чем не спрашивал и никуда не вел. Гости в маскарадных костюмах были предоставлены сами себе и находили развлечение по нраву самостоятельно. Мы переходили из зала в зал, смешавшись с яркой толпой, окутанные ароматами духов и волнами музыки, гомоном голосов, смехом и криками.

Было так ярко от вкусов, что мой мозг захлебывался от этих невероятных сочетаний, точно я оказался в какой-то галлюцинации. Я отдался на волю Мюр и плыл за ней как по течению, мимо столов с едой и напитками, игральных комнат, скрипичных квартетов, нескольких баров и просторной галереи, где давала представление труппа цирковых артистов из Республики.

В зале, так похожем на шахматную доску, шли танцы и бесновался целый негритянский квинтет, наяривая на банджо, трубах, барабане и каких-то трещотках. Квикстеп и фокстрот здесь чередовались с чем-то странным, модным, пришедшим к нам из-за океана совсем недавно. Люди вертелись в безумном танце под рев духовых, по звуку напоминающих трубные вопли слоновьего стада. В этом было что-то от дикарей, от приматов, если угодно, но в то же время выглядело оно завораживающе и ничуть не отвратительно. К тому же все в зале искрилось от драгоценностей и блесток на костюмах, отражающих яркий электрический свет.

Словно ты оказался в эпицентре разрыва зарядов салюта.

– Нравится прерия?! – чтобы спросить и перекричать музыку, Мюр пришлось заставить меня склонить голову, и ее маска практически ткнулась в мою.

– Так называется танец?! Как город в Конфедерации?!

– Да! Там его придумали!

Говорить здесь было решительно невозможно, и она толкнула большие раздвижные двери, выведя меня на широкую веранду, где бил фонтан из настоящего шампанского.

Довольно большая и порядком пьяная компания развлекалась стрельбой из лука, то и дело зачерпывая из фонтана.

Лук оказался серьезным чудовищем, а большая мишень стояла далеко, на склоне, подсвеченная двумя фонарями. Так что попадали по ней не всегда. Чаще стрелы шелестящими змеями улетали в сторону деревьев или вообще в ночное небо, под смех зрителей. Одним из тех, кто следил за состязанием, был парень в костюме плакальщика. Надо сказать, выглядел он очень похоже, разница была лишь в том, что этого окружающие не боялись и он стоял с бокалом игристого вина, то и дело получая дружеские похлопывания по плечам от тех, кто оценил костюм.

Мюр, увидев его, вздрогнула и едва не споткнулась, но я поддержал ее под руку.

– Кретин, – буркнула она.

– Тебе нравятся такие танцы? – спросил я, чтобы отвлечь ее от неприятных воспоминаний.

– Прерия? Да. Я вообще люблю танцевать. А ты, как я понимаю, не очень.

– Отчего же? Ценю веселье не меньше, чем ты, хотя по мне этого не скажешь. Вот только современных модных веяний не понимаю. На нашей улице, в пабах, любят джигу, рил и хорнпайп.

– Пляски Клеверного графства? Ты танцуешь рил?! – Она откинула голову назад и рассмеялась весело и беззаботно.

– Танцы простонародья очень популярны у… простонародья. В Королевстве любят веселиться не меньше вашего, особенно если из кранов льется эль и поют скрипки. А рил – лучшее, что можно плясать на столах.

– И на кладбище. У вас же на севере обожают пляски на могилах в сочельник!

– Люди всегда пляшут на чьих-нибудь могилах. Мы хотя бы находим для этого веселый повод и не вредим памяти мертвецов.

– Разве мертвецам не все равно? – спросила Смерть, глядя мне в глаза.

Довольно забавный разговор между двумя существами из мрачных мифов Риерты, которых мы с ней символизировали.

– Мертвецы лишь эхо для живых, Мюр. Но они не исчезают бесследно для тех, кто их помнит. Живым не все равно, а это самое главное.

– Пока они тоже не станут мертвецами.

– И тогда их тоже будут вспоминать те, кто пока еще жив, – парировал я. – Мы все надеемся на то, что нас будут помнить после смерти, не так ли?

– А кто будет помнить тебя, Итан?

– Люди, которым я помог. Те, кого похитили, а я нашел. И их семьи. Надеюсь на это, хотя человеческая благодарность вещь довольно ненадежная. Мои солдаты из отряда. Те, кто еще жив. Ну и ты тоже меня будешь помнить.

Она помедлила, и я жалел, что не вижу ее лица из-за маски.

– Буду, – не стала отрицать девушка. – А ты меня?

Я надеялся, что она переживет старину Шелби, судя по тому, сколь близка моя связь с тенью, но кивнул.

– Значит, договорились. – Мюр протянула мне руку для шутливого рукопожатия. – А теперь я отойду на час.

Ее взгляд обратился к лестнице, ведущей на третий этаж. Перед подъемом стояла охрана, и наверх тек крайне редкий ручеек гостей.

Избранных гостей.

– Святая святых праздника? – усмехнулся я. – Вход для сливок общества?

– Ближний круг, голубая кровь, богатеи, члены правительства, известные личности и артисты. Ну и те, кто купил билеты за кучу денег на благотворительном аукционе.

– То есть мы с тобой?

– Я.

Было видно, что она не хочет меня брать, и, чтобы как-то оправдаться, девушка сказала:

– Там будет женский разговор, порхание мотыльков вокруг опасного огонька, и не стоит вмешивать в него носорога.

– Я не смогу тебе помочь, – еще раз напомнил я ей.

– Значит, доберусь до тебя, чтобы получить эту помощь. В одиночку я двигаюсь быстрее, чем с тобой.

Все так. Она сможет быстро переместиться благодаря своему ингениуму, я же после таких совместных прыжков ощущаю себя, словно с разгону ударился об стену.

– Если ты не вернешься через час?

– Подожди еще час. А затем уходи.

– Вот так просто оставить тебя здесь? За кого ты меня принимаешь?

– За здравомыслящего человека, который не будет связываться с охраной, а придумает способ меня найти. Ведь ты же этим зарабатываешь на хлеб?

Угу. Как я уже «нашел» Кражовски и прибор Хенстриджа. Ее вера в мой опыт была куда более крепкой, чем моя.

– Тактическое отступление, Итан, куда лучше атаки в лоб. Но я еще раз повторю – мне ничего не грозит. С госпожой Дайсон нас связывает слишком многое, пускай и прошли годы. Так что? Я могу рассчитывать на твою осмотрительность?

– Можешь, – вздохнул я.

Она с величественным достоинством направилась к лестнице. Смерть пришла на карнавал и всем своим видом показывала, что никто не смеет ее остановить.

А мне оставалось лишь смотреть, как она уходит, и жалеть, что я не могу взять ее в охапку, связать и увезти подальше от тех глупостей, которые Мюр задумала.

В том числе и ради меня.

В маске было не слишком комфортно – видимость так себе, да и жарко. Но я стоически терпел неудобство ради «праздника», убивая время наблюдением за тем, как господа, один в костюме барана, а другой в парадном наряде давно не существующего короля Республики, играют в снукер[138].

Вместе со мной за игрой следили еще человек двадцать. Орлы, вепри, негритянские царьки, призраки, ожившие мертвецы, фольклорные персонажи и менестрели с драконами. Из-за плафонов низко висящих люстр вкуса ранней мяты свет, разлитый по бильярдной, делал всех присутствующих существ фантасмагоричными видениями из кошмаров Кроуфорда. Сигаретный дым, витавший здесь, такой густой и едкий, несмотря на дорогой табак, лишь добавлял происходящему ощущение нереальности. Чтобы он не скапливался до катастрофических последствий (когда шаров на столе было бы уже не видно), лакеи распахнули окна, и в комнату с неспешностью сонного змея вползал холодный воздух улицы.

Обсуждали конечно же вчерашнее.

– Думали, с принятием новых законов обстановка разрядится, – говорил мужчина в маске бородатого вепря.

– Всегда найдутся недовольные, сэр, – ответствовал ему Баран, который вышел на серию[139]. – Это в человеческой природе.

Довольно заметное «сэр». Сразу можно сказать, что этот из военных, и Королевство у него в крови, как у бультерьера королевы Элис. Или… как у меня. Это уж кому какое сравнение нравится.

Его соперник, проигрывая, со спокойным терпением наблюдая, как шары заходят в лузы, сказал с улыбкой:

– Как и в природе наказывать людей за преступления. Завтра всех, кто участвовал в нападении, ждет казнь.

Да. Я прочел об этом в газетах. В плен удалось захватить двенадцать нападавших, плюс устроенный жандармами рейд принес свои плоды, и в итоге в камеры Инги-Вин попали еще двадцать шесть человек. Те, кто помогал, поддерживал и знал, но не сообщил о готовящемся теракте на Железном гиганте. Как я полагаю, туда угодили и виноватые и, как это всегда бывает, те, кто не имел никакого отношения к случившемуся, а просто оказался не в то время не в том месте.

В праздник правительство решило не устраивать никаких экзекуций, и казнь, утвержденную Чрезвычайным комитетом Риерты, перенесли на раннее утро следующего дня.

– Собираетесь посетить зрелище? – внезапно спросил у меня стоявший рядом пожилой господин, чье лицо было расписано металлической краской.

– Боюсь, что нет, – ответил я. – Ночь слишком длинна и хороша, чтобы утром я смог добраться куда-то дальше кровати.

Несколько присутствующих отреагировали вежливыми смешками. Кто-то решил, что я напьюсь до состояния свиньи, а кто-то подумал о чужой кровати, желательно с привлекательным содержимым в ней.

– Вы не один такой, сэр, – сказал Баран, завершая партию последним ударом и кивком поблагодарив за аплодисменты, признающие его мастерство. – Большинство присутствующих предпочитают закончить эту ночь подобным же образом, что и вы. Клянусь, куда более приятное времяпрепровождение, чем смотреть на утопление глупцов, да еще и в такую рань.

Король Республики с шутливым поклоном протянул победителю пачку ассигнаций, которую тот принял, а я покинул эту компанию, когда они начали беззлобно спорить, кто следующий встанет к столу, чтобы победить старину Джеффа.

Прошел час, но Мюр все еще не вернулась. Это могло означать многое.

И в то же время ничего.

На всякий случай я стал курсировать из зала в зал, рассчитывая на то, что она просто не может меня найти в этой разно-вкусовой толпе. Но девушку я так и не встретил, зато до моего уха долетал целый ураган разговоров, обрывков фраз, теорий, предположений, сплетен и тайн.

– После дуэли в парке возле Пушечного канала капитан Трести временно покинул Риерту.

– Было бы странно, если бы он остался, когда нарубил в капусту сына начальника охраны дукса. Хорошо, что молодой человек остался жив и проблему можно решить.

– Да. Удивительное хладнокровие не убить этого мерзавца. Особенно если учитывать, что их спор за владение землей в Бурсе тянется уже три года…

– Вы слышали, что первые три машины Бронированного дивизиона уже привезли в Арсенал на ходовые испытания? Эти мотоходы перевернут все знания о военном деле. Настоящий стальной кулак, любой танк выпотрошат.

– Тише. Тише. Это пока еще тайна…

– В «Серебряном медведе», что выходит на канал Меча, лучшие вечеринки до упаду…

– На него напали где-то в Трущобах и воткнули в глаз лардуар[140].

– Да вы шутите?!

– Не смейтесь. Он чудом выжил, но теперь ходит в повязке, точно пират.

– Давно я говорил, пора бы уже властям сжечь весь этот район. Все равно там обитает одна бесполезная, опасная для общества шваль!..

– Ты видела, какая коллекция пластинок у Дайсонов?!

– Только не говори, что ты все-таки украл песню Хайли Ренгард! Господи! Ты позоришь меня! Немедленно верни!..

– Под министром вод сильно качается кресло после вчерашнего. Ходит слух, что это последняя капля и дукс больше не будет терпеть подобные проколы.

– И кто же возьмет бразды правления министерством?

– Как будто ты не догадываешься. Скорее всего, его заместитель. Он успел оказать дуксу несколько услуг и теперь на хорошем счету.

– Уитфорд?

– Да.

– Всегда говорил, что он далеко пойдет…

– Болтают, будто Дайсоны выложили за сегодняшний фейерверк целое состояние. Меня просто разбирает от любопытства его увидеть, и я буду сильно разочарована, если мои ожидания не оправдаются. Плыть сюда больше часа лишь для того, чтобы понаблюдать за толпой разряженных дураков, коих я знаю точно облупленных, сущая потеря ночи.

– Ах, тетушка! Вы как всегда слишком прямолинейны. Что скажет общество, если вас услышат?

– Ну вот, положим, этот рыжий меня прекрасно слышит. И пусть он засунет свое мнение куда подальше, если ему не нравится ворчание семидесятилетней старухи!..

– Кладбище кораблей давно уже пора разобрать. С войны прошло много лет, а они до сих пор ржавеют целым островом, мозоля глаза ничуть не хуже Старой Академии. Стране всегда нужен металл, а там тонны, и печи Стальной Хватки с удовольствием примут их. На этом можно поднять хорошие деньги, если только подмазать нужных людей в Министерстве развития…

– Выглядишь ты после вчерашней пьянки неважно.

– Это все чертов конфедерат! Он пьет как бизон, а его негр только и умеет, что подливать кукурузный бурбон. Мне до сих пор дурно.

– Работать в праздник – хуже не придумаешь.

– Ты охранник, а хозяин платит нам за эту ночь тройное жалованье. Так что не ной.

– Бедняжка Энни! Он разорвал помолвку из-за ее ветрености.

– Такой позор для семьи. Ее отец возлагал столько надежд на этот брак!..

– Мне кажется, эта прерия выглядит ужасно вульгарным танцем! Конфедераты не могут научить мир ничему хорошему!..

– Ты пьян! Я вызову мобиль…

– Ни черта подобного, дорогая! Я не пьян. Я просто счастлив, потому что напился!..

– Рано или поздно Старуха потеряет терпение оттого, что жандармы лезут на ее территорию и мешают бизнесу. Они уже несколько раз проверяли корабли с грузами с Малой Плеяды, хотя знали, что это ее товары. Если в городе развернется еще одна война, теперь не только с террористами, ноисбандитами, будет очень несладко. Помнишь же банду Соли, которая напала на инкассаторов…

– Не неси чушь. Соли поругался со Старухой и живет своим умом. Она тут ровным счетом ни при чем.

– Эта шлюха обокрала его!

– То, что он спустил на нее целое состояние, не означает, что она ветреная женщина.

– Почему ты ее защищаешь?

– Потому что она красивая.

– Она аферистка!

– Одно другого не отменяет. Но лично я склонен прощать красивых и неглупых женщин, способных обвести вокруг пальца такого дельца, как Бартоломью.

– Слышали о Чертверли?

– Ну да. Он уже год как болеет и не покидает свое поместье на Белой скале. Он ведь сосед Брайса.

– А знаешь, чем болен?

– Ну, Чертверли человек уже немолодой, так что… чем угодно. Не буду принимать пари, чтобы угадать.

– И не угадаешь. Вчера к нему в дом приехал усиленный наряд жандармов, вместе с представителями «Города без контаги».

– Не может быть! Только не Чертверли!

– Смешно, правда? Он так ненавидел контаги, что в итоге сам подцепил эту болячку и теперь отправляется через пролив.

– А семья?

– Их проверяют на предмет заражения. Но не думаю, что будут отбирать имущество. Они достаточно влиятельны, и связи во дворце у них есть.

– Дьявол! Мы все уязвимы перед этой проклятой моторией!

– И зарабатываем на ней деньги, мой друг…

– Плакальщики наше будущее. Только они способны сохранять порядок в государстве…

– Этот прием вызывает у меня зевоту. Самое унылое мероприятие сезона…

И тому подобное в бесконечном количестве. Не сказать, что не интересно, порой можно узнать ценные вещи, но довольно утомительно. Постоянный шум, точно треск из воронки граммофона, из-за испорченной пластинки.

Близилось время фейерверка, и большинство гостей перемещались к окнам, на веранды и в зимний сад. Слуги принесли маленькие печи, чтобы народ не мерз на холоде, появились ковши горячего пунша, благоухающие ромом, корицей и апельсиновой цедрой. Мимо меня пронесли огромные, дышащие жаром противни, с которых дразнили ароматом запеченные улитки – еще одна традиция Праздника Звезд.

Я бросил взгляд на часы. Мюр отсутствовала час пятнадцать, и я начал второй круг по дворцу Дайсонов, мимо бара, где в мягкой и приятной полутьме басовито гудел контрабас, подмурлыкивая роялю и конфедератской гитаре что-то меланхоличное, больше подходящее для паба в Хервингемме, укрытого сонными октябрьскими сумерками.

Следует отметить, что музыканты старались и мелодия мне понравилась, но я бы прошел мимо, если бы не заметил женщину, сидевшую за круглым столиком под лампой, с книжкой в руках. Ее платье, перчатки и кокетливая шляпка были вкуса соли на высушенном солнцем морском граните, а полумаска чем-то походила на маску плакальщика, то есть была птичья, но не казалась угрожающей или отталкивающей. Насколько я знал, это был восточный журавль, который почитался у мандаринцев как птица, уносящая души погибших в бою в облака, к великому дракону.

Она небрежно курила, занятая чтением, иянесмог не остановиться. Было любопытно, что же такое читает женщина, которую не интересует ни фейерверк, ни шумные компании и развлечения.

Я подошел к стойке бара.

– Сэр? – Слуга в маске бульдога тут же приблизился ко мне, оставив своего товарища разбирать стаканы, расставляя их на полке под внушительной артиллерией бутылок с алкоголем.

– Стаут.

– Простите, сэр. Паб находится этажом ниже, северное крыло. Это возле фонтана, во второй коридор. У нас только крепкое.

– Тогда виски.

– Есть искирский, сэр. Очень мягкий и превосходный.

Из-за моей личины он не видел, как я поморщился:

– Меня устроят северные области Королевства или островов.

– Очень хорошо, сэр. Возможно, вы предпочтете «Старый луг» из Глендью? Двадцать лет?

– Хороший вариант. И не надо льда. Получив стакан, я спросил:

– А что заказала леди?

Он без всякого намека на улыбку подчеркнуто вежливо ответил:

– «Республика семьдесят пять»[141], сэр. Желаете отнести даме самостоятельно?

Если гость хочет познакомиться с гостьей, то работа хорошего слуги оказать ему в этом помощь. Разумеется, если свод правил этикета не запрещает подобного.

– Будьте так любезны.

– Минуту, сэр.

Хрустальный фужер с вычурной ножкой встал рядом со стаканом виски.

– Приятного вечера, сэр.

Когда я поставил перед женщиной фужер, она рассеянно подняла взгляд от страницы, секунду смотрела на меня и, улыбнувшись, похлопала рукой в перчатке по дивану рядом с собой.

– Не ожидала встретить здесь джентльмена.

Я сел, и она не спеша развязала широкие ленты, удерживающие маску у нее на лице. Я снял свою, и мы какое-то время придирчиво изучали друг друга.

Она отхлебнула коктейля, а я виски, все так же продолжая играть в гляделки.

– Как вы меня узнали, мистер Шелби? – спросила Сайл.

– Это было не очень сложно. Прическа «фокстрот», осанка и нефритовый мундштук. Почему-то я рассчитывал встретить вас рано или поздно.

– При всей своей густонаселенности Риерта маленький город. Следили за мной?

– Нет. А вы?

– Не сегодня, – серьезно произнесла искирка, закрывая книгу, и я увидел название – «История открытия Западного континента».

– Интересный выбор.

– В Империи считают, что страну, где восходит солнце, Восточный континент, как у нас принято называть земли конфедератов и Папаякту, открыли наши рыбаки. Давно. Более пяти сотен лет назад. Кто-то случайно сбился с курса, а быть может, попал в шторм и добрался до огромных территорий, которые никому доселе были не известны.

Я кивнул:

– Каждый народ хочет забрать славу первооткрывателя новых земель себе. У мандаринцев есть примерно такая же история. И у Республики. И даже у алавитов. Но история на стороне Королевства. Именно наши пираты водрузили флаг Его Величества на Земле Марии[142], сообщив об открытии всему цивилизованному миру.

– В этой книге как раз записки корсара Мэйрэйна. Его дневник, если угодно. Довольно интересное чтение. Бурное море, голод, цинга, земля. Новые болезни, первая встреча с краснокожими, война между поселенцами. Оно развлекает меня, когда скучно. Мэйрэйн бесшабашный герой. Таких в Королевстве любят.

– В Империи не так?

Сайл коснулась фужера:

– Вы не пьете, мистер Шелби?

Я совсем забыл о виски и сделал скупой глоток напитка, полного йода, соли и дегтя. Она пригубила коктейль, и мне показалось, что я заметил в ее глазах скрытую насмешку человека, который видит меня насквозь.

– О. В Империи уважают героев, хотя в нашем языке нет такого понятия. У нас жесткая система в обществе, так уж повелось с начала основания страны, и «герой» это скорее «долг», «честь» и «самопожертвование» во благо страны, ее народа и Императора конечно же. Одно слово имеет слишком много значений. Но никто не жертвует собой просто для того, чтобы получить орден, разбогатеть или произвести впечатление на публику. Мы слишком логичны и примитивны в этой логике. Все подчинено целям, служению, а не порывам и эмоциям.

– И вы такая же? Несмотря на то что лишь половина вашей крови от искира?

– Воспитание и среда накладывают свой отпечаток. Но, скажу честно, я не всегда действую согласно логике и правилам моей страны, – легко признала она. – Порой эмоции преобладают над разумным холодом рациональности. Во мне слишком много от матери.

– Стыдитесь этого?

Ее красивые брови вежливо приподнялись.

– Мне кажется, что вы пытаетесь увидеть во мне человека. Не искира, – мягко произнесла Сайл.

– Сегодня у меня меланхолия, и я даю шанс всем. Даже таким, как вы.

– Искирам, – жестоко настояла она. – Ваша ненависть к нам могла бы убить меня, будь она столь же материальна, как ваше пламя. Что же. Отвечу на ваш вопрос, мистер Шелби. Раньше я стыдилась этой крови, но у меня были мудрые учителя, и они объяснили мне, что любой недостаток можно обернуть во благо себе, своим подчиненным, командирам и стране. Так что я не стыжусь ни своей матери, ни своего происхождения. Да. Я хотела бы родиться чистокровной искиркой, но наши желания не всегда совпадают с тем, что уготовила жизнь. Зачем вы здесь, мистер Шелби?

– На вечеринке? – Я прикинулся дураком, благо стараться особо не требовалось.

– Подошли ко мне.

– Меня разбирает любопытство, и я, если сказать по правде, питаю надежду, что вы сможете ответить на мой вопрос.

– И ждете, что я отвечу честно?

– Нет, – улыбнулся я так, словно передо мной был самый лучший из друзей, например, старина Уолли.

Всем известно, что улыбка Итана Шелби творит чудеса.

– Ну что же, мистер Шелби. Я тоже не лишена любопытства, так что хотя бы выслушаю то, ради чего вы решили поговорить с кем-то из искиров. – Сайл ногтем провела по запотевшей стенке фужера. – У меня есть для вас несколько минут.

– Вы не удивились, когда я подошел. Хотя в нашу последнюю встречу заперли меня в холодильнике Брайса.

– Мистер Шелби… – Она сокрушенно покачала головой, точно поражаясь моей глупости. – У той милой девочки, что была с вами… Это ведь была девочка? К сожалению, из-за газовой маски я не смогла разглядеть ее лица… У нее под пальто был «Мясник», так что странно ожидать, что вы не смогли бы выбраться из ловушки.

– И мы подходим к вопросу, который беспокоит, госпожа Сайл, – вздохнул я. – Вы тот человек, кто решительно не желает убивать меня. Хотя у него имелось три возможности для этого.

– Ах, ах. – Она притворно захлопала ресницами, так как настала ее очередь корчить дуру. – Целых три.

– В трюме «Мандрагоры», в тюрьме во время нашего разговора и в «Сладком королевстве». Или я ошибаюсь?

– Как всегда, мистер Шелби. – Она чуть подалась ко мне, и мне очень захотелось отодвинуться назад, но я сдержался, не желая показывать слабость. Ну… или ранить ее еще больше тем, что я в первую очередь вижу в ней не красивую женщину, а крайне опасного врага. – В первый раз я вас убила. О да, там, на «Мандрагоре». Спокойно и хладнокровно отправила вас к праотцам, оставив наедине с контаги в запертом трюме. То, что вы выжили, – лишь мой просчет. Думала, что встретилась с обычным человеком, но вы оказались они[143].

– Они-ва сото, – пробормотал я и, увидев ее странный взгляд, объяснил: – Так кричали ваши солдаты в Компьерском лесу, когда мой отряд атаковал их позиции, а затем отступал в наш лагерь. Они-ва сото. Они-ва сото. Они галдели, точно галки, и… радовались. До сих пор не удосужился узнать, что это означает.

– Демоны уходят, – тихо перевела она мне и заметила с уважением: – Вас считали потусторонними существами, призраками, туманом, смертью. Было за что?

Было. Некоторых из нас уж точно. Кроуфорда, например, который с перышками Вороненка порой собирал кровавую жатву среди искирских часовых. Эти перышки… я до сих пор чувствую от них мерзкий вкус во рту.

– Шла война, – неопределенно сказал я. – Но я вас прервал, госпожа Сайл. Извините. Вы говорили, что я ошибаюсь.

– В Гнезде я не видела причин вас убивать. Прошел слух, что вас собираются казнить. Да и моим планам вы не мешали, так что… – Она подняла вверх правую ладонь, говоря этим, что не имело смысла пачкать перчатку. – Ну а насчет встречи на кондитерской фабрике… Это был сентиментальный сиюминутный порыв, мистер Шелби. Можно было нажать на спуск и изрешетить вас «Резуном», но я рассудила иначе. Считайте это моей признательностью за помощь Империи. В конце концов, только благодаря вам мы смогли получить катализатор для переработки мотории.

На этот раз мне пришлось постараться, чтобы улыбка вышла… хоть как-то похожей на дружелюбную. Никто не любит, когда ему указывают на его глупые ошибки.

– Я удовлетворила ваше любопытство, мистер Шелби? – невинно поинтересовалась Сайл, сделав последнюю затяжку почти догоревшей папиросы.

– Вполне. Остается поблагодарить вашу сентиментальность. Но, думается мне, жив я лишь потому, что вам это выгодно. Вы ожидаете получить больше, чем катализатор. Дело жизни Хенстриджа, и надеетесь, что я приведу вас к этому открытию.

Она прищурилась на мгновение:

– Кто знает, мистер Шелби? Лично для меня это вполне удобный, я бы даже сказала, выгодный вариант развития событий. Но предположения не всегда становятся реальностью. Ведь так?

– Все верно.

– Вас стоило оставить в живых, хотя бы чтобы убедиться в верности догадок моей службы.

– И в чем же не ошибся Штаб оборонной разведки Флота?

– В том, что люди из проекта «Созерцатель» вполне способны противостоять серьезным противникам. Плакальщик, которого вы выпотрошили на ночной улице, – отличная работа.

Заберу эти лавры себе и не стану упоминать милую Мюр, которая сделала большую часть этой работы.

– А вы, госпожа Сайл? Вы серьезный противник?

– К сожалению, мистер Шелби, больше нет тех людей, кто мог бы подтвердить вам это. Мне пора идти.

Сайл подняла маску, собираясь ее надеть.

– Это вы сказали жандармам, что я из Королевской службы?

Ей показалось, что она ослышалась, я успел заметить промелькнувшее в ее темных глазах удивление. А затем Сайл рассмеялась легко и весело, точно летний ветерок пронесся над цветущим лугом.

– Вы и «Черные пони»?! Серьезно? Более неподходящего человека и представить сложно. Кто бы ни придумал эту глупость, он слишком плохо вас знает. Доброго вечера, мистер Шелби. Право, жаль, что мы не сможем стать друзьями. Оставьте книгу себе, если хотите.

Она прошла мимо пустых столиков, на ходу завязывая ленту, удерживающую маску на голове, и вышла из тьмы в светлый коридор, оставив после себя запах крепкого табака и остатки нефритового дыма, все еще витавшие в воздухе.

Примерно в этот же момент дом мягко вздрогнул, и в баре неприятно задребезжали стаканы. Во дворе стреляли по меньшей мере пятнадцать орудий.

Начался праздничный салют.

Глава шестая. ВЗОР ИЗ ПРОШЛОГО.

Мюр я встретил через двадцать минут возле лестницы, ведущей с охраняемого третьего этажа. Она спускалась вместе с гостями, спешащими на огромный балкон, чтобы насладиться невиданным зрелищем. По вспышкам вкуса алавитского лукума, фиалковым конфетам Ордена Марка и огуречному ликеру, по тому, как ахали и аплодировали люди и как мягко звенели хрустальные подвески на люстрах, становилось понятно, что Дайсоны не поскупились на развлечение.

Смерть взяла меня под руку и, ничего не говоря, повела по уже знакомому лабиринту особняка вниз, к парадным дверям. Я позволил ей это, ни о чем не спрашивая.

Наш мобиль несся по серпантину под продолжающиеся хлопки разрывов за спиной и вкусовые отблески на верхушках деревьев и полированных металлических поверхностях капота. Девушка выжимала из машины все, что можно, рискуя на поворотах.

Не надо быть гением, чтобы понять – нас преследуют проблемы. Я достал «Стук» и переложил в правый карман пальто.

– Катер нас ждет?

Она была слишком сосредоточена на дороге и кивнула после долгой паузы. Мобиль сбросил скорость лишь на последнем участке дороги, приближаясь к стеклянному павильону. Прежде чем выйти, Мюр подняла подол платья, обнажая голень, и извлекла из кобуры миниатюрный «Лилипут» – субкомпактную самозарядную кроху, которая даже в ладони девушки казалась насмешкой над современным оружием. Слабая пробивная сила пули, посредственная точность, но в умелых руках вполне себе достойный аргумент за неимением лучшего. Забавно, при входе в поместье Дайсонов его никто не нашел.

– Если нас попробуют остановить, ты знаешь, что делать. – Она убрала оружие к себе в муфту.

Я знал.

Встречала нас все та же женщина в маске гончей. Я посмотрел на охранников, замерших возле дверей, но они не спешили бросаться на нас с шоковыми дубинками. Что бы там Мюр ни устроила, нас пока не собирались задерживать. Распорядитель, используя беспроводной телеграф, ловко отстучала ключом сообщение на катер.

– Ожидайте, господа. Желаете напитков?

– Не стоит, спасибо, – ответила ей Мюр.

Прошла минута, вторая, третья. Моя спутница ничуть не показывала, что нервничает, но я чувствовал, как напряжено ее предплечье.

Внезапно стеклянные двери, через которые мы вошли, распахнулись сами по себе, точно в павильон вбежал невидимка.

Доставать «Стук» было долго, да, если честно, и бесполезно. Сожалеть о том, что надо сделать, тоже времени не нашлось. Да и не нужно это – я изначально согласился с условиями игры, которые предложила девушка.

Я кашлянул, и мой кашель трескучим эхом прокатился по всему хрупкому помещению, раздавив мне гортань и оставив чувство пустоты в превратившихся в ржавое железо легких. Было больно, словно мне сломали несколько ребер во время поединка на ринге.

Перед дверьми выросла огненная стена длиной пять ярдов и высотой в два. Мюр, словно только этого и ждавшая, вполне натурально истерично взвизгнула и крикнула, обращаясь к ошеломленным охранникам:

– Бегите! Пожар! Пожар!

Человек, бросившийся к нам и угодивший прямо в центр огня, шарахнулся назад, и пламя стекало по его плащу, точно вода. Мы встретились взглядами, и мне пришлось признать, что на вечеринке у Дайсонов был полный дом дураков, которые сочли настоящего плакальщика лишь парнем, решившим развлечься, облачившись в костюм самых грозных солдат Риерты.

Стекла там, где огонь коснулся их, не выдержали температуры и лопнули.

– Уходите! На пристань! Живо! – Я толкнул застывшую женщину-распорядителя подальше от распространявшегося по полу пламени.

Она увидела через маску мои глаза, тихо охнула и бросилась прочь.

Плакальщик побежал по периметру павильона, я видел его быструю тень, и мне пришлось вновь зачерпнуть из запретного колодца своего безумия, отправляя стену ему наперерез. Чувство самосохранения у него все же было, он не стал лезть через пекло, прыгнул в воду одновременно с тем, как Мюр обвила меня сзади одной рукой за талию, прижавшись так тесно и неожиданно, что я сразу понял, чего ждать.

Я полетел по кругу, во вселенной, где единственной стабильной опорой была девушка. Ветер с силой рванул меня, сорвал по пути маску, выплюнул в реальность, где бросил во власть инерции, и я покатился по пристани, сбив с ног одного из встревоженных и ничего не понимающих охранников.

На этот раз прыжок я пережил куда легче, чем когда мы убегали из Старой Академии по разрушенному мосту. Хватило сил, чтобы самостоятельно встать на колени и понять, что один из мужиков целится в меня из похожего на арбалет дугового разрядника.

Я превратил его в живой огненный столб, слыша сквозь вой и рев огня, как сыто хохочет моя тень. О да. Это была праздничная ночь для нее. Итан Шелби наконец-то пустился во все тяжкие.

Плакальщик выскочил из воды точно кузнечик, приземлился на край пристани. Подбежавшая Мюр прыгнула ко мне на спину, повисла на плечах, обняв за шею и сцепив руки в замок.

Мы снова скакнули. Серая хмарь, безумная карусель, вой ветра в ушах, мелькание сизых оттенков в глазах, а затем яркая вспышка удара, когда мы врезались в рубку катера, что шел нас забрать и находился в двухстах ярдах от берега, на открытой воде.

Пока я валялся в позе оглушенной лягушки, девушка направила пистолет в лицо потрясенному капитану.

– Поворачивай! Живо!

Что хорошо в понимающих людях, они делают то, о чем их просят, не задавая лишних вопросов. Мы развернулись, одновременно наращивая скорость, и мне оставалось лишь провожать взглядом удаляющийся пожар, уже перекинувшийся на пристань. И бесконечный салют, что желал нам удачной дороги.

Слабая ноющая боль, похожая на пугливую крысу, осторожно, с опаской, то и дело касалась резцами моих позвонков в пояснице и тут же отползала в сторону. Лишь для того, чтобы понять, что ей ничего не угрожает и можно укусить еще раз.

Мерзкая гадина.

И это чудит не мой ингениум. О нет, дорогие друзья. Это последствия необдуманных прыжков в пространстве, вопреки законам физики. Стоило сделать глубокий вдох, как крыса смелела и сжимала свои челюсти. Конечно же она сбежит, поджав хвост, если отдохнуть и выспаться, но пока мне придется терпеть этого паразита.

Когда катер причалил в Оборотном канале, под мостом Двойной звезды, Мюр положила перед капитаном пачку банкнот:

– Когда тебя спросят о нас, не ври. Скажи, где высадил, – велела она. – А еще лучше, сам отправляйся в участок и заяви, что тебе угрожали.

Тот, поняв, что ему не собираются пускать пулю в сердце, приободрился и отчалил на всех парах, стоило нам сойти на берег.

– Бегом, – сказала Мюр.

Ну, с этим она немного поторопилась, полноценно бежать со все еще больной ногой девушка не могла. Мы вошли в отсыревшие, ледяные темные проулки уже уснувших кварталов. Все было затоплено, приходилось пробираться по шатким самодельным мосткам. Местные жители либо использовали П-образные стальные опоры, на которые клали доски, либо, в районах победнее, валили в воду любой старый хлам, лишь бы по нему можно было добраться до лодок. Муниципалитет плевать хотел на эти территории.

Слабые волны тревожно шелестели, били по ненадежному пути, то и дело касаясь подошв наших ботинок. Ночь была зловещей и очень холодной. Всех оттенков черного. Мой мозг, так и не успевший отвыкнуть от цветового восприятия за время долгого воздержания от ингениума, сейчас осознавал нюансы оттенков как должное, ничуть не мешкая, как со мной обычно бывает после нескольких месяцев борьбы с этим «недугом». С того последнего раза, как я радовал свою тень (по-настоящему радовал), прошло очень мало времени, и я ожидал неприятных последствий.

Стоит признаться, что я боялся. Если говорить словами Сибиллы: «Каждый сам выбирает ту скорость, с которой ему удобно ползти на кладбище». У меня сейчас такое чувство, что последние месяцы в сторону погоста я несусь, забравшись в кабину аэроплана. Я не хотел видеть тень во всем ее облике, памятуя о том, как орали мои товарищи по проекту.

Маленькая плоскодонная лодка, мягко ворча мотором, выплыла прямо с соседней улицы.

– Это за нами, – кивнула Мюр.

Суденышком управлял человек, с которым я уже однажды встречался, когда люди Вилли штурмовали Гнездо.

Лодка направилась через переулки в сторону канала Меча, не зажигая носового фонаря. Здесь были одеяла, сухие, но сильно пропахшие дымом костра. Мюр сразу закуталась в одно из них, но я не мерз и покачал головой, отказываясь, и расположился на передней банке, опираясь локтем о борт.

В какой-то момент я стал дремать. Усталость, использование ингениума и прыжки в пространстве послужили отличным поводом, чтобы отключиться в самое подходящее время. Даже сквозь дрему я чувствовал тупую боль в позвоночнике – крыса продолжала свою экзекуцию.

Мюр разбудила меня, когда лодка остановилась. По зданиям и облицовке набережной канала я понял, что мы снова в Бурсе, у знакомого мне дома, с которого и начиналась эта ночь. Лодка скрылась во мраке, стоило лишь нам ступить на берег.

– Можешь поспать здесь. Тут четыре спальни, и я затоплю тебе печку, будет тепло, – тихо сказала мне девушка, когда мы вошли. – Завтра, когда соберешься уходить, просто захлопни дверь.

– А ты?

Она тоже устала, стали заметны тени, появившиеся у нее под глазами.

– Я? Мне надо переодеться в обычную одежду. Затем отправляюсь к Вилли, там и отосплюсь.

– Сейчас ночь.

– Лодка неподалеку. Со мной все будет хорошо.

– Прежде чем ты уйдешь, надо поговорить о том, что произошло.

– Давай поговорим.

Она начала стягивать длинные перчатки, бросила их прямо на раздувшиеся от влаги деревянные перила, прошла на кухню, щелкнув выключателем, и положила на стол красивый резной ключ.

– Это от личного сейфа Брайса в его кабинете. Он хранит там ценные документы. Госпожа Дайсон сделала дубликат больше шести лет назад.

– Экая предусмотрительная и ловкая… леди. Ну, здорово, что теперь у нас есть ключ от сейфа.

– Ты не рад. – Девчонка все сразу поняла.

– А если там нет бумаг? Ты не думала об этом? У него огромный особняк. В его распоряжении несколько риертских банков с ячейками. Лаборатории. Фабрика мотории, которую хорошо охраняют. Почему именно дома? В сейфе?

– Потому что так сказала Диана. Все ценные материалы он хранит в нем. И возможно, прибор Хенстриджа находится там же.

– Стоп-стоп! – остановил я ее. – Это моя притянутая за уши теория. Если он знает о приборе и роли Кражовски, если смог договориться с вашим другом-революционером или если тот не умер от пыток.

– Но…

– Ты когда-нибудь видела прибор?

Она нахмурилась, не понимая, куда я клоню:

– Нет.

– То есть ты не знаешь, какого он размера? Такой? – я показал на спичечный коробок. – Или, быть может, с половину дирижабля? Если последнее, то его никакой сейф не вместит. А мы просто его не унесем. Теперь дальше – чтобы открыть сейф, нам надо попасть в дом и остаться незамеченными. Как обстоит дело с этим?

Девушка помялась:

– У него огромное поместье в Белой Скале с видом на Тиветское море, леса, конюшни, собственный пароход и конечно же лаборатории. Очень много охраны. Диана рекомендовала мне забыть о своих планах туда проникнуть.

– Дав доступ к сейфу. Я вообще запутался, если честно.

– Она сочла, что таким образом покроет свой долг. И я это подтвердила, долг передо мной она выплатила.

Я очень устал и потому не скрывал раздражения:

– Если мы не попадем в дом, зачем нам ключ от сейфа, который в доме, в который нельзя попасть?

– Мы попадем туда, Итан. В конце концов, я перенесу нас как можно ближе к цели.

И ведь она сделает это.

– Обещай мне, что ничего не будешь больше предпринимать, пока я тебе не скажу. Я все хорошенько разузнаю о том, где он живет и как туда можно войти без приглашения.

Девушка подвинула ко мне ключ:

– Обещаю. Вот мой залог. Без ключа мне там делать нечего.

– Я же не Вилли. Ты сказала, я поверил. Лучше оставь у себя. Так надежнее.

Я подозревал, что у нее есть свои причины заглянуть в сейф к Брайсу. Не только секреты плакальщиков. И уж эти причины мало связаны с тем, что я хочу опередить Сайл.

Что же, я буду последним человеком, кто обидится на это.

– Как скажешь. – Она была благодарна за мое доверие.

– Что произошло у Дайсонов?

Мюр вздохнула:

– Меня узнали, когда я уже уходила.

Вот это плохо.

Но тут мне пришла в голову мысль, которая чуть не взорвала мозг:

– Ты же была в маске? Ведь была, да?.. – Я не верил, что она столь опрометчиво решила показать свое лицо.

Девчонка виновато кивнула.

– Я прокололась по полной, Итан. Понимаешь… – осторожно сказала она, проведя пальцем по крышке стола. – Невеста Джека – это старая маска моей матери, и я даже не могла помыслить, что хоть кто-то мог запомнить ее.

– О, Мюреол. Ты удивишься, какая долгая память у некоторых из нас. Итак… кто же узнал столь редкую и заметную работу по меньшей мере позапрошлого века?

Она зажмурилась, точно провинившийся ребенок из рабочих кварталов, ожидая, что на нее сейчас будут орать.

– Брайс.

Сначала открылся один светло-карий глаз, затем второй. Я стоически молчал, совершенно не собираясь ничего говорить. Хотя, наверное, Вилли бы уже ревел сейчас как раненый слон, так, что его на соседней улице слышали.

– Прости. Я дура и не просчитала все до конца. Я даже в теории не могла предположить, что он приедет к ним после разрыва с Дианой. Все случившееся целиком и полностью моя вина. Из-за меня ты вызвал огонь и рисковал…

– Перестань, – твердо попросил я ее. – То, что ты осознаешь ошибку в тактическом планировании, это замечательно, значит, не допустишь ее в следующий раз. Но не надо теперь сожалеть о том, что сделал я. Это целиком и полностью мой выбор, и я изначально предполагал, что ситуация не окажется мирной. Итак, Брайс…?

– Я поговорила с Дианой, мы попрощались, начался салют, и все бросились к окнам, а я направилась по галерее вниз, к тебе. Тут меня кто-то окликнул…

– Именем твоей матери?

– Нет. Позвали именно меня, и это было так неожиданно, что я обернулась прежде, чем смогла осознать, что делаю. Это был Брайс.

Стоило бы спросить, какое имя он назвал. Но… не будем об этом.

– Он не пытался тебя остановить?

– Мне кажется, он тоже сильно удивился, что не ошибся. А потом попытался, отправив за мной плакальщика, который пришел за нами. Я никогда еще так не обманывалась – принять это чудовище за богача в маскарадном костюме!

– Ну не ты одна обманулась, – утешил я ее. – Кажется, все гости считали точно так же. Брайс не видел твоего лица. Плакальщик тоже. А Диана Дайсон?

– Нет.

– А прежде?

– Мы никогда с ней не встречались до этого. Я просто назвала ей нужные слова и попросила вернуть долг ее семьи моей семье. Таковы правила Риерты.

Правила благородных.

– Хорошо. – Я сжал двумя пальцами переносицу, обычно это позволяет мне унять разгулявшуюся головную боль после применения ингениума. – Очень хорошо. Подытожим. Брайс знает твое имя, понимает, что ты в Риерте, но не имеет ни малейшего представления, как ты выглядишь, кроме роста, фигуры и того, что ты слегка хромаешь, но последнее – временное явление. По таким приметам в миллионном городе нельзя найти человека.

– Но это не значит, что он все так и оставит. А еще, уверена, они знают, что когда-то плакальщик изуродовал лицо маленькой девочке, и будут искать его, – она провела по бледному шраму. – В ближайшие дни, а может, и недели жандармы начнут обращать особое внимание на лица молодых женщин.

– Думаю, твое решение уехать в домик на болотах очень разумно, по крайней мере до тех пор, пока все немного не уляжется.

– Угу.

– И расскажи обо всем Вилли.

– Угу. – Теперь Мюр стала совсем несчастной. – Пойду. Переоденусь. И тебе тоже неплохо сменить одежду.

Когда я вернулся, она уже пила чай, в своих привычных мне штанах в клетку и длинном темном приталенном пальто. Именно такой я ее увидел в первый раз, разве что вместо черного свитера с горлом тогда была рубашка с острым воротником. Черт побери, кажется, что с тех пор прошло уже несколько лет, а не месяцев.

– В этот дом больше не приходи, – попросила она. – В смысле, меня здесь вряд ли найдешь в ближайшее время… Ты останешься до утра?

– О, нет. Даже не думаю проводить ночь там, где, вполне возможно, обитают сотни привидений. – Несмотря на усиливающуюся головную боль, я пытался шутить. – К тому же какой из меня джентльмен, если я отпущу даму в одиночестве ходить по ночным улицам? Я провожу тебя до лодки, а потом отправлюсь в «Кувшинку». Как раз доберусь туда к рассвету.

– Нам к Рынку.

– Идем по Верхней, она не затоплена, будет быстрее, и там редко бывают патрули, – предложил я.

Мы шли в молчании, только наши ботинки стучали подошвами по каменной, довольно неровной мостовой, да то и дело от воды доносились гудки ночных буксиров, волочивших баржи по проливу Дукса.

– Ты когда-нибудь задумывалась, почему ты такая? – спросил я.

– Такая, как ты? – уточнила она. – Чуть отличная от других людей?

– Ну да.

– Наверное, у каждого человека с ингениумом своя история, но в то же время они очень похожи друг на друга. К ингениуму нас приводит множество случайностей.

– Я сделал свой выбор самостоятельно. Меня никто не заставлял. Хотя сейчас я бы был благодарен, если бы нашелся человек, который тогда смог меня отговорить.

– Ну а меня никто не спрашивал. Просто однажды маленькая девочка поняла, что может прыгать в длину куда дальше, чем прежде. В отличие от многих других людей, получивших способности, мне очень повезло, Итан. Нет никаких побочных последствий от использования ингениума. Я никогда не сойду с ума, как кукла, и не умру, как многие. Слишком многие. Так что грех жаловаться на судьбу, когда остальным гораздо хуже, чем мне.

– Вы уникальное явление в нашем маленьком цирке уродов, мисс Бэрд. Думаешь, ты одна такая?

Девушка замешкалась на мгновение, сказала осторожно:

– Вполне возможно, но полной уверенности нет. Уже прошло несколько десятилетий с момента открытия мотории, а человечество так и не узнало обо всех особенностях ингениума, как он проявляется, почему кто-то становится контаги, кто-то способен взрывать головы взглядом, а кто-то и дальше остается всего лишь человеком, даже нырни он в моторию. Я не знаю, Итан. Хенстридж никогда со мной не говорил об этом, Белджи тоже мертв, а Баллантайн погиб слишком рано для того, чтобы узнать, к каким последствиям привело мир его открытие. Ответы, которые мучают всех нас, возможно, придется искать ученым, которые пока еще даже не родились.

Впереди на улице появилась темная тень, которая быстро к нам приближалась, и Мюр замолчала. Тепло одетый велосипедист проехал мимо, кивнув нам, точно старым знакомым.

Лодка стояла привязанной за торчащий из воды полосатый швартовочный столб, среди других таких же непримечательных посудин.

– Спасибо, что спас сегодня, – девчонка привстала на цыпочки, поцеловала меня в щеку сухими губами. – Я знаю, чего тебе это стоило и чем ты рисковал. Поверь.

– В любое время, мисс Бэрд, – нарочито шутливо поклонился я.

Она промолчала.

– Постой, – попросил я ее, когда она уже хотела уходить. – Я слышал много разных разговоров, пока бродил по дому Дайсонов. Один из них касался нашего доброго друга Уитфорда.

– Да?

– Говорят, он встанет во главе Министерства вод.

– Хорошо, если так. Но не каждый слух является правдивым. Порой дукс меняет свое решение в последний момент, и на высокую должность приходит тот, на кого совсем не рассчитывали.

– Я не вижу ничего хорошего в том, что он станет руководить жандармами.

– Разве свой человек…

– Мюр, – мягко остановил я ее, взяв за рукав пальто, – я знаю, что ты устала сегодня не меньше моего, но подумай. Ты сама его не любишь и считаешь опасным, ведущим свою игру, а теперь называешь «своим человеком». Он не ваш человек. Не твой и не Вилли. Уилбур Уитфорд является собственностью Уилбура Уитфорда.

– О, поверь. Я ни на секунду не забываю, что он умная сволочь, которая использует нас, так же как мы его. Но некоторые враги полезнее дураков, особенно если держать их поближе, как гласит поговорка рузцев. Министр вод пока еще в своем кресле, а политические ветра очень капризны и нестабильны. Береги себя, Итан.

И она уплыла, растворившись в темно-синей ночи, где тусклые белые фонари горели болезненным светом, а холод тек от воды, точно змея.

Глава седьмая. КЛАДБИЩЕ ПОГИБШИХ КОРАБЛЕЙ.

На заднем дворе «Кувшинки» сушили простыни, наволочки, полотенца и халаты. Они, застывшие на холоде, сложились в стены, создавая целые коридоры, среди которых мог прятаться кто угодно.

И не обязательно человек.

Тень вернулась, я видел ее силуэт. И это… оказалось крайне неожиданным даже для Итана Шелби, который всегда готов к тому, что обстоятельства преподнесут ему грандиозную кучу какой-нибудь дурно пахнущей субстанции.

Впервые такое случилось за время моего сожительства с тенью. Уже через сутки после использования ингениума она объявилась, хотя раньше ее можно было встретить вновь порой не скорее чем и через месяц. А еще цвета поменялись местами со вкусами. Это наводило на тревожные мысли, что я как-то быстренько добрался до рубежа, зачерпнув слишком много из отравленного колодца моих способностей.

Хотя чему я удивляюсь? Столько лет был осторожен, но, оказавшись в горниле Риерты, пошел вразнос, как некоторые мои знакомые по проекту. Верблюжий корпус[144] и то продержался гораздо дольше некоторых из нас.

Мне стоило остановиться в разжигании огня прежде, чем настанет приятный для тени и совершенно неприемлемый для вашего покорного слуги момент финала. Силуэт крался за стеной из простыней, и во рту у меня стояла такая чернота, словно я вернулся к курению после долгого перерыва.

Я стороной обошел сохнущее белье, решив не продираться через этот пахнущий стиркой лабиринт. Тварь, заметив, что я ухожу, юркнула точно мангуст следом за мной, постаралась не отставать, но в итоге исчезла на ярком солнце.

Я не обольщался. Она еще придет, появится к вечеру в темных углах, начнет шуршать в шкафу или под кроватью, хихикая в такт бою напольных часов. Я знаю все ее уловки.

У ворот, испачкав подъезд грязными колесами, точно скалистая вершина застыл фургон, запряженный лошадьми. Несколько крепких мужиков, накинувших поверх теплой одежды плотные фартуки, носили из него ящики в «Кувшинку». Мосс старался загодя пополнять необходимые заведению запасы еды, алкоголя и бесконечных бытовых «мелочей». Сибилла, в шерстяной юбке, меховой безрукавке, теплой шапке, прямая как палка, вооруженная книгой приема и химическим карандашом, зачисляла товар. Она руководила работниками с помощью этого самого карандаша, точно дирижер симфоническим оркестром «Планеты»[145]. Грузы уходили на склад, в погреб, на кухню, в бельевую, в бар и кладовую.

Артур часто говорит, что его маленький скромный притон предназначен для простых людей, но к ним не стоит относиться пренебрежительно. Простые люди, как и богачи, готовы оставлять деньги, если им обеспечивают должный комфорт и внимание. А для этого следует соответствовать определенным требованиям. И Сибилла была тем человеком, кто создавал стиль и уют, так ценимый жителями Верхнего.

Горожан на улице было немного, но те, кто проходил мимо, обязательно здоровались с ней. Женщины кивали, мужчины все как один снимали с головы кепки и говорили:

– Доброе утро, миссис Тэйл.

Она, очень важная в своих очках, отвечала каждому жителю ее района, впрочем ничуть не отвлекаясь от того, чем занималась, и когда один из мужиков потащил ящик виски на уличный склад, а не в кладовую, резко окликнула его, посоветовав соображать получше или искать себе другую работу.

На меня она бросила взгляд не слишком благосклонный, проворчав между делом:

– Ты спал почти сутки. Праздник Звезд, как видно, ушатал не только половину Риерты, но и тебя.

– Старею, – улыбнулся я. – Тебе помочь?

– Свари кофе, если нечем себя занять.

Я отправился на кухню через общий зал, где сейчас было темно, холодно и неуютно. Включил электрическую плитку, взял с верхней полки комода жестяную банку. Пока молол зерна, нагревал молоко (Сибилла предпочитала конфедерат-скую версию напитка, когда кофе варят в молоке, а не в воде), остужал и засыпал кардамоном вместе с молотой гвоздикой, прошло минут пятнадцать.

На шум заглянула Чой.

– Доброе утро, мистер Шелби.

– Привет. Слышал, тебя повысили. Поздравляю.

Мандаринка довольно улыбнулась:

– Миссис Тэйл нужна личная помощница, особенно после того, как они с мистером Моссом решили расширяться.

– Хорошо. И для тебя, и для «Кувшинки» конечно же.

Чой умная девочка, и старательная. Она давно помогает Сибилле, просто теперь все сделано официально, и девушка довольна новым статусом.

Она без всякой моей просьбы подала чашку, блюдце и ложку, а я перелил кофе из алавитского ковшика, отнес его на подносе на улицу:

– Ваш кофе, миссис Тэйл. Молоко. Без сахара. Гвоздика и кардамон. Все как вы любите.

Мать моего друга постаралась остаться невозмутимой, хотя в ее глазах промелькнула смешинка:

– Официант из тебя все равно не выйдет, Итан. Даже для такой дыры, как «Кувшинка». Слишком ты… не подходишь внешне для этой роли.

– Чой-то? – спросил я с характерным акцентом хервингеммской бедноты.

– Больно дерзок. Клиентам это не по нраву. – Она выпила чашку залпом, поставила обратно на поднос. – Спасибо. Тебе письма пришли, пока ты спал. Возьми у меня на бюро, я тут провожусь до полудня с такими скоростями грузчиков.

– Ага.

– Вообще лучше бы ты уехал из Риерты, пока была такая возможность. Не нравится мне, как все складывается.

– Со мной?

– Нет. В городе. Обстановка какая-то нервная и напряженная. Как перед той войной.

– Почему?

Сибилла вздохнула:

– Если бы я знала, то привела тебе более серьезные аргументы, чем утреннее ворчание страдающей от ревматизма пожилой женщины. Просто чувствую. Кстати, девушка милая.

Так и знал, что она не оставит это без внимания.

– Да. Рин неплохая.

– Я не об этой дылде. Я про вторую, со шрамом.

– Мюр? Ну мы как бы…

– Просто друзья, – скучным тоном сказала Сибилла. – Или видишь в ней младшую сестру. Честер, мой муж, был хорошим человеком, но в каких-то вопросах полным идиотом. Арви, мой смысл жизни – тоже. Мосс – недалеко от них ушел. Аналогия понятна?

– Ну спасибо.

Она серьезно кивнула, поставив напротив списка какую-то галочку:

– Все мужчины глупцы, хотя и командуют в этом мире.

– И поэтому в нем такой бардак, – поддержал я ее.

– Вот видишь. Ты это признаешь, хотя не готов признать другие очевидные вещи, которые заметны любой женщине. С этой Рин у тебя…

Пришлось сказать то, чего говорить не хотелось – правду:

– Мы просто иногда просыпаемся утром вместе.

– Ну да. Она такая же, как Итан Шелби, только в юбке. Вы нашли друг друга. Или, точнее, самих себя, просто другого пола. А с самим собой жить довольно сложно, Итан. Одиночество вызывает скуку.

– Не сказать, что я скучаю. – Терпеть не могу подобных разговоров, но Сибилле порой нужна отдушина, которой она лишилась с гибелью своего сына. Кого же ей еще донимать такими вопросами, как не меня или Мосса?

– Хорошо. Главное, в наше время не разочаровываться в своих ожиданиях. А девчонка милая. Пусть приходит.

На том мы и расстались. Чой открыла мне кабинет Сибиллы, и я забрал два конверта.

Первый оказался от Рин. Слова были достаточно обтекаемыми и осторожными, но я понял, что у старого Вилли гвоздь в одном месте и ему нужен хороший стрелок для каких-то делишек, хоть Мюр и уверила меня, что они ничего не планируют. Угу. Как же. Такой бульдог, как он, уйдет на покой только если получит сто десять гран[146] в лоб. Поэтому Рин исчезает на неопределенное время, но обещает дать знать, когда ее работа будет закончена.

Второе письмо, без обратного имени адресанта, на фамилию Хеллмонк было еще менее важным. Рекламный листок из алавитской кофейни, отпечатанный на плохой бумаге, плохой краской, от которой у меня сразу же испачкались пальцы. Никаких слов, никаких возможностей выдать себя тем, кто не был в курсе моих дел. Но я понял послание – торговец информацией принял решение, и теперь осталось понять, к добру оно или к худу.

Мы называем алавитами множество народов целого континента, расположенного к юго-востоку от нашего. Очень удобно не ломать себе голову этническим разнообразием, повесив на всех один ярлык. Именно так поступили мои соотечественники из колониального прошлого Королевства, решив, что главное – это золото, специи, чай и другие полезные для государства «люди». А человек, в то время живущий на покоряемых континентах, был материалом расходным, и его судьбой белые господа не слишком-то озабочивались.

Эта привычка – считать ирсов, уйвуров, тайгани, зараи, токмари, фенх и множество других одним народом, наплевав на их особенности, отношения друг с другом, религию и законы, никуда не делась и в мою эпоху. Порой мы так глубоко окаменеваем в своем невежестве и равнодушии к другим, что до наших сердец не достучаться даже с помощью долота и кувалды.

Владельцем кофейни (у алавитов так принято называть любое заведение, пускай там подают даже запеченного быка, фаршированного сусликами) был соотечественник Меликена, человека, который пригласил меня на разговор. Приняли мою персону вполне радушно, посадили за стол поблизости от натопленной печи.

Я понимал, что ожидание будет долгим, поэтому, после сложного пути через затопленную Риерту, с форсированием десятков каналов, порядком проголодавшись, заказал себе горячей бараньей похлебки с вареным яйцом и куриных крыльев, жаренных в кунжутном масле и меде. Время завтрака прошло, скоро должен был начаться обед и, зная, как тут делаются дела, я вполне рассчитывал, что, возможно, придется дождаться и ужина. У этих ребят ничто не свершается быстро, особенно когда надо взаимодействовать с теми, кого они считают чужаком.

– Желаете свежую газету? – спросил забиравший тарелки помощник владельца.

Это было странно для алавитов, предлагать газету, а не кофе. Настолько странно, что я согласился и получил ее вместе со стаканом, в котором лежала накорябанная от руки бумажка с суммой за обед.

Я пролистал прессу, расплатился и поспешил восвояси. На перекрестке поймал мальчишку, начеркал в блокноте короткую записку и отправил того с поручением в «Кувшинку».

Мосс объявился в моей квартире под вечер, с бумажным пакетом, в котором оказалась бутылка вина. Увидев, как поползли вверх мои брови, неловко пожал плечами:

– Она стоит целое состояние, и мне ее передал Капитан.

Капитан мне не нравился, как и то, что он крутится около Сибиллы и ее заведения.

– Повод есть?

– Это подарок от Старухи. Как знак признания моих заслуг в развитии ее Империи.

Я предпочел не узнавать никакой конкретики.

– И как ты понимаешь, – вздохнул Артур, оглядываясь в поисках штопора, – от некоторых подарков не отказываются. Так что нас ждет «Шато Шеваль Нуар», тысяча восемьсот пятьдесят первого года, за пять тысяч цинтур.

Я присвистнул.

– Это еще не самое дорогое. Так, мелочь, подходящая лишь для глоток простых парней вроде нас с тобой.

Я бросил ему штопор, сам занялся стаканами, которые вскоре оказались наполнены.

– Пять тысяч цинтур за обычное мерло, – вздохнул я, не понимая, на что люди могут тратить такие деньги.

Мосс, вальяжно расположившийся на стуле, весело хохотнул:

– То есть проявляющийся оттенок эвкалипта, что редко для этого сорта, ты не чувствуешь? Старина, ты с таким же успехом можешь пить какой-нибудь картофельный самогон! Да и хрен с ним.

Я протянул ему полученную в кофейне газету, и Артур скользнул взглядом по заголовку:

– Убийца бактерий! Ученый из Королевства обнаружил, что хлебная плесень уничтожает невидимых врагов человечества, которые вызывают воспаление и болезни! – Мосс взглянул на название газеты. – Вроде не желтая пресса… а какой-то бред. Плесень, бактерии, спасение человечества.

– Да я не об этом! – Сейчас мне было не до новых открытий в медицине. – Раскрой.

Он развернул газету, хмыкнул, разложил ее на столе, проведя ладонью, и подвинул лампу так, чтобы внимательнее рассмотреть сделанный от руки рисунок. Художник использовал для своего творчества не обычную бумагу, которая подходила бы для этого куда как лучше, а «Риертский вестник», набросав линии прямо между строк. И разобраться в этой каше, где одна информация была наложена на другую, на первый взгляд казалось очень непросто.

– Это план целого поместья, судя по размерам. Причем здесь первый этаж, а вот тут – второй, и его нарисовали прямо поверх первого. С кучей ошибок, похоже.

– Видишь пустые дыры? Большая часть помещений не отмечена, он не был в них и не знает, что там.

– Информации недостаточно, хотя почти весь охранный периметр очерчен. Смена караулов, патрули, в саду… собаки? А это с молнией… электрические стены, что ли? Чей дом, скажешь?

– Моего дядюшки, он просил помочь со строительством, и вот у меня есть неполный план моего будущего наследства.

Артур задумался, пригубил вина, понимая, что я даю ему возможность не нырять уж слишком глубоко в этот колодец. И он решил так и поступить:

– И насколько… сильно ты хочешь перестроить такое большое поместье?

– Еще не определился. Посмотри сюда. – Я ткнул пальцем в здание, находящееся за садом и прудом, довольно далеко от основного, а также прямоугольных построек, скорее всего, лабораторий Брайса. Оно было отмечено крестиком, и к нему шел двойной пунктир от берега. Ориентиром служил маяк.

– Это подземный ход?

– Не знаю. Подземный ход. Или канализация.

– Полезешь в дерьмо, значит?

– Сперва погляжу, что вообще можно сделать. Знаешь же, как с постройкой подобных домов. Нахрапом, да еще и за одну ночь ничего не получится.

– Ночь? – Он цокнул языком. – Забудь про ночь, старина. В мире полно людей, которые не переносят стройку, да еще и если ты затеешь ее ночью… Вот тебе совет опытного человека – не лезь в темноте в незнакомое место. Ты вызовешь гораздо больше переполоха, заблудишься и нос к носу столкнешься с патрульными собаками. А служебные собаки куда хуже людей.

Тут Артур поморщился и решил уточнить:

– Хуже для тебя. Так-то они, конечно, лучше людей, потому что не устают, чуют чужака за сотни ярдов, их нельзя подкупить, и они не отвлекутся на выпивку или сон.

– И какой совет признанного специалиста по стройке?

– Не заниматься строительством. Но такой совет, ганнери, тебе не по душе. Разузнай все. Осторожно. А там уже будем думать.

– Мне позарез нужна помощь Вороненка. Он одобрительно отсалютовал бокалом:

– Мыслишь в верном направлении. Его… таланты упростили бы твою задачу на порядок.

– Помоги его найти.

– Я? Шутишь? Тебе нужен Кроуфорд.

– Мой капрал сейчас парит в клубах серого порошка, носясь из одной безумной вселенной в другую, и я не смогу до него достучаться ближайшие дни.

– Ну, я уже тебе говорил, что наши отношения с войны так и не наладились. Он едва не прикончил меня в Компьерском лесу.

– Он счел оскорбительным, что ты похоронил его брата.

– Я похоронил часть его мертвого брата. Фрагмент. И тот к тому времени вонял прямо у меня под носом. А еще трепался как полумный, и, пожалуй, это было самое невыносимое.

Угу. Я помню, как рассвирепел Вороненок, когда утром не нашел любезного братца, и какое безумие тогда началось. Конфликт мне удалось погасить, но не задуть угли их обоюдной ненависти. Вороненок помнит о брате, Мосс о месяце в горячке из-за ножевой раны.

Они так и не помирились.

– Вороненок все время в движении. То появится в Трущобах, то в разрушенной психушке Лазарета, то в склепах кладбища Стержня, то в Череде. Однажды он год прожил в шалаше на вершине Плавника, а в другой раз Юэн сказал, что краснокожий торчит на Заброшенных островах.

– Ты упоминал кладбище погибших кораблей.

Мосс почесал щетину на толстой щеке:

– Ну да. Юэн набрался джина и хвастал, что они с Вороненком ловили рыбу на киле «Крикета»[147]. Набили целый ящик сардин и обменяли на пачку хорошего табака. Но там ли сейчас дикарь – я не поручусь. Проще дать объявление в газету, чем найти его среди ржавых корыт. – Мосс опустошил бутылку, разлив в стаканы оставшееся вино, которое, к моему удивлению, кончилось довольно быстро. – Весь последний год Кроуфорд мотался к старым кораблям. Там целый остров из них на мели. Начни с него.

– Местные?

– Живут, конечно. Те, кого выселили из города. Кто скрывается от закона, кто не получил гражданства. Говорят, даже зараженные моторией есть, и в трюмах сидят контаги. Может, врут, а может, и нет. В основном люди там промышляют рыбной ловлей, потихоньку пилят свой «дом» на металл да помогают контрабандистам. Там обитает небольшая община, но ребята, хоть и отребье, адекватные.

– Вотчина Старухи?

– Нет. Не ее территория.

– Но чужаков, разумеется, не любят.

Он посмотрел на часы:

– Чужаков нигде не любят, старина. Особенно сейчас, когда ходят слухи о том, что в правительстве хотят поднять вопрос о переплавке стальных покойничков. К незнакомцам относятся подозрительно, считая их инспекторами Министерства развития. Но я добуду тебе свободный пропуск, дай мне денек.

Он действительно сдержал свое слово, и в туманное утро, когда солнце заблудилось и исчезло в облаках, я оказался посреди гавани Светляков, на семьдесят третьем портовом пирсе, где горбатый грузовой кран разгружал прибывший из Галькурды паровой сухогруз, построенный еще в довоенную эпоху.

Докеры занимались работой, но один на мой вопрос, где стоит «Турбиния», махнул рукой за цистерну, из которой в ведра набирали краску для защиты днища корабля:

– Справа, сразу за радиостанцией. Вон. Зеленое здание видишь? За ним.

Зеленого здания я не видел. Но вкуса авокадо – вполне.

«Турбинией» оказался буксир с проржавевшими корпусом и рубкой некогда вкуса моркови, а теперь, скорее, старого пчелиного воска. Кранцы[148] по его бортам походили на безвкусное ожерелье уродливой дамы, которая пытается выглядеть красивой, но результат не оправдал ее ожиданий. Рядом с причалом стояло нечто вроде вахтерки, сколоченной из некрашеных досок, с маленьким грязным окном.

Дверь, несмотря на холод, была открыта, и я, стукнув по косяку для того, чтобы соблюсти приличия, вошел. Почти все помещение занимал квадратный стол, накрытый тряпкой вкуса горчицы, которая здесь явно считалась за скатерть. Трое мужиков в распахнутых бушлатах, под которыми виднелись теплые свитера моряков[149], пили горячий чай и закусывали чесночным хлебом.

Они были старше меня, просоленные суровой жизнью, с грубыми обветренными лицами и колючими взглядами. Один из них, к моему удивлению, оказался мандаринцем.

– Тебя ждем? – говорил он чисто, без малейшего намека на акцент.

– Да.

Больше у меня ничего не спрашивали. На буксире уже разогрелся котел, так что мужики отвязали швартовы, заработал двигатель, и посудина отчалила от берега. Палуба под ногами мелко дрожала из-за усердной работы механизмов, двое взялись за лопаты, неспешно подкидывая уголь в топку, мандаринец стоял у рассохшегося штурвала, ловко направляя «Турбинию» в узкие пространства между грузовыми кораблями, ожидавшими в гавани порта своей очереди на разгрузку.

Чайки орали как полоумные, встречая очередной рыболовецкий траулер, возвращавшийся из Тиветского моря. Мы прошли по Совиному каналу, свернули к Новой земле, обогнули ее с запада и оказались в проливе Банок. Из-за тумана путь занял больше часа, но здесь благодаря ветру видимость куда лучше, и, добравшись до Камня, мы встали в очередь судов, собиравшихся выходить в море через Рукав Матрэ.

– Зайди, – окликнул меня мандаринец из рубки. – Нам до свалки надо забрать груз. Это займет время. Есть чай в термосе.

Перед ним, приклеенная на стекло, висела маленькая фотокарточка двух детей в национальных костюмах его страны. Термос был конечно же мандаринский, то есть огромный, ярко-вкусовой, расписанный цветами гибискуса. А напиток темно… зеленый, столь горький, что от него саднило в горле и на языке оставался вяжущий привкус. Довольно непривычно после классического чая с бергамотом, который предпочитают в Королевстве.

В рубке было тесно и грязно, но куда теплее, чем на улице. Мандаринец правил одной рукой, заставляя буксир держаться на месте, то и дело подправляя его положение штурвалом – течение здесь было довольно сильным, а фарватер тесным из-за множества судов.

Большие полосатые буи покачивались на неспокойной воде, отмечая границы судоходного пути, на берегу Садов Маджоре каждые несколько минут мигал сигнальный маяк, позволяя начать движение следующему в очереди. Из-за отлива выходящие из Риерты сейчас имели приоритет, и наше время подошло довольно быстро. Мы оказались между отвесных, высоко вздымающихся каменных стен Садов и Белой скалы, среди бесконечного мельтешения пернатых, живущих здесь в любое время года. Их беспрерывные тоскливые, громкие, сварливые и тревожные крики сливались в унисон с протяжными и низкими гудками пароходов.

Мандаринец набил трубку, разжег ее и дал машине полный ход, когда мы вышли в Тиветское море…

Лишь через полтора часа, волоча на буксире побитую баржу, мы вернулись обратно. После Белой скалы повернули на восток, на открытую воду, обходя Утонувшие кварталы и Череду, за которой раскинулось кладбище кораблей, служивших естественным барьером (или искусственным островом) перед Заброшенными островами.

Издавна обманутые течением, мелями и туманами корабли попадали в ловушку, из которой уже не могли выбраться самостоятельно. Они либо ржавели, пока не скрывались под водой, либо их продавали на металл, отправляя в Орден Марка на переплавку.

Потом в правительстве решили, что не стоит платить соседям, когда можно заниматься утилизацией на месте. Проектом загорелся сам Белджи, предложивший создать завод на мелководье, прямо рядом с кладбищем, на которое привозили суда со всей Риерты, из каналов, порта, с дальних берегов озера Матрэ.

Имя известного ученого и изобретателя являлось серьезной гарантией в стремительно развивающемся индустриальном мире, к тому же умные люди в Министерстве развития решили установить цены на утилизацию гораздо ниже, чем в Ордене Марка, так что довольно быстро был налажен поток списанных судов из других государств.

Никто даже не стал ждать, когда будет достроена платформа переработки, корабли начали прибывать, их загоняли на мели, швартуя рядом друг с другом. А затем началась война.

Военные конфисковали площадку утилизации, которая не успела проработать и нескольких месяцев. Они решили, что здесь отлично можно разместить дальнобойные пушки для встречи Третьего Императорского флота и перекрыть восточные подступы, чтобы уничтожить десант, если косоглазые решат штурмовать город на лодках через Мели. Но искиры с легкостью разбомбили морскую платформу при помощи дирижаблей, раз и навсегда похоронив детище Белджи.

После долгой войны в Риерте обострились проблемы с моторией и контаги, случился переворот, а потом завертелась ерунда с диктатурой, преследованием недовольных, стачками, вспышками эпидемии… и никому больше не было дела до огромной корабельной свалки.

Чужестранец-капитан, знающий здесь каждую мель, вел «Турбинию» на самом малом ходу, только по ему знакомым ориентирам.

Впереди появились торчащие из воды конструкции вкуса карри – сваи, перекошенные платформы, рухнувшие опоры, полузатопленные портовые краны, какие-то огромные емкости, похожие на муравьиные яйца, едва держащиеся стены цехов. Передо мной были останки уничтоженного завода. К нему новые обитатели этого места начали пристраивать дома, собранные из досок, проволоки, листов металла и любого барахла, что можно было найти здесь или притащить с «материка».

Эта «деревня» тянулась по мелководью до корабельного кладбища – огромного массива из старых судов, что высились нагромождением ржавых останков, уходя на восток, едва ли не к самому горизонту. Были здесь и посудины, которые оставались на ходу: несколько хищных, похожих на щук быстроходных катеров, отлично подходящих для тех же контрабандистов, старый, еще колесный, пароход конца прошлого века и небольшая баржа с сильной осадкой, заваленная металлом с разоренных кораблей.

Сушились рыбацкие сети (несмотря на неподходящую для этого погоду), на растяжках вялилась рыба. Ее вонь донеслась даже до нас, и когда мы огибали торчащий скелет затопленного лайнера с развороченным от удара торпеды бортом, я увидел китобойное судно, вернувшееся из моря с добычей. Кита уже успели разделать, вода вокруг была вкуса переваренной свеклы, точно адская река из крови грешников, и теперь на берегу работали большие коптильни, а темные куски мяса горой лежали прямо на пристани, привлекая к себе всех окрестных птиц, которых отгоняли мальчишки.

Итан Шелби всеядное существо. Он не имеет ничего против даже вареных офицерских сапог во время искирского окружения, но вот есть мясо кита или дельфина мне кажется кощунственным. Все равно что вкусить плоть себе подобного. Хотя… кому я вру? Мы хуже, чем дельфины. Эти хотя бы не делают зла друг другу.

Старина Уолли, как-то узнав о том, что я такой привереда, посмеялся на пару со своим выжившим из ума папашей.

– Ганнери, ты порой слишком щепетилен.

– Должны же у людей быть какие-то принципы? – отшутился я. – У меня их немного, вот и приходится придумывать для себя хоть что-то.

– Это все оригинально в высшем свете, а не в «Шарлотке» и не на твоей улице. Небось, когда мы мерзли в Компьерском лесу, ты был бы только «за» накормить ребят в «Матильде» чем-то вроде пойманного китенка, а?

– Есть только одно «но», мой старый друг.

– Какое?

– В лесу не водятся киты, так что наш спор имеет примерно такой же смысл, как беседа о балете, в котором прима трухлявый пень…

Мандаринец тем временем поставил переключатель в положение «Стоп-машина», и буксир полз к берегу по инерции, чтобы пристать к груженной металлом барже.

– За час управишься? – спросил он у меня.

Я оценил количество лома на этой территории и сколько мне потребуется, чтобы дойти хотя бы на противоположный конец кладбища:

– Сомневаюсь.

– Тогда сам с ними договаривайся, чтобы добраться обратно.

Справедливо. Он не нанимался работать извозчиком и просто оказывал Моссу услугу. Мы расстались, не прощаясь.

На пирсе старая женщина с тысячью косичек на голове посмотрела на мандаринца, и тот, бросая подоспевшим встречающим швартов, едва заметно кивнул ей.

– Это ты друг священника? – У нее был прокуренный голос и глаза как у мертвой рыбы. Бледные и холодные.

– Да.

– Ищешь дикаря?

– Да. Он здесь?

– Иногда приходит, иногда уходит. Когда нужно мясо кита – покупает у нас. Или огненную воду, – ее рот скривился в усмешке. – Он не хочет, чтобы мы ему досаждали. Появляется раз в месяц. Или в два. Или в три.

– Приходит сам. Но не вы ходите к нему?

– Он дал понять, что мы его тяготим.

Очень вежливо с их стороны не беспокоить одинокого человека. Впрочем, зная Вороненка, я понимаю, почему люди не трогают его без особой нужды. Себе дороже нарваться на то, что многие суеверные ребята считают не меньше чем проклятием.

Она скованно мотнула головой:

– Иногда ночью мы видим огонь его костра вон на той стороне… Но уже давно он не горит.

– На «Крикете»?

Она непонимающе посмотрела на меня.

– Старый военный корабль, – пояснил я.

– Здесь везде старые корабли и половина из них пострадала во время войны. Дикарь никогда не бывает подолгу на одном месте. Хочешь, попробуй найти его. Никто из наших возражать не будет. Но если пропадешь или свернешь себе шею, грохнувшись на дно какого-нибудь трюма, не обессудь – искать мы тебя не будем.

Их правила, но всегда есть возможность договориться.

– Покажете мне дорогу к окраинам? – и, видя, что она собирается отказать, добавил: – Заплачу.

Женщина окликнула подростка, который был занят тем, что разжигал в стальной бочке костер:

– Доведи его до сушилен.

Деньги (надо сказать, что названная ею сумма оказалась вполне себе справедливой) поменяли владельца, и сутулый паренек с непокрытой головой, точно пес-поводырь, потрусил вперед, сунув озябшие руки в карманы штанов.

На окраине «деревни» я остановился, чтобы оценить количество ржавых корпусов перед собой. Целое поле старого металла, лес мачт и труб, остова, наполовину скрытые под водой, связанные друг с другом цепями. Маленькие, средние, большие и огромные. Между ними были перекинуты мостки.

Иногда короткие, иногда длинные и совершенно не внушающие доверия. Мы шли через эту бескрайнюю свалку, забираясь то на сухогруз, то на колесный пароход, иногда делая круги, чтобы обойти провалившиеся участки на палубах или перелезть через демонтированную орудийную башню.

Металл пачкал одежду вкусом карри, не отличимым от вкуса моих волос.

За все время пути мы лишь раз встретили людей. Четверо парней, все возраста моего провожатого, сидели на носу колесного речного парохода, погибшего, судя по копоти на бортах, от сильного пожара, и удили рыбу на мелководье. Они отвлеклись от поплавков, и один из них, чернявый и смешливый, сказал мне:

– Дядь, дай курнуть.

– Отстань, Эдуард, – буркнул ему мой сутулый спутник. – У него дела с дикарем.

Откуда-то издалека ветер доносил мерный тяжелый стук. Тот несколько раз затихал, потом начинался снова, а затем сменился надсадным визгом металла, вгрызающегося в металл. Кто-то разорял кладбище, стараясь немного подзаработать на продаже дармовых материалов.

Еще через полчаса обезьяньих карабканий мы вышли на точку, за которой корабли стояли уже не так плотно, и порой расстояние между ними превышало пятьдесят ярдов. Кое-где вбили сваи, кое-где сделали что-то вроде понтонов, между ними кинули либо доски, либо стальные листы, и идти было тяжело. Ботинки то и дело захлестывала вода, а забираться наверх кораблей приходилось по любой подходящей для этого поверхности.

«Сушильней» оказалась маленькая канонерская лодка прошлого века. Рядом с ней, на боку, сильно погрузившись в ил, точно кит лежала часть йевенского военного крейсера и его киль, так похожий на полозья конька, казалось, хотел рассечь меня.

– Дальше ты сам. – Паренек развернулся на пятках и отправился в обратный путь.

Я оценил открывающиеся виды, туши стальных китов, наметил дорогу, хотя уже не было никаких мостков. До другого конца кладбища кораблей оставалось примерно такое же расстояние, а это означало, что в одиночку мне потребуется день, чтобы хотя бы забраться на каждое из судов, что ожидают здесь вечности.

С другой стороны, я знаю Вороненка. Тот замечает чужаков гораздо раньше, чем обычные люди, так что, скорее всего, если мой бывший солдат где-то среди этого лома, он сам выйдет ко мне.

Моя напарница-тень была довольно рада окружающему нас разору и, пребывая в чудесном настроении, пока не беспокоила вашего покорного слугу. Возможно, рыскала в трюмах, а может, просто устала за мной таскаться и наконец-то свалила куда подальше, оставив Итана Шелби хотя бы на время. Я был предоставлен самому себе, и меня видел лишь холодный ветер, пахнущий свежевыловленной форелью, да облака.

Не самая плохая компания, признаюсь честно. Я был как командир, поднявшийся в атаку и бросившийся на окопы врага. То есть одинок до чертиков. Не знали? Так и есть. Если встать во весь рост над простреливаемым пространством, крикнуть: «Ребята, за мной!» – и побежать, то на несколько долгих секунд ты самый одинокий человек во вселенной. И самое сложное в такой момент это не поддаться слабости.

Не обернуться.

И не увидеть, что никто особо не горит желанием бежать в штыковую на пулемет. Одиночество вещь относительная, но подобное одиночество – квинтэссенция истинной пустоты, шаг, отделяющий тебя от смерти.

С которой ты уж точно встретишься не в компании твоих солдат. Пускай даже они и поднялись следом.

…Я почти полтора часа провел в поисках каких-то зацепок, думая о всякой фигне и стараясь не рухнуть в воду в те моменты, когда наклон некоторых палуб приближался к девяноста градусам.

Возле затопленной подводной лодки (над водой торчала лишь одна рубка, в которую угодил тяжелый снаряд, раскрыв ее в виде стального цветка), на катере, я увидел отпечаток окровавленной ладони, а у паровой трубы нарисованный от руки знак S. Тоже, судя по темному цвету, рисовали кровью.

Кровавая рука, и река.

Очень характерное изображение для мух-хе-кон-неок, Людей большой реки. В Компьерском лесу Вороненок точно такое же нарисовал на старушке «Матильде», признавая ее своим домом и призывая духов предков защитить ее.

Никто, кстати говоря, не смеялся над ним и этими странными верованиями. Когда ты находишься в аду, любая помощь будет не лишней, даже помощь мертвых индейцев из долины теней. Как говорится, в окопах редко кто остается атеистом.

Я побродил вокруг немного. Покричал, пошумел, постучал по железу, взяв в руки кусок от поручня фальшборта. Короче, весело и с выдумкой провел время. Затем перебрался на углевоз, думая забраться повыше, возможно даже на мачту, чтобы заглянуть за борт большого броненосца со спиленным носом, закрывавшим от меня весь вид на запад. Примерно в этот момент я почувствовал запах жареного мяса и костра.

Близко. Совсем уж близко.

Как я и говорил, Вороненок сам нашел меня. Он сидел на корточках[150] на «тропе», по которой я недавно проходил, терпеливо ожидая, когда я обращу на него свое внимание. На нем было старое шерстяное одеяло в светлую клетку, с обтрепанными, испачканными ржой краями. Индеец проделал в середине дыру, просунул в нее голову, и получилось пончо. Довольно удобно при такой погоде.

Когда тот неспешно поднялся, мы с ним стали одинакового роста. Вороненок постарел за те годы, что мы не виделись: сальные волосы во многих местах приобрели вкус соли, лицо еще сильнее огрубело, появились новые морщины, глубокие, точно каньоны на смуглой коже.

– Ты мое второе я, – поприветствовал он меня и коснулся предплечьем моего предплечья.

– Ты мое второе я, – почти в унисон ответил я ему и улыбнулся.

Ответной улыбки не дождался. В его племени считалось непростительной слабостью показывать радость от встречи с тем, кого считаешь другом. Радоваться можно лишь смерти врагов, удачной охоте на бизонов, приходу лета и объявлению новой войны. Но глаза Вороненка, маленькие, темные, глубоко запавшие, говорили о том, что он доволен.

Его брови и ресницы были выщипаны до полного отсутствия, вокруг глаз намалеваны… черные круги, а по щекам нарисовано множество… красных тонких линий, идущих от висков до челюсти. На самом деле этих полосок у Вороненка должно быть гораздо больше – каждая говорила о том, что он убил врага в рукопашной, а за время окружения индеец прикончил достаточно искиров штыком, ножом и томагавком. Они могли бы посоревноваться с Кроуфордом на предмет добытых голов, на самом деле.

Другое дело, что Вороненок так расписывал себе лицо, лишь когда собирался сражаться.

– У тебя неприятности?

– Нет, мой брат. Уже нет.

Для мухенока (как искаженно называли это племя белые люди, когда завоевывали Северный континент) любой из моего отряда был братом. Даже Мосс, которого он едва не прирезал. Мы вместе сражались на одной стороне и вместе смешивали кровь друг друга, пуская ее врагам. Для Людей большой реки это то же самое, что ближайший родственник.

– Предки сказали Желтой Черепахе, что ты вернулся из страны бледнолицей королевы. Я ждал тебя.

– Как он поживает?

– Спит и видит сны. Он любит спать. Это почти как смерть, но слаще. Будет говорить с тобой.

Он легкой поступью направился в сторону броненосца, пружинисто перепрыгнул на него, терпеливо дождался куда более неуклюжего меня. Поманил внутрь.

Здесь был холодный металл, грязь, мусор, витал горький запах дыма и усиливающийся – жареного мяса.

– Ждал тебя. Приготовил, – не оборачиваясь, сказал мой солдат.

В традициях его народа было есть диких собак, и я, совсем недавно рассуждавший о том, что у меня имеются некоторые моральные принципы в вопросах питания в мирное время, внутренне содрогнулся, но в остатках бывшей кают-компании с выбитыми иллюминаторами на костре жарилась целая коза, а не собака.

Оставалось лишь догадываться, где он ее добыл среди свалки.

– Ты мое второе я[151], – прошелестел голос у стены.

Я подошел поближе и сказал (очень тяжело правильно думать о цвете сейчас)… Желтой Черепахе:

– Ты мое второе я. Рад, что ты все еще здесь.

– Вы, бледнолицые, всегда слишком… – Желтая Черепаха запнулся, перебирая слова чужого для него языка. – Сентиментальны. Точно юные скво, которым не дано расписывать лицо[152].

Черепаха – младший брат Вороненка. Они оба находились в Первой Конфедератской дивизии генерала Вильсона, которая, как и многие другие подразделения Союза, угодила под удар искиров, оказалась разгромлена и закончила свою жизнь в болотах перед Компьерским лесом.

Желтая Черепаха тоже был моим солдатом, правда, недолго. Его убили через пять дней после нашего знакомства, во время лютой рукопашной схватки, когда мы пытались восстановить рельсовое полотно, а искиры старались помешать нам это сделать и вывести крошку «Матильду» к точке триста тридцать три того, что через несколько месяцев солдаты назовут Адским коридором.

Так что теперь я смотрел на высушенную темную человеческую голову, не растерявшую знакомые черты, размером со средний апельсин, которая висела привязанная за волосы к скобе, торчащей из стены. Его веки были зашиты, как и губы, но голос лился из них без всякого наличия воздуха, легких, связок и гортани.

Хенстридж во время нашей единственной встречи сказал, что в мире нет никакой магии. Есть лишь законы физики, математики, химии и других наук. Охотно бы посмотрел на него, если бы он встретился с Желтой Черепахой. Человеком, убитым с десяток лет назад, которому брат отрубил голову, снял кожу с черепа, а затем (когда мы думали, что Вороненок окончательно свихнулся) пел свои странные жуткие песни и грел камушки. Расскажите мне, какая наука позволяет покойнику, куску плоти, всего лишь коже и волосам, жить, мыслить, видеть сны и существовать вопреки всем привычным законам мироздания.

– В тебе спит болезнь.

– Ты ошибся. Я здоров.

– Болезнь живет не в теле. В твоем духе. Он сильно истончился, а голодный волк ходит кругами, ждет…

– Ждет чего?

– Твоей слабости. Это то, что бледнолицые называют ингениумом? Твоя болезнь? Я уже несколько раз чувствовал таких, как ты, в городе. Плохо.

Плохо то, что все больше людей и тех, кто ими когда-то был, узнают, что я такое.

– Когда мы сражались, ты не замечал волка.

– Дети не могут сразу бегать, они сперва учатся ходить. Я тоже учился, и теперь видеть скрытое гораздо легче.

Вороненок, слушая нас, снял вертел с козой, начал нарезать мясо ножом, укладывая его на обрывки картона. Информация о том, что во мне есть способности, оставила его равнодушным.

– Видеть скрытое… – повторил я. – Мосс сказал, что тайная полиция искала вас.

– Бледнолицых часто ведет жажда власти. Как многих из дене[153] ведет пристрастие к огненной воде. И от воды и от жандармов стоит держаться так же далеко, как от раздраженной самки ниты[154].

– Будем есть. – Вороненок протянул мне порезанное мясо, от которого шел пар.

Оно было жестким, и в нем отсутствовал всякий намек на соль. Я неспешно жевал, жир застывал на пальцах, от огня, точно забитый листьями слабый ручеек, сочилось тепло. В молчании мы провели больше двадцати минут, причем половину времени я дожидался, когда мой солдат будет готов говорить. У индейцев правило, что никакие дела нельзя обсуждать, пока не преломишь хлебную лепешку с гостем. За неимением последней – хлебом выступала коза.

Наконец он бросил картонную «тарелку» на пол, вытер руки об пончо, прислушался к тихому бормотанию Желтой Черепахи, который, казалось, впал в дрему.

– Почему ты все еще здесь?

Лицо Вороненка осталось непроницаемым, но было видно, что он не понял вопроса, и я уточнил:

– Остался в Риерте. В чужой стране, не вернулся домой, в Конфедерацию.

– Много причин, ганнери. Страна моего народа сильно изменилась из-за бледнолицых. Нас согнали с наших земель, заставили покинуть леса, прерии и горы, уйти на запад. Жить по чужим законам и правилам. Там, на мертвых камнях. Наш образ жизни не ценен для вас, дома, покрытые корой вяза, разрушают, стада бизонов уничтожают и складывают из их черепов высокие горы, закрывающие луны. Нас заставляют перестать почитать предков и приказывают поклоняться не волку, бизону и угрю, а кресту. Наших детей отбирают, отдают на воспитание бледнолицым и принуждают служить им, точно угли[155]. Та страна для меня так же чужда, как и эта. Моей родины не стало еще при моем отце, так что нет разницы, где течет твоя жизнь. Конфедерация Отцов Основателей не имеет ничего общего с Землей Где Поют Ветра. Она в прошлом.

Он никогда не говорил об этом со мной, и я немного удивленно произнес:

– Но вместе с тем ты вступил в армию и сражался на их стороне.

– Это не мое желание. – Он расправил плечи. – Предки сказали.

Да уж. У каждого были свои резоны влезть в самую большую бойню в истории человечества. Одному нашептали бестелесные покойники, другой купился на агитационные плакаты, наштампованные государственной машиной пропаганды.

Вороненок сложил пальцы, показал мне движение левой рукой, но я только покачал головой. У его народа много слов, которые они не произносят, а показывают. К сожалению, мое знание языка жестов мухеноков не так глубоко, как бы мне хотелось.

– Предназначение, – подумав, подобрал слово Вороненок. – Желтая Черепаха говорит, что нам рано уезжать. Тени мертвых просят нас быть в мире трусливых убийц.

Вот это я понимал. Индейцы осуждают прогресс, хотя большинство из них не знает такого термина. Ведь, по сути своей, прогресс узаконил убийства и превратил их из сложной работы в довольно легкое дело. Раньше людям приходилось стараться для того, чтобы лишить жизни врага. Брать секиру, подходить к нему вплотную, видеть его глаза, чувствовать дыхание. И когда ты побеждал, то слышал, как ломаются ребра противника, как он кричит от боли, плачет, зовет мать, облив твое лицо каплями горячей крови.

Ты принимал его смерть. Брал за нее ответственность на себя. Становился воином. Радовал предков доблестью и мастерством.

Теперь же все слишком сильно изменилось. Правильно наведи пушку, отправь снаряд на десяток миль, куда-то в совершенно невидимое тобой место, и что там произойдет дальше – уже не твоя забота. Ты никогда не увидишь трупов тех, кого убил. Не примешь их дух и не проснешься от осознания содеянного.

– Но ты на тропе войны. – Я коснулся двумя пальцами губ, этот жест я как раз знаю, он означает «посмотри на себя». – Краска на твоем лице.

– Приходили дурные люди, и я дрался.

– А они? Они дрались?

Вороненок скрестил предплечья быстрым жестом, и Желтая Черепаха, очнувшись, пояснил:

– Нет. Они считали себя охотниками, а моего брата глупым бобром, который не знает, когда к нему подкрадываются.

Понятно. Значит, где-то среди кладбища кораблей есть теперь и кладбище глупцов.

– Я прогнал твоего волка, – голова говорила негромко, и мне пришлось податься назад, чтобы ее слышать. – Но он вновь наберется смелости и вернется. Ты стоишь на краю Великого каньона, брат, и можешь упасть вниз, наступив на первый ненадежный камень. В мире предков семена твоей души прорастут вновь.

Утешение так себе.

– Спасибо, Желтая Черепаха, – теперь слово «желтый» я сказал легко. Цвета вновь вернулись ко мне, но я уже не удивлялся.

– Ты пришел за помощью? – Вороненок смотрел куда-то в сторону.

– Да. Мне нужны твои перья.

– Будет большая война, – шепнул Черепаха, глядя на меня сквозь зашитые веки. – Много крови. Хорошая песня для воина. И огонь сожжет многих. Ты мог бы красить лицо, как и мой брат.

– Боюсь, в городе меня не поймут и примут за сумасшедшего.

– Да, – печально произнес мертвец. – Бледнолицые любят красиво одеваться, много есть и спать на перинах. Они забыли свое прошлое, стали изнеженны и жестоки, как неразумные дети. Вороненок поможет тебе.

Младший брат всегда принимал решения в подобных вопросах. Без него мой солдат никогда не связывал перышки.

– Когда тебе нужно? – Индеец получил разрешение и остался доволен этим.

– Как только ты сможешь.

Он обдумал мои слова и резко наклонил голову, застыв так, что означало принятие решения.

– Значит, сегодня. Ты ждешь. Он встал и вышел неслышно.

Вместе с Кроуфордом они часто уходили в разведку. Высокий индеец и маленький несуразный коротышка. Растворялись среди зимнего леса, порой возвращаясь через несколько дней, когда мы уже считали, что их обоих прикончили искиры. Они приносили ценные сведения или, что еще более важно – еду для тех, кто защищал «Матильду».

И скальпы.

– Они-ва сото! Они-ва сото! – кричали искиры.

Мы все были демонами зимнего леса, но некоторые из нас – в особенности.

Я расположился у стены, подстелив картонку на ледяной пол, наблюдая за тем, как догорает огонь, который нечем было кормить. Желтая Черепаха висел рядом, молчал, но я чувствовал, что он здесь, а не унесся куда-то разговаривать с бесплотными душами предков.

Несколько раз мне чудилось, что из глубины корабля раздаются тихие стоны, словно там томится привидение. Вполне возможно, так и было. Например, призрак этой посудины, использованной и брошенной ржаветь до скончания века на мелководье.

Вороненок вернулся, когда тени стали глубже, а от пламени ничего не осталось. В руке он нес большую окровавленную чайку, добытую с помощью удачного броска камнем. Индеец сел на корточки, одним ловким ударом отрубил томагавком лапы птице и кинул их в остывший пепел, который сизой потревоженной дымкой поднялся в воздух, но вместо того, чтобы вновь осесть, остался висеть странным облаком, приняв форму листа вяза.

Вороненок последовательно потрошил птицу, отправлял к отрубленным лапам внутренности, размазывая их по картону, тихонько напевая что-то протяжноеивтожевремя грубое и гортанное. Иногда его голос повышался, становился тонким и лающим, точно песнь койота, а затем лист обрел материальность, вспыхнул огнем, которого я не чувствовал своим даром, лишь видел глазами – искрами упал на птичьи потроха и жег их, пока комната не наполнилась запахом обугленной плоти.

Мне казалось, Желтая Черепаха улыбается мертвыми губами, шевелит ими, просит о жестоком дожде, что своим ревом заглушит даже грохот бегущего стада бизонов, а тела обнаженных скво будут плясать среди холодных потоков, призывая всех воинов взять копья, палицы и томагавки, чтобы порадовать щедрых предков.

Голова начала кружиться, точно я выпил лишнего, приходилось все время фокусировать зрение, потому что стены каюты то и дело норовили затеять движение, пуститься в пляс вокруг огня, который появился лишь благодаря словам Вороненка.

Это тянулось вечность, воздух, несмотря на сквозняк, сделался тяжелым, густым и ощутимо затвердел, не желая попадать в легкие. Находиться здесь стало невыносимо, и я поднялся, чтобы пройтись. Никто из братьев даже не заметил моего ухода.

Ветер на палубе проветрил мои мозги, и я решил не возвращаться обратно, пока звучит песня Вороненка. Основываясь на прежнем опыте, могу сказать, что это займет от получаса до трех.

Глубокой осенью в Риерте солнце садилось рано, и времени, чтобы возвратиться к разрушенному заводу, до того как настанет ночь, оставалось впритык. Я не особо переживал по этому поводу, решив в крайнем случае заночевать здесь. Одно я знал точно: идти через кладбище кораблей по темноте – рискованное предприятие. Не желаю переломать все кости, грохнувшись в провал и напоровшись животом на стальной прут. Слишком бесславный конец, чтобы он привлекал меня без какой-либо серьезной на то причины.

Ради любопытства я достал из кармана заранее подготовленный квадратный фонарик на батарейках, спустился по трапу на вторую палубу. В одном из помещений оказался полосатый матрас, из-под которого торчал деревянный приклад. Я выудил оружие и с удивлением поднял брови, не поверив своим глазам.

Дальнобойная «Вельд» для охотников. Вещь довольно дорогая, и как она попала к Вороненку? Я покрутил винтовку и так и эдак, вышел с ней наверх, изучил клеймо оружейника под тусклым солнечным светом и, ругнувшись, отложил ее в сторону, вновь вернувшись в недра старого военного корабля.

Я заглянул в каждый отсек на палубе, кроме тех, что оказались заварены еще в то время, когда броненосец отправили на слом. Ничего, кроме пыли, ржавчины, скопившейся после дождя воды и всеобщего запустения. Может, кто другой бы и бросил заниматься глупостями, но я нашел «Вельд» и, все еще до конца не веря самому себе, спустился по трапу в чрево, почти к самому погребу боезапаса демонтированной кормовой башенной установки.

Луч фонаря выхватил из мрака черного демона в холщовой светло-голубой спецовке, пропитанной кровью. Когда свет упал ему на глаза, он громко застонал, и этот стон испуганным голубем взмыл вверх, отражаясь от стен, слился с едва слышной здесь песнью Вороненка.

Я опустился перед человеком на колени, проверил жилку на шее. Он потерял достаточно крови и сильно ослаб, чтобы сопротивляться, но его руки и ноги были связаны кожаными ремнями, широкими и надежными. Рана была рубленой, от томагавка, довольно глубокой, как я полагаю, но Вороненок остановил кровотечение и наложил тугую повязку. Впрочем, это не поможет, если раненый не окажется в больнице.

Второго пленника я нашел в дальнем конце помещения, привязанным к надежной стальной трубе не только за руки, но и за шею. Еще один ремень глубоко впивался в кожу его лба так, что он не мог поворачивать голову. Кровь из разбитых губ запеклась на пышных усах и бороде, он щурился, пытаясь разглядеть за светом, бившим ему в лицо, того, кто пришел.

Я направил фонарь так, чтобы он увидел меня, и в его глазах появилось удивление, надежда, впрочем мгновенно сменившиеся сомнением и тревогой.

– Итан, блади побери всех чертей, – просипел Джейк Осмунд Вильям Третий, попытался сплюнуть липкую слюну, но та, не долетев до пола, застряла у него в бороде. – Вас я ожидал увидеть здесь в последнюю очередь.

Я разрезал ремни на его лбу и шее:

– Лучше бы вы продолжали охотиться на контаги в Старой Академии, мой друг.

– Есть вода? До смерти хочется пить.

– Ждите. Скоро вернусь.

– Постойте! Развяжите меня! Этот чертов дикарь…

– Ждите! – резко сказал я ему, и он, услышав в моем голосе нечто такое, что ему не понравилось, умолк, посмотрев на меня с раздражением, но больше возражать не стал.

Кружку я видел в кают-компании. Пришлось вернуться к Вороненку. И, пока я ходил, он ни на мгновение не отвлекся от своих песен и методичного ощипывания чайки. Я чувствовал, как Желтая Черепаха следит за мной. Вот уж кому-кому, а ему предки вполне успели нашептать, где я был и что нашел. Он не остановил меня, я ощутил лишь скрытую усмешку, словно мертвец опять сказал о том, что я как юная жалостливая скво без права красить свое лицо.

Дождевой воды в некоторых помещениях было хоть залейся, черпай из глубоких луж сколько угодно. Возможно, не такое высокое качество, на какое рассчитывает конфедерат в дорогих ресторанах, где подадут бутылку, наполненную из курортного минерального источника, но сейчас пусть довольствуется тем, что есть.

– Думал, вы не вернетесь, – сказал Осмунд, когда я оказался рядом с ним.

– Пейте осторожно. Я держу кружку.

Он грязно ругнулся в мой адрес, окончательно поняв, что я не собираюсь развязывать ему руки, и ткнулся носом в питье, не отрываясь, пока вода не исчезла.

– Черт. Спасибо, Итан.

– Давно вы здесь?

– Какой сегодня день? Я, знаете ли, немного потерялся во времени. Здесь вечный мрак.

– Среда.

– Значит, пошли третьи сутки. Мухенок не особо дружелюбный человек.

– Для вас мух-хе-кон-неок. Называйте его племя и народ правильно, если хотите выбраться. Мыши не стоит злить кошку, раз уж оказалась в ее когтях.

Осмунд хмыкнул:

– Выбраться. У меня есть шанс?

– Шанс всегда есть. Я поговорю с ним, когда появится такая возможность.

– Вы знакомы?

– Он служил под моим началом.

Конфедерату потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эту информацию:

– Забавное совпадение. И встреча.

– Не забавнее встречи в Старой Академии.

Осмунд облизал языком губы. Ему все еще хотелось пить, и он, ни на что не надеясь, предложил:

– А быть может, просто избавите меня от ремней, и я уйду без всякой лишней риторики и дипломатии?

– Так дела с индейцами не делаются. Он найдет вас и прикончит. Плохая примета, если пленник убегает. Это порочит честь воина.

– Не делаются, – повторил он, думая о чем-то своем, и поинтересовался: – А если вы не договоритесь?

Я подался к нему, сказав жестко:

– Вы, кажется, цените прямолинейность в людях, Джейк. Если я не договорюсь, то вы умрете, полагаю. Зная своего человека и то, как он применял к искирам пытки, распространенные среди его народа, вполне возможно, умрете не очень приятной смертью. Кожаный ремень на вашей шее, несмотря на холод, успел достаточно высохнуть. Вы бы задохнулись, найди я вас день спустя. Прийти сюда было вашей фатальной ошибкой, мой друг.

– Я пришел без зла в сердце.

Я похлопал его по плечу, выпрямляясь:

– Добрые люди не носят с собой дальнобойный «Вельд», сэр. Но вам пока рано волноваться. Я договорюсь, наберитесь терпения, и я приду за вами.

– Итан! – окликнул он меня. – Мой негр. Как он?

– Не ожидал, что вы заинтересуетесь здоровьем раба.

– Я не лишен некоторой сентиментальности к полезным вещам. – Осмунд постарался, чтобы я не очень-то думал, будто он беспокоится об Олауде.

– Конечно… Полезные вещи довольно уникальны. Он жив и, думаю, выкарабкается, попади к врачу. Если я договорюсь, вам придется тащить… свои вещи самостоятельно. Сами они идти не смогут.

Вороненок закончил песню спустя час, оборвав ее на высокой ноте, вышел ко мне на палубу. Желтая Черепаха был привязан к его поясу, болтаясь на бедре, и в сумерках выглядел куда более отталкивающе и жутко, чем в полумраке помещения.

Индеец протянул мне широкую ладонь, на ней лежало три маленьких серо-белых пучка перьев, испачканных уже подсохшей кровью и обмотанных несколькими цветными нитками.

– Целых три? – удивился я.

– Так сказали духи. Им лучше знать, сколько тебе надо. Не чаще одного за день.

Я забрал перья, которыми до этого пользовался на войне:

– Благодарю, брат. Ты очень помог.

Тот важно кивнул, принимая эту благодарность и ничуть не отрицая проделанной им работы.

– Духи добры к тебе. Ты спускался вниз.

– Хочу, чтобы ты отпустил пленников, а сам скрылся на какое-то время.

Индеец посмотрел на воду.

– Ты знаком с ним?

– Да. Он мне помог, и я у него в долгу.

Вороненок молчал, и Желтая Черепаха принял решение:

– Духам они не нужны. Пусть уходят. Но в следующую охоту мы убьем их сразу.

Я хотел спросить, почему они не сделали это сейчас, но знал ответ.

Духи не велели.

– Как мне вас найти?

Вороненок с непроницаемым лицом ответил:

– Желтая Черепаха узнает, если мы тебе потребуемся. И поймешь, куда идти. Ты мое второе я.

– Ты мое второе я.

– Ты мое второе я, – сказал я им уже вслед, так как индеец одним движением перепрыгнул на соседний корабль, унося с собой брата.

Глава восьмая. ПАТРИОТ.

Несмотря на то что Земля Славных считалась одним из лучших районов Риерты, грязи на улицах было едва ли не по колено из-за поднявшейся, а потом ушедшей воды. Остаться чистым, пройдя по такому месиву, можно только если ты прогуливаешься на цирковых ходулях.

Жирная грязь сочилась влагой, и подобное явление на фронте называлось приветом от покойничков. Когда артиллерии обеих сторон перепахали землю снарядами так, что все обозримое пространство превратилось в одну воронку, в которой можно было утонуть, как в болоте, вместе с лесами, деревнями и полями в ничто превратились и тысячи людей, навсегда погребенные в толще грязи. Погибшие возвращались к живым лишь запахом в ядовитой воде. Стоило наступить ногой на землю, как в следы набирались лужицы, смердящие полем битвы.

В этой зловонной жиже задыхались и тонули не только солдаты, но и лошади, навсегда исчезали даже танки. Так что на пути к гостинице «Континент» ассоциации у меня возникли самые неприятные.

Возле входа расторопный мальчишка пристроился чистить обувь, и я конечно же обратился к нему за помощью, прежде чем войти в самый дорогой отель Риерты.

Усатый администратор, оценив мою простую одежду и решив, что вряд ли я позволю себе здесь номер, вежливо поинтересовался о цели моего визита. Я так же вежливо сообщил, что приглашен Джейком Осмундом Вильямом Третьим. По звонку появился портье, который поднял посетителя на лифте прямо в номер конфедерата.

Тот встретил меня с сигарой в зубах, по-медвежьи стиснул руку, затем махнул в сторону полосатого дивана, приглашая садиться. Лицо у него было разбито, Осмунд походил на пирата, но пребывал в приподнятом настроении.

– Выпьете со мной?

– Охотно, – согласился я, не желая отказывать ему.

Он взял бутылку «Дикого Волстеда», налил мне, сказав:

– За судьбоносные знакомства. Мы стукнулись стаканами.

– Как ваш раб?

– Его лечение в больнице дукса будет стоить мне как пяток молодых негров для работы на плантации. Блади, Старый Свет умеет тянуть деньги из людей так, что плавится не только мой кошелек, но и мое сердце.

– В чем смысл богатства, если его нельзя тратить?

– Золотые слова, Итан! Но иногда я не могу расстаться с деньгами при всем своем желании. Например, в этой прекрасной, но чертовой стране просто невозможно купить для себя раба, который хотя бы на время мог заменить моего Ола-уду и подливать мне бурбон!

– Не понимаю ваших проблем. В любом приличном агентстве города вам с радостью предложат нанять работника. Камердинеры Королевства конечно же вне конкуренции благодаря традиционному обучению, но и здесь, уверен, отличный штат слуг, которые готовы будут обеспечить надлежащий комфорт человеку вашего положения.

Он рассмеялся по-отечески тепло, словно я сказал что-то ужасно наивное.

– Дорогой друг. Вы все время забываете о разнице в менталитетах наших стран. Мой прадед, приплывший из Сплава в Конфедерацию, тогда еще колонию Королевства, купил свой первый акр земли и несколько рабов. Мой дед, мой отец, а потом и я – преумножили его начинания. Ранчо, земли, сахарный тростник, кукуруза, хлопок, табак и скот. Иметь рабов для меня – это естественное состояние. Традиции моей страны крепко отождествлены с институтом рабства – величайшей материальной выгодой мира после мотории и золота. Рабская рабочая сила производит продукт, который составляет крупнейшие и важнейшие части коммерческой деятельности южных штатов. Эти продукты свойственны климату, который граничит с тропическим, а по законам природы никто, кроме черной расы, не в силах настолько хорошо перенести жар экваториального солнца…

– Как это связано с наймом камердинера?

– Для меня, дорогой мистер Шелби, черт побери, совершенно неестественно эксплуатировать белого в качестве прислуги! Чтобы он вытирал пыль, гладил мне рубашку, накрывал на стол и наливал горячую воду в ванну! Это обязанность раба, а не свободного человека! Простите, мои моральные принципы не позволят делать подобные вещи. Это дикость какая-то!

Я прикрыл глаза, думая, что у некоторых в голове творятся куда более дикие вещи, чем они считают, но ответил:

– Понимаю.

– Опять эта ваша дипломатия. Знаете же, я не обижусь на правду.

– Мы уже обсуждали тему угнетения чернокожих в вашей стране и мое отношение, как и многих других, к подобному явлению. Я привел аргументы, их привели вы, и мы друг друга прекрасно поняли. Так что давайте не возвращаться к старым беседам, Джейк. Лучше расскажите про охоту на моего индейца.

Он поставил бокал на столик, откинулся на спинку дивана, и лицо его стало печально.

– Вот о чем я говорю, мой друг. Вы мыслите шаблонами.

– Шаблонами?

Осмунд махнул рукой, и в этом жесте был укор и понимание, что меня не исправить.

– Предрассудками, суевериями, какие там еще подходящие слова есть в вашем ловлэнде? Стереотип, клише. Если я рабовладелец, то, значит, охочусь на краснокожих. Вот что вы решили, иянесмогу вас переубедить.

– Я не судья, Джейк, не присяжные и не прокурор вместе со следователем. В ваши обязанности не входит меня в чем-то переубеждать. Я допускаю, что мои суждения могут быть ошибочными, и да, признаю, что стереотипы сильны над всеми нами, особенно зная, как в Конфедерации относятся к многим племенам дене и в какие резервации они загнаны. Вы сами сказали, что человек совсем другого воспитания, следуете традициям далекой для меня страны, к тому же при вас была «Вельд», с которой вы открывали охотничий сезона на контаги.

– Ваш индеец первым напал на нас. Томагавк влетел в Олауду без всякого предупреждения, а я, прежде чем успел достать револьвер, получил в зубы и очнулся уже в трюме, или как называлась та дыра?

Я прикрыл глаза на мгновение, понимая, как ненавижу все эти игры и хождения кругами, затем посмотрел на своего собеседника через стакан.

– Я знаю, что вы скажете. Вы просто решили прогуляться со своим рабом по столь интересному месту, как кладбище кораблей, а ружье притащили на тот случай, если подвернется особо жирный баклан.

Он хохотнул, но никак не прокомментировал это, впрочем сохранив дружелюбное выражение на лице. Ждал продолжения.

– Давайте не будем считать друг друга идиотами, Джейк. Я здесь, чтобы получить ответы, а вы пригласили меня, чтобы я попытался помочь вам с моим солдатом. Мы, так сказать, нуждаемся друг в друге, но, попивая бурбон и разговаривая на отвлеченные темы, не приближаемся к результату. Так что я начну, а вы подхватите, если захотите.

Он вздохнул:

– Вы очень вежливый и тактичный человек.

– Вроде у конфедератов есть поговорка, что следует быть вежливым с каждым человеком, потому что никогда не знаешь, кто из них попадет в число двенадцати присяжных заседателей? Итак… надо полагать, частью неприятностей, что случились со мной, я обязан лично вам.

Он замер, нахмурился и сказал сухо:

– Я запутался, Итан. Вам придется объясниться, так как я считал, что ваш кредит доверия ко мне не предполагает никаких обвинений.

На это я ответил еще одной конфедератской поговоркой:

– Если бы кредиты было получать так просто, как об этом говорят некоторые банкиры, никто бы не грабил банки, мой… друг. Полагаю, что неприятности, случившиеся после полета на «Барнсе Уоллесе», ваших рук дело. О, не беспокойтесь. – Я увидел, как он сплел пальцы. – Если вы не понимаете, о чем речь, или забыли, то я вам напомню. После прибытия в Риерту в моих вещах нашли «Якорь». Его подкинули мне, пробравшись в каюту. Вы вряд ли бы с этим справились, но, полагаю, Олауда мог подбросить ампулы, украденные из моего кабинета в Хервингемме.

Конфедерат покачал головой:

– Невероятная чушь. Я бы счел, что кое-кто напился бурбона, но вы почти не притронулись к стакану. Мне кажется, вы нездоровы, если признаетесь, что владеете средством, блокирующим ингениум.

– Вряд ли информация, которая и так вам известна, вас шокирует. Отдаю должное – вы очень разумно распорядились «Якорем», чтобы устранить меня.

– Думаю, вам пора, мой друг. – Осмунд поднялся, но я проигнорировал этот намек.

– Если я уйду, то вы потерпите фиаско с Вороненком. Весь ваш приезд в Риерту окажется бессмысленным. Вы действительно этого хотите?

Он сел, рассмеялся и опрокинул в себя выпивку. Налил еще, но не стал предлагать мне.

– Забавно, Итан. В конце концов, не каждый день при мне несут столь несуразный бред. Продолжайте, прошу вас.

– Полагаю, что вы работаете на Казначейскую службу. Управление стратегии[156].

– Вряд ли вы дождетесь от меня подтверждения. – Конфедерат улыбался, но в его глазах появилась неуверенность.

– Полагаю, все началось с того, что Хенстридж, да-да, можете не говорить, что не знаете, кто это… с того, что Хенстридж предложил результаты своих исследований нескольким странам. В том числе и конфедератам. Затем у него появилась возможность выбирать из того, что пообещали ему покупатели, и он остановился на Империи. Ученые люди странные, они хорошо разбираются в формулах и лабораторных работах, но не всегда оценивают последствия своих поступков в общении с государствами. Нельзя показать голодной акуле кусок мяса, затем сказать «я передумал и отдал его косатке» и вылезти из воды с целыми руками-ногами. Рассказать о новой технологии и думать, что отправленные «в отставку» страны вдруг забудут об этом – очень, очень наивно. Кто-то из вашего Казначейства проследил за риертцем, как проследили за ним искиры, увидел, что он пришел ко мне, и решил взять дело в свои руки. Люди вашего учреждения, уверен, их достаточно в посольстве, находящемся в Хервингемме, провели обыски у меня, убив при этом случайного свидетеля – несчастного консьержа. Сперва я думал на искиров, затем на тайную полицию дукса, но что-то не сходилось. Наше знакомство на дирижабле было отнюдь не случайным. Совершенно разумное решение – пообщаться с человеком, который летит в Риерту сразу же после разговора с одним из создателей мотории. И так же совершенно разумно убрать его с дороги на тот случай, если он что-то знает и сможет помешать. И «Якорь» пригодился. Правда, как я понимаю, вы несколько неуютно ощутили себя после такой подставы, поэтому донесли до тайной полиции, что я работаю на Королевскую службу, надеясь, что это как-то мне поможет.

– Помогло?

– Не особо.

– Если придерживаться вашей версии всего произошедшего, то мне крайне повезло, что вы не злопамятный человек. Будь иначе, вряд ли вы помогли бы мне выбраться из той неловкой ситуации, в которую я угодил с индейцем.

Я с серьезным видом ответил ему:

– Я очень сентиментален, а ваше любезное приглашение на завтрак в Старой Академии было так кстати, что просто не могу сильно обижаться.

Он не поверил. И правильно сделал. Право, ни один омлет не может загладить той хрени, что обрушилась на меня после привлечения внимания риертской таможни.

Я видел, как конфедерат пытается просчитать варианты, предугадать мой следующий ход, понять, что сделает тот, кто должен быть довольно зол. И решить, стоит ли тянуть руку к выпирающей подушке дивана, за которой прячется пистолет?

Наконец он выбрал тактику, которую счел оправданной.

– Я патриот своей страны, – осторожно произнес Осмунд.

– Охотно верю, – благосклонно улыбнулся я, не спуская с него взгляда. – Патриотизм – это настоящая добродетель, но в этой добродетели скрыто множество яда. Мой лейтенант, воспитанный и неглупый человек, как-то сказал, что в первую очередь стоит быть джентльменом, а затем уже патриотом, так как часто два этих понятия входят в противоречие друг с другом.

Конфедерат поджал губы, но решил не спорить, продолжив развивать свою мысль дальше:

– И как патриот, я стараюсь помогать моей стране время от времени. Вы во многом ошибаетесь, Итан, и ваши логические утверждения изначально строятся на ошибочном предположении. Не имею никакого отношения к достославному Казначейству и не состою ни на какой государственной службе. Я богатый бездельник, который достиг того возраста, когда хочется удовлетворять свои прихоти разными способами. В том числе и во время путешествий. Но не могу не признать, что я знаком с разными людьми в правящих кругах, и время от времени они просят меня о мелких услугах.

– И конечно же вам, как патриоту, не сложно их оказать.

– Приехав в Риерту, я отдыхаю и в свободное время пытаюсь выполнить просьбу близких друзей. Да, я знаю о проблемах, связанных с Хенстриджем. Он действительно предлагал моему государству свой проект, но, можете верить или нет – не веду его дело. Я не давал никаких приказов на ваш счет Олауде и не получал никаких… – он помолчал, подбирая нейтральное слово. – Рекомендаций от моих друзей, чтобы вам препятствовать. Если вам кто-то и подбросил «Якорь», то это был другой, возможно подкупленный, член команды. Признаю. Я знал об этом плане, но было выше моих возможностей помешать ему.

– Ну конечно же.

– И да, это я пустил слух, что вы работаете на Королевскую службу, чтобы хоть как-то обезопасить вас после ареста.

– Очень любезно с вашей стороны, Джейк. Ну, раз мы прояснили ситуацию и…

– А мы прояснили? – Конфедерат положил большие ладони себе на колени, стараясь не спугнуть удачу.

Я допил бурбон, прежде чем ответить. И вправду не собираюсь топтаться на этом, мне и так есть чем занять себя, кроме как связываться со службой Осмунда. Еще один сильный противник мне совершенно не нужен.

– Прояснили, – подтвердил я. – Не собираюсь как-то мешать вашим делам… простите, отдыху в Риерте, если вы сделаете то же самое на мой счет.

– Честная сделка.

– С другой стороны, остается мой солдат. Полагаю, что глупо беспокоиться за него, но вы не из тех людей, кто отступает, даже получив в зубы. Боюсь, все закончится плачевно. Скорее всего, для вас, но всегда есть шанс, что и для него. Так что если вы не просто охотитесь за индейцем, я готов помочь.

Уточнять, что я готов помочь Вороненку, а не Осмунду, я не стал. Он был отнюдь не дураком и все прекрасно понял.

– Политика правительства изменилась после Великой войны. Мы продвигаемся на запад, формируем новые штаты, создаем колонии и теперь стараемся обходиться с дикарями по совести.

– Это похвальное решение – интегрировать коренные народы континента в свое общество. Уверен, что при правильном подходе подобная политика принесет свои положительные плоды уже в скором времени.

– Мои знакомые, узнав, что я окажусь в Риерте, попросили помощи, если получится, найти одного из индейцев мухеноков, о котором давно ходили слухи.

– Слухи?

– Сразу после войны несколько человек, вернувшись на родину, допускаю, что это ваши сослуживцы, рассказывали о нем. Но вы же знаете государственную машину, комитеты, внутрипартийные проблемы и прочие ужасы власти. Мелочь начинает их интересовать только при удачном стечении обстоятельств. Какой-то клерк наткнулся на бумаги с отчетом очевидцев, они попали на чей-то стол, получили одобрение, и все завертелось спустя десяток лет. Мухенок не вернулся, и теперь его хотят… – Конфедерат вздохнул, поняв, что говорит не то, что следует. – Правительство интересуется, не желает ли он возвратиться на выгодных для него условиях.

– И я даже знаю, отчего вам понадобился именно Вороненок, – нехорошо усмехнулся я.

– Это племя сильно пострадало за последние десятилетия из-за междоусобиц с другим индейским союзом, эпидемий, которые завезли из Старого Света, ну и политики вытеснения. Сейчас те немногие, кто пережил темные времена, ушли в дебри Каролинского леса, и найти их в ближайшем будущем практически невозможно. Лес начинается от Серых гор и тянется через добрую половину континента чуть ли не до тундры. Они не желают никаких контактов, и я их понимаю, если честно. Но есть ваш солдат.

– И вы хотите с его помощью найти оставшихся мухеноков?

– Для начала лишь этого. А когда он поймет, что мы не несем зла его племени, то и других. Если честно, так далеко я не заходил в интересах департамента. Краснокожий обладает уникальными способностями и…

– Государство хочет использовать их в своих целях, – продолжил я.

– Рад, что вы понимаете. Еще бурбона?

– Нет. Продолжайте, прошу.

Конфедерат пожал широкими плечами, набрал в рот сигарного дыма, подержал несколько секунд, прежде чем выпустить в воздух:

– Да нечего продолжать, Итан. Я поспрашивал знающих людей, нанял несколько опытных сыскарей из хорошего агентства, сам занялся охотой на контаги, как вы помните. Затем, когда вернулся в цивилизованную часть города, дождался результата и начал проверять указанные места. А дальше вы все видели. Потерпел довольно глупое фиаско, доказывающее, что любителю порой не стоит соглашаться помогать профессионалам, когда те об этом его просят. Мое предложение краснокожий просто не выслушал, и я не смог вручить ему документ, который мне передали.

Я с подозрением поинтересовался:

– Каким образом Вороненок, который вас обыскивал, его не нашел?

– Краснокожий совершенно не был заинтересован в моем кошельке.

– Могу я увидеть бумагу?

Осмунд поколебался:

– Боюсь, для нас с вами текст выглядит полной нелепостью.

– Позвольте настоять.

Видите, насколько Итан Шелби может быть вежливым в некоторые минуты?

– Черт с вами, – уступил конфедерат, поднявшись к письменному бюро, на котором лежал большой кошелек из темно-коричневой кожи.

Желтоватая вощеная бумага, сложенная вшестеро, оказалась у меня в руках, и я уставился на черточки, крючочки, точечки и значки.

– Вот видите? Иероглифы микмак[157] может прочитать либо индеец, либо какой-нибудь заумный лингвист из университета. Нормальные люди перед этой куриной прописью пасуют, точно пилигримские волы перед зарослями пригли[158].

– Я оставлю письмо себе. Не возражаете?

– Это довольно ценный документ. У меня нет копии.

– Вы вряд ли сможете передать ценный документ так, чтобы не поймать головой томагавк. Но у меня может получиться. А вы, в свою очередь, не будете подходить к моему индейцу, пока я не получу ответ.

– Вы настолько заботитесь о своих солдатах, Итан?

– Как и любой хороший сержант.

Джейк Осмунд протянул мне руку, и я пожал ее, скрепляя сделку.

Глава девятая. ДЕВОЧКА, КОТОРОЙ НЕТ.

– Только представь. – Пшеница крутил нож, умудряясь направлять лодку в протоки свободной рукой. – Представь, как эта штука входит тебе в глаз. Или в шею…

– Ты слишком увлекся, на мой взгляд, – добродушно ответил я ему, но он несся по волнам своего воображения, вместо того чтобы везти нас по озеру.

– Он рассекает любую преграду, даже кость, выходит где-нибудь… под затылком. Ты все еще жив, жив последние секунды, ощущаешь его в своей башке, точно рыбью кость в горле, и понимаешь, что умираешь.

– Экий ты кровожадный парень. – Я ничуть не был впечатлен его словами. – Но у меня к тебе вопрос.

– А? – Он наконец-то отвлекся от своей игрушки.

– Ты дурак?

– Чего?! – Пшеница округлил глаза.

– Ну это вполне логично, поинтересоваться твоими умственными способностями в свете той ситуации, что развивается прямо у меня под носом. У тебя ведь в руках нож плакальщика.

– Верно. Самый острый и прочный клинок из всех, что я встречал. Видел бы ты, как им разделывать курицу на кухне у Панайоты! Ух!

– Ты забрал меня в городе. А прежде, чем мы встретились, что делал?

– Был на работе. Ну еще к матери домой заглянул. – Он все еще не понимал, куда я клоню.

– Ты – дурак. – Больше я не спрашивал. – Дружок, у тебя в руках долбаный и всеми чертями драный нож плакальщика, а ты разгуливаешь с ним по улицам, точно с любимой таксой в манишке. И считаешь, что если тебя возьмут за жабры, а тебя возьмут, то жандармы, тайная полиция, плакальщики и даже министр вод настолько восхитятся твоей глупостью, что вручат тебе орден, пожмут руку и отвезут на личном мобиле дукса прямо до квартиры?

– Ну, не сгущай краски, – как-то неуверенно произнес парень.

– О, я их сгущу еще сильнее, когда расскажу тебе, какое счастье испытает Мюр, когда узнает, что ты взял клинок у нее без спросу.

– Чего сразу без спросу-то? – Он опустил взгляд. – Да я и всего лишь на время его одолжил.

– Говорил ей, не трогай нож плакальщика, – мрачно сказал я. – Некоторые трофеи держать при себе глупо. Эта вещь тебя погубит. Или ее.

– Ерунда! Я очень осторожен. Среди жандармов сплошные идиоты, и других туда просто не берут. Они враги свободы Риерты.

Многие считают себя умнее других.

– Сплошные идиоты? Интересно. Я, если ты не знал, бывший полицейский.

У него лицо вытянулось от такой информации.

– Ну я про тебя не говорил.

– Ага, – скучным голосом произнес я. – Дай-ка.

Пшеница с некоторым сомнением протянул мне нож. Я несколько секунд подержал его в руке, отмечая про себя серьезный вес и превосходный баланс. Клинки, которые изготовили в лабораториях Брайса, действительно отличные, ничуть не хуже искирских. Затем я бросил его за борт, и вода сомкнулась над ним.

– Эй! – Не ожидавший этого парень вскочил так резко, что сам едва не грохнулся с лодки, шедшей на малом ходу. – Ты сдурел?! Черт! Черт!

– Давно надо было это сделать, – ответил я ему.

– Слушай, если ты обиделся на идиота-полицейского…

– Ты меня совсем не слушаешь? Держать нож плакальщика при себе все равно что носить в кармане шашку динамита с почти догоревшим фитилем. Держать голодного контаги в собственной квартире, если уж первая аналогия тебе непонятна. Мюр хотя бы хранила его в вашей берлоге, а не разгуливала по улицам, где любой жандарм может проверить твои карманы. Ты мог не только сам попасться, но и других утащить на дно.

– Я бы никому ничего не сказал.

– Тешь себя этой мыслью и дальше, парень. Даже я бы сказал все, что знаю, да еще и от себя бы присочинил, когда плакальщик стал бы меня разделывать. Так что лучше потерять нож, чем жизнь друзей.

Он сел и сказал, точно ребенок, который ожидает наказания от родителей за совершенную шалость:

– Ну все. Мне конец теперь. Каштан сожрет вместе с ботинками. Спасибо, Итан. Удружил.

– Вали все на меня.

Тот в ответ издал лишь жалкий звук, означавший «вряд ли меня это спасет». Мой спутник был сильно обижен, а оттого его бесконечная болтовня, которую я слушал битый час, наконец-то прекратилась.

Пшеница подхватил меня на одном из пирсов Рынка, в ранних сумерках, и, пока мы плыли, стемнело. Теперь, несмотря на два зажженных фонаря, мы, точно осторожная лисица, крались через лабиринты Утонувших кварталов, среди пустых домов и торчащих из воды затопленных крыш.

Специально для Итана Шелби, обожавшего находиться подальше от суши, чтобы не казалось совсем уж скучно, пошел дождь, поднялся туман, и лодка едва ползла, не рискуя влететь в какую-нибудь торчащую из воды хрень.

Если искать хоть какие-то положительные моменты в этой жизни, то могу отметить, что Желтая Черепаха был прав, тень, столь внезапно появившаяся, так же быстро исчезла. Спасибо ему за этот краткий, но важный для меня перерыв, когда можно ощутить себя нормальным человеком.

– Послушай, – сказал я Пшенице. – Не хочу тебя расстраивать, но я уверен, что мы здесь проплываем уже в третий раз. Если только в Утонувших кварталах нет трех одинаковых домов.

– В четвертый, – признал он. – Немного заблудился в проклятом тумане, а в нем все кажется одинаковым. Я не Белфоер, он здесь может ориентироваться с закрытыми глазами.

Часа через полтора из тумана нам мигнула теплая желтая монетка фонаря. Уже знакомый мне катер стоял возле пирса, и Пшеница многозначительно хмыкнул:

– Каштан, наверное, «счастлива».

Белфоер в парусиновом плаще дымил трубкой, ожидая нас. Он поймал брошенный Пшеницей конец каната, привязал лодку и, когда я оказался на пирсе, крепко пожал мне руку, не сказав ни слова.

На тропинке к дому я встретил двоих громил. Они курили папиросы, топчась на месте, словно тролли, в нетерпеливом предвкушении подкарауливающие одинокую жертву.

Маклиди коснулся края котелка:

– Доброй ночи, мистер Хеллмонк. Вы, кажется, знакомы с Йорки.

Я протянул руку его спутнику, человеку, которого видел мельком, когда Уитфорд приплыл к нам на помощь в «Сладкое королевство». Именно Йорки отправился к колокольне, чтобы прикрывать Рианну.

Он был не таким грузным, как Маклиди, но тоже крепким парнем. Интересно, и этот тип из SWS, как Кроуфорд?..

Говорить с ними было не о чем, к тому же меня нагнал Пшеница, так что после вежливого расшаркивания мы их оставили.

– Мордовороты Уитфорда какие-то подозрительные.

– Сегодня или всегда?

– Всегда. Выглядят как шпики.

– То есть то, что Уитфорд заместитель главы шпиков, тебя смущает меньше? – с иронией спросил я.

Внутри дома меня сразу же окружило приятное тепло. Пахло свежим хлебом и запеченным мясом. Пшеница, сняв с крюка масляную лампу, провел нас темными коридорами на пустую кухню:

– Есть хочешь?

Он зажег еще одну лампу, стоявшую на столе.

– Нет.

– А я хочу.

– Напомни, как найти Мюр?

Шуровавший по кастрюлям парень отвлекся:

– Думаю, она с остальными на собрании, и, зная, как они все любят засиживаться до утра, тебе сейчас не светит с ней поговорить. Так что наслаждайся стряпней Панайоты, благо она не прогонит нас отсюда.

– Тогда пойду посмотрю, как там Кроуфорд.

Я взял со стола лампу, вспоминая дорогу, направился в сторону лестницы. Дверь в комнату Юэна была конечно же не заперта. Внутри, как обычно – настоящий холодильник, а мой капрал спал на старой кровати, все еще ища выход из своих серых снов. Так что с письмом для Вороненка придется повременить.

Я затопил ему маленькую печку, укрыв парой одеял, сам лег на соседнюю кровать во всей одежде. Я планировал вздремнуть, и у меня это даже получилось, пока чьи-то теплые губы не коснулись моей небритой щеки.

Можно было бы счесть это прекрасным сном, но надо мной действительно склонилась Рианна. Она утащила меня в комнату напротив, и не сказать, чтобы я возражал.

В сером предрассветном свете Рин занималась тем, что, расстелив на столе плотную ткань, чистила свой «Лонгерфильд». Две снаряженные патронами пачки лежали рядом, и, видя, как она обстоятельно проходит деталь за деталью, я сделал вполне логичный вывод.

– Затевается что-то серьезное.

Она посмотрела на меня из-за плеча, вполоборота.

– Извини, если разбудила. – Она взяла в руку лопасть с отражательным выступом, соединила с пружинной частью, проверила отсечку-отражатель, поднеся поближе к окну. – Да. Возможно, что-то и затевается. Как решат командиры.

Я неспешно оделся, затем подошел к столу, взял уже снаряженную пачку. Сперва одну. Затем вторую.

– Снайперский патрон, а здесь с бронебойной пулей и латунной гильзой.

– В последний год конструкторы совершенствуют правительственные мобили. Часто обычным боеприпасом дверь уже не пробьешь.

– Правительственные мобили, – эхом повторил я, делая выводы. – Вилли втягивает тебя во что-то опасное.

– Вилли? – Ее светлые брови приподнялись. – О, Итан. Ты счел, что я заодно с нашим храбрым полковником и разделяю его цели?

– Да, – осторожно произнес я. – Ты в «Сладком королевстве» пришла на помощь Мюр и…

Рианна отложила детали разобранной винтовки, рассеянно вытерла куском ветоши пальцы, испачканные в ружейном масле.

– Мюреол славная девочка, и мы с ней дружим. Я готова помочь ей, когда есть такая необходимость, но я далека от ее взглядов на революцию. И Вилли не мой командир.

Мне понадобилась секунда.

– Уитфорд, – понял я.

– Верно. Ты не спрашивал, и я думала, что знаешь.

– Нет. Просто сделал изначально неправильные выводы.

– Мы с Маклиди были знакомы. В армии. Через несколько лет после победы он нашел меня и предложил работать на своего хозяина. Они хорошо платят, а девушке надо что-то есть.

– Так я тебя и не осуждаю.

– За работу наемницей? Спасибо. Но ты нахмурился, когда произносил его имя.

– Опасный человек, опасные связи, опасные дела и высокий риск для тех, кто рядом с ним.

– Верно. – Рианна вновь занялась сборкой винтовки. – Все мы рискуем в той или иной степени, общаясь с разными людьми, и я готова к этому.

Я посмотрел на нее задумчиво, так как мне было что сказать, но в итоге отбросил всю шелуху ненужных слов, оставив лишь:

– Будь осторожна.

– Всегда. – Ее улыбка была искренней. – Тебя ждут внизу. Еще увидимся.

Я заглянул в комнату Кроуфорда, но он так и не проснулся, лишь поменял положение в кровати, и дыхание его было частым и поверхностным. Мое одеяло, то самое, что я повесил на окно в свой прошлый приезд сюда, он так и не снял, и полумрак делал его похожим на выходца с того света. Печка была еще теплой, и комната не успела остыть.

Внизу, в столовой, в одиночестве сидел Вилли, мучая чашку холодного чая. Меня он встретил мрачным взглядом, но я уже успел привыкнуть к этой манере – подобным образом он смотрит не только на мою персону, но и на всех, кто его окружает.

– Мне сказали, ты здесь, Шелби. Спасибо, что помог девочке у Дайсонов. Я не против, чтобы ты сюда приезжал. Обязан тебе за нее.

Очень любезно со стороны старого бульдога оценить мой вклад в защиту Мюр. Наверное, полковнику не слишком легко было произнести этот аналог «спасибо».

– Мне требуется надежный человек с военным опытом, – между тем продолжил он.

– Для чего?

– Прикрыть моих людей в одной операции. Кроуфорд, к сожалению, в отключке, а нам пригодится любая помощь.

– Уитфорд как-то с этим связан?

Еще один мрачный взгляд.

– Рин готовит винтовку, – пояснил я.

– Да.

Как интересно. Заместитель министра вод и революционеры готовят общую операцию. Выгребная яма, в которую накидали гниющих трупов, и то благоухает свежее.

– Мюр участвует?

– Нет.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Разумно.

– Так что? Могу рассчитывать на тебя?

– У меня нет причин влезать в чужую драку и сражаться против правительства. Я помогал Мюр, чтобы она не попала в беду, но на этом все.

Вилли был разочарован. Хмыкнул, поджал губы, опираясь широкими ладонями на столешницу, неспешно поднялся.

– Что же, солдат. Заставлять тебя никто не будет. В сопровождении Маклиди пришел Уитфорд.

– Ждем тебя, – сказал он полковнику и вежливо кивнул мне. – Итан, рад вас видеть.

– Сэр.

– Вы с нами?

– Он занят. – Полковник, не прощаясь, пошел прочь.

– Очень жаль, – огорчился аристократ, а уголок рта его телохранителя изобразил нечто вроде усмешки. – Ваша поддержка была бы очень существенна.

– Уверен, сэр, что Маклиди и Йорки куда более опытны и исполнительны, чем я.

– И Рианнон, – он все знал о нас и с удовольствием это демонстрировал. – Без нее я как без рук.

– Конечно же, – я был вежлив, туп и равнодушен к любым намекам.

– Ну, не будем задерживаться. Доброго дня, Итан.

– И вам того же, сэр.

Меньше чем через двадцать минут шесть лодок с вооруженными людьми, а также катер Уилбура Уитфорда отошли от берега, почти сразу растворившись в тумане.

Я не сожалел о своем отказе. Пусть они катятся к черту со своими заговорами, войной и сопротивлением.

У меня своя война. Возможно, вы сочтете это слишком эгоистичным заявлением, но я не собираюсь совать голову в чужой костер.

Мюр пришлось искать долго, и я даже подумал, что она все-таки уехала вместе с Вилли. Но нашел ее: в старом зале, на втором этаже, возле разожженного камина, сидящей за столом, плачущей. Рядом стояла Панайота, гладила девушку по спине, стараясь успокоить. Кухарка увидела меня и хмуро мотнула головой, приказывая живо убраться.

Ну я и убрался со всей поспешностью.

Когда Панайота пришла на кухню, она лишь покосилась на мою персону и начала варить кофе, громко и раздраженно гремя грязной посудой, которую переносила в сторону большой емкости. Рядом с той грелась в котле вода. Я встал с желанием ей помочь, но глухонемая отказалась. Под столом крутился светло-рыжий котенок со смешным треугольным хвостом и большими ушами, которые делали его похожим на летучую мышь. Он терся об мою ногу и урчал, как двигатель танка, пока я не взял его на руки.

Через несколько минут, вымыв руки, кухарка поставила передо мной кружку с бодрящим напитком и сэндвичи с ветчиной.

– Ешь, – беззвучно произнесли ее губы.

Я только сейчас понял, как голоден и что завтрак очень кстати.

Поев, я поблагодарил Панайоту, посадил котенка на стол, оставив для него дань в виде кусочка ветчины, и пошел гулять по округе.

Приехав ночью, я не заметил тех изменений, что произошли здесь с момента моего первого появления.

Люди Вилли вырыли несколько траншей по периметру построек. С воды заметить их будет довольно трудно – кто-то разбирающийся в том, как маскировать укрытия, отлично поработал. Чуть ближе к дому нашлось пулеметное гнездо, тоже отлично спрятанное, с уже готовым к работе станковым пулеметом, прикрытым от влаги брезентом. Я примерился, оценил, насколько удачна позиция, накрывающая пространство озера и пристань.

Да. Превосходно. Если они догадались поставить еще один на втором этаже, то можно устроить настоящую мясорубку, только ленты меняй да стволы успевай охлаждать.

Окна первого этажа западной части фасада заложили мешками с песком, а вдоль берега, где начиналось мелководье, земля была огорожена веревками, и, если приглядеться, становилось понятно – здесь поработали лопаты.

Я бы сделал ставку, что там «посадили» противопехотные мины и огородили опасное пространство веревками для своих, до той поры, пока не начнется бой.

На открытой веранде второго этажа, с которого открывался «чудесный» вид на туман, прячущий озеро, и Утонувшие кварталы, я ожидал найти что-нибудь вроде безоткатного орудия или даже револьверной пушки, но был разочарован. Подобных игрушек у Вилли не нашлось, зато имелся трехдюймовый батальонный миномет.

Под брезентом скрывалось четыре ящика с шестиперыми осколочными минами. Здесь же лежала уже готовая баллистическая таблица[159], и боевому расчету оставалось лишь внести в прицел нужные данные, чтобы открыть точный огонь.

Мюр пришла сюда сама, улыбнулась неуверенно, глаза и нос у нее были покрасневшими.

– Изучаешь местность?

– Вроде того. Хорошая штука, – я похлопал по стволу миномета.

– Да? Я никогда не видела, как он стреляет.

– У нас в «Матильде» было четыре штуки, когда мы застряли в Компьерском лесу.

– Они помогли?

– Отчасти. Мины потратили еще во время отступления, оставалось только двадцать штук, но и этого за глаза. Когда такая падает среди людей, приятного мало.

– Для них?

– Для всех, – серьезно ответил я, вспоминая, как мы бродили среди ошметков искиров, пытаясь собрать уцелевшее оружие и патроны. – Ты мерзнешь. Пойдем в дом.

В ее комнате на стене висела маленькая черно-белая фотография немолодого мужчины с густыми лохматыми баками, переходящими в пышные усы и бороду. Породистое лицо с крупными чертами было серьезно, а глаза в момент, когда он смотрел на фотографа, холодными и колючими, без тени веселья или благожелательности. Легко можно вообразить, что человек или камера сильно раздражают его и он снимается только потому, что так надо. Я отметил про себя адмиральский китель, награды, в том числе и разных стран Союза, нашивки командира линкора Открытого моря.

– Твой родственник?

– А? – Она проследила за моим взглядом. – Нет. Это Джим Пендантон. Просто хороший человек.

– И герой Риерты, судя по ордену.

– Да. Герой, который, как и многие другие, умер, чтобы я жила. Жизнь довольно гадкая штука, да? Постоянно забирает хороших людей, а оставляет… не самых лучших.

Я прислонился плечом к стене, слыша, как часы внизу пробили семь утра.

– Что случилось?

Если честно, я ожидал от нее фразы, что Вилли отказался взять ее с собой, поэтому был удивлен, когда она с тихой злостью произнесла:

– Я против того, что они собираются сделать! Уитфорд мерзавец, а Вилли… Вилли так долго ждал шанса отомстить, что не может думать ни о чем, кроме своей ненависти! То, что они хотят, отвратительно! Мне противно думать, что люди, которых я люблю и уважаю, способны пойти на такое!

– Расскажешь?

Девушка, закусила нижнюю губу, набираясь сил, и наконец мрачно произнесла:

– Они собираются убить сына Мергена.

Я почесал в затылке от такой новости:

– У этого действия будут серьезные последствия. Очень серьезные. Для всех вас.

– Думаешь, никто из нас этого не знает? – горько спросила она. – Но результат, по их мнению, стоит любых жертв!

– Мюр, я не всегда тебя понимаю, – осторожно произнес я. – Разве ваша компания создана не для того, чтобы отравлять жизнь правящим кругам Риерты, и убийство ближайшего родственника дукса…

– Ему тринадцать, Итан! Он еще ребенок! А когда случился переворот, ему вообще был год! Мальчишка не виноват в преступлениях своего отца!

О. Я мог многое сказать о вине детей в поступках их родителей. О том, как долго я пытаюсь ей объяснить, что в политике не бывает благородных рыцарей, человеческих отношений, чувств, справедливости. Если ты делаешь шаг за грань, то остается лишь одно – бесконечно падать, хватаясь за любой шанс, за малейшую возможность хоть как-то удержаться в воздухе. И для этого все средства хороши: кража, предательство старой дружбы, нарушение слова, ложь и конечно же убийство. И убийство детей – это вполне «нормальный» и «естественный» ход тех, кто пытается достичь цели и уничтожить своих противников. Семьи и родственники никогда не получают иммунитета в подобных ситуациях и уничтожению подлежат все причастные.

– Мне жаль. Честно.

– Ненавижу быть бессильной! Когда ты не можешь остановить то, что происходит!

– Единственный способ: пойти в ближайший участок и рассказать все жандармам, – согласился я. – И для тебя подобный шаг невозможен.

– Верно. Я не готова отдать жизни тех, кто мне дорог, даже за жизнь ребенка. Ужасно звучит, правда? Подобная ноша слишком тяжела, – тихо произнесла она, и я понимал, что сейчас ее мысли о человеке, которого нельзя спасти. – Догадайся, что ответил Вилли на мое предложение ничего не предпринимать. Что я еще просто юна и наивна, раз не готова к жертвам ради успеха нашего дела. Даже Айан меня не поддержал, он утверждает, что все, что они делают – это ради меня. Ради меня, Итан?! Но я не хочу, чтобы… так! Чтобы кровью тех, кто ни в чем не виноват!

– Беда всех правителей в том, что иногда их подданные понимают благо совсем иначе, чем они сами. И делают некоторые вещи вопреки приказам. Короли и королевы, если это им не вредит, просто закрывают глаза на подобные инициативы. Основа стабильной власти часто состоит в том, чтобы убирать проблемы, которые могут ее пошатнуть.

Мюр сплела пальцы и констатировала факт, который ее не особо-то и удивил:

– Ты знаешь.

– Прости.

Она закрыла глаза, точно человек, которого преследует неудача за неудачей, и произнесла с сожалением:

– Вилли тебя убьет, если только догадается, что ты в курсе.

– Значит, не будем ему сообщать.

– Как ты понял?

– Из мелочей. Ты не из простой семьи. Твое обучение проходило в Республике. Ты накоротке с людьми высшего света. Брайсу известно, как тебя зовут и твою мать, полагаю, тоже. Ты достаточно богата, чтобы легко тратить деньги на целые особняки. Интерес Уитфорда к тебе тоже необычен. Он готов жениться, и вряд ли бы пошел на такой шаг ради простолюдинки. Одна фраза здесь, другая там.

Девушка подперла щеку кулаком, сказав очень устало:

– Но я все равно не понимаю. То, о чем ты говоришь, это действительно мелочи. Они ничего не доказывают.

Мне пришлось признать верность ее слов:

– Ты права. Думаю, есть немало аристократических семей, попавших в опалу у нового дукса. Почему бы тебе не быть одной из них. Но есть еще подтверждение моей догадки. Плакальщики… Они помнят тебя.

– Не меня, а то, что во мне. Во всяком случае, так считает Вилли… К сожалению, мне мало что известно об этом.

Я посмотрел на портрет старого адмирала:

– Когда я оказался здесь в первый раз, вы с Вилли спорили, он упомянул Артура. Можно легко сложить несколько вещей, затем несколько имен и… Он твой старший брат. Мальчика звали Артур, его сестру – Элизабет, а их мать Мюреол.

Она опустила глаза:

– Мюр. Отец всегда в кругу семьи называл ее Мюр. И когда для пансионата мне надо было поменять имя, ничего более удачного дочь сверженного дукса придумать не сумела. Или не захотела.

Горечь и тоска звучали в каждом ее слове.

– Это красивое имя… Хотя мне очень непривычно было бы называть тебя Элизабет.

Девушка горько рассмеялась:

– Крошка Лилибет, Королева кудряшек и Хранительница кружевных платьев тысячи кукол давно мертва. Милым девочкам нет места в этом мире, Итан. Так что называй меня как прежде. За эти годы я уже давно привыкла быть другой и не хочу меняться.

– Ты помнишь те события?

– Отчасти, – здоровая половина ее лица исказилась. – Но мое восприятие, восприятие ребенка, может сильно ошибаться. Мы с братом проводили время в летнем дворце, теперь это дом Дайсонов… Родителей с нами не было, в Риерте принимали посланника из Империи. Мерген, лучший друг отца, герой войны, первый советник – оказался предателем и бунтовщиком. Его поддержали многие влиятельные семьи, министры, военные. Все те, кто клялись моей семье в верности и были так милы, так дружелюбны, внезапно оказались врагами. Мерген забрал мою страну и убил множество хороших людей, тех, кто до конца оставался с моей семьей.

– Все считают, что дети дукса разделили участь своих родителей.

– Никто так и не узнал, что случилось с отцом и матерью в тот вечер переворота. Слухи, конечно, ходили разные, новое правительство тоже много чего говорило, но истина… истина, как они себя вели, что говорили, как погибли, боюсь, никогда мне не откроется.

– Порой этого не стоит знать.

Мюр вытерла ползущую по щеке слезу, со злостью посмотрела на нее, сжала пальцы в кулак:

– Стоит. Бежать от правды глупо.

– А что случилось с вами?

– Ту ночь я часто вижу в кошмарах. Все мутно и хаотично. Где-то вдалеке стреляют, гувернантка будит нас, в комнате солдаты из службы охраны, они выводят меня и брата. Я ничего не понимаю, в коридорах трупы, кровь на стенах, очень страшно. – Она сделала долгую паузу. – Я была в ночной рубашке, меня укрыли одеялом, Артур бежит впереди… Затем стрелять начали прямо над головой, человек, который нес меня, упал. Помню, я сильно разбила локоть… Вспышки, грохот, крики, грязная ругань, запах пороха и крови, люди как мои куклы, изломанные и неподвижные. Безумие какое-то для ребенка. Нас взяли уже в саду, пришли плакальщики, мне и брату сразу же сделали укол «Якоря», а потом увезли в один из домов Земли Славных. После перевезли во дворец, к Мергену.

– Он не стал вас убивать.

– Не стал, – неохотно согласилась она.

– Ты упомянула «Якорь». Выходит, у Артура тоже был ингениум?

– Да. Он был сильнее меня и умел… уже не важно, это его все равно не спасло. Нам делали регулярные уколы и держали под охраной, но не скажу, что это была тюрьма. Все вежливо, просто нельзя покидать крыло, и никто не отвечал на вопросы брата, что случилось и где наши родители. Во дворце мы прожили почти два месяца, пока несколько военных, поддерживающих мою семью, не сумели устроить нам побег.

– Вилли и Пендантон?

– Да. Вилли служил в штабе у Мергена, а Пендантон был начальником охраны отца. Адмирал выжил в ночь переворота и смог вытащить нас из лап узурпатора, но сам погиб, когда его ранили и он остался прикрывать отход основной группы.

– Что потом?

– Да ничего. Началась новая жизнь. Мы прятались, принимали новый мир. Затем меня отправили учиться в Республику, и я вернулась через несколько лет, а после… – Она обвела рукой темную маленькую комнату той, кто должна была жить в просторных дворцовых залах. – Все это.

– А твой брат?

– Вилли возлагал на него большие надежды. Артур… мог стать хорошим правителем и у него были все шансы вернуть власть в Риерте, но судьба распорядилась иначе.

Я подумал несколько секунд, сделал выводы и задал вполне логичный вопрос:

– Это Артур был тем, кто называл себя Хлест?

– Да. Вилли винит в его смерти себя. Артур часто говорил, что, если тебя тянет ко дну, надо с этим бороться и взлетать. Лететь как можно выше. Он попробовал, и у него не получилось. И у многих тех, кто пошел за ним, тоже. Брата не стало, все надежды Вилли разбились, и он…

– Решил, что ты послужишь заменой.

– Слабая из меня замена Хлесту. Я люблю свою страну и ненавижу Мергена за то, что он сделал с моими родителями и Риертой. Но я никогда не желала править. Я просто хочу блага для всех, кто живет здесь…

– Блага для всех? – перебил я ее. – Иногда его трудно получить и для одного человека, а ты жаждешь для миллионов. Это такая же недостижимая цель, как попасть в рай минуя чистилище.

– Хорошо, скажу иначе, – девушка не стала спорить. – Я готова пожертвовать жизнью, чтобы помочь своей стране, но никогда не хотела занимать трон.

Я понимающе кивнул:

– Вилли натаскивал твоего старшего брата, и ты не рассчитывала на власть, не готова к ней. Но знаешь, часто люди оказывались во главе государств совершенно неожиданно для многих и даже для самих себя. И вот они – как раз и были тем благом для процветания страны.

Она зло произнесла:

– И это возможное процветание в любом случае будет основано на крови ребенка.

– Мюр, я сегодня сыплю банальными фразами. Но власть всегда основана на чьей-то крови и либо ты это принимаешь, либо нет.

– Не принимаю! Называй меня дурой, но я не стану той, кто режет детей. Мерген чудовище, но даже он не убил нас. Даже он, Итан! А Вилли и Уитфорд заходят слишком далеко.

Хотел бы я ей сказать: пройдет совсем немного времени, и она поймет, что дикая сельва Папаякты по сравнению с высшими эшелонами власти сущий пансион для благородных девиц.

Но не стал.

– Много людей знают о том, кто ты такая на самом деле? – спросил я, чтобы хоть как-то отвлечь девушку от мрачных мыслей.

– Вилли. Айан. Еще Уитфорд. Поэтому он и помогает.

– И все?

– Все. Больше никто.

– Хорошо. Значит, ты защищена от болтливых языков. Насколько это вообще возможно.

– Итан, – Мюр посмотрела мне прямо в глаза, – осталось очень мало времени для того, чтобы попасть к Брайсу. Если у Вилли все получится, город взорвется, и каждая влиятельная фигура Риерты окажется за тройным кольцом охраны. Нам надо действовать.

– Эм… – я подыскивал правильные слова.

– Не трудись. Я знаю каждый твой довод. Об опасности, о том, что ты меня оберегаешь, и про многое другое, неудобное для моего существования. Ты во всем прав. Но мне нужна информация… не только о плакальщиках, но и обо мне. Любая информация.

– Не понимаю.

– Я и Артур – дети дукса. У меня есть ингениум. У брата был тоже. Это очень странное совпадение. Чтобы двое, в одной семье, правящей семье, имели способности, но были лишены отрицательных последствий. Хенстридж ничего не знал об этом, быть может, Брайс знает правду, что я такое и откуда у меня мой дар.

Я подошел к окну, оперся руками о холодный подоконник, чувствуя, как ноющая боль просыпается в правом виске.

– Сегодня. Пока Вилли не устроил переполох. У меня есть план дома, на днях я обследовал берег и нашел кое-что. Возможно… только возможно, у нас получится. Но у меня есть условия.

– Назови их.

– Если станет слишком опасно, мы не будем лезть на рожон. Я говорю «уходим», и ты слушаешься. Лучше попытаемся еще раз, чем погибнем и ничего не добьемся. Прошу не стрелять в Брайса, и ты не касаешься пистолета.

– Обещаю.

– К одиннадцати вечера будь в «Коротком лете». Это на севере Садов Маджоре.

Глава десятая. ЧЕЛОВЕК БЕСКОНЕЧНЫХ ТАЛАНТОВ.

Буду честен, после той истории с Сайл в «Сладком королевстве» я много дней поглядывал по сторонам на предмет возможной слежки. Но шпиков заметил совершенно случайно, когда в отражении витрины одной из множества художественных галерей увидел господина. Он прошел мимо меня, бросив взгляд на наручные часы.

Ну мало ли. В смысле, это ведь не повод подозревать незнакомца. Каждому человеку порой позарез надо узнать нужную минуту, я сам смотрю на часы десятки раз в день, и подобное действие не несет в себе ничего предосудительного. Но ребята, работавшие в Грейвплесе, как-то рассказали мне о наблюдении за объектом и языке жестов, которым пользуются сотрудники.

Значения разные, однако жесты часто похожие, самые обычные для рядового прохожего. Взгляд на часы мог означать: «смените меня», «передаю очередь», «объект стоит» или даже «меня раскрыли». Ну кроме самого банального варианта – горожанин просто хочет узнать, сколько сейчас времени.

Короче, на первый взгляд ничего необычного, особенно если ты не параноик. Я немного заразился этим полезным заболеванием, так что решил понаблюдать и направился гулять по Садам, блуждая по улицам все так же не спеша и без дела, благо до встречи с Мюр оставалось больше двух часов.

И на этот раз точно не ошибся.

Вели меня профессионально, группой, сменяя друг друга, как минимум шестеро. Неприметные, ничем не выделяющиеся в толпе, они работали двойной цепочкой[160], легко и без суеты, порой отслеживая меня с параллельных улиц на перекрестках, передавая друг другу и не теряя в городских переулках.

Черт его знает, кто это был. Вряд ли тайная полиция, иначе меня бы уже взяли. Эти ребята могли оказаться людьми Уитфорда. Или же друзьями Осмунда из посольства Конфедерации. А может, они работали на Сайл.

Сбросить хорошую слежку всегда достаточно затруднительно. Даже если ты «потеряешься», их может быть вполне достаточно, чтобы кольцом охватить район, в котором ты пропал, и обнаружить тебя на одной из улиц на границе охранной зоны. Бежать мне не хотелось. Право, не такая сейчас ситуация, чтобы корчить из себя зайца, безумно петлять и прятаться по подворотням. Это слишком по-дилетантски для бывшего коппера, к тому же сразу покажет, что я их разоблачил.

Я остановил в канале ближайшую гондолу, договорился о цене и пересек Сады с запада на восток, предоставив всей честной компании возможность покататься под промозглым ветром. Им пришлось резко менять всю тактику, но я не ошибся в этих ребятах – к подобному повороту они оказались готовы и, сильно отстав, за мной следовали две лодки.

Мы катались, пока им это не надоело точно так же, как и мне. Я попросил пристать на неприметной улице, расплатился. Перешагнув через спящего бездомного бродягу, которого совершенно не смущал холод и соседство с крысами, открыто вошел в переулок, из которого смердело несвежей рыбой, а мусор никто не думал убирать последнюю тысячу лет. Возле старой решетчатой калитки остановился и постучал по ней ногой, не став оборачиваться. Пусть смотрят. Это именно для них.

Невысокий мужик, по глаза заросший светлой бородой, появился из подъезда почерневшего от времени здания, подошел ко мне, держа руки в карманах.

– Хочу снять комнату, – сказал я ему.

Он придирчиво меня осмотрел:

– Есть несколько. Какую тебе?

– Полный пансион и подальше от воды. Лучше всего рядом с чердаком.

– Оплата сразу.

– Само собой.

Во дворе засыхал плющ, заброшенный каменный колодец накрыли нестругаными досками, плохо подогнанными друг к другу. Здесь же стояла старая гондола, давно требующая покраски и ремонта треснувшего киля. За ней лестница – темная, точно чрево кита.

– От кого ты? – не оборачиваясь, спросил он.

– Я был у тебя больше десяти лет назад. С Артуром.

– В Риерте полно людей с таким именем.

– «Кувшинка».

– Ясно.

Он привел меня на второй этаж, протянул руку, и я вложил в нее несколько банкнот. Тропы контрабандистов – чудесная вещь. Особенно если хочешь скрыться от чужих глаз. Это место мне показал Мосс, и в городе их… какое-то количество.

Одна из стен в ванной комнате оказалась проломлена, дыра вела в соседнее здание. Оно стояло заброшенным: пол в грязи и рухнувшей с потолка штукатурке, пачкающей мои ботинки. На первом этаже плескалась вода – прямо в холле находился причал с лодкой, а двери выходили в канал.

– Они начнут волноваться? – спросил он меня.

– Через какое-то время.

– Хрен я им открою дверь. Удачи.

Контрабандист ушел, и вскоре вместо него появился тощий парнишка. Выслушал адрес, описание корыт тех, кто меня пас, сел за мотор, а я лег на дно, между двух ящиков, натянув на себя брезент.

Как я и думал, мой хвост остался одурачен. Настало время заняться серьезными делами.

«Короткое лето», как всегда, ломилось от посетителей. Запеченные устрицы, вареные лобстеры, тушеные мидии с чесноком за смешные деньги привлекали сюда все окрестные кварталы. Плюс собственноручно сваренное пиво, пахнущее цедрой и корицей, – добавляли известности этому месту.

В любой вечер, если не назначали комендантский час, здесь не протолкнуться. Гул, гомон, смех, звон бокалов, запахи, от которых есть захотелось бы даже каменной статуе, тусклый свет электрических ламп и музыка, которую создавали аккордеон и гитара.

Было тепло, и я распахнул полупальто, лавируя между столиками, заглядывая в темные закутки, затянутые никотиновым туманом, и протискиваясь среди посетителей. Кто-то из них сунул мне ледяную кружку с пивом, ничего не спрашивая и не требуя, и я благодарно похлопал его по плечу, слыша, как они смеются, предвкушая начало отборочных соревнований по регби. Здесь каждому рады, даже если ты чужак и тебя видят впервые.

Атмосфера Садов Маджоре, с их богемной ночной жизнью, свободой и желанием быть выше, чем обыденные проблемы, мне всегда нравилась. После войны я часто сюда приходил и едва не остался в разноцветных кварталах художников, артистов и поэтов. Мне легко в подобной обстановке, хотя я ценил и темные депрессивные углы пустых хервингеммских пабов на Джордж-стрит. Как часто говорит старина Уолли, наливая мне виски, ганнери Шелби та еще разносторонняя личность.

Мюр я нашел за треугольным столиком, возле входа на кухню, откуда шел жар и аромат готовящихся на гриле лобстеров. Она беседовала в компании незнакомых мне людей, и никто не удивился, когда я присоединился к ним, поставил пивную кружку на стол, рядом с ее коньячной рюмкой.

Демократичность «Короткого лета» всем известна. Здесь можно не представляться, подходить к любой группе, обсуждать интересные темы, начиная от искусства и заканчивая политикой. Это был клуб по интересам, который с радостью принимал, если ты соблюдал правила заведения, не донимал людей и вел себя прилично.

Мюр, увидев меня, приветливо улыбнулась, прижалась головой к моему предплечью, чем, кажется, опечалила одного из своих случайных собеседников. Уверен, что этот жест предназначался именно для него, разрушив ему все дальнейшие планы на грядущую ночь.

Спорили о республиканском вине. Я довольно быстро потерялся в географии региона Шаблизэ, в сортах пятидесятилетних лоз, произрастающих на холмах возле берегов сонной Грену, в кимериджских почвах с чередованием известняка и мергеля, созревании в дубовых бочках и прочем. С вином я не столь дружен, как с айлами, так что преимущественно молчал, выслушивая доводы умных людей. Мюр, в отличие от меня, легко поддерживала подобную тему, которая незаметно от вина перешла к стремительно развивающейся моде на ар-нуво, которую у нас в Королевстве называли модерном.

Не знаю, куда исчезли полтора часа, но вышли мы на улицу к часу ночи, когда многие посетители уже отправились по домам.

– Ты выглядишь напряженным, – сказала девушка. – Нервничаешь?

– Немного, – признался я. – Днем за мной следили, так что просто стараюсь быть осторожным и не привести их следом за собой в гости к Брайсу. У тебя все готово?

– Лодка и лодочник.

– Он надежный?

– Это Кроуфорд.

– Хм… Когда он пришел в себя?

– Сегодня утром. Я передала ему твое письмо и записку. Он сейчас как старый больной гриф – ненавидит весь мир и хочет сожрать чью-нибудь печень.

– Пусть только довезет до места, с собой его не возьму. Юэн не в том состоянии, чтобы помочь нам.

Кроуфорд ничуть не напоминал старого грифа. Скорее большого, очень несчастного нахохлившегося воробья, приземлившегося на лодку и закутавшегося в несколько слоев брезента, из которого торчала лишь голова. Он посмотрел мутным взглядом и кивнул столь осторожно, словно каждое движение причиняло ему боль.

– Готов?

Юэн издал странный звук, который я счел за утвердительный. В лодке было тесно из-за большого массивного ящика. Я сел прямо на него, сказав Кроуфорду:

– Давай потихоньку на самый восток Белой Скалы, не выходя в море. Следует подойти к ней со стороны мелей.

– Там большой участок суши, ганнери. Куда конкретно?

– Покажу, когда доберемся. Но близко сразу не подплывай, вначале приглядимся.

Он хмуро завел мотор, выводя нас на середину канала, через который были переброшены десятки маленьких горбатых мостиков.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете. Хреновое место. Почти как Холм.

Объяснение не требовалось. В местах, где обитают богатеи, всегда не рады ребятам вроде нас.

– Ты уверен, что мы там, где надо? – спросила Мюр, скрывая лицо под капюшоном, защищавшим от сильного ветра.

– Почти.

Фонарь на лодке предусмотрительно погасили, чтобы никто не увидел нас с земли. Я с трудом изучал высокий берег в бинокль, обрывистую кромку, черные деревья – отмеченный на моем плане частный парк, за которым начинались технические помещения. Никаких патрулей или постов отсюда видно не было, но это не означало, что их нет.

– Бери правее, Юэн. Вон к тому острому ребру.

Мой капрал негромко заворчал, но приказ выполнил, направив лодку на самом малом ходу к указанному мной ориентиру.

– Итан, – Мюр наклонилась ко мне, – я не заберусь на скалу без веревки, да еще и в темноте.

– Я тоже, – признался я.

– Нет! – тут же ответил Кроуфорд. – Без меня! Никаких препятствий выше забора! На мою помощь не рассчитывайте!

Девушка недоуменно оглянулась на него:

– Ты о чем сейчас?

– Не обращай внимания, – попросил я прежде, чем несостоявшийся священник рухнет в прошлое, которого страшился. – После войны он не очень любит вершины. Ты с нами не пойдешь, Юэн. Не беспокойся.

– Я не за себя волнуюсь. Вы грохнетесь.

– Ведь он прав, – сказала Мюр. – Или ты хочешь, чтобы я подняла нас?

Она вполне бы могла «прыгнуть» на такое расстояние.

– Не хочу. Здесь есть несколько гротов, один из них ведет прямо к поместью.

– Ты проверял?

– Он на плане.

– Не будь идиотом, ганнери. – В голосе Кроуфорда слышалась жалость к моим умственным способностям. – На каменных островах Риерты жители часто используют гроты под хозяйственные нужды, но это не означает, что туда пускают кого угодно. Даже бездомный не рад, если кто-то без спросу залезет в его коробку. А здесь богатеи.

– Я допускаю, что будет непросто, но другие варианты еще более рискованны.

Берег надвинулся, навис над нами, встретив громким рокотом воды, бьющейся о камни. Лодка сразу стала вести себя точно норовистая лошадка, и Юэн все время менял мощность мотора, чтобы попадать в амплитуду волн и не приближать нашу посудину к опасному месту.

Я рискнул включить фонарь, направив тонкий луч в нужном направлении, показывая ему зазубренный вход в пещеру.

– Чтоб вас всех! – зло произнес Кроуфорд, поняв, насколько точным он должен быть, чтобы не разбить борта, и после того, как мы проплыли ярдов двадцать по пещере, крикнул: – Сплошная вода и отвесные стены, дальше не пройдем! Слишком тесно для лодки!

– Карниз! – Мюр показала на выступающий скалистый козырек. – Итан, посвети! Да! Мы сможем пройти по козырьку. Видишь? Там дальше прутья! План не врет.

– Мы вылезем, а ты уплывай, скоро прилив здесь все зальет по потолок, – сказал я Кроуфорду, поднимая защелки у ящика, на котором сидел.

– Как будете возвращаться?

– Не этим путем уж точно. Жди нас за маяком, где консервные цеха.

– Только рад, – буркнул он. – Куплю себе джину и забуду о вас до утра.

Я подсадил Мюр, помогая ей забраться наверх, а затем передал два карманных фонаря и три «Мясника».

Девушка, не дожидаясь меня, взяла первый тесак, активировала его кнопкой, клинок раскалился добела, перерубив два прута, стек каплями горячего металла на камни, оставив после себя в воздухе запах прошедшей грозы.

– Отойди, – попросила она меня, беря следующего «Мясника». – Мне требуется замах, может обжечь.

С этими адскими штуками нужна большая осторожность, иначе любая капля легко проделает в тебе большую дырку. Мюр разрубила стальные стержни снизу, ударом ноги отбросила их, открывая нам дорогу.

Я вернулся к Кроуфорду, и тот швырнул нам с лодки кожаные подсумки на шесть автоматных магазинов каждый. «Астры» на брезентовых ремнях мы перекинули через плечо. Эти республиканские машинки были простыми, компактными, скорострельными и с поглотителями звука на стволах.

– Если дальше тупик, будете обратно добираться вплавь, – на прощанье сказал нам Кроуфорд. – Поэтому я жду десять минут. Если что – успеете вернуться.

– Не спеши, – попросил я Мюр. – Пойду первым.

Тропа была так себе – все тот же каменный козырек шириной чуть больше стопы, тянущийся вдоль плещущейся внизу воды. Я осторожничал, одной рукой держась за стену, чувствуя пальцами скользкую от влаги поверхность, а другой светил фонарем под ноги.

Через каждые десять шагов из стен торчали срезанные возле основания толстые балки из темно-ржавого металла.

– Что это здесь? – спросила Мюр.

– Когда-то лежал пол, вот основание, скорее всего. Потом его демонтировали. Смотри, – я посветил фонарем под потолок. – Видишь? Профили, на них держались направляющие, по которым легко можно перемещать что-то тяжелое. Не знаю, что тут было раньше. Но точно не канализация.

К легкому «аромату» выгребной ямы примешивался еще какой-то запах, но я никак не мог понять какой. Первой сообразила девчонка:

– Персики! Пахнет белыми персиками!

– Великолепное сочетание, – буркнул я.

– Ты не понимаешь! Продукт распада мотории после его нейтрализации пахнет именно персиками. Частная лаборатория Брайса сливает все в воду прямо в городской черте!

– Ты же сама сказала, остаток переработки нейтрализуют. Он не опасен.

– Так утверждают в Академии, и правительство этому верит. Баллантайн тоже говорил, что мотория не опасна для человека, и мой отец ему поверил. Мы ничего не знаем до тех пор, пока не становится слишком поздно.

Я резко остановился, и она, не ожидая этого, врезалась мне в спину, едва не уронив фонарь в воду.

– Что такое?!

Я присел, не касаясь, посмотрел на тонкую металлическую проволоку, натянутую поперек нашего пути.

– Встречают невнимательных дураков. – Я направил луч на соседнюю стену, где была закреплена круглая стальная коробка. – И мокрого места не останется.

– Перережем?

– Не надо вмешиваться в то, чего не понимаешь. Не мы эту растяжку ставили, не нам и снимать. Просто перешагнем. Давай. Осторожно.

Больше никаких сюрпризов не было, да и дорога, собственно говоря, через минуту закончилась. Путь перекрывала массивная квадратная шлюзовая дверь из стали.

– Приехали, – сказал я и, видя, что Мюр потянулась к «Мяснику», остановил ее. – Нет смысла. Тесак не возьмет, слишком много металла. Давай-ка лучше туда.

Вертикальная шахта, прорубленная в горной породе, уходила наверх. Раньше оттуда спускалась лестница, но ее срезали, точно так же как и остальные конструкции в гроте, и теперь части металлических перекладин валялись внизу, ржавея от влаги. Но ярдах в двадцати над нами было что-то вроде площадки, до которой снизу можно добраться, только если у тебя имелись крылья.

Ну или ты дружишь с одной очень милой девушкой.

– Выбор у нас небольшой. Или обратно, или тебе придется пережить очередной прыжок. – Мюр крепко обняла меня, и я едва успел покрепче сжать пальцы на фонаре.

Уже через секунду Итана Шелби с силой швырнуло на стальные перила, а висящая в ремне «Астра» больно ударила своими гранями по ребрам, продолжая инерцию моего движения.

– Черт! – выругался я и присел на корточки, справляясь с приступом головокружения.

– Ты в порядке?

– Не понимаю, как ты можешь ровно стоять после такой карусели. Дай мне минуту.

Пока я приходил в себя, она изучала потолок – мелкую решетку, которая являлась полом какого-то помещения. Наверху было темно, низко гудела машина, создавая у меня впечатление, что у нас над головой огромное осиное гнездо.

– Люк заварили, но тут «Мясник» справится.

– Без шума, – попросил я, отвернувшись от яркого света, излучаемого разогретым клинком.

Девчонка первой оказалась внутри, я видел, как узкий луч скользит по стенам, шкафам, странным щиткам и неизвестным мне станкам.

– Это электростанция. Кажется, электростанция, – сказала она, показав выкрашенную в темно-зеленый цвет установку, занимавшую все пространство вдоль стены. Именно эта штука издавала неприятное низкое гудение. – Вот приемники мотории, генераторы, накопители.

– Ты хорошо разбираешься в современной технике. – Я поглядывал на дверь, ведущую на улицу.

– Хенстридж разбирался. У него в подвале лаборатории было нечто подобное, но в четыре раза меньше. Первая разработка, он считал ее своим открытием, но, кажется, Брайс намного опередил его.

– Или ему передали идеи Хенстриджа.

– Опять намекаешь на Кражовски?

– Как вариант, – дипломатично ответил я. – Но сейчас это не важно. Главное, что мы добрались. В той стороне парк, за ним особняк Брайса. Если я правильно понял, где мы находимся, до технических построек ярдов шестьсот. На плане один дом отмечен решеткой. …Что это?

– Собачий свисток. Помню тот случай, когда мы с тобой познакомились. Там была собака и…

– Убери, – попросил я. – Не поможет. Если зверя тренировали профи, максимум, что выйдет сделать, смутить его на несколько мгновений, но никак не отпугнуть. Хорошую собаку можно остановить только пулей, а не свистком.

Мюр нахмурилась.

– Держи. – Я достал из внутреннего кармана пальто пучок перышек. – Положи это себе в рот.

Девушка посмотрела на меня с подозрением, но не нашла на моем лице ни намека на шутку.

– И с чего бы мне так поступать? Выглядят они не тем, что стоит есть разумным людям.

– Есть не надо. Просто положить в рот. Их делает один мой солдат, и в Компьерском лесу такие вещи несколько раз спасали нам жизнь.

Мюр не поверила.

– Я серьезно.

– И что они делают?

– Отводят глаза всем, с кем бы ты не хотела встречаться.

– Превращают в невидимок? – Того количества недоверия, что звучало в ее голосе, хватило бы на пару грузовых дирижаблей.

– Физически ты не становишься невидимой. Ну, в смысле прозрачной. Но тебя перестают замечать в большинстве случаев.

– И как это работает?

– Не спрашивай. Я не знаю.

Девушка поколебалась, вертя в пальцах перья:

– То есть эту вонючую дрянь надо сунуть себе в рот и можно гулять, где вздумается, и никто тебя не остановит?

– Угу.

– Куриные перья обладают волшебным эффектом?

– Фактически это перья чайки.

Она совершенно неуместно хихикнула, но тут же взяла себя в руки.

– Итан, звучит как бред сумасшедшего. Получается, что с такой штукой можно проникнуть куда угодно и к кому угодно? Даже к дуксу?

Мюр умная девочка и сразу же ухватывает самую суть.

– Нельзя.

– Почему? – Она хотела знать, ияеепонимал. Слишком хорошо понимал.

– Человек, который их создал, не может делать это постоянно, когда я захочу. Для него это такой же риск, как для меня вызывать пламя. За любое использование силы ему придется дорого заплатить, и я не буду еще раз просить его о подобной услуге.

– А если я использую эти?

– После того как они окажутся во рту, у тебя будет чуть больше двух часов. Потом перья станут бесполезны, так же как если ты их выплюнешь. Повторно использовать не получится.

– Ты сказал, перестают замечать «в большинстве случаев». Что я должна знать?

– Нельзя смотреть в глаза людям, которых встречаешь. Нельзя близко подходить к проточной воде. Дождь также смывает эффект. Ты не обманешь кошек, и любой нанесенный тебе глубокий порез также сжигает перья.

– Сжигает?!

– Такова плата. Так что, если случается нечто подобное, постарайся успеть выплюнуть прежде, чем они обуглят тебе язык.

С этими словами я взял свой пучок, положил его в рот. Мюр, еще секунду поколебавшись, повторила мое действие и почти тут же скривилась. Угу. Признаю. Вкус так себе.

Дверь оказалась заперта снаружи, девчонка выбралась через маленькое окно. Исчезла из моего поля зрения, вернулась, хотела сказать, но лишь сплюнула слюну и потрясла головой. Ясно. Заперто, и выйти как нормальный человек у меня не получится.

Пришлось снимать подсумок, автомат и пальто, чтобы протиснуться и оказаться снаружи.

Прямо перед нами возвышалась водонапорная башня, под которой стоял новый трактор с большими, в мой рост, колесами и мотором, не закрытым стальным кожухом. Череда высоких деревянных столбов, на которых были растянуты провода от генераторной, тянулась вдоль засыпанной гравием дороги к поместью.

Я на ходу поправил ремень «Астры» и снял автомат с предохранителя.

Вопреки моему ожиданию, охраны оказалось мало. Мы встретили лишь одного человека, вооруженного пистолетом и шоковой дубинкой, делавшего обход. Он появился со стороны парка, совершенно неожиданно для нас, ослепив фонарем.

Мюр дернулась, но я вовремя успел схватить ее за локоть, не дав метнуться под прикрытие кустов. Она отвернулась, отводя взгляд, я чувствовал, как напряжена ее рука, когда охранник подходил к нам.

Мы поравнялись с ним, но он даже не сбавил шага, пройдя мимо, и девушка, кажется все еще не веря в произошедшее, восторженно посмотрела на меня, но я тут же потянул ее дальше, заставив не мешкать. Теперь на лице Мюр появилась улыбка, ей хотелось смеяться, как это бывает с ребенком, когда он играет в прятки и ему кажется, что его вот-вот обнаружат, но взрослый шагает дальше, в упор «не видя».

Ну да. Чудеса случаются, а в мире есть магия. Я знал это еще с детства.

Смех Мюр сдержала и смачно сплюнула себе под ноги. Я сделал то же самое – из-за гадкой дряни во рту плевались мы точно верблюды. Но зато она действовала – старина Вороненок не утратил своих навыков за прошедшие годы.

Строение, отмеченное на плане «решеткой», оказалось приземистым одноэтажным зданием, вплотную примыкавшим к конюшням, сейчас закрытым и, судя по отсутствию запаха – давно пустующим.

Вся западная часть фасада дома, до самой крыши, заросла вьющейся камелией, в трех окнах на первом этаже горел свет. Дверь была со стеклом, не заперта, и я сперва ножом срезал колокольчик, извещавший всех о ее открытии, а после уже вошел, держа автомат на изготовку.

В темно-зеленом коридоре, свернувшись на коврике, спал большой черный терьер. Он шевельнул ушами и открыл глаза, почувствовав дуновение сквозняка. Потянул большим черным влажным носом, но перья Вороненка действовали. Пес вновь положил голову на лапы, и мы осторожно зашагали по грязной ковровой дорожке.

Справа, закрытая стеклом, словно бюро клерков, была комнатушка, в которой горел свет. Охранник в гимнастерке с расстегнутым воротом покачивался на стуле, мешал ложкой чай в стакане и слушал тихое радио, то и дело шипящее и потрескивающее. Его товарищ дрых на кушетке, отвернувшись к стене и накрыв голову подушкой.

Очередная ночная смена. Пустая, скучная, бесконечная рутина, хочется спать, но работенка непыльная, потому что в девяносто девяти процентах случаев ничего не происходит, утруждаться не надо, а денежки капают. Для многих подобная работа – настоящая мечта. Для других… я знавал ребят, которые уже через пару месяцев лезли на стенку от тоски и однообразия, прося отправить их патрулировать хоть самые злачные трущобы Хервингемма, лишь бы не проводить и дня в отделе хранения улик или архиве.

Здесь было несколько комнат, я заглянул в них, не став включать свет. Довольствовался лишь зеленоватым светом коридорных ламп.

Ничего необычного. Столы, стулья, телефоны, шкафы. Вряд ли где-то в мусорной корзине прятался Кражовски.

Если честно, придя сюда, я на это не рассчитывал. С того момента, как его увели из Гнезда, прошло довольно много времени, и с каждым днем найти ученого все сложнее. Причин этому тысяча, и самая примитивная – помощника Хенстриджа могло давно уже не быть в живых. Но прежде, чем идти в дом к Брайсу, проверить все же стоило.

Ступеньки в подвал, деревянная рассохшаяся дверь, запертая на засов. Я сдвигал его осторожно, чтобы металлический лязг не услышала собака, спящая наверху. Черканул лучом фонаря по стенам подвала, нашел черный рубильник выключателя, поднял.

Продолговатые лампы под потолком, неприятно мигая, зажигались одна за другой. Пахло влажной сыростью и диким зверем. Мюр втянула воздух носом и, словно читая мои мысли, поменяла положение «Астры» так, чтобы начать стрелять, как только возникнет угроза.

Очень знакомый запах, скажу вам честно. Так смердели проулки в Старой Академии. Так пахли контаги.

Впереди дорогу перекрывала мощная решетка, и я остановился перед ней, сомневаясь: хочу ли идти дальше? Мороки с контаги не оберешься. Но у Мюр сомнений как раз не было, и она, посмотрев на меня, положила руку на рычаг, блокировавший открытие.

Я быстро поменял магазин в автомате на тот, в котором были патроны с экспансивными пулями, кивнул ей, и девушка распахнула «дверь». Коридор поворачивал буквой L, и мы действительно оказались в тюрьме. Маленькой, частной и никому не известной. Камер было четыре. Три пустых, без всякого намека на присутствие Кражовски, а в четвертой спал контаги. Он все еще оставался наполовину человеком, только плечи разрослись вширь, покрылись какими-то отвратительными пузырями размером с арбуз. Мы отступили назад, несмотря на то что заразившийся моторией вряд ли бы нас заметил.

Я мотнул головой, указав Мюр на выход, закрыл за собой решетку, погасил свет, и мы поднялись наверх. Охранник, который встретился нам на улице, как раз входил внутрь, озадаченно держа в руке срезанный мною колокольчик.

– Веревка, кажется, перетерлась, – сказал он, показав находку товарищу, слушавшему радио.

– Все тихо?

– Да. Дошел до восточного крыла, старик спит.

– С чего он почти всех отпустил? Разъехались по домам, только мы торчим да ребята Риткина.

– Иди спроси сам у Брайса. А я греться. Чай остался или все выдул?

– Глянь в термос. Тебе еще эту тварь кормить.

– К черту контаги. До утра потерпит.

Мы оставили их препираться, отправившись к нашей основной цели.

Особняк – удивительно легкое, воздушное здание, точно прилетевшее сюда из сказок о фэйри, – был белым, ажурным, с тонкими колоннами, невероятным изгибом парадной лестницы, «хрустальным» куполом, по форме напоминающим обсерваторный. Все подходы к нему освещали яркие лампы, и нам оставалось лишь посчитать охранников.

Я заметил шестерых. Двое, облокотившись о перила лестницы, курили, поглядывая в сторону парка, и лениво беседовали, подняв воротники шинелей. Еще трое обходили здание по периметру, находясь на разных прогулочных дорожках. Кто-то шел быстрее, кто-то медленнее, один вовсе остановился, непонятно зачем обрывая сухие веточки с куста.

Скорее всего, были и другие, те, кто находился в остальных частях парка или за зданием.

Через парадный вход лучше не рисковать, охрана вряд ли упустит из виду, что огромные двери открываются и закрываются сами по себе. Мюр думала точно так же, взяла меня за руку, потянула за собой, в сторону розария, куда-то к восточному крылу, и я рассудил, что она знает это место куда лучше, чем я думал. Нет смысла удивляться. Дом построен не вчера, возможно, при прежнем правителе он был куда более знаком одной маленькой девочке.

Мы вошли внутрь через пристроенную к зданию церковь с темными стрельчатыми окнами и лавками, на которых давно уже никто не сидел. Дальше начинался маленький внутренний дворик, такие в прошлые века дворяне использовали для обучения фехтованию и тренировок. Небольшой навес, низкие стойки, где стояла гондола с золотыми вензелями гербов свергнутого дукса. Удивительно, что они уцелели в Риерте, которая старалась избавиться от своего прошлого.

Внутри, в самом доме, через три горели редкие, выкрученные на минимум лампы, давая свет тусклый и даже болезненный для глаз из-за своего мерцания – никто не спешил жечь электричество в середине ночи и выбрасывать на ветер лишнюю моторию.

На первом этаже находились люди.

Служанка в белом переднике, молодая и симпатичная, но уставшая, прошла мимо нас с подносом, накрытым хромированной крышкой, и ее шаги гасли в густом ворсе ковровых дорожек. Мы направились следом, и она привела нас в одну из комнат, больше похожую на музей, столько картин и статуй здесь было. За круглым столом сидели четверо охранников, возможно из второй смены, которая готовилась заменить тех, кто дежурил на улице. А может, они должны охранять дом, но вместо этого пили чай и немного оживились, когда служанка поставила перед ними большое блюдо жареной картошки.

– Они могли ошибиться, – сказала женщина с нашивками сержанта связи на воротничке, как только прислуга ушла. – Хочу, чтобы это была ошибка.

– Телеграмма не врет, – ответил ей пожилой мужчина с чуть желтоватым лицом, в звании лейтенанта. – Сама же приняла ее. Старик знает?

– Просил не беспокоить его до утра, если только не будет звонить дукс или не случится пожара в лаборатории, сэр. – Бритый солдат с крепкими руками, сидевший дальше всех от света, поднял голову от чашки. – Мы решили, что если вы прикажете…

– Он не любит, когда его дергают ночью. Подождем.

– Но такое происшествие, сэр, – попыталась возразить женщина.

– Пей свой чай, сержант. – Все они были очень утомленными, задерганными и напуганными. – А вы не думайте и шагу без моего приказа ступить. Тем, кто сейчас на посту – ни слова, я не хочу, чтобы кто-то из тайной полиции потом сказал, что информация об убийстве сына дукса просочилась от охраны Брайса.

– Сэр?

– Кто-то сливает газетчикам, что происходит у старика. Кто-то из нас. Капитан предупреждал меня, а я предупреждаю вас. Найду крысу – отправлю ее в подвал на завтрак контаги. И мне ничего за это не будет. Надеюсь, это понятно.

– Понятно, сэр, – ответила за всех сержант, двое других солдат поспешно кивнули.

Я посмотрел на Мюр, ее лицо было бледно, и она, хмурясь, направилась в сторону лестницы на второй этаж, вцепившись пальцами в автоматный ремень.

Разочарование как простуда, оно находит человека неожиданно и портит ему жизнь. Но разочарование в друзьях и близких – словно тяжелая болезнь. Оно не портит жизнь, а убивает, медленно пожирая изнутри. Я положил руку ей на плечо, и она, понимая мой жест, благодарно кивнула, но так и не подняла глаза, угрюмо думая о случившемся.

Второй этаж оказался практически не освещен, и за все время блуждания через сквозные комнаты, мы встретили лишь одного человека – пожилого мужчину в ливрее слуги, спавшего на стуле, откинув голову, и негромко похрапывающего.

Помещение рядом, вне всякого сомнения, являлось спальней владельца дома – здесь было натоплено и очень темно. Кровать под тяжелым балдахином скорее угадывалась, чем виделась из-за плотно задернутых занавесей. Кто-то спал на ней, мы слышали глубокое дыхание, а значит, солдаты внизу ошибались – Брайс отнюдь не занят работой в середине ночи.

Я остановил Мюр, сделавшую шаг во мрак. Ее колебание было кратким, и этот соблазн она смогла побороть, позволив мне увести себя. Возможно, просто решила, что за одни сутки – слишком много убийств. Пускай ученый и заслуживал этого куда больше, чем сын дукса.

Кабинет Брайса назывался «кабинетом» лишь для порядка. Он занимал половину второго этажа и больше напоминал танцевальный зал. Островки света – лампа на огромном столе и камин с разожженным огнем, пульсирующим словно сердце демона.

Вся остальная часть помещения куталась во тьму, бесконечные книжные шкафы вдоль стен напоминали мрачных великанов, охранявших это место. Я внимательно осмотрелся: кушетка, повернутое к ней кресло с высокой спинкой – темный прямоугольник на фоне более светлого окна из-за горящих на улице фонарей, какие-то приборы, похожие на механических насекомых, опять же, видны лишь силуэты. На столе стоял стакан, на дне которого маслянисто лежали остатки темного напитка.

Где-то здесь находился и сейф, к которому так стремилась Мюр.

Мы оба посмотрели на висевшую на стене картину – паровой парусник середины прошлого века, подплывающий к одинокой морской скале на фоне последних солнечных лучей.

Мюр подошла и сняла ее.

Сейф располагался там, где мы думали. Большинство людей не отличаются воображением и не утруждают себя тем, чтобы надежно прятать ценные вещи. Было единственное «но» – замок у вмурованного стального ящика оказался не ключевой, а механический. Чтобы вскрыть его, надо крутить колесико, правильно подобрав цифры и вращение. Ни я, ни Мюр не обладали навыками «медвежатников». Не уверен, что даже Сайл, с ее непостижимой силой, могла бы вырвать эту дверь.

– Че-е-ерт. – Слово больше походило на тоскливый стон, и из-за перьев ее фраза получилась далека от чистого произношения: – Я не понимаю. Она не могла мне солгать!

– И не солгала, – раздался голос из кресла, повернутого к окну.

Надо сказать, это получилось довольно неожиданно и крайне неприятно.

Он неспешно встал и сейчас всматривался в темноту за нашими спинами, конечно сразу догадавшись о том, кто посетил его этой ночью. И явно пытаясь понять, куда делась сама девушка, зная о способностях ее ингениума.

Мюр выплюнула перья прежде, чем я хоть что-то смог сделать. Вытерла губы тыльной стороной ладони.

Я был зол, но отошел к двери и молчал, уже продумывая, как вывести ее из дома, не привлекая внимания охраны.

– Я могу подойти? – вежливо спросил человек, находящийся во мраке, словно не обращая внимания на то, что девушка направила на него ствол выхваченной «Астры».

Он держал руки на виду, и Мюр сухо сказала:

– На свет и сядьте на стул. Медленно.

Она не подпустила его к столу, понимая, что у нее нет времени проверять ящики, в которых, возможно, лежит оружие. Толкнула стул ногой, и тот проехался по полу, остановившись на светлом участке.

Раньше я видел Брайса только на фотографиях в газетах, а они не передавали ни его высокого роста, ни худобы. Вытянутое лицо казалось надменным и холодным. Глубоко посаженные темные глаза, высокие залысины, удивительно черные для его возраста волосы и усы хендлбар[161], бархатная полосатая пижама. Ученый подошел к стулу и прежде, чем сесть, сказал:

– Я хотел бы допить свой коньяк. Вы позволите, Элизабет?

Она не позволила, и ученый развел руками, мол, ну что тут будешь делать, не спорить же из-за такой мелочи, расположился на указанном месте, положив ладони на колени, и я отметил про себя, что пальцы у него тонкие и хрупкие, как у пианиста.

Меня он, разумеется, не видел.

– Не хотел вас пугать, просто мне сегодня не спится.

– Это обычное явление для людей, которых мучает совесть.

Он опять не спорил:

– Нас всех она тревожит время от времени. Диана вас не обманула, но с тех пор как она сделала дубликат, прошло время, и я поменял сейф. Ключи слишком ненадежны.

– Вы ждали меня, Иоахим.

– Скорее предполагал, что вы нанесете визит, – признал ученый. – Пришли убить меня, Элизабет?

Она замешкалась с ответом, повела взглядом, но из-за выплюнутых перьев больше не видела меня. Наконец приняла решение:

– Нет. Если не дадите мне веского повода.

– Хорошо. – Его губы тронула улыбка. – Что вы ожидали найти там?

– Ответы.

– Ответы? – Брайс выглядел удивленным. – Никто не доверяет ответы бумаге, девочка моя. Слишком велики риски. Внутри сейфа лишь деньги. Проверьте, если желаете. Один влево, девять вправо, ноль вправо, три влево, один, восемь, шесть, ноль вправо.

– Девятнадцатое число месяца ветров тысяча восемьсот шестидесятого года, – тихо произнесла девушка, и ствол автомата чуть приподнялся, целясь мужчине в центр лба.

Но Брайс сохранил хладнокровие и кивнул печально:

– Дата рождения Мюреол.

– Не смейте даже называть имя моей матери! – с ненавистью произнесла девушка. – Она доверяла вам, покровительствовала вам, дружила с вами. Вы были крестным ее детей и предали ее! Всех нас!

У владельца дома дернулся уголок рта, это единственное, что выдало его напряжение, но сказал он мягко, понимая, что ступил на тонкий лед, дал ей этот самый «веский повод»:

– Это неправда, Элизабет. Я не участвовал в свержении вашего отца, и уж полковник Веллтон должен был вам об этом сказать. – Брайс прищурился и улыбнулся, все поняв по ее лицу. – Но не сказал. Что же. Понимаю Вилли.

– Вы поддерживаете Мергена, служите ему.

– Я служу науке. Тому, на что потратил свою жизнь и силы. Да, мои методы жестоки, и я признаю это, но без них нельзя ускорить прогресс. В противном случае еще несколько поколений станут топтаться на рубеже конца прошлого века, лишь нанося больше вреда себе и окружающему миру. Я же хочу как можно быстрее преодолеть этот досадный процесс эволюции человечества и вывести технологию на новый уровень.

– «Досадный»? – Она точно ослышалась. – «Город без контаги» убил тысячи…

– И спас десятки тысяч, – последовал хладнокровный ответ. – Если бы вы побывали в Старой Академии, то поняли бы меня, Элизабет. В мире живут миллионы людей, мотория – дьявол, которого мы создали, и он уничтожит многих, не только в Риерте, если не шагнуть за грань непознанного, не подчинить его, поставив окончательную точку.

– И ради этой грани вы готовы убивать даже детей, Иоахим.

Я, как и она, вспомнил тех, кого мы нашли в подвалах «Сладкого королевства». Брайс не ответил ничего, и это было мудро с его стороны, не позволять «Астре» выплюнуть пули, хотя и так понятно, что дети для него такие же цифры в статистике, всего лишь меньшее зло, которое не жалко поселить в своем сердце ради грядущего светлого будущего.

Некоторые не понимают, что даже маленькое зло убивает всякую возможность порождать свет и тянет тебя в глубокую тьму.

– Я для вас враг, Элизабет?

– Конечно.

– Печально это слышать.

Девушка подошла к сейфу:

– Пожалуйста, оставайтесь на стуле.

Она использовала код, который он назвал, открыла массивную дверь, широким движением сгребла с темных полок все, что находилось внутри ящика, сбросив на пол. Улов был не очень густым для столь необычных грабителей, как мы. Несколько пачек банкнот и перевязанные красной бечевкой ценные бумаги «Мотории Риерты».

– Вы ищите что-то конкретное, Элизабет? Кроме своих ответов? Вещественное? Я прав? – Брайс с некоторым сожалением посмотрел на бокал с коньяком и облизал нижнюю губу. Ему чертовски хотелось выпить.

– Что вы сделали с Кражовски, Иоахим? Убили его?

– Вот к чему вы ведете, – протянул ученый. – Ищете плод переосмысления идей Белджи, которые у него украл Хенстридж, и я, признаться, удивлен, что вы в курсе этого проекта.

– Хенстридж ничего не крал.

Брайс вяло махнул рукой, мол, «не смешите меня».

– Вы молоды, а молодости свойственно ошибаться в людях. Баллантайн был безумцем, Белджи сломленным жизнью бедолагой, а старина Хенстридж всегда оставался лжецом и вором, пускай это не отменяет его таланта.

– И, стоит полагать, вы самый лучший из них?

– Нет. Я – худший. Этого у меня не отнять, девочка моя, – он хлопнул ладонью себя по колену. – Но это не значит, что у остальных не было недостатков. Хенстридж сдал Белджи искирам во время оккупации Риерты, сам забрал все его наработки. О, не трудитесь говорить, что это ложь. Можете не верить, но это правда.

– И вы знали об этом.

– Конечно.

– Но не забрали проект себе.

– Признаюсь честно, лучше Джейсона Хенстриджа в создании мутантов разбирался лишь Баллантайн. Моя область знаний лежит чуть в иной плоскости и отбирать у моего коллеги то, в чем бы я продвинулся куда меньше, совершенно нерациональное решение. Я предоставил моему бывшему соратнику возможность вести изыскания, лишь отправил Кражовски извещать меня о продвижении его проекта.

Ну, что, собственно говоря, и следовало доказать. Меня посещало предположение, что Кражовски работает не на одного хозяина. И вот оно подтвердилось.

– Вы помогаете Мергену, а Кражовски никогда…

– Да-да, – очень устало произнес Брайс. – У него иная политическая позиция, дукс должен быть свергнут, власть передана в руки народа и прочие фантастические вещи. Политические взгляды ничуть не мешают его аппетитам.

– Деньги? – с брезгливым недоверием спросила Мюр.

– В конечном счете все упирается в деньги, которые прекрасный эквивалент власти, славы, богатства, независимости, возможности продвинуть революцию. Я не интересовался, на что он хочет потратить свою часть заработка. Мы заключили с ним соглашение – я получаю готовый проект, а Кражовски акции «Мотории Риерты» и долю с патента. Его такое предложение устроило, и мы долго и плодотворно сотрудничали, несмотря на различие во взглядах, но, кажется, вы это и так знаете.

– Он отдал вам проект, который украл у Хенстриджа, когда тот решил работать с искирами?

– После того как я вытащил его из тюрьмы. Отдал.

– А теперь, надо полагать, Кражовски закопан где-то в вашем парке.

На лице Брайса появилось неприкрытое отвращение:

– Элизабет, не стоит всех судить по полковнику Веллтону. Я не имею привычки закапывать трупы, тем более рядом с жильем. Он сейчас в моей лаборатории, работает вместе со мной над тем же проектом. Жив и здоров. Вас так заботит его судьба?

– Совсем не заботит, если честно. Где прибор?

Он посмотрел на нее из-под опущенных век, скрестил руки на груди:

– Элизабет, право, я не понимаю, что вы хотите с ним делать. Он бесполезен еще несколько лет, пока я не завершу работу Джейсона.

– Вас должно больше беспокоить, что я сделаю с вами, если не получу то, что хочу.

Хотела она совсем иного и сейчас «просила» для меня, а не для себя.

– Вы представляете, в чем состоит открытие Белджи?

– Изобретение способно очищать моторию от примесей, делать ее эффективнее.

Брайс засмеялся. Легко и на удивление весело, словно услышал лучший анекдот в нынешнем году.

– Господи! Кто вам сказал такую чушь?! Хенстридж, я полагаю? Белджи придумал нечто иное – систему, которая способна помогать людям, владеющим ингениумом.

Слева от меня тихо скрипнула половица, и я резко повернул голову в ту сторону, изучая полутемную комнату. Никого. Не убедившись в этом, помня, как мы не заметили Брайса, сидевшего в кресле, я тщательно проверил каждый угол и вернулся назад, продолжая слушать разговор.

– Помогать? Каким образом?

– Вам предоставить все в научной форме, Элизабет? Как ученому совету Академии?

– Достаточно простого объяснения. Будьте любезны.

– Ингениум наделяет людей чудесными свойствами, но, когда они используют его слишком часто, он сводит их с ума, а затем убивает. Открытие позволит нивелировать последствия и дать таким людям шанс. По сути, оно изменит историю человечества.

– Как уже изменила придуманная вами мотория. Войны, смерти, мутации.

– Вы не понимаете, Элизабет. Со временем мы сможем стать большим, чем людьми. Оторваться от земли, подняться в небо без всякой техники, спуститься на дно океана, выживать в огне.

– Убивать огнем.

Он печально вздохнул:

– Вы видите только отрицательные возможности.

– Я вижу реальность, Иоахим. Ту, которая получилась благодаря вашему разуму и разуму ваших коллег. И мне она не по душе. Вы же хотите лишь укрепить ее и, возможно, дать власть в руки тем, кто будет сильнее обычных людей и кто больше не станет сдерживать свои способности, опасаясь умереть.

– И снова вы не понимаете.

– Чего же?

– Не будет тех, у кого нет ингениума. Не останется слабых, за которых вы переживаете. Каждый человек приобретет способности, какие только пожелает. Заплатит за них в магазине, словно за бутылку вина, если угодно.

– Никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не отдаст могущество в руки простых людей. Ни одно государство не выдаст каждому жителю по танку и аэроплану, если угодно, – она повторила его покровительственный тон. – А значит, сильными станут лишь аристократы, банкиры, тайная полиция. Это не то будущее, которого я хочу.

– Что же. Ваша позиция достойна уважения, Элизабет. Но сейчас мы рассуждаем о перспективах очень далекого будущего. Да. Все измышления, расчеты и модели Белджи и Хенстриджа доказывают, что ингениум можно очистить, а вот наделение способностями всех желающих займет работой лучшие умы мира на десятилетия.

– То есть прибор это делать не способен?

Брайс снисходительно улыбнулся:

– К сожалению. Будь жив Баллантайн, такой задачи перед наукой не стояло бы, но он унес в могилу все свои секреты.

Она обдумывала свой следующий вопрос, я видел, как между ее бровей появилась тяжелая складка.

– Баллантайн уже проворачивал подобное, – наконец сделала вывод девушка. – Наделял людей ингениумом.

– Вы умны, – одобрил ученый.

– Плакальщики.

– И снова вы делаете выводы на слухах и вранье, дорогая Элизабет. Плакальщиков создал Хенстридж.

Твою мать. Сегодня просто ночь открытий, в которых безобидный старикан, нанесший визит в мою контору, оказывается чуть ли не самым большим негодяем в этой дурной истории. Разумеется, если слова Брайса не ложь.

– Тяжело поверить в это.

– Понимаю вас, Элизабет. Вы ведь были с ним знакомы, судя по тому, как его защищаете. Даже странно, что Кражовски ни разу не рассказывал о девушке, которая бывала у Джеймса. Я бы нашел вас гораздо раньше, чем на Празднике Звезд. Хенстридж попытался повторить… – Брайс поколебался со следующим определением. – Относительно успешный эксперимент Баллантайна, но в итоге, как это часто бывает с теми, кто блуждает с завязанными глазами, вместо того чтобы выйти в дверь, он вышел в окно. И получились плакальщики, существа бесспорно интересные, но называть их людьми я бы не осмелился. Они нечто иное, спасибо за это Джеймсу.

– Как он это сделал?

– На его острове целая лаборатория, с множеством баков, которые… хм… сварили этих существ из человеческой основы и мотории. Мы уничтожили все исследования по приказу вашего отца и больше к этому проекту не возвращались.

– Моего отца?

– Неужели вы считаете, Элизабет, что подобные вещи происходят без одобрения дукса?! Уж с тем, что плакальщики появились во времена вашего батюшки – неоспоримым историческим фактом, – вы спорить не будете. Они служили ему и исполняли столь же щекотливые поручения, как и при нынешнем господине Риерты.

Ей не нравилось услышанное, потому что оно было слишком похоже на правду.

– Правителям приходится принимать жестокие решения, дорогая.

– Почему плакальщики помогли Мергену? Личная охрана отца была перебита ими и дворец захвачен, хотя их считали самыми верными. Что произошло?

– Я все же возьму коньяк, если вы хотите продолжить беседу. И пожалуйста, не наставляйте на меня оружие, в этом нет никакой нужды.

Мюр опустила «Астру», и Брайс, сочтя это за разрешение, степенно поднялся, взял со стола стакан, сев теперь более вальяжно, закинув ногу на ногу. Он сделал скупой глоток, посмаковал и сказал:

– Плакальщики существа специфические. Их можно контролировать, и Мерген получил над ними контроль. Точнее, с самого начала тот был у него благодаря Хенстриджу. Специфическая сыворотка, тоже производное мотории. Она жизненно необходима им для существования, и кто контролирует инъекции, тот контролирует плакальщиков. По сути своей они специфические наркоманы, которым время от времени требуется укол для продолжения жизни. Это биологические машины, лишенные эмоций и привязанностей, они получают топливо и исполняют поставленную перед ними задачу. Так что фактически их поступок нельзя назвать даже предательством. С Мергеном или любым другим они поступят точно таким же образом, стоит лишь захватить препарат. Ради его получения плакальщики исполнят любой приказ.

– Я хотела бы знать, где его производят.

– Это одна из важных государственных тайн, и меня никогда к ней не допускали. Еще во время вашего отца Мерген по его приказу вывел и спрятал производство. Полагаю, что оно даже не в городской черте, а где-нибудь в горах или, быть может, на Заброшенных островах. Никогда не прилагал усилий, чтобы найти то, что является основой государственной стабильности. Это смертный приговор. А я не спешу умирать.

– Баллантайн, – напомнила ему девушка. – Люди, которых он наделял ингениумом.

– Многие называют гением меня, Белджи или Хенстриджа, но настоящим гением все-таки был именно Баллантайн. Сумасшедшим, безумным, даже больным, особенно в последние годы, но чертовски гениальным ученым. Человек бесконечных талантов. Он собрал нас всех, направил и… вы знаете, к чему это привело. Открытие мотории, ингениум, контаги. Ему стали интересны процессы эволюции человека, внезапно появляющиеся способности у некоторых из тех, кто контактировал с новым веществом. Он проводил исследования, изучал ингениум и пытался создать идеального человека. Ушел в область, которую никто из нас не понимал и каждый боялся. Дукс, ваш отец, уважал моего коллегу, не побоюсь этого слова, преклонялся перед его талантом, и Баллантайн имел на него сильное влияние. Слишком сильное, на взгляд очень многих.

– О чем вы?

– Любая просьба Баллантайна получала одобрение дукса. Финансирование, прекрасные условия, поддержка. Мой друг очаровал вашего отца своими теориями, если угодно, обратил в новую веру, и тот пожертвовал на осуществление доктрины развития лучшего человека самое дорогое, что у него было. Своих детей. Вы молчите? Наверное, потому, что знаете, кто вы и чем обладаете, благодаря этим двум людям. В вас, как и в вашем брате, где бы он сейчас ни был, живет ингениум.

– Продолжайте. – Ее голос осип.

– Да нечего особо рассказывать, – пожал плечами Брайс. – Вы были первым и последним удачным результатом эксперимента, когда человек получил способности, но без последствий от их использования. До этого люди все же слетали с катушек и умирали, но для детей дукса Баллантайн постарался. Не сочтите меня жестоким, но я бы с радостью разобрал вас, точно ребенок игрушку, чтобы узнать, как мой коллега такое провернул. Я не сделал это, просто понимая бесполезность подобной затеи.

– Не сделали? – Мюр похлопала по автомату. – Не уверена, что у вас получилось бы.

Тот только улыбнулся:

– Я говорю о прошлом. Мерген хотел убить вас и Артура, но я убедил его этого не совершать.

– Разумеется, вы так поступили по доброте душевной.

– Ваша ирония не к месту. Конечно, я преследовал выгоду, надеясь провести некоторые эксперименты и, быть может, как-то понять, что делал Баллантайн, но дураки Веллтон и Пендантон похитили вас прямо из дворца.

– Почему отец согласился?

– С тем, чтобы его дети обладали ингениумом? Я же сказал – он слишком доверял Баллантайну, также был одержим прогрессом, в то время это было очень модно. Открытие мотории, светлое будущее и прочая лабуда. Но в отличие от других, ваш отец считал, что подобной силой должны обладать лишь правящие круги, а не чернь. Согласитесь, смешно немного, что вы хотите совершенно иного и с батюшкой бы не нашли взаимопонимания.

– Мой отец был хорошим человеком.

– Так говорят те, кто любил и поддерживал вашего отца. Если бы я мог говорить откровенно…

– Можете, – быстро согласилась девушка.

Но Брайс указал длинным пальцем на пистолет-пулемет.

– Я привык, что женщины порой излишне импульсивны, и это создает некоторые неожиданные риски…

– Говорите, черт бы вас побрал!

– Ваш отец был мерзавцем и куда худшим дуксом, чем нынешний. Это мое мнение, и оно имеет право на существование, как и ваше. Когда Баллантайн утратил свое влияние на него… Ах да. Вам, наверное, это неизвестно, но ваш брат погиб не от лихорадки, как сообщалось об этом в газетах, а из-за неудачного эксперимента по прививанию ингениума ребенку.

– Эду был всего лишь год.

Я приподнял брови. Даже не слышал, что у дукса было трое детей. Впрочем, не очень-то вникал в историю прошлой правящей династии чужой страны.

– Тем трагичнее эта случайность. Примерно через неделю Баллантайн погиб при взрыве конвейерной линии на второй фабрике мотории, которую он строил.

Он замолчал, предоставив девушке делать выводы.

– Считаете, что отец убил его?

– Не думаю, Элизабет. Он бы не решился на такое, даже потеряв ребенка. Баллантайн был нужен ему и Риерте. А вот Мюреол это могла сделать – я хорошо ее знал, вы похожи во многом. Смерть сына она не простила.

Мне было жаль ее. Когда всю жизнь окружен ложью, то внезапная правда это не глоток свежего воздуха, а острый клинок в твое легкое. Она убивала и куда более крепких людей, чем моя спутница.

– Ваш же отец не остановился, хотел продолжать эксперименты. Пригласил меня, но я сказал, что подобное не моя область. Не знаю, обращался ли дукс к Белджи, но согласился Хенстридж, и получились плакальщики. Затем была война, она затормозила наши исследования мотории, а потом случился переворот.

– Почему? Почему Мерген, который был другом отца, его предал? Правда, что отец собирался отдать секреты производства мотории другим странам?

– Правильные вопросы, Элизабет. Существует версия, что Мерген защищал благополучие страны от недальновидной преступной деятельности правителя, который стал слишком наивен и слаб. Вопрос выживания государства, как говорят. Я не знаю, насколько это правда, не вникал в детали политики.

– Но у вас есть мнение.

Он неохотно кивнул:

– Дукс после войны вновь вернулся к идеям Баллантайна и собирался продолжить исследования. Опять взяться за военных, как это случилось с плакальщиками. Использовать офицеров для рискованных исследований и, как вы понимаете, это не всем понравилось. Некоторые, в том числе и Мер-ген, не желали быть подопытными крысами, и вашего отца убрали от греха подальше. Но это не точная информация, в отличие от того, что я рассказал вам раньше. Чтобы узнать правду, надо спросить у Мергена, а я ему таких вопросов никогда не задавал. Он неплохой человек, Элизабет, которого суровые времена вынудили к жестоким действиям. Многие недовольные говорят о том, что дукс убил Риерту, превратил ее в город зла, но хочу вам напомнить, что он принял это наследство от вашего отца, и оно уже было отравлено ядом мотории. Мергену достался корабль с пробоиной, слишком большой, чтобы ее заделать, поэтому он просто старается выкачивать поступающую воду и надеется добраться до берега. А прибор, который теперь у меня есть – это шанс для Риерты.

– Он поможет дуксу, укрепит его власть, вселит страх в слишком многих хороших людей.

– В основе любого порядка лежит страх. Вы, как наследница прежних правителей, кровь от их крови, должны бы это знать.

– Я человек новой эпохи, Иоахим. А потому спрошу лишь раз: где исследование Хенстриджа? В вашей лаборатории?

Брайс замолчал, и его взгляд стал тяжелым. Мюр подняла автомат, многозначительно направив ствол в грудь ученого.

– Вы сами сказали, что я похожа на свою мать. И если она сделала это с Баллантайном, то почему мне не сделать то же самое с вами? Вы умный человек, просчитайте, каков шанс, что я не выстрелю в вас.

– Процентов пять, надо полагать. Слишком маленький, чтобы я стал рисковать. Хочу лишь сказать, что для вас эти исследования бесполезны, Элизабет. Второй ящик моего стола.

Она открыла его и вытащила длинный узкий прямоугольник черного цвета, чем-то похожий на сломанную линейку.

– Что это?

– Ключ. Лаборатория – ненадежное место. Любой работник может украсть то, что украдено уже не раз. Книжный магазин «Апостроф» в Светляках, улица Оборотного канала. Наверху сдаются конторы, под номером четыре уже давно снята на подставное лицо. Я храню там все вместе с дневником Хенстриджа и своими исследованиями.

Мюр с сомнением посмотрела на Брайса, просчитывая, не врет ли он ей.

– Все равно слишком легко. В чем подвох, Иоахим?

– Это знак моего расположения к вам, Элизабет. Оливковая ветвь, если оперировать аналогиями из прошлых веков. Я не враг вам, и мне нужна ваша помощь, чтобы понять работы Баллантайна.

– Разберете меня, как куклу?

– Ну что вы цепляетесь к словам? Я изучу вас, если вы разрешите. Исследую кровь, посмотрю в микроскопы, проведу несколько тестов, которые не причинят вам вреда, но, возможно, помогут мне лучше понять, что делал коллега. Я обещаю вам мое полное содействие, поддержку и, если представится случай, буду первым, кто поможет вам вернуть наследство вашего отца. Вы или Артур вновь станете правителями Риерты и сможете отомстить Мергену за то, что он сделал с вашими родителями.

Она неспешно убрала ключ в свою сумку:

– Заманчиво.

– Вы согласны?

– Ответьте мне на вопрос, Иоахим. Диана Дайсон жива?

Его лицо окаменело:

– Как я уже говорил, не имею привычки убивать людей.

– Вы – нет. Но тот плакальщик, что преследовал меня. Он ведь получил такой приказ? Хенстридж говорил, вы не терпите предательства и, судя по слухам, с момента праздника бедняжку никто не видел.

– Надеюсь, что с ней все хорошо. Я тут ни при чем.

– А плакальщик? Он всегда вас сопровождает? Вы ценны для Мергена, и вам положена куда лучшая охрана, чем та, что сидит на первом этаже. Он сейчас здесь?

Я мягким шагом отступил к стене, чувствуя ее спиной, понимая, что скрип половицы был не случайным. Мой взгляд метался по всей той же мрачной, пустынной комнате, в которой пряталось чудовище.

– Вам нечего бояться, Элизабет, – теперь тон Брайса стал точно таким, как бывает у дрессировщика лошадей, который опасается напугать уже встревоженное животное. – Если бы я хотел, чтобы вам причинили какой-то вред, я бы давно отдал надлежащий приказ.

– Где он?

– А ваш друг? Тот, что пробудил пламя на пристани Дайсонов. Ждет снаружи? Интересный объект.

– Мне кажется, Иоахим, что все люди для вас лишь объекты и экспонаты. Где он?

– Я надеюсь на ваш разум и на то, что вы не станете применять свои способности, не оценив последствия. – Брайс сухо щелкнул двумя пальцами, и прямо за ним появился плакальщик.

С «плаща» словно стекало призрачное масло, исчезающее, стоило субстанции попасть на свет. Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу.

– Дочь греха. – Человек-птица не был похож на того, кого я хорошенько поджарил в ночь Праздника Звезд. Низкорослый и куда более коренастый.

– Почему? Почему вы меня так называете?

– Вы и ваш брат были первыми в Риерте, кто выжил с внедренным ингениумом, Элизабет. – Ученый смотрел с печалью. – Баллантайн делал записи своих исследований, наблюдений, писал научную работу, пускай ваш отец и запретил ее публикацию из соображений государственной безопасности. Ему как-то надо было обозначить вас, и он назвал вас Объектами Сын и Дочь греха. И не спрашивайте меня о мотивах, побудивших его к этому.

– Я ухожу.

– Вам не справиться с ним, – попытался убедить ее Брайс.

– Я уже убила одного такого, как он.

– Однорукого, – шелестящим голосом отозвался плакальщик. – У меня две руки, дочь греха.

– Убью и тебя, если будет надо. Вы не всесильны, что бы кто ни говорил.

– Элизабет, Элизабет, – опечалился ученый. – Вы похожи не только на свою мать, но и на отца. Он тоже был слишком упрям и часто не желал слушать разумных доводов. Думаю, вам надо остыть. Иногда женщины просто не понимают, в чем их благо, и совершают то, о чем им приходится позже жалеть. У меня есть чудесная гостевая комната, там будет комфортно.

– Простите, Иоахим. Не уверена, что комфорт рядом с вами вообще возможен. Не пытайтесь меня остановить.

– Сожалею, но вы слишком ценны для меня, – ответил тот, и я вздрогнул, когда раздался тихий «чпок», так не похожий на выстрел, а Мюр вскрикнула.

Не знаю, где этот ублюдок прятал пистолет, но среагировал я сразу, и «Астра» с глушителем противными щелчками опустошила весь магазин. Тридцать две экспансивные пули, выпущенные с расстояния в шесть ярдов, смели этих двоих, точно удар кувалды.

Я сбросил пустой магазин, перезарядил, вдыхая запах пороха, большим пальцем левой руки активировал рычажок затворной задержки.

Брайс с развороченной грудью сполз со стула и походил на решето, заливая дорогой ковер кровью. Плакальщик пытался подняться, упирался в пол ногами, но они плохо его слушались, дергались, словно у птицы, которой отрубили голову.

Когда пытаешься убить гадину, с этим главное не затягивать и не откладывать на потом. Мне очень хотелось подойти к скрючившейся от боли Мюр, но я понимал, что подобная ошибка может грозить смертью, если создание Хенстриджа придет в себя.

Еще один магазин я опустошил практически в упор, снеся ему башку и весь, с пяток до макушки, измаравшись чужой кровью, мелкими осколками костей и мозговым веществом.

– Он мертв? – Мюр выдернула из плеча дротик. – Сукин сын! Всадил мне «Якорь». Я без ингениума.

Она не видела меня, протянула руку, точно слепая, и я коснулся ее пальцев, потянул из кабинета. Но девушка задержалась на мгновение, вглядываясь в мертвое лицо Брайса.

– Я ведь просила просто отпустить меня.

Я потащил ее за собой, здраво полагая, что нет никакого смысла беседовать с трупом. В коридорах было все так же темно, мне приходилось держать ее за руку, чтобы она не теряла меня.

– Слышали? – раздалось откуда-то снизу.

– Да? Мебель, кажется, перевернулась. Старик буянит?

– Не похоже на него. Что-то не так. Проверь. Быстро!

– Да, лейтенант.

Застучали ботинки по ступеням, и я бедром толкнул Мюр в сторону, к темным занавескам. Охранник, поднявшийся с первого этажа, пробежал мимо нас. Идти прежней дорогой, через зал с людьми больше нельзя, и мы побежали по верхнему этажу в поисках второй лестницы.

Крики за спиной говорили о том, что тела обнаружили, и уже через десять секунд в доме начали зажигать свет. Человек, появившийся в дальнем конце большого зала, увидел девчонку, стал поднимать пистолет, и Мюр дала очередь по нему, одной рукой, не целясь. Пули ушли в потолок, охранник юркнул вправо, переворачивая стол, прячась за ним.

– У него «Резун»! – девушка разглядела то, что не заметил я. Это меняло расклад – в помещениях машинка с рикошетящими от стен пулями та еще дрянь, и следовало находиться от нее как можно дальше.

Я выплюнул перья. Спасибо, Вороненок, ты очень помог, но сейчас, когда Мюр не видит меня, мы не сможем действовать как команда. Придется чем-то жертвовать.

– За мной!

Я подтолкнул ее в смежную комнату, захлопнул дверь, напряг руки, опрокидывая шкаф с посудой. Мы выскочили в параллельный коридор, спугнув ничего не понимающую служанку.

– Вперед! Идешь медленно, не бежишь. Стреляй по любому, кто появится с оружием.

Я отступал спиной, чувствуя ее спину и водя стволом из стороны в сторону, не зная, в какой из множества дверей коридора появятся преследователи. Женщина с дробовиком, та самая, в чине сержанта, выскочила прямо на меня и нарвалась на короткую очередь. Я опустил автомат в последний момент, не желая убивать, перебил ей ноги пулями. Она рухнула на пол, но ей хватило ума и выдержки откатиться с линии огня за угол.

Мюр замешкалась, и я одернул ее:

– Не оборачивайся! Все хорошо. Вперед!

Сержант закричала, зовя остальных, говоря, где мы, и я для острастки дал еще две короткие очереди по стене, чтобы никто и не думал высунуться. «Астра» жрет патроны, как оголодавший солдат, выбравшийся из окружения, поедает сваренную на воде кашу. Никакой роскоши вроде одиночной стрельбы или отсечки на три выстрела. Зажал спусковой крючок – меняй магазин.

– Дверь! – предупредила меня Мюр, дойдя до конца коридора. – Черт! Заперто!

– Меняемся!

Поворот на сто восемьдесят градусов, теперь она уже держала коридор, предоставляя мне право разобраться с проблемой. Я навалился на преграду плечом, и в области замка сухо треснуло. Вторым ударом я высадил ее к дьяволу, влетел в комнату с восточным оружием на стенах.

Возможно, повторение – это не очень куртуазно, но и здесь я опрокинул шкаф, чтобы хоть как-то задержать погоню. Пули тут же ударили в него, и я отскочил к окну, выглянул на улицу, где раздавался странный мерный гул, словно по земле бил тяжелый молот.

Бегать по незнакомому зданию, искать спуск вниз – все это довольно опасно. Требовалось уходить прочь, не затягивая.

Я рванул створку, крикнул отстреливающейся Мюр:

– Вниз! Живо!

Она перекинула автомат за спину, ловко прыгнула на выступающий карниз над первым этажом. Следующим прыжком оказалась на земле и тут же прижалась к ящикам, взяв окно на мушку, прикрывая меня.

Умница девочка. Вилли не зря ее натаскивал.

Когда я оказался на земле, в окне так никто и не появился. Их пыл на время охладили автоматные очереди, и они не стали лезть в лобовую. Каждая секунда была для нас ценна.

Мюр повернула направо, но я остановил ее, показав на «зубную щетку», торчавшую возле дороги:

– Если ее включат, то от нас останутся одни угольки! Под прикрытием живой изгороди, пригнись! И к парку!

Охраны было слишком мало, чтобы прочесать всю территорию до того, как мы доберемся к ограде, и до того, как из города прибудет подмога. Это наш шанс.

Мы бежали по хрустящей от инея траве, стараясь, чтобы нас не заметили из особняка, а гул неизвестной машины нарастал…

Мы миновали открытый участок, и уже возле самих деревьев по нам начали стрелять, но расстояние было слишком велико для точности пистолетов, пули летели куда угодно, только не в нас.

Дорожки, постриженные кусты, черное зеркало пруда с большим летним павильоном, графитовые тени стволов, которые на мгновение осветил далекий прожектор.

– Какая-то машина, – сказал я ей, стараясь выдерживать правильное направление.

– Мотоход.

– Что?

– Танк на двух ногах. Лучше ему не попадаться. Ума не приложу, зачем его держат в поместье Брайса.

Я слышал об этой штуке в разговорах в доме Дайсонов, но не удосужился тогда разобраться, что это такое. Какая-то новая хрень, способная, как и все изобретения, уничтожать человечество.

Я увидел его уже через пять минут, патрулирующим просеку и шарящим лучами электрического света по подлеску. Вертикальный бронированный бак-башня с заклепками и смотровыми щелями для водителя, посаженный на две массивные стальные ноги. На месте левой руки торчал гофрированный ствол крупнокалиберного пулемета с горбом патронного ящика, а вместо правой такая же «зубная щетка», только в десятки раз меньше.

Шел он тяжело и неуклюже, создавалось впечатление, что машина вот-вот потеряет равновесие, завалится набок. Но думается мне, что многотонное чудовище высотой с двухэтажный дом не опрокинет и выстрел из пушки. Даже представлять не хочу, сколько взрывчатки нужно, чтобы остановить этого колосса.

Мы проскочили у него за спиной, и я почувствовал сильный жар от двигателя, а также едкий запах переработанной мотории и машинного масла. Когда башня начала поворачиваться вокруг своей оси, деревья уже скрыли нас от машины, а затем ее гул стал отдаляться.

В самом сердце парка оказались старые, давно заброшенные постройки, похожие на конюшни. Мюр тяжело дышала от долгого бега, и я решил остановиться.

– Минута. Отдыхай.

Девушка благодарно кивнула, вновь поправила ремень тяжелого автомата, впившийся ей в плечо.

– Как ты думаешь? Плакальщик был один? – с тревогой спросила она.

– Да. Иначе бы другой уже появился. Их не так много в Риерте, чтобы быть на каждой улице и возникать по малейшей тревоге.

– Нам неизвестно, сколько их всего.

– Двадцать два. Раньше было двадцать два, теперь уже не знаю, как много осталось в живых.

Мюриэль посмотрела на меня удивленно, не понимая, откуда я взял цифру.

– Оранжерея на острове, где лаборатория Хенстриджа. Помнишь желтые баки? Их двадцать две штуки. Уверен, именно там он и делал плакальщиков.

Ответить она не успела, так как я поднял руку, хмурясь встал, не понимая, откуда на стене разбитой конюшни появился солнечный зайчик. Маленький, в половину ладони, он был уместен в ночном темном парке точно так же, как прокаженный бездомный в королевской ложе в вечер премьеры гастролей рузского театра балета.

Мой мозг был столь потрясен этим странным зрелищем, что вопреки всякой логике я шагнул поближе, чтобы убедиться, что меня не обманывает зрение.

Если вам кто-то когда-нибудь заявит, что Итан Шелби невероятно разумный человек, который действует, только все хорошенько обдумав, рассмейтесь ему в лицо.

Солнечный зайчик из пятнышка превратился в пятно, заняв всю стену, а затем беззвучно взорвался, лопнул, точно прорвавшийся, породив из себя человека. Хрупкая фигура, лохматые волосы, голый торс, кальсоны – для порядком ослепленного человека я увидел довольно много, и в другой ситуации это выглядело бы весьма забавно. Он быстро скрестил руки над головой, сцепил пальцы в замок, неестественно вывернув ладони – и прямо из стены, разваливая ее, точно великан из спячки, шагнул давешний мотоход, перемещенный талантом ингениума.

Если вы можете себе представить ситуацию, то это как когда вы смотрите на страшную картину художника, а он щелкает пальцами, и вот уже чудовище с полотна по его приказу оказывается в вашей комнате, и наступает всеобщий апокалипсис.

Здесь примерно то же самое.

Машина, громко лязгая, гудя мотором, нависла над нами стальной банкой, и голос из репродуктора, показавшийся мне голосом механизма, а не человека, который сидел внутри, заревел:

– Вы арестованы! Бросить оружие!

Можно сколько угодно убегать от людей, но бегать наперегонки с пулеметом могут только дураки. Мюр неуверенно подняла руки, посмотрела на меня, щурясь в ярком свете прожекторов. Она ни о чем не просила, но выбор и вправду был тухлым. Вряд ли нас отпустят к утру за то, что мы учинили в поместье Брайса. В любом случае нас ждал Инги-Вин, а после чудесное ныряние в Совиный канал без всякой перспективы на всплытие.

Так что я принял решение.

Из двух зол, как говорится…

Огонь ударил из моих ладоней двумя бесконечными потоками. Я зачерпнул с очень большим запасом, понимая, что недостаточно просто сжечь краску с ходячего танка. Здесь требовалось нечто большее.

Гораздо большее.

Рев пламени заглушил вопль заживо сожженного парня с ингениумом, охватил металлическую машину. Мюр отпрыгнула в сторону, покатилась по земле, пытаясь погасить вспыхнувшее пальто. Я не мог отвлечься на то, чтобы ей помочь, только не сейчас, когда мне так сложно бороться с тем, чтобы контролировать себя.

Несколько деревьев вспыхнули от корней до верхушек. Мотоход, несмотря на пламя, сделал четыре тяжелых шага, а затем его башня с грохотом взорвалась изнутри, раскрывшись розочкой, и он так и застыл на своих странных куриных ногах, не желая падать даже после гибели.

Глава одиннадцатая. ОСКОЛКИ.

Что-то было не так.

Я с трудом сел, пытаясь проснуться, провел ладонью по небритой щеке. Ощущения были как после дикой попойки, где кутили неделю напролет, а теперь пришла пора расплачиваться за все глупости, что ты совершил, и все то выпитое, которое лучше бы оставалось в бутылках.

Что-то было не так.

Или я повторяюсь? Вот черт! Кажется, именно это и происходит сейчас. Я скрипнул, точно раздавленный сверчок, вместо того чтобы членораздельно выругаться, и Мюр, внимательно следившая за мной, протянула ковш с водой. Я жадно приник к нему и опустошил больше чем наполовину, не обращая внимания на то, что зубы сводит от холода.

– Вкус коньяка.

– У воды? – удивилась девушка.

– Глаза у тебя вкуса коньяка.

Она, поколебавшись, не стала ничего спрашивать, села обратно в свой угол.

Было адски холодно. Заброшенная баржа, осевшая на грунт недалеко от западной оконечности Садов Маджоре, не самое приятное место для ночлега, но не нам выбирать после прошлой ночи.

Подумав о барже, о воде вокруг нее, о Риерте, каналах, бездонном озере, близком бурном море, я ощутил, как меня пожирает приступ паники.

Легко сложить два и два даже в такой тяжелой башке, как моя.

Меня накрыло. Так крепко, как еще ни разу в жизни не накрывало. Я только что приводил в пример алкогольную попойку, но на самом деле у меня сейчас был отходняк наркомана, который лишь чудом пришел в себя, так как несколько часов назад принял дозу, которая куда больше, чем он рассчитывал.

Точно так же и со мной. Вчера я сильно перестарался и щедро черпанул из отравленного колодца с ингениумом. И теперь меня страшит вода, цвета вновь стали вкусами.

Последнее – крайне странно. Обычно все ровным счетом наоборот – после использования способностей цвета, которые долго были вкусами, становились цветами. Но сейчас… в Итане Шелби что-то сломалось, и как это починить, та еще загадка.

И вообще… можно ли починить?

Я опасливо огляделся и конечно же почувствовал движение, когда тень, словно юная леди, смущающаяся внимания красивого кавалера, ловко ушла из поля моего зрения.

– С тобой все в порядке? – участливо спросила Мюр. – Ты побледнел.

– Нормально, – соврал я. – Просто тяжелые сутки выдались. А ты как себя чувствуешь?

Она не поняла.

– «Якорь», что тебе вкололи. Хорошо держишься.

– А… я искусственно выведенное существо. Мой организм перерабатывает его меньше чем за сутки, спасибо Баллантайну. Мой ингениум уже при мне.

Да уж. Проект Баллантантайна «Грех» гораздо лучше проекта «Созерцатель». Я получил в наследство куда большее количество проблем.

– Ты спала?

– Не смогла.

– Мне жаль, что все это на тебя свалилось.

– «Все»? У этого «все» есть название, Итан – правда. Правда, как говорят, излечивает, хотя лекарство она довольно болезненное. Я не жалею. И ты не испытывай сожалений из-за меня.

– И вместе с тем я сочувствую тебе.

– Спасибо, – она откинула голову, глядя в потолок. – Это были тяжелые часы бодрствования. Надо было принять несколько решений и… в некоторых мне скоро придется раскаяться.

Я никак не прокомментировал ее утверждение.

– Ты испытывал когда-нибудь подобное, Итан? Знал, что поступаешь правильно, но это причинит боль людям, которые тебе доверяют и ценят?

– Ты говоришь о предательстве чужих интересов в угоду собственным?

– Наверное, можно и так сказать. Хотя я считала бы это не собственными интересами, а попыткой улучшить будущее Риерты. Звучит слишком пафосно, да?

– Как из газеты, – признал я. Она усмехнулась:

– Вы мне нравитесь, господин Шелби. Редко везет, когда друг не боится говорить тебе то, что он действительно думает.

– Обращайся. – Мне показалось, тень шуршит где-то в темном углу, среди вороха мятой бумаги. Шуршит громко, насмешливо, старается заставить меня обернуться. О да. Ей бы это доставило большое удовольствие.

– У моей матери был любимый чайник. Подарок семье, привезли от мандаринцев. Я его разбила случайно. – Улыбка у нее вышла грустной. – Я стояла и не могла поверить, что столь изящное фарфоровое чудо, на боках которого летели драконы ветра, внезапно стало вот этим… на полу. Столько осколков.

– Тебя наказали?

– Дочь дукса? Следовало бы, но нет. Мать сказала, что я должна стать аккуратней, но я хорошая девочка и наконец-то нашла ей интересное занятие. Она потратила много месяцев, чтобы собрать чайник заново. Склеивала крошечные кусочки, пока драконы вновь не взмыли в небо над туманными горами. Сейчас я такая же, как разбитый чайник – сплошные осколки. Все, во что я верила, оказалось ложью, и теперь мне надо склеить жизнь заново. Драконы должны летать.

Да. Должны. Но не всегда у них получается. Частенько они не парят в небе, а наводят ужас. Я не хотел, чтобы она становилась такой.

– Вилли ведь знал. Не мог не знать, и кормил и меня, и брата ложью.

– Я не тот, кто будет поддерживать полковника, но допускаю, что он просто защищал вас. Все мы хотим помнить лишь хорошее о своих родителях и не желаем думать, что порой они могут причинять нам вред, как и все другие люди, даже не осознавая это.

– Он был для меня как отец. Да что я себе вру? Он и теперь мне дорог. Вилли моя семья, и нам предстоит тяжелая беседа. Я возвращаюсь на остров.

– Сейчас?

– Нельзя откладывать неприятный разговор бесконечно долго, – Мюр попыталась произнести это в шутливом тоне, но получилось не очень. – Кроуфорд оставил свою лодку, сказал, что идет в «Кувшинку» и не собирается здесь торчать, раз уж поблизости нет глотка доброго джина.

– Я с тобой.

– Уверен?

– Ну должен же хоть кто-то отвлечь Вилли, если страсти накалятся. – Причина у меня была совсем иная. Если сын дукса мертв, то возможны неприятности, но она, кажется, этого даже не понимает. Лучше быть недалеко от нее.

Я увидел газету на полу.

– Откуда она?

– Купила, пока ты спал. Говорю же, надо было все обдумать и принять несколько тяжелых решений. Посмотри.

«Риертский вестник» писал об убийстве единственного наследника дукса.

– Шестнадцать террористов уничтожены гвардией, еще нескольким десяткам удалось скрыться. Ведется поиск. Возлагаются надежды, что их найдут по горячим следам.

– Теперь мы как они. В правительстве. Наша одежда, даже наши волосы смердят от чужой крови. Отменены все последние проекты о примирении сторон. Признание профсоюзов откладывается, стачка объявлена вне закона, никто не будет выпущен из тюрем. Мы ранили льва, Итан, и лев в ярости. И еще. Ты был прав. Третья страница.

Я послушно развернул газету, чуть наклонил ее к свету, ощущая, как тень выглядывает из-за плеча, чтобы тоже рассмотреть буквы.

– Министру вод объявили о недоверии, он отправлен в отставку. Хм… ему еще повезло, что не схлопотал государственную измену. Угу. Вижу. Его заместитель Уилбур Уитфорд назначен новым министром, и дукс ждет от него результатов. Твой знакомый очень умен.

– Он сволочь. Руками Вилли сместил конкурента и занял пост, о котором грезил.

– Сдав полковнику местонахождение сына дукса.

– Взаимовыгодное сотрудничество. Мерзкое взаимовыгодное сотрудничество. Меня тошнит от всего происходящего, иянемогу ничего исправить.

– Я бы уехал на твоем месте.

– Что? – Ей показалось, она ослышалась.

– Мир велик. Полетели в Королевство. Или отправляйся в Конфедерацию. Или на восток, на Малую Плеяду, например. Риерта отравит тебя, здесь слишком ядовитый воздух, он словно вырезан из бритв и оков.

– Как и в любом другом месте, Итан. Я дочь дукса, это мой народ, и я не смогу убежать от самой себя. Завидую тем, кто не может понять, что жизнь слишком коротка, и думает, будто у них в запасе целая вечность. Но горькая истина в том, что мы как светлячки в ночном лесу – вспыхиваем и гаснем прежде, чем успеем опомниться. У меня нет времени на бегство. Я не уеду из Риерты, даже если она будет полна Мергенами и Уитфордами. Должен же хоть кто-то с ними бороться. Поехали?

– У нас есть полчаса? – Я встал, чувствуя легкое головокружение. – Давай выберемся на берег и зайдем в ближайшее кафе. Смертельно хочется горячего кофе после такой холодрыги.

– Ты решил, что сделаешь с прибором?

– Если он там, где говорит Брайс? Наверное, логично его уничтожить. Ты права – такое нельзя выпускать в мир.

Она ничего не сказала, но выражение лица у нее стало очень задумчивым.

Погода в Риерте снова испортилась, хотя, казалось бы, дальше некуда. Снежный фронт пришел со стороны моря, обрушил на город метель, и стоило бы на это жаловаться, стенать и спрашивать у провидения, отчего такая несправедливость, но нам оставалось лишь радоваться.

Ненастье оказалось на руку, так как в городе ввели чрезвычайное положение и передвижение не только по улицам, но и по каналам теперь было сопряжено с некоторыми трудностями, вроде патрулей, проверки документов и арестов. Выезд за пределы страны закрыли для всех, кроме военных судов. Нам пришлось прождать несколько часов, прежде чем подвернулась возможность выйти на открытую воду под завесой непогоды.

– Успокоится через несколько дней, – сказала мне Мюр, плотно запаковываясь в брезентовый плащ с капюшоном, накинутый прямо поверх пальто. – Надеюсь на это.

На этот раз она сидела на моторе, вглядываясь в мир вкуса сахара, призрачный и ледяной, словно северные графства Королевства.

– Почему ты так смотришь? – спросила меня девчонка, поймав мой взгляд.

– Думаю о том, что меня везет человек, которому место во дворце, а не среди вот этого всего. Все равно что оказаться в одной лодке с королевой.

– Кажется, ты мне сочувствуешь сильнее, чем я сама себе. В мире, который у меня когда-то отняли, нет ничего хорошего. Он точно такой же, как мой нынешний. За деньги, власть и влияние дерутся люди с холодными сердцами и жестокими мыслями. Может, только масштабы крупнее.

– Иногда человек, который вынужден оказаться в чужом для него мире, теряет гораздо больше.

– Это не про меня, – спокойно ответила она, и мне показалось, что девушка считает торчащие из воды затопленные дома Утонувших кварталов, чтобы не сбиться и не пропустить поворот. – Я только приобрела. Друзей, которых у меня никогда бы не было в том мире.

Тень перескочила с крыши на крышу и, когда я стал поворачиваться, плюхнулась в воду, не потревожив ее. Я сгреб немного сырого снега, собравшегося на плаще, растер на щеках. Ванна со льдом становится актуальным решением. Предвестники сегодня просто безумствуют, а это означает, что в ближайшие несколько месяцев мне лучше не использовать ингениум.

– Пообещай мне, что, когда поговоришь с Вилли, ты уйдешь, – попросил я и, видя ее недоуменный взгляд, пояснил: – Начинается охота на ведьм, находиться рядом с полковником опасно. Возьми Айана, поселись в своем доме в Бурсе, хотя бы пока все не утихнет.

– Уитфорд теперь министр вод, и, пока он контролирует жандармов, опасность для нас куда меньше…

– Впечатлен твоей наивностью, Мюр, – я бесцеремонно оборвал ее фразу. Проблема честных людей в том, что они ожидают честности и от остальных.

– Это не наивность, – обиделась она. – Мы помогли ему занять пост, и так случилось лишь потому, что он рассказал Вилли о том, как добраться до дукса.

– Мысли чуть дальше.

Я предоставил ей возможность перебрать варианты.

– Уитфорд рискует из-за тесных связей с нами, – наконец сказала девушка.

– Умница. Он опасный человек и прекрасно умеет считать. Надеюсь, что Вилли тоже не дурак и сейчас пакует вещи. Министр вод сильно себя подставляет, пока существуют свидетели прошедших событий. Кто-нибудь что-нибудь сболтнет, кого-то арестуют, пойдут слухи и… лучший способ для него – это избавиться от вас. К тому же ему сейчас очень нужен результат, и я на его месте принес бы дуксу головы убийц его сына.

Ее губы сжались, и она прибавила скорости.

Когда древний особняк появился из снежной метели, Мюр охнула.

Верхний этаж здания уже догорел, но бледневший дым все еще сочился из разбитых окон, словно червь вылезал из глазницы черепа. Часть восточного флигеля обрушилась – по нему стреляли из пушки, пристань обуглилась, а лодки возле нее торчали из воды разбитыми бортами.

Уилбур Уитфорд не собирался ждать.

– Уплываем, – сказал я ей.

– Нет!

– Там опасно. Уплываем. Если кто-то остался жив, они ушли. – Я оттеснил ее от мотора, начал разворачивать лодку и… остался в одиночестве, так как Мюр уже переместилась на сушу. – Твою мать!

Успокаивало меня лишь одно – нигде не было видно жандармских катеров и людей в мундирах.

Я пристал к берегу, попросту выбросив лодку на камни, спрыгнул, выволакивая ее за нос еще дальше. Взял «Астру», побежал по свежему снегу, догоняя девчонку.

– Ты не слышишь меня. Их здесь уже нет.

– Мне надо в мою комнату. Это важно.

– Ты попадешь в беду.

– Оставайся здесь.

– Ага. Как же!

Мы по дуге обошли почерневший участок перепаханной земли – здесь взорвались мины, подошли к зданию. Кричали вороны, наверху потрескивали остатки неразгоревшегося пожара, пахло горьким дымом, сладкой кровью, острым мелинитом и кислым порохом.

Бой был жарким. Все стены в следах от пуль из оружия разного калибра, ни одного целого окна, выбитые во время штурма двери, подпалины от взрывов ручных бомб, сотни гильз под ногами, словно разбросанные золотые монеты.

Крови тоже достаточно. Лужи гранатового вкуса там, где упали люди, и капли там, где бежали. На ящике отпечаток окровавленной ладони, на дереве брызги, словно его облили из шланга.

Я думал о Рин и о том, на какой стороне в итоге она оказалась.

– Ни одного тела и очень много следов. Их всех увезли. И своих и чужих. Завтра фотографии мертвых бунтовщиков окажутся в газетах.

– Считаешь, кто-нибудь выжил? Вилли? Пшеница? Айан?

– Кто-то из них мог и не возвращаться обратно вместе с группой. Или сбежал и уцелел. Или попал в плен.

– В таком случае Уитфорд прикончит их до того, как они станут говорить.

– Может быть. А может, и нет. – Я заметил, как тень носится между опустошенных оружейных ящиков, ловко избегая моего прямого взгляда. – Чего только не скажут пленники, чтобы избежать смерти. Обычно им мало кто верит. Сейчас все зависит от того, чего хочет добиться министр вод.

– Ублюдок.

Велик шанс, что он все это провернул, зная об отсутствии девушки. Уитфорд хоть и выродок, но интерес к Мюр у него серьезный.

Я тревожно огляделся, когда мне послышался отдаленный шум мотора, впрочем тут же стихший. Теперь проклятая метель играла против нас, горизонт и вода скрыты за снегопадом.

Внутри дома тоже шел бой, обороняющиеся пытались устроить баррикаду, но это им не помогло – здание взяли штурмом. Я держал автомат наготове, и мы медленно прошли по коридорам, то и дело тревожа гильзы, которые с мягким металлическим звуком откатывались от подошв наших ботинок.

В кухне мы наткнулись на тела. Панайота лежала у стены, раскинув руки, а от второго мало что осталось – тяжелая пуля из «Крушителя» разорвала его пополам, оставив в стене дыру размером с арбуз. Я сдернул со стола скатерть, накрыл останки человека, которого узнал по нечищеным ботинкам и штанам в полоску.

– Мне жаль, – сказал я, и Мюр не скрывала слез.

– Пшеница знал, чем рискует, когда выступал против Мергена. – Она кулаком провела по щеке. – Там есть еще скатерти.

Я спрятал под тканью тело Панайоты.

– Она была уже немолода и просто готовила еду. Служила моей семье много лет, а с ней поступили как с преступником. Я ненавижу тех, кто сделал это. И Вилли. Вилли тоже ненавижу. Он разбудил зверя и попался в сеть Уитфорда, не пожелав слушать меня. Столько хороших людей погибло!

– Твоя комната, – напомнил я.

– Мы ведь не сможем их похоронить? Да? – Девушка вытерла слезы.

– К сожалению, здесь все еще опасно.

Она посмотрела на укрытые тела.

– Ты прав. Опять прав. Я сейчас. – И, видя, что я шагнул за ней, попросила: – Нет! Пожалуйста. Останься. Мне надо кое-что уничтожить. Если они вернутся и перевернут дом вверх тормашками, у многих преданных друзей, которые помогали моему брату, будут большие проблемы.

– Только быстро.

Она скрылась на лестнице, а я подошел к окну, чувствуя, как и без того холодный мир становится все холоднее. Минуты тянулись невыносимо долго, я слышал, как она ходит у меня над головой, как отодвигается тяжелая мебель, и нервничал из-за задержки.

Не стоило нам сюда возвращаться.

Когда тихо пискнул котенок, я не поверил своим ушам, решил, что это очередные проделки тени, но затем вспомнил, что уже видел на кухне рыжего зверя. Звук доносился из шкафа, где Панайота хранила продукты, и я, поколебавшись, остановился у дверей.

– Что там? – Мюр, вернувшись, услышала мяуканье. – Это же Капитан Обжора!

Она попыталась открыть дверь, но я буквально перегородил ей дорогу.

– Нет!

– Эй!

– Нет.

– Что с тобой такое?!

– Так поступали искиры во время отступления. Сажали в шкаф котенка, собаку или ребенка, и когда какой-нибудь сердобольный парень из отряда распахивал дверь, взрывалась бомба.

Ее ноздри раздулись, а губы сложились в прямую линию, но она постаралась сдерживать ярость:

– Тогда была война.

Хотелось взять ее за шкирку и встряхнуть, хотя это было лишь секундным порывом и мое раздражение ничего бы не изменило.

– Посмотри на них, Мюреол. – Я указал на ее мертвых друзей. – Если это не война, то что?

– Я хочу оставаться человеком. Даже на войне. Так что просто отойди с дороги, и мы не будем ругаться и терять время.

Я не послушался, и ее голос сел, став бесцветным:

– Не будь как те, кто это сделал. Ты ведь понимаешь, что все равно меня не остановишь? Даже если унесешь, я вернусь.

Я мягко оттолкнул ее прочь:

– Выйди. Незачем разлетаться на части сразу двоим.

– Нет. Это мое решение.

Больше я не спорил, подхватил ее, перекинул через плечо, вынес в коридор, поставил там как оловянного солдатика и, вернувшись на кухню, закрыл за собой изрешеченную пулями дверь, беззвучно ругаясь не на нее, а на себя, что иду на поводу ее упрямства.

Рывком распахнул шкаф, сгреб Обжору, радостного тем, что наконец-то его вызволили, даже не посмотрел на тень, нырнувшую под тряпку, которой была накрыта кухарка, вернулся к Мюр и сунул спасенного ей в руки.

– Спасибо, – тихо сказала она мне.

При выходе мы нос к носу столкнулись с тремя жандармами. Пожалуй, они удивились сильнее, чем мы. Явно не ожидали наткнуться на злого на весь свет типа с автоматом наперевес и девчонку с котенком на руках.

Сержант и два рядовых наставили на нас карабины, и мы секунд десять изучали друг друга, не решаясь стрелять. Вне всякого сомнения, они узнали меня точно так же, как я их.

На скуле у сержанта Фрэнка так и остался шрам – след от рукоятки моего «Стука», когда я ему вмазал в момент нашего знакомства возле Железного гиганта. Тут же присутствовал Демпси, парень, обожающий швыряться ручными бомбами под ноги своим товарищам, и еще один… не помню его имени, тощий тип, потерявший в том бою каску.

– Фрэнк, – сказал я, – какая встреча.

– Итан. – Сержант поколебался и опустил оружие.

Я шагнул так, чтобы закрыть Мюр, тоже убрал «Астру», видя, что оба солдата, переглянувшись, перестали целиться мне в грудь.

– Думал, на острове никого нет.

– Нас прислали проверить дом. Только что прибыли. Сегодня мы все еще на одной стороне? – спросил Фрэнк.

– Надеюсь. Мы просто спасаем котенка. Негоже ему тут одному оставаться.

Все трое уставились на Капитана Обжору, единственного, кто не в состоянии был оценить всю опасность ситуации.

– Ага, – бесцветным голосом сказал сержант, конечно же не поверив мне.

– За тобой долг, Фрэнк, – напомнил я ему его же обещание.

Он еще раз посмотрел на зверя, затем на Мюр, запоминая ее лицо.

– Демпси, – позвал он солдата, не спуская с нас глаз.

– Сэр?

– Ты кого-нибудь нашел на первом этаже?

– Нет, сэр. Здесь, как все и считали, пусто. – Парень быстро соображал.

– Тогда проверь с Карчером второй этаж.

– Уверен, это отличная идея, сэр. – И они вместе со вторым жандармом ушли.

Фрэнк достал из кармана штанов латунный портсигар, взял одну из папирос, задумчиво постучал ею о крышку:

– Надо покурить. Через три минуты я уже не стану закрывать глаза на некоторые вещи. Да и другие, те, кто сейчас демонтируют печатный станок, могут вернуться. Мисс, советую вам увезти питомца до того момента, как здесь появится лейтенант.

Я указал Мюр на дверь.

– Лучше уходить без мотора, – сказал мне он в спину.

– Теперь за мной долг.

– Надеюсь, что отдавать не придется.

– Там два тела. Не оставляйте их здесь.

– Прослежу.

Метель теперь могла только радовать – она скрывала нас от чужих глаз.

– Что это было? – Мюр, кажется, не верила, что мы обошлись без стрельбы. – То самое боевое братство, о котором ты так часто говоришь?

– Просто удача, – признался я. – И хорошие люди. Иногда они встречаются на нашем пути.

Газеты с последними новостями появились во второй половине дня, когда мы вернулись в город, бросив лодку среди таких же ничем не примечательных посудин в районе Горохового Супа, сильно пострадавшего от наводнения. Прежде чем уйти, я накрыл ее брезентом, спрятав под ним оружие и емкость с моторией, питавшей двигатель.

Мюр купила свежий выпуск у продавца, окруженного целой толпой желающих, пока мы ждали речной трамвай на пронизывающем ветру.

– Все как мы и думали? – Девушка читать не стала, сразу отдала газету мне и сейчас выглядела подавленной.

– Новый министр вод продемонстрировал эффективность своей работы, меньше чем за сутки обнаружив и уничтожив террористов, которые прошлым вечером убили наследника. Уничтожено больше восьмидесяти преступников…

– Ложь, – тихо сказала Мюр. – Никогда их столько не было.

– Это газета, Мюр, а не Королевская энциклопедия. В газете не всегда важны факты, особенно если она служит государству. Двенадцать человек, в том числе и глава террористической ячейки, полковник Уильям Веллтон, приближенный прежнего дукса, опасный преступник, которого все давно считали мертвым, захвачены и арестованы. На предварительном допросе Веллтон признал, что именно он является самым разыскиваемым террористом Риерты – так называемым Хлестом.

Она не поверила моим словам, покосилась на буквы:

– Зачем Вилли это делает? Берет на себя всю вину?

– Договоренность с Уитфордом, возможно.

– Какие могут быть договоренности с этим ублюдком?!

– Поймать Хлеста дорогого стоит. Министру это выгодно. А Вилли мог согласиться, если ему пообещали что-то. Например, не трогать остальных пленников. Или же… понимаешь, – я понизил голос, наклонившись к ней, – возможно, министр вод не желает связывать Хлеста с Артуром, потому что если потянуть за подобную ниточку, то довольно быстро она приведет к тебе. Вилли это тоже важно, защитить свою подопечную, и будь я на его месте, то заключил бы такое соглашение.

Она хмуро шагнула в прибывший речной трамвай, заплатив за меня и за себя, села у входа, рядом с открытой дверью, когда паровая лодка, покачиваясь, начала отходить от пристани, направляясь по тридцать четвертому маршруту, в сторону Оборотного канала.

– Что-нибудь еще пишут?

– Ни слова про Айана и других уцелевших.

– Они радуются, – сказала Мюр, указав на других пассажиров, обсуждавших случившееся. – А всего лишь несколько лет назад поддерживали Хлеста. Но теперь его ненавидят.

– Ненавидят того, кто убил сына дукса, парня, который ни в чем не был виноват. Ненавидят ненастоящего Хлеста.

– Увы. Это для нас с тобой они два разных человека. Вил-ли только что перечеркнул все, что сделал Артур. Все хорошее, за что его уважали люди! Даже если твоя теория верна и он спасал меня, пойдя на сделку… лучше бы всего этого никогда не было. Я просила его. Умоляла ничего не делать, даже во благо мне! И теперь платится невообразимая цена.

Угу. И никакого результата они не добились, сделав все лишь хуже. Знакомо. Такое происходит сплошь и рядом. Люди только и умеют, что убивать друг друга да творить глупости. И лишь редкие порой совершают какое-нибудь доброе дело.

Например, спасают котят.

– Думаешь, он солгал мне насчет того, где прибор? – тихо спросила Мюр и пояснила: – Брайс.

– Не исключаю такой возможности, но, полагаю, он говорил правду. Поставил на кон свою искренность, чтобы заполучить тебя по-хорошему. Если бы ты осталась – он ничего не потерял, а если бы попыталась уйти – плакальщик и «Якорь» тебя остановили.

– Но ты спутал все их планы. Спасибо.

– Пожалуйста.

– И за то, что убил – тоже спасибо.

За то, что я кого-то отправил в мир иной, меня благодарили только в армии. Странные ощущения, спустя столько лет вернуться к тому же самому. И также не испытывать никакого удовольствия от подобной признательности.

После событий в доме на мелях мы решили не откладывать дело с прибором Хенстриджа в долгий ящик. Неизвестно, кто еще знал о логове Брайса. Газеты пока молчали о смерти великого ученого, все новости были посвящены трагическому убийству наследника престола и тому, какой молодец Уилбур Уитфорд. Сенсаций и так было достаточно на несколько дней, и некоторые отложили на более позднее время. Но когда информация о том, что Брайс отправился в мир иной, всплывет, кто-нибудь может наведаться в его вотчину и похитить разработку.

Предпочитаю это сделать быстрее других.

Лодка минут сорок плыла, ныряя под арки мостов, переходя из канала в канал и подбирая людей на тех остановках, которые не утонули в сезон высокой воды. Один раз на палубу вошел патруль из четырех жандармов. Они внимательно осмотрели всех присутствующих, у пятерых пассажиров, показавшихся им подозрительными, попросили на проверку документы.

На берегу, в Светляках, жандармов было более чем достаточно. Их вывели на улицы, поставили на перекрестках, хорошо вооружив. Кроме них здесь нашлось место и военным – люди в серых шинелях то и дело попадались на глаза, выделяясь в массе гражданских жителей Риерты лакированными армейскими касками.

Впрочем, несмотря на обилие служителей закона, напряженности после новостей о ликвидации террористов больше не чувствовалось. Комендантский час в северных районах города сохранялся в ночное время, во всем остальном жизнь текла своим чередом.

Кроме солдат на улицах встречалась и техника. Я видел несколько бронемобилей с пулеметами, а недалеко от пристани, куда причалил наш речной трамвай, стоял мотоход.

Вокруг новой машины собралась гурьба зевак. Самые смелые мальчишки крутились возле механических ног, и никто из военных их не гонял. Правительство решило продемонстрировать доселе невиданную технику своим гражданам.

– Днем она не такая уж чудовищно огромная, – сказала Мюр.

– Возможно. Но это все тот же металл и то же оружие. Опасная штука.

Девушка насмешливо сморщила нос:

– Сказал мой спутник, который совсем недавно за несколько секунд уничтожил такой мотоход. И кто из вас двоих более опасен, скажи на милость?

Капитан Обжора, все это время спавший, выразил свое недовольство стесненными обстоятельствами в сумке. Мюр купила на алавитском лотке куриное мясо, запеченное в тесте, и на ходу кормила котенка. Жрал он действительно как Обжора, только со званием, на мой взгляд, ошиблись – такой аппетит более присущ полковнику.

– Подержи. – Мюр сняла с плеча сумку, сунула мне оставшуюся половину булки. – Мне надо зайти в гостиницу.

– Зачем?

– Там есть телефон, хочу позвонить.

Прозвучало это как-то довольно уклончиво, что не могло не вызвать моего подозрения.

– Ты ведь понимаешь, что кроме тебя и собеседника всегда есть телефонистка, и она не глухая.

– О, не волнуйся об этом. Сторонний слушатель ничего не заметит.

– Почему именно сейчас? Теперь она не отвела взгляд:

– Помнишь, я сказала утром, что настало время принимать решения, о которых я пожалею?

– Так не делай того, в чем придется раскаяться. Это же так просто.

– Даже если мой поступок спасет много людей в будущем? Я королева без королевства. Может, наивная, романтичная и не слишком умная, но моя кровь требует делать хоть что-то, чтобы моей стране стало лучше. Любыми способами, пускай вопреки тому, что я чувствую.

– Ты словно оправдываешься.

– Ты прав. Я оправдываюсь. Перед собой в первую очередь, но это не повод менять решение. Ведь так?

Я мог бы ей сказать, что никогда не поздно остановиться. Не делать тот последний шаг, который приведет тебя к падению в пропасть. Но… некоторые не могут иначе, и Мюр была как раз из таких людей.

К моей большой печали.

Книжный магазин «Апостроф» оказался довольно респектабельным заведением, если учитывать репутацию района Светляков. Слишком шикарная обстановка, куда больше подходящая Бурсу, Академии или Земле Славных. Много дерева, мрамора, витражных стекол и ламп с точно такими же плафонами.

Стеллажи уходили под потолок и вились лабиринтами через несколько сводчатых залов.

– Могу вам помочь? – спросил продавец, отвлекшись от чтения. – Ищете что-то из новинок? Привезли свежие выпуски из типографий Сплава и Республики.

– Боюсь, что мы сегодня не интересуемся книгами, – без всякого наигранного сожаления сказал я. – Мы ищем лестницу на второй этаж.

– В конторы? Вы новые помощники господина Картени?

– Именно так. – Зачем разубеждать человека в его заблуждении?

– Конечно, конечно. Пройдите вон в тот зал, там дверь на лестницу. Контора номер четыре.

Я уже слышал эту цифру от Брайса. Мы переглянулись с Мюр.

– А господин Картени сейчас там?

– Прошел мимо меня пять минут назад, – любезно ответил продавец, вновь уткнувшись в книгу.

Очень хотелось задать вопрос, один ли тот был, но чем больше спрашиваешь, тем больше у людей возникает подозрений. Сложно оказалось не пуститься галопом, наплевав на приличия, чтобы как можно скорее оказаться наверху, пока какой-то сукин сын обчищает покойника Брайса (чем, собственно говоря, должны были заниматься мы).

Но я миновал книжный зал степенным шагом, и только на лестнице мы ускорились, не обращая внимания на громкий протест Капитана Обжоры, потревоженного в сумке. Перед тем как открыть дверь с цифрой «4», я нащупал ребристую рукоятку «Стука», и Мюр, вооруженная револьвером, быстро кивнула мне, отвечая на невысказанный вопрос, готова ли она.

Контора оказалась небольшой, с окном, выходящим на Оборотный канал. Внутри царил форменный бардак и пыль, было видно, что пользовались этим местом не так чтобы часто.

Господин Картени, человек в приличном костюме, стоял на коленях перед маленькой стальной дверью в стене, до этого скрытой столом, который сейчас был отодвинут в сторону, а бумаги, лежавшие на нем, разлетелись по дешевому ковровому покрытию.

Незнакомец подключил к замку какое-то странное устройство с проводами и лампочками, пытался вскрыть хранилище, то и дело двигая рычажки и наблюдая, как за маленьким стеклышком бегают две зеленые точки, не желающие сходиться между собой.

– Как успехи? – вежливо поинтересовался я, и он, дернувшись, обернулся, а его рука тут же начала движение, и я попросил, подкрепляя свои слова пистолетом, направленным ему в лицо: – Господин Кражовски, пожалуйста, не вынуждайте меня останавливать вас пулей. Оружие на стол! И без глупостей!

Он с неохотой выполнил требование, увидел Мюр и спросил:

– Мисс Бэрд, что вы здесь делаете?

– К стене, – сказал я ему, указав нужное направление. – Руки за голову.

Я тщательно обыскал его. Пускай он и выглядит как какой-нибудь учитель гимназии, не стоит сбрасывать со счетов его революционное прошлое. Выяснилось, что я прав, в кобуре на голени нашлась дамская смертельная игрушка двадцать второго калибра. Надо было показать, кто тут хозяин, и я саданул рукояткой пистолета ему по почке.

– Что непонятного в словах «оружие на стол», господин дурак?!

Кражовски зашипел от боли, и я отволок его к креслу возле окна, бросив в него, точно уголь в топку. Он скрючился, приходя в себя, а я решил врать.

– Неужели вы считали, что раз мы пошли навстречу господину Брайсу, отпустив вас из тюрьмы, то забыли обо всем?

Ученый, тяжело дыша сел, поправил перекошенный пиджак, посмотрел злобно, с вызовом:

– Помню вас. Вы были в соседней камере, в Гнезде, господин из тайной полиции. Наблюдали за мной?

Как я уже сказал чуть раньше, порой не стоит разубеждать людей в их заблуждениях, особенно если они идут тебе на пользу.

– Мисс Бэрд. Я слышал, что полковник Веллтон и его люди попали в неприятности. Так, значит, это все благодаря вам… удивительная юная леди. Удивительная.

– Что? – не поняла она.

– Давно вы работаете на охранку? – презрительный кивок в мою сторону.

Ее ноздри раздулись от гнева, но ответила она ровно, ставя сумку с котенком на стол:

– Куда меньше, чем вы на Брайса. Прознали, что он мертв, и решили еще раз похитить чужую работу?

– Вы ошибаетесь. Эта работа давно принадлежит мне не меньше, чем Хенстриджу или Брайсу. Прав у меня на нее вполне достаточно.

– Читайте газеты. Уже год права на моторию и все связанные с ней технологии, изобретенные после тысяча девятьсот десятого года, собственность государства, – напомнил я ему. – Серьезное преступление, господин Кражовски. И теперь нет Брайса, который вас защищал.

Он словно оплыл и расползся по креслу, точно медуза на камнях.

– Чего вы хотите?

Я бы хотел, чтобы его не было здесь.

– Посидите спокойно.

– Вы не откроете сейф, замок на питании от мотории, таких в мире всего несколько штук. Потребуются часы, чтобы его взломать.

Мюр протянула мне ключ, и я погрузил черный прямоугольный стержень в ячейку, больше похожую на прорезь копилки для монет. Вспыхнула лампочка на дверной панели, где-то в стене загудел мотор, а затем раздался громкий стук ригелей, словно ударил маленький молот. Я повернул ручку, и дверь мягко открылась.

Пришлось встать на колени, чтобы изучить содержимое. Сперва я вытащил объемистый металлический кейс, занимавший большую часть внутреннего пространства хранилища. Он был невероятно тяжелым, словно в нем лежали золотые слитки, и я напряг руки, чтобы поднять его и положить на стол.

– Вы не из тайной полиции! – внезапно сказал Кражовски. – У вас акцент уроженца Королевства, а иностранцев, даже получивших гражданство Риерты, не берут в эту организацию.

Так. Шок прошел, и его голова стала трезво мыслить.

– Вас это как спасает? – вежливо поинтересовался я. – В ситуации ровным счетом ничего не изменилось. Это тот самый прибор?

– Да, – кисло ответил ученый. – Я советовал Брайсу хранить его в Первом банке, но он куда больше доверял книжному магазину, чем государственному учреждению. Не хотел, чтобы о технологии узнал Мерген.

– Почему?

– Мы с Иоахимом не были друзьями, и он не собирался со мной откровенничать, знаете ли. Я человек, которого обстоятельства вынудили работать на него. – Он попытался встать, но Мюр указала коротким стволом револьвера ему на место. – Как бы то ни было, перед вами лабораторная модель проекта.

Я повернулся за разъяснениями к Мюр, как человеку, куда более близкому к Хенстриджу, чем я.

– «Лабораторная модель проекта» звучит как-то не очень обнадеживающе.

– Это означает, что прибор подтверждает теории и расчеты, которые были проведены на бумаге, но все еще далек до финального образца, – любезно сообщила она мне. – Как… новая модель винтовки, если играть аналогиями. В теории, да и на практике, она стреляет, но мимо мишени и, к примеру, затвор заклинивает. Требуется работа, чтобы все довести до идеала.

– Это разработка Белджи. Он знал, как все сделать, но Белджи мертв. Хенстридж мертв. Теперь и Брайс мертв. – В голосе Кражовски прозвучала злость. – Смерть каждого ученого такого уровня отбрасывает проект назад на годы.

– И сколько потребуется времени, чтобы он, – я похлопал по чемодану, – начал работать в полную силу?

Понимая, что общается с идиотом, помощник Хенстриджа устало повторил:

– Это лабораторная модель проекта. В масштабе… а впрочем, не буду нагружать ваш мозг цифрами. Для того чтобы создать технологию, ту, какой ее задумывал Белджи, требуется мощь целого государства. Финансовые вливания, производство, территория размером со сталелитейный завод и много мотории. Иначе все это так и останется на уровне исследования, научной диссертации и чемоданчика. Потребуется не одно десятилетие. Возможно, результат увидит только следующее поколение.

– Или никто, – сказал я.

– Или никто, – согласился Кражовски. – При худшем из раскладов разработка будет вестись даже еще дольше, чем я рассчитываю. Тогда проект закончат ваши внуки. Или правнуки. Даже если сейчас все уничтожить. Понимаете, любезный господин, не знаю вашего имени, наука имеет такое свойство – развиваться, и идентичные идеи приходят в голову разным людям. Найдется человек, который дойдет до того же, что и Белджи. Это просто вопрос времени, но, по сути, время ничто перед вечностью и технологиями.

Я отвернулся к ящику, доставая из него четыре толстых потрепанных тетради – дневники Хенстриджа.

В дверь постучали. Стук был вежливым, но решительным, и я, бросив бумаги на пол, убрал пистолет за спину.

Сайл вошла мягко и осторожно, точно кошка, заглянувшая на псарню. У нее не было больше прически «фокстрот», волосы оказались длинными, до пят. Такие я видел лишь раз, в трюме «Мандрагоры». Глаза у искирки тоже стали… специфическими. Словно впитали в себя свет обеих лун.

Кражовски также их заметил и сказал:

– Господи! Да она же на ингениуме!

– Мистер Шелби. Простите, что прерываю.

Я иногда очень быстро просчитываю варианты событий. Никакой слежки не было. Готов отдать обе руки и даже голову – я проверил несколько раз. Совпадение тоже невозможно, а значит, надо признавать неприятные и очевидные вещи.

Во-первых, что я наивный дурак. Во-вторых… Я покосился на Мюр, которая так и не удосужилась опустить пистолет и продолжала целиться в Кражовски:

– Как ты с ней познакомилась? В доме Дайсонов?

– Ты не удивлен, – ее голос стал хриплым от волнения.

– Удивлен. Но не думал, что по телефону ты звонишь ей.

– Ах, оставьте, мистер Шелби! – перебила меня Сайл. – Не будем устраивать сцен и станем придерживаться холодной логики.

– Вы играете с огнем.

– Огонь это эмоция, мистер Шелби. А логика такова, что даже если вы превратите меня в головешку, я убью девушку. Мне хватит сил сделать это и будучи уже мертвой. Готовы к такому раскладу?

Я посмотрел на Мюр:

– Значит, в этой ставке на кону твоя жизнь. Желаешь проверить, насколько я тобой дорожу?

– Не желаю. Но это единственный вариант.

– Я предлагаю вернуться к сделке, – напомнила о себе Сайл.

– Мы заключили ее! – резко ответила ей Мюр. – Так что извольте подождать. Твоя ненависть к ним слишком сильна, но я ненавижу Мергена больше.

– Я не предлагал отдать прибор в его руки. Мы могли бы просто его уничтожить.

– Не желаю его уничтожать, Итан. Брайс был прав. Это шанс для многих людей, хороших людей, таких как ты, жить с ингениумом дальше, а не сходить от него с ума. Я не могу обречь их на гибель, лишь опасаясь, что люди с даром изменят человечество. В конце концов, мы должны меняться! А Мер-ген, если ему отдать в руки такую силу, сделает все только хуже. Его власть станет сильнее, а мы все окажемся под контролем плакальщиков или еще большего зла.

Я скривился и убрал пистолет в карман пальто. Право, сейчас не время для пуль, как бы ни была разочарована моя тень.

– Империя не вариант.

– Мы просвещенная страна, господин Шелби. У нас есть ресурсы, чтобы закончить работу Хенстриджа. Именно к нам он обратился, надеюсь, вы помните.

– Вы закроете эту технологию, спрячете на Плеядах, и никто из Старого Света больше ее не увидит.

– Конечно, – не стала отрицать Сайл. – Но потом ее у нас украдут. Королевство. Или Конфедерация Отцов Основателей или та же Риерта. Так было с паровым двигателем. Пулеметом. Аэропланом. Монополия на технологию вещи очень зыбкая, и она становится достоянием общества куда быстрее, чем мы хотим. Я служу своей стране, Итан, она будет первой в появлении новых людей, не больных безумием, как мы с вами, и мне приятно это осознавать. Мы с мисс Бэрд заключили сделку, и я обещала, если обстоятельства меня не вынудят, не пытаться вас убить. Признаюсь, я не желаю вашей смерти. Поэтому, будьте любезны, передайте мне тетради, мы уйдем, никто не пострадает, а вы сможете и дальше стараться мне помешать и продолжите ненавидеть мой народ.

Я показал ей пространство между моим указательным и большим пальцем левой руки, зазор всего лишь в дюйм, в котором появилось маленькое лиловое семечко сонного пламени.

И почувствовал возбуждение тени, наблюдающей за всем происходящим из хранилища Брайса. Она едва не тонула в экстазе от того, что я делал. Она знала, к чему это меня приведет, и я услышал, как клацнули чьи-то зубы, и от этого звука мурашки ужаса пробежали по моей спине. Но я не собирался отступать и, улыбаясь Сайл, разжал пальцы, роняя семечко на дневники Хенстриджа.

Огонь родился, тяжело вскрикнул и угас, оставив после себя лишь черные пленки вместо страниц.

– Нет! – быстро сказала Мюр, встав на пути Сайл, закрывая меня от нее. – Кражовски! Он сможет все восстановить!

Мы все одновременно посмотрели на сжавшегося человечка и среагировали практически одновременно. Двигалась Сайл не так быстро, как Мюр, но куда быстрее, чем мне бы хотелось. Она сгребла ученого за секунду до того, как я сжег весь угол комнаты, обратив его в домну вместе с креслом, обоями и шкафом с посудой. Пламя задело ее волосы, и искирка, словно падающая комета, «вышла» в окно вместе со своим трофеем, под звон осколков, хрустальной радугой на мгновение сверкнувших в свете вечернего солнца.

Я швырнул пламя за ней вдогонку, оно упало во внутренний двор, взорвалось, растопив снег и разнеся сараи с каким-то барахлом, копотью ударив в небо. Но, подозреваю, ни искирки, ни Кражовски не коснулось.

Когда я обернулся, Мюр двумя руками держала тяжелый кейс, стоя возле распахнутой двери. Она-то бежать точно не собиралась.

– Прости, если сможешь.

– Твое сожаление вряд ли что-то изменит. Уверен, что, если начать все сначала, ты поступила бы так же. – Я с трудом сдерживался, огонь, бушующий в комнате, заставлял меня действовать необдуманно. – Могла бы просто сказать мне.

Она устало ответила мне в тон:

– Уверена, что, если бы я даже это сделала, мы бы пришли к тому же. Ты не послушал моих доводов. Иногда мне кажется, что ты живешь, только питаясь ненавистью к искирам, как я питаюсь своим отвращением к Мергену.

– Это медленно убивает нас. – Становилось жарко, дым стелился по полу и щекотал ноздри. – И приводит лишь к потерям.

– Но мы не можем отказаться от того, во что верим? Ведь так? – Она подняла голову, решительно взглянув мне в глаза. – Наступает момент истины, и у тебя последний шанс остановить меня.

Она выждала несколько секунд, но я ничего не сделал, и девушка, понимающе кивнув, «прыгнула», унося с собой разработку Хенстриджа.

В ее сумке, брошенной на столе, встревоженно пискнул забытый котенок. Мы с Капитаном Обжорой остались в пустой комнате, и один из нас явно еще и в дураках.

Я взял его с собой и направился к выходу прежде, чем сюда нагрянут жандармы.

Иногда надо отказываться от ненависти, чтобы не причинять вред другим. Мюр сегодня сказала, что она оставляет за собой лишь осколки. Это так. Но кто-то ведь должен был остановиться первым, чтобы не множить их еще больше? Я не хотел превращать то немногое, что у меня есть, в битые черепки.

Глава двенадцатая. РУКА ИЗ ТЬМЫ.

– Вид у вас неважный, мистер Хеллмонк, – без всякого сочувствия произнес Маклиди. – И вам не помешало бы сменить костюм. Этот выглядит… удручающе.

Он был настолько вежлив, что не стал вламываться в мою квартиру и ждал меня прямо на лестнице, скрашивая свой досуг двухпинтовой бутылкой сидра и куриными яйцами, маринованными по мандаринскому рецепту. Алого цвета, такими, что во рту от них пожар, но в то же время чуть белые и немного зеленые. Не слишком привычная для большинства еда. Судя по количеству скорлупы, сложенной на газете, аккуратно расстеленной на ступени, здесь уничтожили целый десяток.

– Рианна сказала о моей берлоге?

Он сделал глоток из бутылки, протянул мне, но пить с ним не хотелось, так что я мотнул головой, отказываясь.

– Надеюсь, это не вредит вашим интересам.

Нет. Не вредит. Поменять квартиру ничего не стоит. Право, тайна моего временного места жительства меньшая из существующих проблем. Куда большая проблема – человек, служивший в SWS и теперь исполняющий поручения нового министра вод. Вряд ли подобные персонажи приходят к тебе на порог, чтобы приятно перекусить перед сном. Путей окончания такого разговора было множество, и часть этих дорожек вела в место не самое приятное, а конкретно – на кладбище.

Нечто лежащее под газетой, но не укрывшееся от моего взгляда это доказывало. Сделаем вид, что я не замечаю подготовленного пистолета.

– Она жива?

– Какой-то неуместный вопрос. В чем причина его возникновения?

– Читаю новости.

– А… – лениво протянул Маклиди, чуть изменив позу, и я подумал, что, запусти он мне в голову тяжелой бутылкой, это дало бы ему лишние секунды. – Она хороший солдат, и я ценю ее работу. С ней все в порядке. Думаю, она свяжется с вами, если захочет, сэр. Но, право, я не большой дока в любовных делах и поведении женщин. Моя жена мне часто это говорит.

Я порой беспокоюсь о людях, которые так или иначе попадают в круг моих близких знакомых. Если Маклиди считает это любовью, не планирую его разубеждать.

– Обычно подобные нам редко женятся.

– Сам удивляюсь, что это случилось, сэр. Я больше причиняю неудобств жене, чем помогаю ей. Она слишком часто волнуется из-за моей работы.

– Понимаю ее. Здесь вы тоже по работе?

– К сожалению, сэр. – Он взял последнее из куриных яиц, стукнул о каменную ступеньку и начал неспешно чистить треснувшую скорлупу толстыми пальцами, глядя на меня с прищуром, точно просчитывая каждое движение. Мы оба сейчас занимались тем, что моделировали будущее, стараясь предугадать действия друг друга. – Господин Уитфорд передает вам наилучшие пожелания.

– Очень любезно с его стороны вспомнить меня, – вежливо ответил я, думая, куда эти пожелания министр вод может себе засунуть и насколько бы было здорово, если бы он забыл о моем существовании.

– Так и есть, мистер Хеллмонк. – Мой тон не обманул Маклиди. – Он интересуется, где сейчас мисс Бэрд.

– Не смогу помочь в ее поисках.

Маклиди помолчал, откусил половину яйца с полупрозрачным белком вкуса рыбьего жира, запил сидром, сказал негромко, прислушиваясь к хлопнувшей внизу двери:

– Охотно верю. Особенно если знать эмансипированность нового поколения. Юные леди теперь не терпят, чтобы их опекали. Этот феминизм, профсоюзы и либеральные свободы погубят нашу цивилизацию, – он приподнял подбородок. – Как так случилось, что нам теперь приходится считаться с мнением дураков и беречь их чувства, Хеллмонк? Разве ради этой хрени мы воевали?

Он в первый раз перешел на «ты», отказавшись от показушной вежливости. Я не был согласен с его мнением, но споры о политике и естественных свободах любого разумного человека – утомительное дело. И бесполезное. Особенно между теми, кто ничего не решает.

– Большие войны меняют историю человечества. Мы входим в них одними людьми, а выходим совершенно другими.

– Хм. Мы изуродованы войной, тут ты прав. – Он понял меня иначе. Такое бывает с людьми. Они слышат совершенно не то, что ты им говоришь. – Но сейчас не время для философии. Девушка была с тобой еще вчера.

– А сегодня нет. Такое случается с юными леди. Они порой очень ветрены и изменчивы в своих поступках. – В этом я ничуть не кривил душой насчет Мюр.

– Не очень верится, что ты не знаешь, где она.

– Мы не сошлись во мнении по некоторым вопросам, и мисс Бэрд не оставила обратного адреса.

Маклиди неспешно, так, чтобы я не заподозрил ничего плохого, сунул два пальца в правый карман распахнутого пальто, вытянул носовой платок вкуса недозревшего огурца, вытер им руки и губы.

– Вот в это охотно верю, зная мисс Бэрд. Что же, если вдруг у вас все наладится, дай знать. Или передай, чтобы она связалась с мистером Уитфордом. Ты ведь видишь, что сейчас творится в городе. Мой начальник, что бы ты о нем ни думал, крайне заинтересован в благополучии мисс Бэрд и пытается защитить ее от возможных проблем в будущем. Уверен, что ни он, ни ты не желаете ей ничего плохого.

– Так и есть. Если увижу, передам твои слова. – Хотя я, конечно, сомневался, что еще раз встречусь с Мюр после ее союза с Сайл. – Что-то еще?

– Могу заглянуть в квартиру?

– И даже в шкаф и под кровать, но там ты ее не найдешь. – Я отпер дверь, впуская его в снятые комнаты.

Прежде чем войти, наемник Уитфорда собрал яичную скорлупу, ссыпав ее в платок, убрал мусор в карман и подхватил с пола газету, да столь ловко, что скрывавшийся под ней пистолет так и не показался мне на глаза.

Он не постеснялся проверить шкаф, а вот под кровать смотреть не стал и, отряхнув пыль с рукава, сказал вроде бы невзначай:

– Шеф просил передать, что заинтересован в сотрудничестве.

– Это как?

– Ну… теперь у него много власти и возможностей. Но ему всегда нужна маленькая сплоченная команда профессионалов. Действующих независимо и автономно от государства.

Угу. Как на острове Вилли и… еще черт знает где.

– Я не служил в специальных отрядах.

Маклиди пожал плечами:

– Это не важно. У нас ветераны разных родов войск. Подумай о предложении. Сейчас, когда работы нет, профсоюзы устраивают стачки, и не за горами время, которое конфедератские газеты называют экономической депрессией, – хорошие деньги для человека с опытом не будут лишними.

Наемником Уитфорда я не стал бы даже за все деньги мира.

– В ближайшие дни я планирую вернуться в Хервингемм. В Риерте у меня больше нет дел.

– В ближайшие дни это не получится. В связи с серьезным положением в государстве, активизацией террористов и зарубежных шпионов, выезд из города разрешен лишь тем, у кого есть документ с личной подписью министра вод. Рукав Матрэ перекрыт, на перевалах посты, авиасообщение отменено.

– Это не будет продолжаться вечно.

– Конечно, – согласился Маклиди, выходя обратно в подъезд. – Закончится, как только дукса оставит паранойя. Может, пара недель, может, месяцев. У тебя будет время все хорошенько обдумать. Еще увидимся.

Он стал спускаться вниз, когда меня посетила идея.

– А сотрудники посольств? На них это правило распространяется?

– Суровые времена, Хеллмонк. Настолько суровые, что даже угроза дипломатического скандала не отменит распоряжения дукса.

Угу. В первые-вторые сутки. Затем то же Королевство надавит на множество болезненных точек, и запрет для посольских представителей снимут. В качестве одолжения. Но пока все «заперты» в Риерте.

В том числе и господа из посольства Империи. А это был мой шанс все исправить.

– Если я передумаю, как мне с тобой связаться?

Маклиди не удивился, что я так быстро поменял решение, и протянул мне карточку. Бюро путешествий. Забавно. Я-то считал, что такие люди, как сержант SWS, могут отправлять только в одном направлении – в могилу.

Маклиди был прав, мой костюм после целых суток приключений выглядел довольно непривлекательно для любого мало-мальски приличного человека. Даже тень, сейчас шнырявшая за окном по пустым цветочным горшкам, считала мой вид неподобающим.

Современное общество диктует определенные правила поведения, так что пришлось нагреть воды, побриться и сменить одежду. Свежая майка, сорочка, галстук, штаны, подтяжки, жилетка, шерстяной пуловер, пиджак. По пальто пришлось пройтись щеткой, кепка выглядела вполне нормально и за ночь не успела пострадать.

Когда я вышел на улицу, уже стемнело, но до ночи было все еще очень далеко. Время сейчас дорого стоило, куда дороже денег, так что я не скупился, нанял катер – посудину более быструю, чем обычная лодка или водный трамвай, еще и приплатил, чтобы меня домчали до нужного места в самые кратчайшие сроки.

Черепашья Кладка, улица, знаменитая букмекерскими конторами, барами и пабами для простонародья, окруженная со всех сторон доходными домами, казалась мрачным окном в преисподнюю, в которой из-за нерасторопности чертей погасли почти все костры.

Редкое пламя из угольных корзин давало на стены отблески света. Они были вкуса алавитского апельсина, и люди, точно тени грешников, появлялись в моем поле зрения, чтобы тут же исчезнуть. Короче, темно, как в заброшенном подвале, – окна всех заведений закрыты плотными ставнями так, что не проникало и полоски света, а тусклые огоньки в фонарях под вывесками едва давали возможность прочитать буквы.

Я остановил свой выбор на «Великом спящем», пабе в узком проулке. С тяжелой дверью, которую следовало давить плечом, чтобы открыть. Внутри было шумно, душно, играла скрипка, и электрический свет экономили настолько, что две слабые лампочки горели только возле барной стойки. Весь остальной квадратный зал освещали по старинке – свечами и масляными лампами (последние в целях безопасности были не на столах, а закреплены на стенах, подальше от драк и пьяных работяг).

Мужики здесь расслаблялись под пиво и виски, и, как и во многих пабах, контингент был постоянным, все друг друга знали, так что новое лицо (то есть я) привлекло к себе внимание. Эдакий классический rub-a-dub-dub[162], где в девять вечера нальют стаут, в десять поставят фингал под глазом, в одиннадцать угостят виски с предложением дружбы после хорошей драки, а в двенадцать выкинут в сточную канаву из-за того, что ты начал швыряться стульями.

Двое, наблюдавшие за игрой в дартс, совершенно трезвые, подошли ко мне, когда я еще не добрался до продавца[163].

– Не видели тебя здесь. По делам? – Тощий тип в котелке смотрел на меня с любопытством, но без какого-либо негатива.

– Отдохнуть.

Нейтральный ответ его не очень устроил, и он, почесав нос, сказал:

– Здесь собираются активисты профсоюза. Пойми меня правильно, если ты штрейкбрехер[164], то просто уйди мирно, пока все не началось. В противном случае ребята распалятся и…

– Я по делам Старухи.

Они точно палки проглотили от этой новости.

– Извини. Приятного вечера.

Разведчики вернулись к своим, а я сказал человеку за стойкой, как раз выставившему на нее несколько тарелок с горячими йевенскими шницелями:

– Скажи, что Итан Хеллмонк ищет встречи с Капитаном.

Он кивнул мне на высокий стул, унес тарелки в сторону гомонящей компании, рассеянно вытирая пальцы фартуком, вернулся:

– У нас тут пьют.

– Устричный стаут.

Он до краев наполнил огромную кружку, так что пушистая шапка пены вздулась, накренилась и, не удержавшись, дорожками вкуса сахара и желудя потекла по холодным стеклянным стенкам.

Про меня забыли. Хозяин уходил, возвращался, выполнял заказы, уносил подносы с полными кружками стаута и эля, возвращался с пустыми, складывая их на тележку, которую, стоило ей заполниться, помощник увозил на кухню. Скрипка пела, замолкала, опять начинала уже знакомую мелодию, но в уютном зале это совсем никого не напрягало.

Мое пиво закончилось, и продавец, такой же невозмутимый и холодно-равнодушный, как прежде, поставил передо мной полную кружку. Отказываться я не стал, впрочем, как и налегать. Спустя какое-то время сходил прогуляться во внутреннее помещение паба, где накурено было похлеще, чем в основном зале, а когда вернулся, скрипка молчала и люди уже не гомонили в полную силу. На соседнем с моим стуле восседал господин в костюме и пальто вкуса черники со сливками. Шляпа точно такого же вкуса лежала на стойке, которую расторопный хозяин протер от всех капель (чего он не делал весь последний час).

Теперь продавец крутился в отдалении, не желая никоим образом находиться поблизости от нас и слышать возможный разговор.

Мы с этим господином уже однажды встречались. В здании старой таможни, где он возлежал на диване, охраняя покой Капитана. Все то же худое, умное лицо, выдающиеся усы и начищенные до блеска штиблеты, к которым, казалось, опасается приставать уличная грязь.

Он чуть склонил голову, когда я сел рядом, но не произнес ни слова приветствия, просто дал понять, что узнал меня. Осторожно поднял указательный палец левой руки, и продавец, едва не рухнув от торопливости, бросился к нам.

– Граппы.

– Э-э-э, – замялся хозяин и снова вытер руки об фартук.

– Это паб. Простой выбор – пиво, виски и джин. Еще есть настойка Клеверного графства, если предпочитаешь картошку. Никакой виноградной водки здесь нет, – сказал я ему.

– E poi tutti in Regno si meravigliano perché nessuno può sopportare le loro tradizione noiosi. Perché le diffusero anche nelle loro colonie precedenti[165].

Смысла я не понял, ну кроме того, что он недоволен и является уроженцем Ордена Марка.

– Ничего не надо. Обойдусь, – отказался телохранитель Капитана. – Пошли.

– За счет заведения, – сказал мне продавец, но я оставил ему деньги. Это люди Старухи пусть не платят, если не хотят.

– Тебя народ побаивается, – сказал я усачу, когда мы оказались на темной улице.

Тот поднял воротник:

– Просто уважают. Есть разница.

Уважение выражается иначе, но кто я такой, чтобы спорить с человеком, чья репутация вкуса угля?

– Как мне тебя называть?

– Никак. Разговаривать с тобой мне не поручали.

Ну что же. Я не буду набиваться к нему в друзья.

Небольшой театр, в двух улицах от паба, был, прямо скажем, не самым популярным культурным заведением в городе. Ему далеко до своих старших братьев из Бурса и Садов Маджоре – настоящих дворцов из мрамора и хрусталя. Для простых трудяг все делали гораздо проще, поэтому стены были испещрены трещинами, штукатурка обвалилась, а на самодельных афишах разместились надписи о встречах женского клуба классического пения, выступлении варьете и постановке театрального кружка прядильной фабрики. Не слишком посещаемые мероприятия, скажу вам честно.

Пожилой старик, сидевший на стуле за стеклом маленькой кассы, пропустил нас без слов.

Зал, куда мы пришли, не очень напоминал театральный.

В нем тяжело пахло табачным дымом, перегаром, едким потом и совсем немного кровью. В роли ринга здесь выступал обычный участок пола, ограниченный лишь веревкой. Людей порядком, все преимущественно рабочие – клетчатые кепки, темные жилетки, часто докерские штаны из грубой ткани, фабричные угловатые ботинки и дешевые подтяжки. Самая соль folk devils[166] и основа моего государства. Они такие же, как я, если честно. Просто вкалывают больше на тяжелой работе и у них не было шанса пойти выше, стать хотя бы коппером и посмотреть на чуть иную сторону жизни.

Они развлекались, пили, пускай и умеренно, переругивались, смеялись и делали ставки, наблюдая за тем, как такие же простые мужики бьют друг другу морды за цинтуры.

Сейчас был перерыв между боями, ринг пустовал, и букмекеры писали на грифельной доске новые коэффициенты, а также корректировали прежние. Пузатый господин в очках громогласно призывал делать новые ставки, девицы в скромных закрытых платьях вывезли тележки с пивными бутылками, крем-содой и закусками: солеными орехами, запеченными устрицами, каштанами и кукурузой. Еда и выпивка пользовались спросом.

Для зрителей здесь поставили лавки, но те, кому достались места сзади, стояли, чтобы видеть происходящее. Капитан в мундире таможенной службы сидел на первом ряду, лузгая семечки и бросая шелуху на пол, как это было принято в подобных местах.

– Итан, рад видеть. Как поживает Сибилла?

– Вполне хорошо, насколько я знаю, – нейтрально ответил я и сел рядом, в то время как усатый господин расположился за нами.

– Что стряслось? – Человек с глазами как у хаски был просто само участие.

– Есть разговор к Старухе.

– Говорите, и я ей передам.

– Разговор к ней, а не к вам, Капитан. Если, конечно, вы – это не она.

Он задумчиво хмыкнул:

– Даже если бы это было так, я не стал бы сразу признаваться. Встретиться с ней не настолько просто.

– Давайте постараемся, чтобы это произошло.

Капитан нахмурился:

– Хорошо. Мне надо несколько минут, чтобы все обдумать. Вернемся к этому после боя. Вы ведь боксировали, насколько я помню. Не желаете сделать ставку?

Я посмотрел на боксеров, готовящихся выйти на ринг. Такие же простые ребята, как и те, что пришли поставить на них. Крепкие, широкоплечие. Обоим не было еще тридцати, и они находились в одинаковом весе, насколько я мог судить.

– Не делаю ставок наугад.

– И даже не сможете предположить, кто победит?

Я прищурился:

– Бой будет честным?

Бывший ротмистр от кавалерии хмыкнул:

– Старуха не слишком жалует мошенничество с ее… подданными. Работяг мы не обманываем.

Обманывают. Но это не бой-сенсация, где крутятся огромные деньги, а значит, нет резона утруждаться и рисковать ради мелкой монеты.

– Предположу до того, как первый из трех раундов минует середину. Мне надо посмотреть, что они умеют.

Гонга не было, дули в свисток. Классические стойки, старый стиль Королевства, ничуть не похожий на ту ерунду, что придумали конфедераты, меняя правила старого доброго бокса.

Парень с пушистыми баками был типичным аутфайтером. Легкий в ногах, техничный, осторожный, использовавший джеб[167] левой рукой и берегущий правую, он старался держать противника на дистанции и все время двигался, не желая вступать в ближний бой или тем паче обмениваться ударами. Возможно, знал о сопернике и том, как тот бьет, куда лучше, чем я.

Второй все время держал руки перед собой, старался сократить расстояние и пока отличился лишь одним неточным ударом. Было видно, что он пытается подстроиться под стиль первого и не желает раскрываться раньше времени.

– Ну? – спросил Капитан, когда истекло полторы минуты. – Кросби или Болдуин?

– Второй. С подтяжками вку… желтого цвета. Он выиграет.

– Болдуин?! Не смеши. Кросби быстрее и техничнее. Уже трижды попал в голову.

– Один раз. Два прошли по подставке[168]. Второй умнее. Он уделает живчика.

– Итан, увалень даже по лицу Кросби не достанет. Тот слишком быстр.

– Это решаемо, – пожал я плечами. – Если Болдуин не дурак, он будет работать по печени, а не по челюсти. Со сбитой дыхалкой много не набегаешь, да и точность джебов сразу упадет. Кросби не сможет удерживать противника на расстоянии, а в ближнем бою… нет ничего лучше хорошего апперкота.

Парень с баками пропустил крепкий удар в корпус, выбросил вперед правую, но его противник сделал нырок под несущийся на него экспресс, не мудрствуя, ударил туда же, куда и в первый раз, и тут же закрылся.

В боксе не надо торопиться, если, конечно, ты не действуешь нахрапом, рассчитывая отправить в нокаут первым же попаданием. Такие ребята тоже встречаются, они тяжелые и малоподвижные, и не дай бог получить их перчатку себе в челюсть. Все сразу же закончится прежде, чем ты что-нибудь поймешь. Здесь ситуация другая, а поэтому надо действовать точно рудокоп – бить киркой в одну точку, пока каменная порода не даст трещину.

К середине второго раунда Кросби растерял всю свою резвость и дышал уже с трудом. Он оставался физически силен, но большей заботой для него было не положение рук или движение ног, а возможность набрать в легкие кислорода и хоть как-то отрегулировать вдох и выдох.

В такие моменты уже не до тактики.

Несмотря на это, Кросби умудрился трижды попасть по Болдуину. Перчатки были жесткими, так что рассечение и кровь не заставили себя ждать, но в общем-то на этом все и закончилось.

Кровь, заливавшая Болдуину левый глаз, его совершенно не смутила, и он выдал хорошую, плотную серию в ближнем бою, отправив Кросби на пол. Кто-то одобрительно захлопал, проигравшие засвистели и выбросили клочки бесполезных квитанций.

– Неплохо, – одобрил Капитан. – Зря ты не поставил деньги.

– Всех денег не заработать.

– Тоже верно. Сам не хочешь? Я готов договориться о бое прямо сейчас.

– Это в прошлом, – усмехнулся я. – Они моложе меня, да и я давно не в форме. Предпочитаю оставаться теоретиком и не превращать лицо в боксерскую грушу.

– Будет еще три боя.

– Я здесь не за этим. Старуха обещала мне помощь.

– И все же, Итан, она не встречается с любым желающим, даже если должна. Вам придется хоть как-то обозначить свои цели.

– И вы решите, говорить ли ей?

Капитан сдержал улыбку:

– Так вопрос не стоит. Я не являюсь человеком, который принимает решения за нее. Это довольно рискованный уровень своеволия, как вы можете подумать. Она узнает о том, чего вы хотите, вне зависимости от моего мнения.

Я наклонился к его уху, сказав едва слышно:

– Мне нужно несколько кукол для того, чтобы до наступления утра напасть на посольство Империи.

Смешок, который раздался из-под моей лавки, был очень явственным и мерзким. Тень, кажется, просто не верила своему счастью.

Капитан даже не удивился.

– Надо позвонить.

Он ушел из зала, и я закрыл глаза, чувствуя легкий дискомфорт. Пламя, живущее во мне, вместо того чтобы заснуть, лишь разгоралось все сильнее. И требовало выхода. Быть может, именно это подталкивает меня искать проблем? Как ребят из проекта тень толкала все чаще и чаще использовать ингениум, пока тот не убивал их?

Я прятался от тени много лет, боролся с ней и пытался выжить. Не пора ли перестать? И сделать хоть что-то полезное. Например, не дать Сайл вывести Империю в лидеры всего просвещенного мира.

Когда Капитан вернулся, то с улыбкой произнес:

– Целых три поединка. Наслаждайтесь, Итан.

Я понял, что требуется время на ответ. И «наслаждался» боями, думая о Мюр.

Ее предательство не обидело меня. Возможно, прозвучит странно, но я слишком хорошо понимал девчонку. Мы с ней как два тяжело раненных в прошлом зверя. Раны зажили, но до сих пор болят, а когда мы видим охотников, то теряем разум. И мы идем на все, не считаясь с потерями и тем, что можем навредить окружающим.

Слышала бы меня Сибилла, сказала бы, что я пытаюсь оправдать Мюр. Спорить не стану, но… положа руку на сердце, Мюр хотя бы знает, как далеко она может зайти ради своей цели.

Я же не знаю этого до сих пор.

Как-то мы долго разговаривали со стариной Уолли, пока я помогал ему менять емкости стаута для его пивных кранов. Он тогда озвучил интересную мысль, с которой бы никогда не согласился Кроуфорд: чтобы побороть ненависть в себе – надо найти более серьезную ненависть к чему-то иному.

Уолли далек от разговоров, что такое лечится прощением и покаянием. В этом мы с ним несколько похожи.

Последняя схватка подошла к концу, кровь на плитках засыпали мелкими опилками, Капитан вновь ушел, а затем, появившись у дальнего дверного проема, откуда выходили уборщики, поманил меня за собой.

В маленькой комнате со стенами вкуса заплесневелого хлеба нас ждала женщина в широких темных штанах, плаще вкуса сахара с лимонными вставками, накинутом на голову капюшоне и плотной вуали, скрывающей ее лицо. Она была босая и сидела на стуле словно примерная гимназистка – с ровной спиной, положив ладони себе на колени, застыв, точно она всеми силами внимает знаниям, которые исходят от невидимого мне преподавателя.

Едва мы вошли и Капитан негромко кашлянул, женщина, сильно увлеченная чем-то за гранью моего понимания, с трудом отвлеклась и повернула голову в нашу сторону.

– Удачи вам, Итан. – Таможенник, сочтя, что его дело сделано, вышел.

Значит, он не Старуха. Честно признаюсь, были у меня такие мысли. И раз здесь кукла, меня ждет аудиенция у королевы ночной Риерты.

Было холодно.

Интересно, сколько раз я уже это повторяю за нынешнюю осень и начавшуюся зиму? Человека, порождающего огонь, терзает холод.

Смешно.

Все-таки во влажном климате Риерты любое падение температуры ощущается так, словно ты залез на самую высокую гору северных областей Королевства, зарывшись для порядка в сугроб, при этом облив себя ледяной водой.

Не знаю, куда мы плыли, на моих глазах была плотная повязка, и я лишь слушал, как гудит двигатель старой паровой лодки да плещется вода за бортом. Кроме этих звуков, вполне понятных и объяснимых, присутствовали и те, которые я бы с осторожностью мог назвать «странными».

Возможно, это не к месту разыгравшиеся предвестники шутили со мной. Щелканье зубов, смешки, тихий шепот. По счастью, я умею держать в узде свое воображение и не пугаться мало-мальски подозрительного шороха из-под кровати, но довольно трудно не дергаться, когда нечто прижимается к твоей спине и обнимает за шею ледяными руками.

Ей не удалось меня смутить, и, понимая это, хмыкнув, она тут же отпустила, отошла куда-то в сторону. Моя тень росла, смелела, и мне начинало казаться, что она приобретает человеческий силуэт.

Когда кукла сняла с меня повязку, я подумал, что предвестники разыгрались еще сильнее и мой мозг сошел с ума.

Это была церковь.

Нет.

Настоящий собор. Затопленный водой, темной и казавшейся густой, точно старая древесная смола, которую не тревожила лодка, не породившая ни одной волны, ни одной мелкой ряби. Словно мы скользили по льду или ровному зеркалу.

Несмотря на ночь, внутри без всякого огня были различимы детали. Собор пребывал в крайне плачевном состоянии: алтарь сожжен, витражи выбиты – вместо них темные провалы, все стены в широких трещинах, вьющихся точно дикий виноград, уходящих вверх и грозящих обрушением всей колоссальной конструкции. Именно эти трещины едва не доказали мне, что я сошел с ума и мне все чудится.

Они сияли вкусом мятного мороженого, и в этом сиянии мне виделись бесконечные мириады звезд. Текущих в «венах» вверх, словно кровь собора, невероятная, волшебная и смертельно опасная.

Передо мной была мотория, то первичное вещество, которое когда-то получил в пробирке Баллантайн, к которому прикасался Хенстридж и которое сделало меня тем, кем я теперь являюсь.

Кукла внимательно следила за моей реакцией, казалось, ее взгляд жжет прямо через вуаль, а затем я понял, что это не она, а тот огонь, что живет во мне, откликается на каждое мерцание несуществующих галактик. Рвется к ним, чтобы слиться с этими трещинами в единое целое.

Кукла (кажется, она была той самой, что когда-то отвела меня на встречу с Капитаном) протянула мне на ладони, обтянутой перчаткой, два больших кубика льда.

– Спасибо.

Это было просто спасением. Один кусок я сунул в рот, другой, ничуть не смущаясь, распустив галстук – за ворот расстегнутой рубахи. Будь здесь айсберг, я бы обнял его и так бы и провел с ним вечность.

Почти сразу отпустило, и желание что-нибудь сжечь, возникшее столь внезапно, точно так же внезапно исчезло.

Я довольно хорошо знаю Риерту, но не мог понять, в каком районе находится собор. Он слишком огромен, слишком необычен, чтобы о нем не говорили в городе. На островах просто нет подобного места, но тогда где оно? Ведь плыли мы не очень долго. Что передо мной? Странная изнанка Риерты, о которой никто не знает?

Я мог бы гадать до бесконечности, но, боюсь, никогда не узнаю правды об этом месте и тех, кто, возможно, создал его благодаря своему ингениуму.

Лодка проплыла через весь неф, вдоль рядов ребристых колонн, мимо скрытых в нишах статуй изуродованных влагой святых, чьи нимбы и руки сияли от мотории, давая веру в настоящее чудо. Возле хоров, на упавшем потолке части апсиды, торчащем из воды каменными глыбами, стояли люди с фонарями.

Обычные люди. Четыре крепко сбитых мужика в потертых пальто и клетчатых кепках, с автоматами, курили, поджидая нас. Рядовые бойцы королевства Старухи. Армия граждан Риерты, занимающихся не самыми законными делами.

Я с сожалением выплюнул лед, ощущая, как от холода сводит зубы. Второй кусок остался за воротом, он таял, и вода стекала вниз, по животу и бедру, пропитывая штанину и носок. От него я избавляться не спешил.

Двое помогли кукле спуститься, протянув ей руки. Я спрыгнул сам, благо было невысоко, отдал им оружие, терпеливо выдержал тщательный обыск.

Никто из них с нами не пошел, оставшись с лодкой, я же, следуя за моей босой провожатой, подхватившей один из электрических фонарей, пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, отправился в путь через внутренние помещения собора.

Дорога вела через множество лестниц, таких узких, что плечи то и дело касались шершавого камня. Мы поднялись на открытую площадку, под режущим морозом ветром и редкими звездами миновали перекинутый через провал деревянный мостик и остановились рядом с грандиозным куполом, состоящим из множества граней. Отсюда мне показалось, что размерами он не уступает собору. Возможно, так оно и было, я видел лишь его покатый бок, но не вершину.

Кукла нырнула в какой-то закуток, где пряталась еще одна дверь, и ввела меня во внутреннее помещение, в котором, судя по видимому пространству, вполне можно было устраивать конские скачки.

Здесь отсутствовали трещины-вены и не текла мотория. Огонь в грандиозном камине, перед которым на полу в беспорядке навалили целую гору дров.

В прямоугольнике света стоял стул, одинокий и шаткий. Кукла указала мне на него, оставив фонарь возле входа.

Я сел, а она встала за спиной, опустив ладони мне на плечи. Ее пальцы лежали нежно и почти невесомо, но, допускаю, если бы я решил сделать что-то, что она посчитает опасным для того, к кому я пришел разговаривать, эти хрупкие руки оторвали бы мне голову.

Противоположная часть зала была темной, я не мог рассмотреть никаких деталей. Проходила минута за минутой, но ничего не происходило, я чувствовал лишь легкое дыхание куклы у себя на волосах, когда она наклонялась ко мне достаточно близко.

– Здесь холодно, – наконец сказал я, глядя прямо во мрак и надеясь, что смотрю в правильную точку. – Пусто и неуютно. Если честно, я думал, что столь влиятельная особа живет в куда более комфортных условиях.

– Комфорт нестабилен, мистер Шелби, – прозвучало из темноты.

Голос был странный. Он походил на перестук камушков в горной реке. Не женский, но и не мужской.

Неестественный.

– К нему не стоит привязываться таким людям, как мы с вами. Я чувствую, что ваш Зверь пробудился.

– Я справляюсь со своим ингениумом.

– Все мы так считаем, мистер Шелби. Хотим считать, пока не становится слишком поздно. Могу помочь вам, если хотите. «Якорь» – решение вашей проблемы.

Я облизал разом пересохшие губы:

– Благодарю, но мне нельзя проявлять слабость в данную минуту.

– Кто говорит сейчас вашим ртом, мистер Шелби? Ваша ускользающая логика или ваше подкрадывающееся безумие?

– Я пока не сумасшедший.

Мрак зашевелился, и я не смог угадать очертаний, глаза обманывали меня, делали все скрытое в тенях более крупным, чем оно являлось.

– Сумасшествие, мистер Шелби, слишком часто незаметно окружающим. Особенно когда оно становится нормой.

– Ингениум не норма.

– Пока. С каждым годом таких, как вы, появляется все больше.

– И большинство из нас погибает, не протянув и пары месяцев, – напомнил я ей.

– Пока, – вновь повторили мне. – Люди совершенствуются. Мы делаем маленькие шаги, осторожные, неуверенные, но движемся, а не стоим на месте. Идем через неизвестный лес, полный Зверей, и они пожирают многих из нас, но те, кто пройдут через чащу, будут знать безопасный путь и смогут помочь остальным.

– Вы избежали хищников и нашли дорогу из леса? – сделал я предположение.

Смешок был, точно камешки стукнули друг об друга.

– Я прошла весь путь. Но хищники увязались за мной. Как и за многими другими. Думаю, безумие все же слишком близко к вам, раз вы решили просить меня о таком.

– Но все же вы согласились принять меня.

– Я родилась в трущобах Риерты, мистер Шелби. Росла, жила, выживала и стала тем, кто я есть. Одна из причин того, что я все еще жива и что мое дело держится на плаву, – это способность остановиться и осмыслить ситуацию. Я не отметаю даже безумных предложений лишь потому, что хочу сказать «нет». Слово «нет» контрпродуктивно, оно не дает никакого движения, сковывает и лишает возможностей. Умные люди говорят, что нельзя тратить пули без веской причины. Я же считаю, что иногда проще потратить много пуль, чем сказать «нет». Последствия могут быть крайне плачевными для твоего бизнеса. Ваше предложение столь безрассудно необычно, что я готова узнать о причинах, побудивших вас решиться на такой шаг, как атака посольства Империи.

Я рассказал. И про старину Хенстриджа, и про Сайл, и про прибор. Старуха была не тем человеком, с которым стоило играть в недомолвки, если тебе требуется помощь.

– Почему мои куклы? В городе полно наемников, готовых на грязную работу.

– У искиров есть кадзе.

– Сколько?

– Как минимум одна.

– Если вы получите назад технологию, что вы планируете с ней сделать?

От ответа зависело довольно много:

– Моя цель – чтобы она не попала искирам. Оставьте ее себе, если угодно.

– Очень щедро.

– Отдавать то, что тебе не принадлежит? – усмехнулся я. – Не спорю.

– Дело в том, что для меня подобная технология бесполезна. В моей организации много талантливых людей, но среди них нет светил науки, которые смогли бы превратить проект в рабочую модель.

Я позволил себе улыбку, и она это заметила:

– Ваш повод для веселья ускользает от меня, мистер Шелби.

– Даже недействующий он представляет ценность. Такой человек, как вы, легко может превратить его в тысячи цинтур.

– Вы ошибаетесь насчет моей организации. Обогащение не является нашей основной целью, хотя деньги и дают возможности, которых лишены другие. Мы помогаем жителям Риерты, тем, кто живет выше канала Меча. Да, Старуха – власть в этих районах, да, мы ведем дела, которые нельзя назвать беспорочными. Но мы стараемся защитить их от несправедливого отношения правительства, даем им работу, в которой они так нуждаются, контролируем часть фабрик, просим некоторых аристократов не борзеть слишком сильно, помогаем семьям, лишившимся кормильцев, и тех, кого сослали в Старую Академию. Я руковожу людьми и иногда веду себя жестоко, но большинство знает, что без меня им бы было хуже, чем со мной, поэтому такие, как я, существуют и дальше. Я не трогаю юг, а юг не трогает север. Это очень шаткий баланс, тонко откалиброванный, чуткий механизм, который долго выстраивался на основе взаимных договоренностей, клановых связях, выгодах и угрозах. Вы видите лишь одну из тысяч сторон, что создают наш город. Здесь множество игроков, и у каждого свои интересы. А теперь вы предлагаете бросить в и так неспокойную воду связку взрывчатки. Слишком опасно для моего дела. Понимаете, что я хочу сказать?

– Понимаю. Вам надо найти покупателя, и это будет сильный игрок, скорее всего, какая-то из стран, заинтересованных в проекте. На вас обратит внимание государство.

– Хрупкий баланс окажется нарушен. Никакие деньги этого не стоят. Я заинтересована в том, чтобы прибор заработал и ингениум был очищен. Чтобы мои куклы продолжили жить и не сходили с ума. Но, забрав у искиров проект, я ничего не добьюсь. По мне, лучше бы он остался у Империи. У них есть все возможности довести до конца разработку.

Я почувствовал разочарование:

– Это то самое «нет»?

– Пока только размышления. У нас деловой разговор, мистер Шелби. Я описываю вам риски. Если готовы что-то добавить, я вся внимание.

– Если прибор останется у искиров, ваши куклы ничего не получат. В ближайшие лет пятнадцать уж точно.

– Если прибор останется у меня, они тоже ничего не получат. По уже озвученным причинам. Так сохраняется какой-то шанс. Я не буду выступать продавцом бриллианта, за которым охотится весь мир, мистер Шелби. Впрочем… – рокот горного потока стих, и тишина длилась и длилась. – Мне надо время, чтобы просчитать варианты.

Из мрака выступила кукла, как и все они – босая, но гораздо выше той, что стояла у меня за спиной. Она положила мне в руку завернутый в бумагу горячий хлеб с мягким козьим сыром, ветчиной и базиликом. Я понял, что не ел целую вечность.

– Мои манеры оставляют желать лучшего. Ешьте, мистер Шелби. Я приму решение в ближайшее время.

– Благодарю.

Кукла вернулась обратно, во тьму, и я подумал о том, сколько еще их там может скрываться.

Нет ничего вкуснее только что выпеченного хлеба. Я завтракал, обедал и ужинал, пока в невидимой мне части собора шло неслышное обсуждение. А затем ждал и ждал, пока руки куклы на моих плечах не показались тяжелыми гирями.

– Мистер Шелби, я узнала свои выгоды, – вновь пробудились камушки в речном потоке. – Хочу обозначить ситуацию, вы должны ее понимать.

– Слушаю.

– Только что я говорила, что основа стабильности моей организации – не привлекать к себе внимания властей, насколько это возможно. Где-то мы не замечаем друг друга, где-то идем на сделки, а где-то сотрудничаем. Это естественный процесс существования двух хищников в одном лесу, пока им хватает еды и они не нарушают территорию друг друга. …Но если произойдет нападение на посольство, по сути, мне придется напасть на другую страну, а искиры не потерпят такого. Правительство Мергена станет искать виноватых, и это разрушит мое предприятие.

– Понимаю. Как бы ни была сильна Старуха, но мощь государства нельзя сломить, и, если они захотят, они вас уничтожат. Пускай и большой кровью.

– Все так, мистер Шелби. Утрируя, можно сказать, что охотник наденет очки и наконец-то увидит дикого леопарда у себя под столом. Клыки против ружья плохие помощники, и нам придется уйти в подполье на долгие годы. У вас имеется решение, как избежать подобных неприятностей?

– Это довольно просто. Никто не должен думать на вас, и, когда начнутся поиски, улики должны привести в совершенно иную сторону.

– Мудро. Осталась малость – сделать так, как вы говорите.

– Это значит, что вы мне поможете?

– Я склоняюсь к такому решению, если сложится несколько факторов. У меня есть условия, мистер Шелби. Прибор принадлежит мне, и все, что я сделаю с ним, – это мое дело. Обещаю лишь, что в Империю он не попадет.

– Не имею возражений.

– Вы должны осознать, что я минимизирую риски, а поэтому все, кого мы встретим, – не должны стать свидетелями. После себя нам придется оставить лишь трупы.

Я повертел в голове эту неприятную мысль. И так. И эдак.

– Если мы сделаем все до рассвета, то людей на территории будет гораздо меньше, чем днем.

– Значит, поторопимся.

– Но… – Я поднял палец. – Там может быть…

– Помню. Ученый. Кражовски. Вы пойдете с нами, чтобы указать на него. Ему жизнь сохраним.

– А еще есть небольшой шанс, что там окажется девушка. Со шрамом на левой щеке. Она работает на меня, и ее нельзя трогать.

– Приемлемо.

– Тогда возражений нет.

– Теперь поговорим о вашей плате, мистер Шелби.

Что же, я ожидал, что с меня попросят. Старуха ведет дела жестко и с выгодой для себя. Она сделала так, что, забирая прибор, оказывает мне услугу и не считает его своей наградой за столь рисковую операцию.

– Продемонстрируйте свои способности, будьте любезны.

Мне совсем не понравилось ее предложение.

– Это так необходимо?

– Да.

– Кукла, что стоит рядом со мной, не так давно дала мне лед. Она скажет вам…

– Что я и так уже знаю – ваш Зверь бодрствует и вы не в самом лучшем своем состоянии. Но я должна увидеть, что вы умеете. Если мне понравится демонстрация, то я помогу вам. Если же ваши способности не заинтересуют меня, мы расстанемся.

– Не понимаю. Как мои умения могут…

– Просто покажи ей, – сказал женский голос из темноты.

Мне не хотелось пробуждать пламя, но я решил не спорить и глубоко вдохнул, освобождая своего демона. Хватанул немного, лишь по верхушке, но все равно перестарался, и вся груда дров, что лежала возле камина, вспыхнула, пламя, ревя, скакнуло вверх, к потолку, жар ударил по мне, и я почувствовал, как ставшие стальными пальцы куклы на мгновение разжались, когда она отшатнулась назад.

Круг света расширился, и я увидел расплывчатые женские силуэты. Их было больше десяти, а еще там был кто-то почти неразличимый, кажется сидевший в большом высоком кресле. Я не стал присматриваться к деталям, опустил глаза, раз Старуха хочет сохранить свое инкогнито, лишь усилил огонь, чтобы он быстрее пожрал дрова.

Через минуту на каменном полу мерцало целое поле почти прогоревших углей, а свет сжался до привычного мне прямоугольника.

– Ценный дар, мистер Шелби, – проронила Старуха. – Порождающие огонь умирают всегда быстро. Гораздо быстрее, чем мне требовалось, чтобы узнать о них и встретиться.

– Мой ингениум достаточно интересен для вас?

– Вне всякого сомнения. Я хочу его получить в качестве платы.

Предвестники сводят меня с ума. Слышатся всякие странности.

– Простите? – на всякий случай поинтересовался я.

– Ваш дар, мистер Шелби. – В голосе прозвучала неожиданная улыбка, точно ее позабавило мое потрясение. – Он мне нужен.

Значит, мне не послышалось.

– Вы способны его забрать?

– О… мне следовало выражаться яснее. Забрать – неподходящее слово. Я не могу забирать у людей их способности. Лишь копировать с разрешения носителя.

Ого! Получается, у нее есть ингениум, и ее дар попросту уникален!

– И сколько раз вы такое уже проделывали?

– Не важно. Вам не о чем беспокоиться, процедура совершенно безопасна для вас.

– Верю. Но моя способность и последствия ее применения – опасны. И для тех, против кого она направлена, и для того, кто использует.

– Ваша забота о моем здоровье делает вам честь, мистер Шелби.

– Кроме того, есть нюансы в ее использовании.

– Мои куклы быстро учатся.

– Куклы?!

Она что-то сказала, тихо и резко, и из мрака начали выходить босые женщины. Две. Пять. Девять. Четырнадцать. Семнадцать. Высокие и низкие. Стройные и плотные.

Они смотрели на меня через вуали, и я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

– В Риерте многие считают их чудовищами, мистер Шелби, – произнес мрак. – Хотя они всего лишь женщины, в которых вопреки их желанию пробудилась знакомая вам сила. Они согласились работать со мной и принять от меня скромные дары, что я собрала у других.

Я посмотрел на каждую. Куклы. Женщины с ингениумом. Незнакомки, чьих лиц никто никогда не видит. Они живут в городе, ходят по улицам. Мы встречаем их в магазинах и трамваях, в театрах и в парках. Возможно, кто-то из них из богатых семей, а кто-то из бедняков. Молодые. И старые. У кого-то должны быть дети, кто-то замужем. Некоторые из них стараются вести нормальную жизнь, которая продолжается до тех пор, пока их не призывает Старуха. Та, кто наделяет своих кукол разными дарами, что используются во благо владычицы преступного мира.

– Они забирают не один дар.

– Верно. Конкуренция, мистер Шелби. Надо быть ровней плакальщикам, а для этого хрупким женщинам требуется много сил и совершенно разных умений.

А потом они сходят с ума и становятся не нужны. И их убивают свои же.

– Он смешно думает, – внезапно сказала одна из кукол. Голос у нее оказался юный и звонкий, точно у гимназистки. – Считает, что ты нас используешь.

– Вы заблуждаетесь, – произнесла кукла, стоявшая ближе всего к камину. – Она дарует нам жизнь, а мы даруем ей.

– Они больше чем мои дочери, мистер Шелби, – прошептала Старуха. – Куклы – это я. Мы каждая по отдельностиивтожевремя мы все вместе, та, кого вы называете Старухой. Мы живем благодаря друг другу, и каждый знает, какую цену он должен заплатить за этот союз.

Хотел бы я увидеть их лица, не меньше, чем узнать, кто говорит со мной за них всех.

– Я дам вам свои способности.

Мрак зашевелился, и из тьмы ко мне протянулась рука, необычайно длинная и совершенно не похожая на человеческую. Скорее она напоминала тонкую сухую ветку, обтянутую полупрозрачной кожей, под которой виднелись сетки темных вен. Ладонь широкая, точно лопатка, а пальцев было семь.

– Вы не удивлены, – решила Старуха.

– Удивлен. Контаги теряют разум и личность.

– Так считается. Возможно, я просто исключение, ведь мой разум берегут мои куклы.

Она переплела пальцы с моими, и моя рука казалась рукой ребенка, утонувшей в отцовской ладони. Я отметил про себя, сколь горяча и суха кожа Старухи и насколько это необычно, когда ее шестой и седьмой пальцы, точно наручники, смыкаются у меня на запястье.

Такой хват точно не сбросишь.

– Ваше сердце бьется ровно, и вы не боитесь. Сибилла была права – вы интересный человек, мистер Шелби, раз вас не смущает присутствие контаги.

– Сибилла? – Уж ее-то имя я не ожидал услышать сейчас.

– Вы живы лишь потому, что она просила за вас. И Мосс тоже. В моем бизнесе надо быть жестокой, но иногда следует идти на уступки и оказывать любезности ценным сотрудникам. «Кувшинка» дает хороший доход, а ваши действия в прошлом, если отбросить эмоции, все же принесли больше пользы, чем вреда.

Ее рука стала еще горячее, и в моих ушах появился нарастающий звон. Тепло поднималось по телу, словно моя кровь начала нагреваться, и тихий стон тени, той, что пряталась все это время, показал, как ей не нравится все происходящее. Я не сопротивлялся, лишь постарался дышать поглубже.

А потом все кончилось.

– Спасибо. Сделка заключена, – шепнула Старуха ослабевшим голосом, ее рука скрылась во мраке, а куклы отступили следом за ней.

Глава тринадцатая. СОЛНЦЕ В КРОВИ.

Вас когда-нибудь запирали в ящике вместе с гориллой? О, поверьте – не самое приятное соседство. В первую очередь ты сразу думаешь: насколько она смирная и дружелюбная? И не слишком ли глупой идеей было сесть напротив нее?

Соли внешне напоминал гориллу. Крупнее и тяжелее меня, настоящий шкаф, забытый всеми в углу антикварного магазина. Когда он сжимал кулаки, то даже танковая броня должна была чувствовать себя достаточно неуверенно и опасаться, что она не переживет удара таким молотом. Лицом он и вправду немного походил на обезьяну – низкий лоб, маленькие злые глазки под густыми бровями, выдвинутая вперед челюсть и сплюснутый нос.

Его внешность создавала впечатление опасного громилы, слишком обделенного разумом, хотя говорили, что он умен, хитер и изворотлив. Но, если честно, я довольно сильно сомневаюсь. На мой взгляд, умный человек не пытается противостоять несущемуся на него бронепоезду. Соли примерно так и поступил, бросив открытый вызов Старухе.

Он счел, что его банда вполне может действовать в Риерте без оглядки на госпожу города. Не платя ей процент и не соблюдая негласные законы.

Я же говорю – идиот.

Он не придумал лучшего решения, чем напасть со своими ребятами на инкассаторов, которые привезли трехмесячную зарплату для рабочих огромного завода в Стальной Хватке. В принципе, могу предположить, что после этого дела они хотели покинуть город с деньгами, но это мечты вроде – «я встречу единорога в «Кувшинке».

Своими действиями он нарушил договоренности Старухи с властями и фабрикантами, обещавшей им безопасность на своей территории. Простые люди, надо сказать, были столь же недовольны, как промышленники, лишившись денег. Ей пришлось договариваться, и можете себе представить, насколько дурным у нее было настроение, да еще и после того как Министерство вод заполонило улицы жандармами, которые начали «замечать» то, что было «скрыто» от их глаз, вредя бизнесу, арестовывая сотрудников.

Деньги нашлись через несколько дней, рабочие получили свою зарплату, чиновники обнаружили в письменных столах серьезные суммы, чтобы забыть столь неприятный инцидент, а возле жандармского участка, с приветом от Старухи, в один из дней материализовалась буквально из воздуха парочка приятелей Соли, перевязанных бечевкой, словно йевенская колбаса.

Достаточно заметные персоны, чтобы их показательно покарать и утопить, дабы власти не ощущали себя обделенными в осуществлении правосудия.

Остальных бандитов находили на улицах, в подъездах и даже на фонарных столбах, с засунутыми в рот пачками цинтур, отрезанными пальцами и вскрытыми шеями. Куклы нашли многих и позаботились, чтобы остальные поняли, что не стоит шутить со Старухой. Также говорили, что Соли и его ближайшим подельникам удается скрываться где-то на Заброшенных островах, но долго это продолжаться не будет.

Ночью я столкнулся с реальностью, а не со слухами. Соли и компания давно уже оказались в руках Старухи.

Было довольно странно видеть, когда громила, послушный точно пес, торопится за маленькой куклой и чуть ли не заглядывает ей в глаза, желая выполнить любой ее каприз. Он стоял на коленях возле камина и плакал, умоляя простить, и заплакал еще сильнее, поняв, что ему дают шанс все исправить.

Мордоворот не понимал, на что он подписывался. Старуха подставляла его под удар, отводя от себя любое подозрение в грядущем нападении. Было довольно просто просчитать результат, к которому придет Соли со своими людьми. Дурной будет результат, если, конечно, королева Трущоб вместе с даром огня не забрала у меня единственную капельку жалости к тем, кто ее не заслуживает.

Теперь Соли вместе с шестеркой уцелевших дружков, двумя куклами и мной сидел в тесном, душном закрытом отсеке маленького углевоза, ползущего по Трубному проливу. Куклы надели мужское платье, мешковатые пальто и котелки, на лица они повязали темные платки, точно настоящие грабители.

Та, что опекала меня всю ночь, оказалась уже немолодой, насколько я мог судить по морщинкам у ее очень светлых глаз. Она встретила мой взгляд с веселым вызовом, точно говорила: «Ну что? Удовлетворил свое любопытство?».

Я позволил себе улыбку уголком рта, и вторая кукла, темноглазая, протянула мне «Астру» и подсумки с магазинами, как бы настаивая, чтобы я сосредоточился на более важных задачах.

Вся банда Соли уже была вооружена, и это совершенно не беспокоило женщин.

– Стреляете, когда я говорю. Держитесь вместе, – сказала им «моя» кукла. – Ваша задача не дать никому покинуть здание без нашего разрешения. Ломаете, переворачиваете все, что можете.

– Это мы умеем, – пробурчал Соли. – Что делает он?

Его глазки обратились ко мне.

– Если он говорит, вы исполняете, – последовал ответ. – Все помнят описание людей, которых нельзя трогать?

– Да. Девка со шрамом на щеке и какой-то учитель, – проворчал тот.

Дверь распахнулась, в каюту заглянул один из тех, кто встречали меня в соборе:

– Будем через минуту. Готовьтесь.

– Жандармы на берегу? Нас много, мы заметный отряд. Когда спросят, что делать? – обеспокоился Соли.

– Не твоя забота, – темноглазая кукла мотнула головой, приказав мне, сидевшему с краю, выходить первым.

Из-за гондол, привязанных к вбитым в дно канала, чуть покачивающимся шестам, кораблик не мог подойти к берегу, и покидали мы его прямо на ходу, спрыгивая в лодки, а уже с них на влажную и скользкую от сильных волн набережную.

Было четыре утра, самое подходящее время для подобных дел. Кромешный мрак, все еще спят, мелкий дождь стучит по крышам и жестяным подоконникам, собирается в лужи под водосточными трубами, грозя превратиться в ледяную корку, стоит лишь слегка подморозить.

После войны, когда отношения между Риертой и Империей были восстановлены, искиры попросили дать им здание подальше от посольского квартала Земли Славных. Имперцы предпочли жилой район, тихий и зажиточный, каковой всегда была и оставалась Метель.

«Моя» кукла, не дожидаясь нас, сразу ушла вперед, мгновенно растворившись во мраке. За несколько часов Старуха разработала план, подняла верных людей, собрала всю возможную информацию о месте, куда надо было попасть, и попыталась узнать о Сайл. Лишь куклы были посвящены в детали, я оставался наблюдателем. Не то чтобы меня беспокоило, но я ощущал некоторую «подвешенность» своего положения и с малой толикой паранойи подозревал возможные последствия моей затеи.

Шанс, что Итан Шелби встретит рассвет на дне канала с проломленным затылком, с определенной долей вероятности оставался горькой реальностью. Что же, я сам сунул руку в корзину со змеями, и теперь все зависит от того, готовы ли они тратить на меня свой яд.

Кукла, отправившаяся первой, ждала нас через четыре квартала, в сквере, летом полном белок, а сейчас пустом и столь же неуютном, как заброшенное кладбище.

С ней были двое, и, к своему неприятному удивлению, я знал обоих. Маклиди и его друг Йорки.

Что же. Превосходный ход со стороны Старухи. Заключить сделку с министром вод и действовать сообща. Она оказывает крайне ценную услугу государству, оставляя разработку Риерте, и мешает Империи выйти вперед в подобной гонке. Не знаю, что Старуха получит взамен, но что-то весьма важное для существования ее организации.

Лично я не удивляюсь. Власть и преступники порой заключают союзы, если видят выгоду, не мешают друг другу и действуют против общего врага. Такое было и в Королевстве, когда бандиты помогали Грейвплейсу сражаться с революционерами Клеверного графства, желавшими устроить покушение на королеву и подговорить профсоюзы начать всеобщую стачку в угольной промышленности. Или при ловле убийцы Маленькой Жары[169], когда весь Хервингемм был поставлен с ног на голову.

Основа нашего мира строится на взаимных договоренностях и услугах. И Старуха прекрасно это понимает и пользуется. Империи, даже такие незаконные, как ее, существуют, лишь если на них не ополчился весь мир.

– Сферы наших интересов постоянно пересекаются, сэр. – Маклиди коснулся края котелка, не став называть мое имя перед бандитами.

– На этот раз с выгодой для всех нас.

– Верное уточнение. Хотя наш общий знакомый остался удивлен вашим кругом общения.

– Как и я его. Вас только двое?

Он улыбнулся:

– Еще стрелок на точке нас прикрывает. Передает вам привет.

Значит, с Рин по-прежнему все в порядке. Хорошо.

– Но в большей степени сегодня мы здесь в качестве наблюдателей.

Что означает «мы пришли, чтобы забрать обещанное Старухой».

– Все готово? – спросила у него кукла.

Маклиди достал из кармана жилета довоенные часы. Щелкнув крышкой, посмотрел на бледно светящиеся стрелки вкуса яблочного желе.

– Как договаривались. Через шесть минут бандиты Хлеста попробуют захватить станцию дирижаблей. Поэтому жандармы из патрулей, ближайшего участка и даже охраняющие территории Первого банка Риерты, телеграфа и посольства Империи будут отозваны. Для нашего города жизненно важно, чтобы столь опасные преступники не сбежали или, тем паче, не взорвали воздушную машину над дворцом дукса, как это случилось с «Бризом» в Королевстве.

Значит, у нас появится какое-то время и можно не опасаться, что на выстрелы примчит кавалерия.

Посольство Империи – двухэтажный аккуратный особняк, построенный на маленьком острове, отделенном от основного района Метели узким каналом. Кроме него здесь располагался старый монастырь, давно не действующий, несколько зданий которого передали в дар Обществу благоденствия[170], основавшему здесь же клинику помощи для умалишенных. Напротив, через канал, разбили парк и открыли мемориал солдатам Великой войны обеих сторон конфликта. Очень символично, на мой взгляд, – сделать подобное поблизости от посольства страны, которая все это устроила.

Мы прошли через него, направляясь к мосту, и Йорки, посмотрев на памятную стелу, на ходу снял котелок и опустил голову. Здесь я никогда не был, так что чуть срезал, прочитав в свете единственного на всю округу фонаря буквы на памятнике.

«Сошедшиеся для победы объединены смертью. В этом – слава солдат и судьба храбрецов».

– Им повезло больше, чем нам, – сказал мне Маклиди.

– То есть?

– Слава, память. Максимум, что нам светит, – это камень в самом дальнем углу погоста, среди бурьяна и расползающейся от паводков земли. А их будут помнить.

– Толку-то? – бросил я. – Мертвецам все равно.

– Не скажи.

– Сейчас меня больше интересует настоящее, а не будущее.

– Она там, – и, видя, что я не понимаю, пояснил: – Атташе по культуре, которая тебе известна как Сайл.

– Ты уверен?

– В квартиру она не возвращалась уже четыре дня, живет на территории посольства и ждет разрешения выехать в Империю. Запрос в министерство подали вчера поздно вечером, и искиры настаивают на срочном решении. Вот, возьми. – Он протянул мне миниатюрный пистолет, больше похожий на медицинский шприц, так как из «ствола» торчал кончик иглы. – Помогает уравнять шансы между нормальными людьми и… не очень. Там всего один выстрел, и смотри, не уколись.

– Вы хотите взять кадзе живой. – Я проследил, как куклы в сопровождении бандитов уже пересекают мост через канал. – Старуха отдает вам ее, как и все остальное.

– По правде говоря, я бы прикончил ее. Но мое дело исполнять приказы.

Жандармы возле ворот посольства отсутствовали, калитка осталась предусмотрительно незапертой. Но если внешний периметр охраняли риертцы, то само здание защищали солдаты искиров. И они не были дураками. Никто не распахнул дверь, никто не вышел навстречу, чтобы поинтересоваться, что здесь делают посторонние в час, когда еще даже не рассвело.

Кукла положила руки на дверь и через несколько секунд сказала:

– Восемнадцать. Восемь внизу, трое еще ниже, в подвале, семеро наверху. Никто не спит. Вооружаются. Один пытается звонить.

– Телефон отключен, – ответил Маклиди. – Ингениум?

– Чувствую. Где-то… там. Еще ниже.

– Подвал?

– Да.

– Начинаем.

– Мистер Соли? – Кукла продолжала касаться ладонями двери.

– Мы готовы, госпожа.

– Ты со мной наверх, – сказала мне вторая гончая Старухи и добавила для помощника Уитфорда: – Ты тоже. Никого не оставляем.

Дверь просто исчезла. Вот только что она была, массивная, прочная и незыблемая, а спустя мгновение ее детали побледнели, померкли и растаяли, словно ее взял невидимый почтальон и унес в свой мир.

Мы успели проскочить к лестнице, когда внизу началась пальба. Наверху, в коридоре нас уже встречали двое искиров в форме флотских[171] сержантов. Когда они подняли «Резуны», мы с Маклиди, действуя на старых инстинктах, шарахнулись за угол, совершенно не по-рыцарски оставив «мою» куклу в одиночестве.

Адские машинки взвыли, за секунды опустошив оба магазина, и по стенам, точно горох, застучали рикошетящие пули. Там творился ад, словно кто-то глупый ударил ногой по огромному улью и теперь рассерженные свинцовые осы выбрались наружу, чтобы наказать обидчика.

Несколько пуль, как мячики отскочив от твердых поверхностей, влетели к нам, «погасли», растеряв свою энергию, ударили в потолок и шкафы, побили цветочные горшки, но не коснулись нас.

Маклиди, надо отдать ему должное, мужик не робкий, высунулся в коридор, пустил короткую очередь не целясь, лишь чтобы выиграть несколько мгновений, и заставил их отступить в смежную комнату. Дверь захлопнулась, загремела мебель, блокируя ее.

Кукла выжила, что было почти столь же невероятно, как выпрыгнуть из дирижабля с раскрытым дамским зонтиком и не расшибиться в лепешку. Она стояла на четвереньках, как собака, и с нее опадали крупные куски «скорлупы». Во всяком случае, именно так я в первую очередь подумал о том черепашьем панцире, что создал ингениум, чтобы защитить ее. Теперь же он казался мягким, истончающимся, буквально тающим, словно лед на жарком солнце, и оставалось только удивляться, как такая ненадежная штука могла спасти ее от пуль.

Когда она поднялась на ноги, несколько фрагментов этого странного материала осталось у нее на плечах и запястьях, точно рыбья чешуя. Кукла ударила кулаками в стену, и ее руки, не разрушив преграды, провалились… куда-то. Она походила на кошку, слышавшую мышей, но не видящую их и наугад запустившую когтистые лапы под диван, где пряталась ее добыча.

Когда ее ладони и предплечья снова оказались здесь, они все были в крови.

– Еще пятеро, – равнодушно сказала кукла, убившая сразу двух сержантов.

Она шла по коридору, как машина, с прямой спиной и немного дерганными движениями, и внезапно я, видевший работу куклы в первый раз, понял, почему этих женщин так называют.

Конечно же никакая не машина, а марионетка, которую дергает за ниточки невидимый кукловод.

– Справа. Один. Под столом. Пистолет.

Я заскочил в темный кабинет, светя себе фонарем и начав стрелять одновременно с пожилым искиром. Нас разделяло всего ярдов пять, но первые выстрелы друг в друга не возымели никакого эффекта, мы оба поторопились. Я взял выше, он же из неудобного положения, опираясь на локоть, сместил ствол далеко влево.

Эта игра в крепыша Клеверного графства[172] была фатальной забавой, так что я сместился и, обходя стол по кругу, пока он не догадался использовать его как укрытие, продолжил стрелять, опустошив весь магазин. Вся схватка вышла скоротечной, но мне показалась долгой и мучительной. Лишь одна моя пуля нашла свою цель, войдя ему чуть выше левой скулы, и перебив шейные позвонки.

Больше стрелять не пришлось.

– Еще четверо, – равнодушно сказала мне кукла, пока Маклиди ножом обезвреживал брошенную в коридор взведенную мину, выплюнувшую на крючках несколько стальных лесок, перекрывших нам дорогу. Мы не могли двигаться вперед без опасения задеть струну и остаться на потолке.

Внизу продолжалась стрельба. Второй отряд тоже встречали не цветами.

– С хрена тебе понадобилось столько пуль, чтобы успокоить одного? – спросил он, но я не собирался оправдываться. Нож провернулся над пластинкой активатора детонатора, на мой взгляд, излишне грубо и рискованно. – Готово.

Он рванул стальную струну, перегораживающую проход, и кукла шагнула вперед, все так же водя руками перед собой.

– Двое. Через комнату.

Маклиди сунулся туда и тут же отшатнулся назад:

– Еще одна мина. Они времени зря не теряют.

Лампы мигнули и погасли, погрузив коридор во мрак. Кукла чуть склонила голову, словно прислушалась:

– Мы слишком долго возимся. Двое. Отходят к остальным. В большой зал. Пройдем иначе. Налево, через два помещения, прямо, через проходной балкон.

Она была как странный компас в человеческом обличье и вела нас, точно незрячих, по особняку, где искиры отрубили электричество, усложнив нам жизнь.

Возле закрытых двустворчатых дверей кукла крикнула:

– Пулемет!

Она скрестила запястья перед собой, словно пыталась остановить неизбежное, и загрохотал гром. Тяжелые пули разнесли деревянную преграду и врезались в полупрозрачное марево вкуса темной крови, созданное куклой.

– Ну же?! – рявкнула она нам. – Стреляйте! Прямо сквозь щит! Быстро!!!

Мы с Маклиди одновременно стали палить из пистолетов, ориентируясь на яркие вспышки в дверных проломах. «Щит» обладал избирательной проницаемостью. Сдерживал смерть с той стороны, но легко пропускал ее от нас, и огонь противника оборвался.

– Осталось трое. Два в той же комнате, один отступает по лестнице вниз. Ты. За ним. Останови его.

Она толкнула Маклиди в спину, развернув его в нужном направлении. И тот подчинился.

– Шелби! Руку мне на плечо! – последовал приказ.

Моя спутница двигалась все так же, как марионетка, дергано и рвано, но очень быстро. Я буквально бежал, чувствуя, как горит ее тело через одежду. Ингениума кукла зачерпнула порядком, и оставалось только догадываться, какая расплата теперь ее ждет.

Двое в комнате уничтожали бумаги. Работали суетливо, но четко, один пихал стопки листов в механическую машинку. Второй отчаянно крутил ручку на ней, превращая секретные документы в лоскутную нарезку, торопясь уничтожить как можно больше.

Это заслуживало уважения. Они были солдатами и исполняли свой долг, защищая страну, вместо того чтобы прятаться и бежать. И умерли, даже не поняв, что случилось, когда кукла одним движением руки превратила их в облако кровавых капель, которое разлетелось по потолку, стенам, полу и оставшимся бумагам.

Запах смерти был не из приятных. Точно я вернулся на войну и попал куда-то на поле, где снаряды перевернули все траншеи, вместе с теми, кто в них находился.

Кукла тяжело вздохнула и внезапно навалилась на меня, вцепилась обеими руками в предплечье так, что я поморщился от ее хватки и приобнял за талию, чтобы она не упала.

Внизу хлопнул одинокий выстрел.

– Все, – сказала кукла. – Объекты устранены.

– Идем вниз?

Она не отстранилась и не согласилась. Молчала, словно прислушиваясь к себе. Или еще к кому-то.

– У нас там проблемы. Но мне нужно еще десять секунд.

– Хорошо. Ждем.

Кукла положила голову мне на плечо, и дыхание ее стало быстрым и свистящим, а пальцы, которые все так же сжимали предплечье, просто стальными.

– Ты перебрала со способностями.

– Знаю. – Я в первый раз услышал хоть какую-то яркую эмоцию – раздражение на то, что я озвучиваю очевидные вещи. – Все. Могу стоять. Идем, Шелби.

Маклиди нашел распределительный щиток и, включив свет, ждал нас возле лестницы. Бой внизу закончился, в комнатах лежали тела искиров и бандитов. Гильзы валялись по полу и со звоном откатывались от моих ботинок, а помощник Уитфорда, держа пистолет наготове, с меланхоличным интересом заглядывал в каждое помещение.

Йорки, охранявший вход в посольство, внезапно оказался уже здесь и тихо сказал:

– Район на ушах. Жандармов вызвали, но они будут мешкать какое-то время.

В кабинете посла, возле сейфа колдовал единственный уцелевший бандит Соли, а сам он сидел в углу и, поскуливая, обматывал обрубок левой руки сорванным со стены белым полотнищем, на котором было изображено алое солнце Империи. Тряпка намокала от крови, капли падали ему на штанину и собирались в маленькую лужицу.

Вторая кукла привалилась к стене, вытянув ноги, а ее голова, практически оторванная от тела, висела лишь на лоскуте кожи.

– Косоглазая сука, – просипел Соли. – Быстрая, как дьявол. Отрубила мне руку. Кажется, мечом. И эту… куклу прикончила, мать ее. Черт! Как будто огнем горит! Мне нужен врач!

У него был шанс выжить, так что я сдернул со стола скатерть, разорвал ее на лоскуты и начал накладывать жгут.

– Куда она делась?

– Ушла обратно в подвал.

Бандит ловко вскрыл сейф, подобрав комбинацию.

– Как вы просили, – сказал он, отступая в сторону и в то же время жадно заглядывая внутрь.

– Деньги есть? – спросил Маклиди.

– Не очень-то и много. Какие-то бумажки и печати.

Маклиди вопросительно посмотрел на «мою» куклу, и та ответила ему на невысказанный вопрос:

– Как договаривались. Делайте то, для чего вы здесь.

Признаюсь, стрелял он быстро и ловко, не целясь и держа оружие прижатым к бедру. Медвежатник упал лицом вперед, уже мертвым ударился о тяжелую дверцу сейфа, завалился на стол.

Вторая пуля угодила в лоб Соли, так близко от меня, что звук пробитого черепа заставил подумать, что это моя голова получила свинца. На щеку и висок попали горячие капли, и я, чертыхнувшись, встал, злясь на то, что зря потерял время, пытаясь спасти бандита.

– Ты с самого начала знал, что они приговорены, – равнодушно бросил мне Маклиди, доставая из сейфа пачку искирских купюр и разбрасывая их.

Я ничего не сказал. Все было понятно изначально. Им нужен козел отпущения, а эти идиоты лучший вариант. Ребята в ссоре со Старухой, их ищет правительство, и они достаточно отмороженны для того, чтобы напасть на посольство ради денег. Подозревать будут не тех, кого надо, точнее не появится повод обвинить реальных виновников произошедшего.

– Мистер Шелби, мою подругу здесь не должны найти. Сможете сделать так, чтобы она исчезла?

Я почувствовал, как внутри меня зашевелился мерзкий колючий еж, разросшийся за последние дни, и ощутил внезапную тошноту, видя темный силуэт, прячущийся за оконной занавеской. На этот раз он никуда не делся, не планируя убегать, – и я отвел взгляд.

Все хуже, чем предполагалось.

– Мистер Шелби. Время на исходе. Только ее. Остальные должны остаться.

Тяжелые времена требуют от нас тяжелых решений. Я с ненавистью создал проклятое пламя, оставляя от куклы лишь горячий серый пепел, и Маклиди наконец-то потерял свое спокойствие, отшатнулся назад, посмотрев на меня новым взглядом.

Плохим новым взглядом. Теперь он точно знал, чего опасаться.

Я, стараясь справиться с болью, криво усмехнулся и сплюнул на пол горькую слюну.

– Они уходят через подвал. Двое. Ты! – Кукла повернулась к Йорки. – Предупреди стрелка сменить позицию. На восток, она пройдет туннелями под больницей. Пусть встречает ее у Червивого канала.

Стальная дверь, ведущая в подвал, исчезла с нашего пути вместе со всеми засовами, стоило кукле коснуться ее. Они готовились к неприятностям и давным-давно разобрали кирпичную кладку, проникнув в старые монастырские подземелья, заброшенные со времен основания госпиталя и затопленные по щиколотку студеной водой.

Мы бежали по туннелю, освещая дорогу карманными фонарями, и кукла сворачивала на нужных поворотах, идя по следу, точно хорошая полицейская ищейка. От нее нельзя было скрыться, она «видела» то, что происходит за сотню ярдов, и гнала вперед так, что мы, два здоровых мужика, прошедших войну, не успевали за ней.

– Уходит! – крикнула кукла. – Уходит!

Я услышал и злость, и разочарование. Она бросилась вперед, и не сомневаюсь, что сейчас обогнала бы лошадь в галопе. В луче моего фонаря мелькнула ее спина, а затем кукла свернула в какой-то коридор и исчезла из нашего поля зрения.

– Поднажми! – посоветовал я, пытаясь ее догнать.

Черта с два мы кого-то нагнали. В этих затопленных лазах мы были отнюдь не самыми ловкими ребятами. Маклиди подпрыгнул, вцепился пальцами в выемку над маленьким окошком, похожим на амбразуру, подтянулся и посмотрел на улицу, пытаясь понять, где мы.

– Направо, – сказал он. – Червивый канал туда.

Сайл бросила Кражовски, а быть может, его отбила кукла. Как бы там ни было, но наткнулись мы на него, когда он полз в нашу сторону, а его нога была вывернута под совершенно неестественным углом.

Увидев нас, ученый закричал, выставив вперед руки:

– Я не вооружен! Не вооружен! Пожалуйста!

– Это тот человек? – Помощник Уитфорда светил фонарем прямо в лицо нашей добыче, но пистолет не опускал и палец на спусковом крючке был напряжен, а глаза холодны. От моего ответа зависела жизнь ученого, которого меньше чем сутки назад я планировал сжечь, чтобы только он не попал в Империю.

Но я заключил сделку со Старухой и не хотел лгать.

– Да, – неохотно ответил я. – Тот.

– Господин Кражовски. – Маклиди убрал оружие. – Мы не причиним вам вреда. Риерта предлагает вам полное помилование, предоставит защиту и возможности для продолжения работы.

– Я… – Ученый только рот открывал, пытаясь переварить услышанное.

– Лучше вам согласиться, – посоветовал я, и он, узнав меня, съежился, видно вспоминая, как едва не сгорел заживо.

– Согласен! – последовал быстрый ответ.

– Тогда посидите здесь. Мы заберем вас, как только разберемся с проблемой. И еще – надеюсь, вы понимаете, что, если попытаетесь сбежать, сделки не получится и вас запрут в самую глубокую камеру Инги-Вин. Куда более сырую, чем та лужа, в которой вы сейчас лежите.

– Я понимаю. И не буду бежать, – покладисто согласился он. – Эта женщина налетела на меня, сломала ногу… Кажется, она на ингениуме.

Кукла еще мягко с ним обошлась.

– Девушка, что была со мной. Она в посольстве? – спросил я у Кражовски.

– Нет. Ее с нами не было.

Уже хорошая новость.

Мы снова неслись по подземелью, стараясь угадать направление, ориентируясь на раздающийся впереди шум. Внезапно раздался страшный грохот, и через минуту бега я увидел, что они развалили стену подвала, ведущую на набережную канала, а теперь дрались на лодках и катерах, точно две дикие, безумные кошки, круша в предрассветном сумраке все, что попадалось под руку.

Сайл в разорванном платье была более опытна и сражалась, как и множество других искиров, отчаянно и жестоко, уже не убегая, а желая только одного – прикончить свою противницу, как совсем недавно она прикончила ее подругу.

Кукла же, пускай и не такой профессионал, как женщина из Штаба оборонной разведки, обладала куда большим набором возможностей, подаренных ей Старухой. И просто бомбардировала соперницу способностями. Воздух дрожал и плавился от ингениума, казалось, превращался в эфир, стекал в неспокойный канал, изменял все, до чего мог дотянуться.

Это было жутко и абсолютно необъяснимо, но формы предметов менялись, выворачивались наизнанку, лопались и собирались во что-то совершенно непонятное, переваривая окружающую обстановку и превращая ее в пейзаж из снов безумца, запертого в Кавардаке. Вода поднималась столбами, застывала кристаллами вкуса свежей мяты, лопалась пузырями, взмывавшими в небо, и обрушивалась песком на израненные лодки, большинство из которых уже начали свой путь на дно. Все это сопровождалось тихим треском, надсадным скрипом, точно кто-то пытался ногтями распороть металлическую стену.

Вооруженная мечом Сайл нападала, буквально паря в воздухе, точно комета. Шлейф из ее призрачных, невероятно длинных волос наводил на мысли об ужасной бэнши. Кукла, и это было очень хорошо заметно, сражалась не в полную силу, лишь сдерживала атаки, желая захватить ее живой и не дать уйти.

Заметив меня, Сайл сделала движение, поднырнула под рукой куклы, ее меч с призрачным клинком скользнул по лбу противницы, которая в последний момент откинула голову, избежав смерти. В следующий миг искирка оказалась слишком близко ко мне.

Ее лицо вкуса сахара, с темными глазами и оскаленным ртом, словно у призрака, живущего, по легендам Империи, в горах Акаиси, было искажено ненавистью. Она поняла, из-за кого все эти неприятности, и желала моей смерти.

Я выставил между нами высокую огненную стену, и Сайл споткнулась, меняя направление движения. Маклиди выстрелил в нее из пистолета-шприца, дротик попал в спину, и искирка потеряла темп, но смогла бросить свое тело вперед, с громким плеском скрывшись под водой.

– Проклятье! Шелби! Убери огонь! – заорал Маклиди, закрывая лицо от жара.

Он скакнул сквозь дым, стоило пламени исчезнуть, произвел несколько выстрелов наугад, пока не разрядил обойму. Где-то на весах его приоритетов произошла переоценка событий, и Сайл из колонки «цель для захвата» перешла в разряд «необходимо уничтожить».

Прошла минута. Другая. И я подумал, что он все-таки достиг желаемого результата. Когда маленькая фигурка появилась на противоположном берегу, помощник Уитфорда грязно выругался и посмотрел на куклу, чье лицо было залито кровью.

Она едва стояла, ингениум выпил почти все ее силы, но женщина в повязке сделала шаг вперед, не собираясь оставлять дело незаконченным, и в этот момент откуда-то сзади раздался ослабленный расстоянием винтовочный хлопок.

Фигурка пошатнулась, упала и больше уже не поднялась.

– Молодец девочка! – довольно произнес Маклиди.

Что тут сказать? Рин сыграла отведенную ей роль.

– Нет! – резко возразила мне кукла, когда я попытался помочь.

– Рана выглядит плохо. Надо перевязать.

Искирский клинок рассек ей кожу на лбу так, что под отошедшим лоскутом виднелась кость вкуса сахара. Кровь обильно текла, заливая правый глаз, прячась под платок, скрывавший лицо, пропитывая его.

– Уйди-ка! – Рианна оттеснила меня в сторону. – Я здесь помогу куда лучше.

Мы сидели на полу открытого цеха во внутреннем дворе мастерской, занимавшейся починкой и восстановлением старых лодок. Сюда нас пустили, не задавая лишних вопросов, стоило лишь кукле сказать нужное слово. Мы ушли, оставив Маклиди разбираться с Кражовски, телом Сайл, брошенным прибором Хенстриджа и всей той дрянью, что устроили этим холодным утром.

– Я помогу, – повторила Рин, глядя кукле в глаза. – Остановлю кровь. А дальше мы разойдемся в разные стороны.

– Хорошо. – Ее немного знобило, подозреваю, что больше не от раны или кровопотери, а от огромного количества ингениума, к которому она прикасалась.

– Надо снять платок.

– Нет. Я кукла. Мое лицо скрыто.

Рин вздохнула:

– Ладно. Попробуем так.

Она достала из армейской сумки шовный материал, ножницы, иглодержатель и марлю в бумажной упаковке.

– Итан, найди что-нибудь покрепче.

Я сходил к мастерам, сидевшим в подсобке точно мышки.

– Джин есть?

Они даже не удивились и достали из-под стола бутылку дешевого пойла местного перегона. Достаточно крепкого, чтобы убить любую заразу.

Рин шила ловко, прямо на живую, суша рану и накладывая стежок за стежком.

– Быстрее, – сказала кукла.

– Я стараюсь, чтобы шрам был незаметен. Нужна аккуратность. Понимаю, что это больно…

– Шрама не будет. У нас умеют лечить раны. Просто зашей и забинтуй, чтобы остановить кровь.

Когда все было готово, кукла сказала мне:

– На этом все. Старуха передает, что на ее территориях тебе окажут помощь, если это не будет мешать организации.

Я кивнул, но понадеялся, что больше никогда ее ни о чем не попрошу. Надо сказать, после всех этих событий я чувствовал себя отвратительно и не собирался искать себе никаких оправданий. Мы сделали грязное дело и порядком испачкались в чужой крови.

Мы ушли сразу за куклой, и Рин, взяв меня под руку, молчала, вдыхая свежие запахи пробуждающегося города.

– В последние дни все наперекосяк, – наконец сказала она.

– Это точно.

– Я сожалею о случившемся с друзьями Мюр. Я не ожидала такого поворота.

– Именно поэтому Уитфорд все так и устроил. Ты осознаешь, насколько опасно то, чем ты занимаешься?

Она вытащила пачку папирос, прислонилась к ограде и с удовольствием затянулась, раздумывая над своими словами:

– Я не оправдываюсь, но всем нужны деньги. Так уж вышло, что тем, кто стреляет, платят больше, чем тем, кто помогает лечить. Война изуродовала наши чувства. Мораль? К черту мораль. Моих чувств хватит лишь на тех, кто мне дорог, а таких совсем немного.

– Совершенно не планирую учить тебя жизни.

Рин благодарно кивнула, выпустила из ноздрей едкий табачный дым.

– Искирка выжила. Ты знаешь? Уитфорд был бы недоволен, если бы я ее убила.

Не скажу, что я расстроился.

– И еще. Увидела в прицел кое-что. Тот огонь… это ведь ты сделал?

– Я.

Она пальцем стряхнула пепел, задумчиво глядя на меня.

– Как ты с этим живешь?

С тенью? Той, что сейчас дышит мне в затылок, и от этого горячего дыхания у меня то и дело бегут мурашки по коже? И все время хочется обернуться и отмахнуться, лишь бы подальше отогнать тварь, подошедшую вплотную?

– Как и многие другие.

Рин печально вздохнула:

– Что-то затевается, Итан. Не знаю что, но нечто очень нехорошее. Сегодня мы сделали то, чего так стремилась избежать Мюр – отдали в руки Мергена серьезный козырь.

– Да. Но если быть честными, этого бы не случилось, если бы она не договорилась с Сайл. Я бы не пошел к Старухе, а она к Уитфорду, и… мы с тобой не стояли бы сейчас здесь.

Рин щелчком отправила недокуренную папиросу в воду.

– Не всегда мы можем просчитать последствия своих решений. Иногда кажется, что ты бросаешь человеку веревку, чтобы вытащить его из трясины, а он вместо этого на ней вешается.

– Возьми. – Я протянул ей ключ. – Ну же? Бери!

Она поколебалась, но сделала, как я просил.

– Ты сама сказала, что-то затевается. Это ключ от моей квартиры в Хервингемме. – Я назвал адрес. – Уезжай, как только правительство снимет запрет на выезд из города.

Рин попыталась возразить, но я остановил ее:

– Мы с тобой одного года, ты уже успела повидать жизнь и не настолько дура, чтобы не понимать, что стала свидетелем. О да, ты один из лучших стрелков, что я видел, но ты всего лишь стрелок, и они… – я кивнул куда-то в сторону Холма. – Они считают, что солдаты заменимы. Ты знаешь, что произошло на острове Вилли и что Уитфорд проворачивал с ним делишки. Знаешь про сына дукса, а теперь еще и о том, кто стоит за нападением на посольство. Ты опасна для министра вод.

По ее глазам я видел, что она тоже думала об этом.

– Не хочу забирать все лавры себе, Итан. Ты не менее опасен для него. Как и еще несколько человек.

– Знаю. Но я ему пока нужен. Маклиди пытался заручиться моей помощью, подозреваю, что Уитфорду требуется то, что я умею. У меня еще есть время, но его нет у тебя и у других, кто с тобой работал. Я не хочу, чтобы ты навсегда исчезла где-нибудь на дне этого озера, Рин. Просчитай вероятности, оцени последствия. И если поймешь, насколько велики риски, исчезни. Оставь ключ себе, аренда квартиры продлена еще на год, а Хервингемм не самое плохое место для тебя. Понадобится помощь, сходи в «Шарлотку», она на этой же улице. Владелец паба – Уолли, мой старый сослуживец и друг.

Рианна убрала ключ в карман пальто, и я облегченно вздохнул.

– Ты приедешь? – спросила она меня.

– Да. – Я очень надеялся, что не лгу. – Да. Приеду.

Глава четырнадцатая. МОСТ СТРЕЛ.

Снег падал беззвучно, крупными хлопьями, ничуть не страшась ветра, и я находил в этом холодном безмолвии погоды странное и немного горькое очарование. Большая площадь перед зимним дворцом дукса, с выходом на набережную Совиного канала, под завязку была забита народом.

Казалось, сегодня сюда пришла половина города. Я стоял далеко не в первых рядах, и передо мной волновалось целое море из зонтов, шляпок, котелков и кепок, которые мягкой периной укрывал снегопад. Но мой взгляд то и дело натыкался на высокие парадные фуражки жандармов и начищенные до блеска стальные каски гвардейцев.

Охраны сегодня предостаточно, в том числе и конной. Власти опасались возможных волнений, но мне кажется, они сильно перестраховывались. Народ на площади пребывал в прекрасном настроении.

Из репродукторов, установленных на площади, лилась музыка. Уже по второму разу ставили песни Кэрби Кэт, и это вызывало некоторый диссонанс, настолько популярная певица не подходила к моменту. Но людям нравилось.

Парень, что стоял чуть впереди меня, сунув в карман старого армейского бушлата газету, притоптывал ногами в такт ритму контрабаса, а дама в строгом пальто так вообще тихо напевала себе под нос знакомые ей слова.

Двое тощих студентов, все порывающихся забраться на фонарный столб, несмотря на неодобрительные окрики пузатого патрульного, вооруженного саблей, то и дело поглядывали на часовую башню, построенную на площади еще во времена крепостных стен, снесенных уже после того, как Риерта стала колонией Королевства. Стрелки часов вкуса первого снега, медленно ползущие по циферблату в виде звездного неба, неукротимо приближались к двенадцати часам дня.

Жандармский бронемобиль приехал с улицы Счастливой Надежды, миновал площадь по огороженному от толпы участку и остановился возле группы солдат, совсем недалеко от эшафота над водой, возле которого собрались газетчики с фотографами и привлекающий множество взглядов господин с устройством на треноге, которое должно записать все происходящее на кинопленку.

Я был слишком далеко, чтобы рассмотреть лица тех, кого поднимали на эшафот, но низкую приземистую фигуру Вил-ли узнал. Музыка из репродукторов оборвалась, и спустя несколько секунд треска глубокий голос стал зачитывать обвинения, а затем и приговор по решению Чрезвычайного комитета Риерты.

Все вытягивали шеи, желая получше рассмотреть легендарного Хлеста, жестокого убийцу не только сына дукса, но и детей прежнего правителя, шпиона, революционера, террориста, кровожадного маньяка, предателя и прочая, прочая, прочая.

Обвинения звучали вполне правдоподобно, и большинство присутствующих не сомневались в услышанном. Лишь женщина, что стояла слева от меня, ежась от холода, шепнула подруге:

– Не мог он этого сделать. Хлест ведь не такой.

Но, заметив, что я прислушиваюсь к ее тихим словам, замолчала, опустила голову, а затем и вовсе поспешила прочь, увлекая за собой и спутницу. Разумное решение. В толпе должно быть полно тайной полиции, а некоторые вещи лучше не произносить вслух.

Итог был ожидаемый. Приговаривали к смертной казни через утопление. В том числе и Вилли. Остальных имен я не знал. Ни Айана, ни Белфоера среди привезенных арестантов не было. То ли они погибли, то ли их персоны сочли слишком незначительными для показательной экзекуции.

Я не проникся любовью и дружбой к Вилли. Он специфический человек, пускай и не самый плохой. Когда-то он спас одну маленькую девочку, рискнув всем, и я был благодарен ему за это. И пускай мое присутствие на этой площади никак ему не поможет, он даже не догадывается, что я здесь, но я собирался проводить его.

Как солдат солдата.

И, возможно, не только я. Где-то здесь, среди тысяч зрителей, скрывается Мюр. Думаю, он знает об этом и молится сейчас лишь о том, чтобы девчонка не выкинула какую-нибудь глупость. Рядом с приговоренными, на эшафоте, кроме палачей и военных замерли шестеро плакальщиков, внимательно оглядывающих толпу.

Осужденным завязали глаза, затем стянули ноги веревками, и солдаты, подхватив каждого преступника под руки, поволокли к краю помоста, нависающего над Совиным каналом. Там стояли небольшие стальные клетки, прикрепленные цепями к жандармскому катеру. Людей закинули в них, захлопнули двери, повесили замки, а затем раздалась дробь одинокого армейского барабана, сверкнули магниевые вспышки фотографов, поднялись клубы дыма.

Барабан смолк, мотор катера взревел, цепь натянулась и балансировавшие на краю клетки, перевернувшись, рухнули в воду под дружной вздох подавшейся вперед толпы.

Все было кончено.

Через три дня после казни правительство открыло границы, и я мог уехать домой.

В теории.

На практике меня накрыло от последствий частого использования ингениума, что в принципе ожидаемо. Так я черпал способности лишь в то время, когда они у меня появились, и теперь вашего покорного слугу точно по ребристой стиральной доске возили. Как старательная мандаринка возит белье в прачечной, пытаясь избавить его от ужасных кровавых пятен.

Мне было хреновее, чем Юэну, если бы тот выкурил целый вагон серого порошка. Мир взбесился. Вкусы перемешались не только с цветами, но с запахами и тактильными ощущениями. Я начал забывать слова, от вида воды в стакане у меня едва не начиналась истерика. Я то впадал в ужас, забившись в угол, истекая едким потом и уткнувшись лицом в колени, то хватал пистолет (разряженный еще до того, как мое сознание слетело с катушек) и пытался палить по любой подозрительной вещи в комнате, будь то тень от фикуса или шорох занавески.

Агрессия сменялась страхом, страх апатией, апатия глубокой депрессией, а та пробуждала во мне ярость. Я часто впадал в прострацию, запутавшись в безумии моих чувств, пытаясь отличить вымысел от реальности, затем «оживал» на несколько часов, которых хватало лишь на то, чтобы напиться воды (в такие мгновения не казавшейся мне опасной) и поесть перед следующим нырком в бездну.

Содержимое из ампулы отправилось в путь по вене сразу же, как только меня скрутило, но на этот раз «Якорь» слабо помог, предвестники не пропали. Зато возникло ощущение, словно мне на лицо положили набитую пухом подушку и как следует навалились на нее сверху.

Предвестники безумствовали. Зловещий шепот раздавался из каждого темного угла, стоило мне закрыть глаза. Я слышал отдаленное пение монахов, то и дело заглушаемое колокольным звоном, от которого мое сердце билось в ребра, точно напуганная птица в клетке.

А еще была тень.

Она выросла. Сравнялась ростом с человеком и не очень-то скрывалась, просто забиралась в самые неосвещенные места комнаты и наблюдала за тем, как мой организм борется с тем странным ядом, что порождает ингениум.

Некоторые участники проекта «Созерцатель» сходили с ума быстро, «сгорая» всего за несколько часов, но мне, старому волку, это не грозило. Я умел выживать, даже сорвавшись в пропасть и зацепившись за острый край лишь одной рукой.

Кроме «Якоря», как я уже говорил, я запасся льдом, сделав продавцам этого товара, возможно месячную выручку. Я вываливал его куски в заполненную холодной водой ванну, влезал в нее прямо в одежде и проваливался в ледяную пещеру, полную мрака, тишины и лишенную всякого намека на пламя, пытавшееся выжечь мой мозг.

Иногда я приходил в себя на кровати, но чаще всего на полу. Вокруг была ночь. Или день. Или вообще я не мог понять, где я и сколько времени прошло, а тень, что на четвереньках наблюдала за мной из-под стола, не показывая мне своего лица, лишь смеялась.

Я умер.

Затем воскрес, с ужасом понимая, что, несмотря на «Якорь», вот прямо сейчас могу коснуться огня и спалить к чертям собачьим дом вместе со всеми, кто в нем находится. Потянулся к нему, и тень, выпрыгнув, ударила меня кулаком в висок.

Я не смог защититься и увернуться, так быстра она была, моя голова откинулась назад, и я провалился в тяжелые грезы. Мне казалось… всякое.

Чаще всего, что рядом сидит «моя» кукла и вытирает лоб холодным полотенцем. Я все время хотел ей сказать, что очень любезно с ее стороны проявлять о старине Итане Шелби такую заботу, но, право, я не хочу ее утруждать. Однако разговаривать как-то не получалось. Я снова улетал в иные пространства, а когда приходил в себя, она несла меня на руках в ванную и с головой погружала в арктическое озеро, пока я не начинал захлебываться.

Затем вместо куклы был Кроуфорд. Большую часть времени он бормотал ругательства и смотрел на меня с мрачным ожиданием.

– Отлично ты себя довел, ганнери. Думаю, мне пора заглянуть к гробовщику.

Я крайне возмутился его мыслям. К чертям собачий гроб! В Риерте слишком мало земли, чтобы тебя закопали, а кладбища большую часть года прячутся где-то под водой. Лучший выбор любого разумного человека в этой дыре – крематорий.

Но он ушел, и мне оставалось только разговаривать с тенью.

Тикали часы.

Каждый стук секундной стрелки, бегущей по делениям, отсчитывал мгновения новой жизни.

Я лежал на кровати, укрытый провонявшим потом одеялом, и чувствовал запах лимона. Кроуфорд, вопреки всем ожиданиям, пил не джин, а чай и проглядывал газету. Когда я пошевелился, он оторвался от чтения, сказав:

– С прибытием, ганнери. Твои миры лучше моих?

– Не могу сравнивать, – сказал я, осторожно садясь. – Серый порошок как-то прошел мимо меня, но, подозреваю, он гораздо приятнее, чем та наковальня, на которую я умудрился попасть в последние несколько дней.

– Дней? – усмехнулся он. – Я здесь месяц слежу за тобой. И еще неизвестно, сколько времени ты провалялся без меня. Добро пожаловать в новый год.

Я сказал веское слово. Очень веское. Затем добавил еще несколько, но как-то не полегчало.

– Спасибо, что не дал мне сдохнуть.

– Перестань. Мы должны помогать друг другу. Так от меня хоть какая-то польза.

– Что сейчас за окном?

– Конец января.

– Ну, значит, почти… два. Как ты меня нашел?

– Мне оставили записку. Твои друзья.

– В смысле? – соображал я не то чтобы очень.

– Подпись была такая – «Друзья Итана». Тебе лучше знать.

Кукла? Действительно приходила? Раз я видел Кроуфорда и он оказался здесь в реальности, возможно, и она тут тоже была?

Я посмотрел на свои руки, провел по лицу, чувствуя бороду.

– Не сказать, чтобы я отощал.

– Жрал ты как здоровый. Сейчас поставлю греть воду. От тебя порядком воняет.

На столе, рядком, точно почетный караул, выстроились семь пустых ампул, и я вытянул палец в их сторону, решив, что мои галлюцинации продолжаются.

– Друг, – вкрадчиво сказал я. – Это что?

– Твое лекарство. Получил его вместе с запиской.

– Ты вогнал в меня семь порций «Якоря» за месяц?!

– Ну да. Как было в инструкции, – он протянул мне мятую бумажку, но я отмахнулся.

– Странно, что я все еще жив.

Он кудахтнул:

– Именно эта штука тебя и спасла.

– Разбей их так, чтобы, если кто-то станет копаться в мусоре, ничего не нашел.

– Хозяйка требовала оплаты за квартиру. Я все покрыл.

– Прекрасно, капрал. Я твой должник.

Я подошел к окну, отдернул плотные занавески и, щурясь, посмотрел на город. Может, и прошло два месяца, но Риерта не особо изменилась. Воды в каналах все так же было по края, а снега на крышах едва-едва. Я услышал ослабленные расстоянием, редкие выстрелы.

– Что происходит?

– Ты же все пропустил. Была общая стачка, которую профсоюзы планировали всю осень. Ну вот, она началась. Фабрики остановились, и дукс направил на рабочих гвардию.

– Гвардию? Не жандармов?

– Наш общий знакомый публично поспорил с дуксом, что применять силу против рабочих, основы благосостояния государства, неразумно.

Я покачал головой:

– Его сместили?

– Нет. Многие из аристократии поддержали министра вод. Попросили дукса не рубить сплеча.

– Тогда почему стреляют?

– Ну… все немного вышло из-под контроля, – невинно улыбнулся Кроуфорд, словно речь шла о какой-то шалости. – Но уже считай, что закончилось. Для тебя, ганнери, тоже все закончится, если ты решишься продолжать. Сунешь руку в ад, чтобы зачерпнуть еще раз огня, так провалишься туда целиком.

Здесь он совершенно прав. Я не знаю, сколько попыток коснуться ингениума у меня осталось. Возможно, самая последняя, после которой я уж точно не выберусь и увижу, как выглядит тень. Так что стоит позабыть о том, что я умею.

Для своего же блага.

За прошедшие два месяца Капитан Обжора изрядно подрос и отъелся. Он вопросительным хвостом исследовал «Кувшинку», искренне считая, что все это принадлежит именно ему, а не ворчливой Сибилле, которая сперва была не рада новому постояльцу.

– Зачем ты его мне притащил, Итан? – спросила меня мать Арви, когда я принес ей зверя в то утро, перед самой казнью, словно предчувствуя, что мне станет не до забот о нем.

– С ним тебе будет не так скучно. – Я постарался улыбаться радостно, словно мальчик, пришедший на день рождения с удивительно ценным подарком.

Она уперла руки в бока и посмотрела на меня с сочувствием, точно на умалишенного:

– То есть ты считаешь, что в этом вертепе, когда каждый день случается какая-нибудь ерунда, мне вообще может быть скучно?!

Я не смутился и протянул ей котенка:

– Конечно. Это рутина. А кот – он стабильная степенность. Когда вырастет.

Сибилла с сомнением подняла его одной рукой, внимательно изучила с видом скептика, которому на рынке зеленщик пытается подсунуть испорченные овощи.

– К тому же не потащу ведь я его с собой в Хервингемм.

Короче, я ее уломал, и теперь Капитан только и делал, что ел, спал, урчал и бегал за ней хвостом, подлезая под руку с требованием ласки. Хоть за кого-то в Риерте я мог быть спокоен.

Я собирался их покинуть, но все оттягивал неизбежное, и Хервингемм оставался так же далеко от меня, как прежде. Рин больше не появлялась, я надеялся, что она вняла моему совету и исчезла из поля зрения Уитфорда. Мосс носился по делам, оформляя последние бумаги на покупку парохода для будущего казино, и я вызвался помочь ему. Капралу нужен был надежный человек, а мне требовалось почаще бывать на свежем воздухе и приходить в себя после временного бездействия.

Обратно в квартиру возвращаться не хотелось, тень чудилась в каждом углу, стоило лишь скосить глаза, и я перебрался в «Кувшинку». Сибилла была рада, сказав однажды:

– Все как в старые, добрые времена. Когда ты здесь торчишь, Итан, я начинаю путать годы. Все время кажется, что Арви вот-вот войдет в зал.

Увы. Здесь был только я. Ну, еще иногда Кроуфорд. Он оставался удивительно трезв в последнее время, много читал, развалившись на диванах, когда «Кувшинка» не принимала клиентов, а еще порой не занятая работой Чой учила его игре в сянци[173]. Она была достаточно умна, чтобы обыгрывать его раз за разом, и тогда он негромко и незло ругался, расставляя фигуры на доске.

Как-то Сибилла спросила меня:

– А где тот мальчик, который забегал за тобой? Ни о нем, ни о Мюр я давно ничего не слышала.

– С Пшеницей все в порядке, – солгал я, не желая, чтобы она расстраивалась из-за того, что его больше нет. – Нашел себе хорошую работу и заботится о семье.

– Ну, передавай, что может приходить сюда в любое время.

– Конечно. Он будет рад. – Врать иногда ужасно тяжело.

– Ты пойдешь смотреть «Атаго»? Весь район собирается на берегу возле «Кувшинки». Хочу поставить столы и продавать зевакам виски и пиво.

– Если только у тебя в подвале припрятана лишняя торпеда.

«Атаго» – новейший броненосный крейсер Империи – сегодня входил в акваторию города. После войны боевым кораблям искиров было запрещено приближаться к стране ближе чем на пятьдесят морских миль, но теперь правительству пришлось выкручиваться.

Итогом нападения на посольство и неспособности обеспечить его безопасность силами государства стало то, что дукс пошел навстречу очень настоятельной просьбе (точнее, требованию, но «просьба» в газете звучит куда как мягче) Империи. И теперь в Риерте, рядом с дипломатическим представительством искиров на постоянной основе будет расквартирован гарнизон в двести человек морской пехоты Императорского Флота. Кроме того, охранять их станет один из тяжелых кораблей Передового экспедиционного соединения.

Стоило посмотреться в зеркало в тот момент, когда я услышал эту новость. Иногда даже не предполагаешь, насколько иронично отзовется вселенная на твои действия. Посмотрите! Вот Итан Шелби, человек, который собственными руками распахнул для искиров дверь в Риерту.

Впрочем, я все же увидел «Атаго» стоящим на рейде. Вместе с Моссом приехав подписывать меморандум о передаче купленного прогулочного судна от продавца к покупателю. Когда мы вышли из здания Комиссии по планированию судоходства, то прошли по набережной. И такую махину сложно было бы не заметить – его мачты и надстройка возвышались над крышами домов всего района.

– Умеют они создавать красоту, – сказал Мосс.

– Тут ты прав. Только искиры способны сделать из бронированного чудовища изящную игрушку. Линии у нового крейсера и вправду радуют глаз. Но если он даст залп из главного калибра, половину Угла сметет огненным смерчем.

– Неуютно от такого соседства, ганнери?

– Пусть дукс беспокоится. Но, если честно, не думаю, что даже силами одного корабля и десантной группы они начнут войну.

– За нами, кстати, следят.

– За мной, – поправил я его.

– Кто твои друзья?

– Артур, в жизни должны оставаться загадки. Они слоняются за мной уже почти неделю, и я делаю вид, что не замечаю их.

Предполагаю, это те же самые ребята, ходившие за мной по Садам Маджоре перед тем, как мы с Мюр посетили поместье Брайса. Достаточно профессиональны и совершенно неназойливы. Раньше я подозревал в их «обеспечении» Сайл, но с тех пор как с ней случились неприятности, мне остается только гадать, на кого они работают.

Уитфорд? Тайная полиция?

Они ограничивались лишь наблюдением, а я не совершал ничего такого, чтобы беспокоиться о секретности. В конце концов, тот, кто направил их за мной следить, либо удовлетворится полученными сведениями, либо выйдет на контакт.

Предпочитаю не подстегивать чужую лошадь. Мало чего ей в голову взбредет.

Незнакомцы оборвали слежку, стоило лишь нам зайти в северные кварталы Верхнего.

– Ушли? – спросил Мосс не оборачиваясь, когда мы свернули на разбитую грязную улицу.

– Они тут как бельмо на глазу.

– Да ведь не дураки. Поняли, что мы их заметили.

– Одно дело – заметили. Другое дело – подошли с вопросами. Это чужая для них территория, а чужаков тут порой не жалуют, как в Трущобах.

В «Кувшинке» меня ждала записка.

От Мюр.

В уже знакомом мне «Белом кресле» на Одиннадцатой линии Бурса сегодня играл классический оркестр, людей было полно, и тихие разговоры, стук вилок и ножей о тарелки, звук вскрываемого шампанского и мягкие шаги официантов создавали атмосферу бесконечного благополучия мира, к которому ни я, ни, что там говорить, Мюр не принадлежали.

– Мисс Бэрд должна ждать меня, – сказал я администратору, когда лакей в мундире и фуражке забрал у меня пальто и кепку.

– О да, мистер Хеллмонк. – Человек сверился со списком. – Она арендовала кабинет с видом на обсерваторию Академии. Это на самом верху. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он привел меня на четвертый этаж, в идеально круглый кабинет, где весь темный потолок был украшен старыми курительными трубками, а в вазах стояли огромные металлические цветы чертополоха, сделанные из бронзовой проволоки, пружин, шестеренок и вкраплений разноцветного стекла. Симпатично. Во всяком случае, уроженцы северных областей Королевства сейчас были бы рады увидеть свой самый любимый цветок, символ горцев.

На Мюр было платье вкуса… изумрудное. Оно хорошо подчеркивало ее фигуру и прекрасно сочеталось с коньячными волосами и глазами. Колье, браслет, серьги цвета весенней зелени – крупная непрозрачная бусина, мелкая прозрачная светлая, затем свисающий вниз вырезанный из незнакомого мне камня листочек с золотыми прожилками, а потом опять крупная непрозрачная.

Я плохо разбираюсь в драгоценностях, но эта штука была очень красивой, шла ей и, как полагаю, была очень старой, доставшейся в наследство от матери.

– Если вам что-то понадобится, просто позвоните, – сказал администратор, показывая на толстый шнурок из витых серебряных нитей, что висел над дверью. Он ушел, оставив нас наедине.

– Привет! – сказал я.

– Привет, – Мюр произнесла это слово с осторожностью, словно опасаясь, что я шучу. – Яненадеялась, что ты придешь. Что ты вообще в городе.

– Каждый раз, когда я собираюсь покинуть Риерту, то оказываюсь здесь. – Я сел за стол.

Повисло неловкое молчание. Мы изучали друг друга, словно видели впервые. Она изменилась за прошедшие месяцы. Стала взрослее и… несчастнее.

– Хочу извиниться, – наконец произнесла девушка, держа руки, затянутые в перчатки, на столе и постаравшись не сжимать пальцы в кулаки. – Что разочаровала тебя.

– Разочаровала. – Я не видел причин лгать ей, и уголок ее рта опустился. – Но… тебе не за что извиняться. Каждый из нас преследовал свои интересы. Я изранен памятью войны, в конце концов, надо признать то, о чем мне постоянно талдычит Мосс. Ты же с детства покалечена: тем, как поступили с твоей семьей и всем, что было тебе дорого. Я понимаю, почему ты это сделала – ненависть как пуля, она покинула ствол, она летит, и ничто ее не остановит. Даже тот, кто отправил ее в полет.

– Я хотела подорвать власть Мергена. Если бы только Империя получила монополию на создание…

– Таких существ, как мы, но лишенных тех пороков, что есть у меня, – безумия и скорой смерти. Да. В очень далекой перспективе это могло бы повредить Риерте и ее технологиям, но… все в нашем мире занимает время, Мюр. Дожил бы дукс до этого? Велик шанс, что он даже не узнает о том, что произошло. Его династия сейчас под большим вопросом. Он немолод, наследника нет. Мерген умрет, к власти придет кто-то еще.

– Но…

Я поднял руку, прося ее остановиться:

– Мы рисуем на воде, Мюр, и строим теории, что произойдет или произошло бы. Как я сказал, я не злюсь на тебя и знаю причину твоих поступков. Ты хотела что-то изменить, и я не могу этого не уважать. Что до ошибок – мы все их совершаем. Я сам не без греха и совсем не идеальный герой романа. Мы слишком часто делаем больно тем, кто рядом. Так что твои извинения приняты.

Ее щека дернулась, и она кивнула, опуская глаза:

– Спасибо, Итан. Для меня это важно. И я рада, что ситуация для тебя изменилась.

– Прости? – не понял я.

– Что в итоге твоя цель достигнута, и искиры не получат разработку Хенстриджа.

Я хмыкнул, осмысливая сказанное:

– Ты общаешься с Уитфордом?

– Да. Он счел возможным мне рассказать. Я заварила глупую кашу, погибло много людей, военные Империи теперь в Риерте. А надо было идти не к Сайл, а к Уитфорду.

– Он служит Мергену. Как ты можешь радоваться? Все, что ты сделала, оказалось бесполезно. Технология у него в руках.

– Брайс мертв, хотя об этом до сих пор не сообщили официально. А Уитфорд не служит Мергену. Он служит только самому себе.

Мне оставалось только рассмеяться.

– Он не отдал то, что мы забрали у Сайл! Оставил себе!

– Да. Такие козыри умные люди не выбрасывают. В перспективе они могут изменить все. Помнишь лабораторию Хенстриджа на острове? Уитфорд выкупил землю еще месяц назад. Это его частное владение, теперь под охраной. Лабораторию восстанавливают после того пожара, что мы там устроили, а Кражовски уже работает.

– Я восхищаюсь этим ублюдком. Его хватка крепче, чем у механического погрузчика в порту. Взяв что-то в свою клешню, он уже никогда это не выпустит.

– Да. Уилбур именно такой человек.

– И он совершил государственную измену. Когда Мерген узнает, наш общий друг завершит свою блистательную карьеру, несмотря на всеобщую поддержку переменчивого по настроению населения.

– Думаю, он прекрасно осознает положение вещей.

– Я несколько удивлен, что тебе удалось с ним поговорить. Думал, ты попытаешься пристрелить его, как только увидишь, за все, сделанное им.

– Поверь, я очень хотела, – ее голос упал, стал ниже и злее. – Очень хотела.

Теперь она смотрела в сторону:

– Но пришлось думать не о своих желаниях, а о жизни тех, кто мне дорог.

– Он убил Вилли.

– Да. Убил. Я хотела его спасти, Итан. Была на площади, совсем близко от эшафота. Хотела «прыгнуть», но у меня не вышло.

– Не вышло?

В ее глазах стояли слезы.

– Плакальщики. Они словно ждали, что кто-то может попытаться это сделать. Я бы с ними не справилась. Слишком много. И они перекрыли путь на эшафот.

Она резко встала, подошла к окну, отвернувшись от меня. Я дал ей время, чтобы успокоиться.

– Я выхожу замуж, – наконец сказала мне Мюр бесцветным тоном.

– Сукин сын, – произнес я. – Он все-таки добился этого. Что министр обещал выполнить за это?

– Освободить Айана. И Белфоера. Посадить их на первый же дирижабль и отправить на все четыре стороны. Они ему не нужны, если я буду проявлять лояльность в нашем браке.

– А ты будешь?

Мюр посмотрела мне в глаза:

– Я люблю Айна. И сделаю все, чтобы он жил. Остальное сейчас не важно.

– Уитфорд может не сдержать слово.

– Сдержит.

Я поразмыслил немного. Покрутил свои теории и так и эдак. Отсеял совершенно бредовые версии. Встал со стула и под ее удивленным взглядом резко распахнул дверь, выглянув в коридор.

Пусто.

– Когда он планирует это сделать? – тихо спросил я, возвращаясь и подходя ближе, так близко, что почувствовал легкий запах ландышей в ее духах.

– Свадьбу? Послезавтра.

– Не свадьбу. Когда он хочет убить Мергена? Устроить переворот?

Мюр втянула воздух сквозь сжатые зубы:

– Молчи.

Она подумала несколько мгновений:

– Проводи меня до трамвая.

Мы спустились вниз, и она оставила администратору щедрую плату, несмотря на то что никто из нас ничего не заказывал. Я же дал пару монет гардеробщику, когда он помог нам надеть пальто.

– Как ты понял? – спросила девушка, когда убедилась, что поблизости точно нет никого, кто мог бы нас подслушать.

Я не видел слежки, хотя допускаю, что она была. Но если так, они держались достаточно далеко, чтобы не беспокоиться о них.

По небу плыли дирижабли. Три огромные воздушные машины, воспользовавшись отсутствием ветра и хорошей погодой, заходили на посадку в Метель со стороны Тиветского моря. Хотелось сбежать на них как можно дальше из этого мерзкого, сожранного влагой города и Мюр с собой увезти.

Но… такое я мог сделать лишь в мечтах.

– Уже успел узнать, насколько велики его амбиции. Он ведь не любит тебя.

– Любовь, Итан, в высших кругах Риерты давно воспринимается как слабость. Он не любит, и я счастлива этому.

– Ты – потомок правящей династии, и если правильно разыграть карту, то многие воспримут твое возвращение благосклонно.

– Ты не знаешь законов Риерты. Они отличаются от Королевства. Женщины у нас не правят, даже если они последние в роду. Правят только мужчины.

– Я как раз к этому веду. Думаю, план у него созрел, как только он узнал, кто ты на самом деле. Многие не любят дукса и помнят твоего отца, они поддержат Уитфорда, если ты станешь его женой.

– Все так.

– Он получает очень много. Больше, чем только мог мечтать. Правитель Риерты.

– А я получаю жизнь Айана. И… жизнь человека, убившего моих родителей.

– Как он обойдет плакальщиков? Они защищают Мергена лучше всей гвардии и армии. Договорился со Старухой и использует кукол?

– Он не обсуждал это со мной.

– Ясно, – вздохнул я. – Как вообще министр собирается обставить твое появление? Для обычных граждан?

– Да как это и всегда делается. Через газеты. Сочинят какую-нибудь глупую историю, вроде того что дукс убил моего брата, а меня все эти годы держал в плену. И когда Уитфорд стал министром вод, то узнал государственную тайну, увидел меня, сразу же влюбился и решил вырвать из лап чудовища.

– Настоящий благородный рыцарь, – серьезно кивнул я. – Люди обожают такие сказки. Симпатизировать ему станут еще сильнее, чем сейчас.

– Я это понимаю. Меня поражает его целеустремленность, Итан. Мы видим лишь одно щупальце спрута, который прячется в глубине. Остается только догадываться, какие еще дела он сумел провернуть, чтобы настолько приблизиться к своей цели. …Я хотела попросить тебя об услуге, – неохотно добавила девушка, – хотя и понимаю, что не имею права этого делать. Насчет свадьбы…

Я хмыкнул, и сей звук можно было трактовать сотней разных способов.

– Я задам один крайне неприятный и, возможно, оскорбительный для тебя вопрос, Мюр. Ответь на него честно.

Она, несколько обескураженная, чуть наклонила голову, не сбившись с шага.

– Если бы Айан был мертв. Погиб вместе со всеми, казненный в Совином канале, ты бы приняла предложение Уитфорда?

– Ради того, чтобы сместить Мергена?

– Да.

– Нет. Сделки бы не было, Итан. Это достаточно честно?

– Ты видела Айана?

– Да. Неделю назад мы смогли встретиться на несколько минут.

– Ты настолько доверяешь слову Уитфорда? В том, что он отпустит твоих друзей?

– У меня нет выбора, – хмуро ответила девушка. – До этого он никогда не лгал мне и, если у нас были какие-то договоренности, всегда их выполнял.

– Нас осталось пятеро. Айан, Белфоер, я, Кроуфорд и ты. Все мы опасны для Уитфорда, потому что были свидетелями его союза с Вилли.

– Еще Маклиди, Йорки и Рианна.

– Верных псов убивают только идиоты. Но я попытался объяснить Рин ситуацию. Так что остаемся мы. Будь я на месте Уитфорда, я бы убил Айана и Белфоера – они опасный груз, и очень велик риск, что на свободе расскажут о всех его темных делишках.

– Кто им поверит?

– Мюр. Смотри на вещи шире. Всегда найдутся те, кто поверят. И те, кто воспользуется этой щекотливой информацией в своих целях. Политические противники или даже другие государства. Этот козырь можно усилить газетами, устроить целую кампанию.

– Я прослежу, чтобы мои друзья остались живы и покинули Риерту. Что касается меня, я исключаюсь из списка, потому что у нас важный стратегически союз.

Я помолчал, давая пройти мимо семейной паре, гулявшей вдоль набережной.

– Я говорил с Юэном, но он послал меня к черту и сказал, что если ему где и умирать, то в Риерте. Впрочем, он готов скрыться на время.

А я… Уитфорд говорит о сотрудничестве из-за моего ингениума, но я не верю ему. Мне тоже надо уходить. Вот только я хочу поддержать девчонку, очень мне не нравится то, во что она влезает.

Мюр посмотрела на меня и сказала твердо:

– Все будут исключены из этого гадкого списка. Я поставлю ему такое условие. Даю тебе слово.

Мне думается, что Уилбур Уитфорд не тот человек, которому можно ставить какие-либо условия. Даже у нее это не получится, но я не стал продолжать тему.

– Так какая услуга тебе нужна?

– Для аристократии Риерты важно соблюдение старых традиций, и жених провозит свою избранницу под мостом Стрел. Там они произносят первые клятвы, а их семьи избавляются от груза, как мы это называем. В этом городе, кроме тебя, у меня не осталось ни одного близкого друга. Я хочу, чтобы ты был на лодке рядом со мной и подтвердил мои клятвы.

Смешной поворот.

– Скажу тебе правду, мне не хочется быть тем человеком, кто подтолкнет тебя в спину, чтобы ты упала в его объятия, – мрачно процедил я. – Лучшая помощь, которую я тебе могу оказать – увезти из города как можно дальше.

– К сожалению, я не смогу ее принять.

– Знаю. Ты из породы людей, которые сожмут зубы и пойдут до конца ради того, что считают правильным.

– Ты говоришь это с некоторым осуждением.

– Есть немного, – признал я. – Порой наши достоинства становятся нашими недостатками и приводят к печальным последствиям. Но ты все это и без меня прекрасно понимаешь. Никого не смутит, что я не благородного происхождения?

– Да пошли они! – зло бросила Мюр. – Потерпят.

Я невесело рассмеялся:

– Ну, значит, так тому и быть.

Следует заметить, что костюм, пальто, ботинки и котелок, которые прислала мне Мюр, стоили целое состояние. На упаковке были вензеля одного из самых дорогих ателье Риерты, ткань и пошив оказались выше всяких похвал.

Сибилла, увидев меня, спустила очки на кончик носа, посмотрев поверх стекол:

– Подумала, кой черт какой-то благородный джентльмен забыл в моем клоповнике и какая из моих девочек сможет хотя бы близко к нему подойти. А глядите-ка. Это всего лишь Итан Шелби решил напугать старую женщину. Как ты себя ощущаешь?

Спросила она это с сочувствием, и я, обдумав свои слова, ответил честно:

– Словно иду на исполнение казни родственника. И что самое противное, я один из непосредственных участников.

– Не ходи.

– Она останется совсем одна. Я не могу так поступить.

– Девочка совершает глупость. – Сибилла не была в курсе всего происходящего, а поэтому судила слишком поспешно.

– Мюр пытается поступить правильно.

– «Правильно!» – фыркнула мать моего однополчанина, закрыв бухгалтерскую книгу и подвинув к себе рюмку с какой-то настойкой. – Послушай женщину, которая прожила на свете достаточно для того, чтобы знать, что с «правильно» начинаются все беды. Впрочем, ты «поступаешь правильно», не бросая ее.

Она усмехнулась всем тем скрытым смыслам, что вложила в эти слова.

– Давно я не видела ночных свадеб. Лет тридцать, наверное. Теперь аристократы предпочитают, как и нормальные люди, веселиться днем, а не при двух лунах.

– Лун на небе нет. Одни облака и снег. Обещают метель к утру.

– Хорошая зима, – довольно кивнула Сибилла, опрокинув в себя настойку и поморщившись от горечи. – Мой сын любил такую погоду.

Я не стал ей говорить, что, наверное, это было до того, как провел зимовку в Компьерском лесу. Никто из нас после этого не испытывает приязни к снегам и метелям, кроме разве что Кроуфорда. По сравнению с джунглями и горами Рампонгтоха зимний лес ему показался курортным местечком.

Я ждал начала церемонии на высокой набережной Академии, где плещущая из канала вода замерзла от легкого мороза – и теперь рядами сосулек свисала с перил, цепей и фонарных столбов. Красиво, если подумать. Особенно в электрическом свете, главное не обращать внимания на мою неожиданно молчаливую спутницу, что мрачным призраком ходила за мною, то появляясь, то исчезая.

Теперь тень уже была не существом. Не маленькой проворной образиной, что носится по полу, точно осторожная крыса. Готов поставить свою жизнь, она слишком сильно стала похожа на человека, и в ее неясном приглушенном шепоте, сейчас очень редко, проявлявшемся лишь когда я сильно уставал, мне начали чудиться знакомые слова.

Маклиди подошел ко мне со стороны университетских ворот и шутливо коснулся кепки:

– Дама ждет.

Он тоже приоделся, хотя его костюм было не сравнить с моим. Маклиди на работе, тогда как я обязан присутствовать в числе почетных гостей.

– Ну, значит, не будем заставлять ее ждать еще дольше. Веди.

Он указал направление – на юго-восток по скользкой и пустой в это время набережной.

– Знаешь, что делать? – поинтересовался он у меня.

– Да.

Лед хрустел у нас под подошвами, и шли мы медленно и аккуратно.

– Ты давно видел Рианну? – внезапно произнес Маклиди.

– В день нашей совместной прогулки в Метель.

– Она не говорила, что уедет?

– Нет, – я добавил в голос тревогу. – Думал, что работает с тобой, потому и не выходит на связь. Ты ее квартиру проверял?

– Иначе бы не спрашивал. То есть ты не в курсе?

– Теперь в курсе.

– Не нравится мне это. – Маклиди сплюнул. – Солдаты не пропадают без причины.

Мне оставалось только порадоваться про себя. Рин послушалась совета и оставила Риерту к чертям собачьим. Хоть кто-то обладает достаточным разумом для этого, в отличие от нас с Мюр.

Она ждала меня на катере Уитфорда, борта которого были задрапированы черной тканью, одетая точно королева северных сказочных земель. Белое длинное пальто, расшитое широкими серебряными нитями, белый мех на воротнике, рукавах и высокой шапке. Юбка, варежки, сапоги – все точно вылито из серебряного металла, столько в ткани было дорогой вышивки.

– Мисс Бэрд, – сказал я, – вы выглядите сногсшибательно.

– Благодарю вас, мистер Хеллмонк, – столь же вежливо ответила она, бросив взгляд на невозмутимого Маклиди, давшего сигнал капитану отчаливать. – Нам надо поговорить наедине. Не возражаете?

– Конечно, мисс де Моубрей. – Он подчеркнуто подобострастно поклонился. – Выполнить любое ваше желание сделает мне честь.

Он отошел к капитану на корму, туда, где не была слышна наша беседа.

– Де Моубрей, – Мюр словно пробовала звуки на вкус, и он казался ей странным, очень непривычным. – Меня много лет так не называли.

– И как тебе?

– Словно зовут чужого человека. Но я привыкну. Это гораздо проще, чем привыкнуть, что некоторых людей больше никогда не будет со мной рядом. Я говорила с Уитфордом. Он дал слово, что с вами ничего не случится. Сказал, это часть его свадебного подарка для меня, и он надеется, что его действия покажут, сколь он меня ценит, и это укрепит наш политический союз.

– Это делает ему честь, – нейтрально ответил я. – Ты знаешь что-нибудь о Сайл?

Девушка, сунув руки в пушистую муфту, немного удивилась:

– Не думала, что ты о ней вспомнишь. Я слышала разговоры, вроде бы искирка пока жива, но на «Якоре». Где ее держат – увы… нет такой информации. Она для чего-то нужна Уилбуру. Ее уже не спасти. Впрочем… ты ведь это и не планируешь? Искиры не находятся в сфере твоих интересов.

– Все так, – признал я. – Я не люблю их, а ты Мергена.

– Ты был прав, – она повела плечами, точно озябла. – Революции сейчас делают без крови. И я рада, что в итоге все идет к этому. К маленькому заговору среди больших людей, без привлечения граждан. Если все получится – я стану править и сумею изменить мой город к лучшему.

– Станешь? Но ты говорила, женщины не правят в Риерте.

– Пусть правит он. Но, вступив в брак, мы будем связаны друг с другом. Тайной. Я знаю, что он сделал, и ему придется прислушиваться ко мне.

Я покачал головой:

– Все время забываю, насколько ты юна и наивна. Революционеры придумывают себе свой мир, Мюр. Очень правильный, честный, но в реальности их мечты и стремления разбиваются об острые прибрежные скалы, точно спортивная яхта, подхваченная ветром, рвущим паруса. Уитфорд – хищник. В лучшем случае – он прислушается к тебе, если решит, что доводы логичны, разумны и идут на пользу ему. В худшем…

– Убьет?

– Ну… Тривиальнее всего лишь скажет что-то вроде «конечно, дорогая» и поступит по-своему.

– Он знает, что со мной это не сработает.

Катер сбавил ход, а затем и вовсе выключил двигатель, и к его борту причалила длинная гребная гондола с тремя мужчинами.

– Кто идет?! – крикнул я.

– Люди воды!

– Чего хотите?!

– Деву воды!

– Что дадите?!

– Серебро в воду!

– Готова? – тихо спросил я у Мюр, и она решительно кивнула.

Я подвел ее к борту, и двое мужчин протянули ей руки, помогая перейти на гондолу. Я перебрался сам.

– Дорогая мисс де Моубрей, – сказал Уилбур Уитфорд, самолично стоявший у шеста и облаченный в короткий алый плащ, широкие шаровары и шляпу с плоскими полями. – Позвольте вам представить моих близких друзей. Сэр Джонатан Гроу, владелец военных фабрик, и полковник гвардии дукса, мой сослуживец, наследник графов Уитти, сэр Марк Уитти.

– Большая честь, – поклонились два господина, влияние и состояния которых должны быть столь огромны, что, будь они при них, мы бы тут же ушли на дно.

– Сэр Уитти, сэр Гроу, – произнесла Мюр, усаживаясь на банку перед ними. – Вы оказываете мне большую любезность, присутствуя в столь важный для нас с дорогим сэром Уитфордом момент. Позвольте вам представить моего близкого друга, господина Итана Хеллмонка из Хервингемма.

Полковник Уитти, высокий закаленный ветеран, с густой бородой и баками, кивнул мне с благосклонной холодностью воспитанного человека. Его приятель Гроу, человек толстый и болезненный, наоборот, посмотрел на меня с большим интересом, точно жирный цыпленок, с которым неожиданно заговорила аппетитная гусеница.

– Мистер Хеллмонк. Я очень благодарен вам за эту услугу. – Мне показалось, что Уитфорд говорит искренне. – Право, кто бы мог подумать во время нашего знакомства и последовавшего за ним приключения, что мы окажемся вместе с вами в одной лодке, по такому поводу.

– Всегда готов оказать вам достойную поддержку, сэр. – Итан Шелби порой бывает вежлив, точно настоящий джентльмен.

Уитфорд налег на шест, выводя гондолу на середину канала, туда, где ее подхватило течение. Этой огромной палкой, которая, по сути, являлась не шестом, а специальным веслом, он управлялся с удивительной ловкостью и сноровкой, ничуть не мешкая и с силой ведя нас вперед.

Уитти и Гроу зажгли факелы, и пламя в них плясало под редкими порывами ветра, пролетающего над Совиным каналом. Катер сопровождения полз за нами, отстав, а еще две лодки, я так понимаю с жандармами, охраняющими своего министра, шли впереди, приостанавливая редкое в этот поздний час движение. Они перекрыли перекресток, где наш канал пересекал канал Меча, и минут через десять слева от нас началась Земля Славных, а справа Бурс.

Лодка проплыла то проклятое место, где в городе казнили государственных преступников, омут, в котором утопили Вилли. Мюр сидела передо мной с прямой спиной, и я смог поймать ее взгляд – он был жесток и холоден, но в то же время я видел, что в глубине ее глаз тлеет гнев.

Она ничего не забыла. И когда-нибудь это станет проблемой для Уитфорда.

Мост Стрел, расположенный в самой узкой части Совиного канала, точно выплыл из-за нависающих над водой домов. Он был очень горбатым, алебастрово-белым, с двумя крепостными башенками по бокам и ребристыми перилами в виде дельфиньих плавников.

Оказавшись под ним, Уитфорд переместил шест, и гондола развернулась, встала поперек течения, а мы с Уитти взялись за концы канатов, закрепив их в бронзовых кольцах, надежно фиксируя лодку к опорам. Министр вод сел напротив Мюр.

– Мистер Хеллмонк, думаю, можно начинать, если вы не против.

– Серебро в воду, – сказал я, и толстый Гроу с улыбкой достал объемистый мешочек, сшитый из грубой холстины.

– Отдаем без сожаления и с пением в сердце, ликуя о новом счастье для достойного мужа этой страны… – Из мешка хлынул поток новых, блестящих в свете факелов серебряных монет, канувший на дне канала.

– Принимаем дар и вручаем сталь, чтобы скромная дева воды подтвердила свою чистоту железом. – Я извлек из кармана простой складной нож с деревянной ручкой и левой рукой, как это предписывали правила, передал его Мюр.

Она сняла левую варежку, полоснула себя ножом по безымянному пальцу, и Уитфорд поцеловал потекшую кровь, а после Уитти протянул девушке мужской шейный платок с вышитым на нем гербом жениха – маленькой темной птичкой на фоне лазоревого щита:

– Мы будем защищать кровь девы воды, ибо это теперь наша кровь.

– Мы признаем ее таковой, – согласился я, снимая меховую шапку с ее каштановых волос, уложенных в высокую прическу. Положив внутрь шапки стальной груз – большой круглый шарик, я выбросил ее в воду. – Одна семья стала другой.

– И обе семьи стали одной. – Уитфорд подал знак, и Гроу протянул девушке дамскую шляпку с белым пером.

– Подтверждаю это, – прокаркал он.

– Подтверждаю это! – куда громче сказал полковник гвардии.

По старым законам Риерты, чтобы брак между аристократами был скреплен, не нужен священник. Достаточно ритуала и слова трех человек, видевших происходящее.

– Подтверждаю это, – завершил я под их взглядами. – Три клятвы произнесены, и вода их приняла, а двоих удержала. Три свидетеля сказали свое слово. И так будет до скончания веков. Поздравляем, мистер и миссис Уитфорд.

Глава пятнадцатая. ПЕРВАЯ ЛЕДИ РИЕРТЫ.

Общество почти целиком состояло из мужчин. В холодном, необогретом зале, при свечах, с окнами, закрытыми шторами, в доме, где не находилось ни одного слуги, собрались человек тридцать, и женщин среди них, не считая Мюр, было всего лишь четверо.

Никаких парадных нарядов, драгоценностей, вина, закусок. Никто ничего не собирался праздновать, в воздухе было разлито ощущение тревоги, напряженности и еще чего-то… чего-то мне непонятного, но крайне возбуждающего для моей тени, прячущейся за спинами незнакомых мне людей.

Большинство из них носили военную форму. От капитана до адмирала. Я видел нашивки всех родов войск, гвардии и жандармерии. Зрелые, пожилые и совсем молодые. Наследники известных фамилий, фабриканты, члены правительства. Некоторые негромко разговаривали между собой, другие поглядывали по сторонам, изучая соседей, запоминая и стараясь не удивляться, что те тоже оказались здесь.

Маклиди стоял в противоположной стороне зала, возле закрытых дверей. Я и Йорки – у второго входа, подальше от толпы. Напарник Маклиди скучал, опирался плечом о стену и смотрел поверх голов гостей. По его виду казалось, что он хочет свалить как можно быстрее, но это всего лишь впечатление – каждого нового входящего он ощупывал цепким взглядом.

Министр вод со своей избранницей вошли через нашу дверь, и Мюр, лицо которой казалось вырубленным из полутеней и бликов свечей, что плясали на ее скулах, посмотрев на меня, ободряюще улыбнулась. Прошло всего два часа с того момента, как она стала госпожой Уитфорд, но ночь только начиналась, и я мог лишь предполагать, что будет дальше. Происходящее совсем не напоминало мне торжественный прием.

Взгляды всех присутствующих обратились на эту пару. От них не укрылись традиционные свадебные одежды.

– Господа. Дамы. Позвольте вам представить мою молодую жену, миледи Элизабет Уитфорд. – Уилбур говорил с легкостью аристократа. Чуть иронично, вежливо, благосклонно, но в то же время непререкаемо и авторитетно. – Господа Уитти, Гроу и Хеллмонк присутствовали на нашем маленьком торжестве и являются поручителями того, что брак вступил в законную силу. Я приношу вам свои извинения, что все произошло столь быстро, внезапно, без объявления для вас. Но, как вы понимаете, время сейчас такое, что порой стоит поспешить. Особенно с браком.

Раздались тихие смешки, затем аплодисменты, приветствующие молодоженов. Все смотрели на Мюр, женщину, завоевавшую министра вод. Незнакомую для большинства. Но я заметил на лицах адмирала флота, седого генерала и немолодой дамы странную задумчивость – кажется, они увидели что-то во внешности Мюр и теперь пытались вспомнить, где встречали это раньше.

А может, и не пытались. А уже вспомнили.

– Разумеется, когда мы разберемся с делами, состоится венчание и полноценное большое празднование. И вы все приглашены.

Снова аплодисменты.

– Мне приятно видеть, что вы ответили на мои письма и нашли в себе силы прийти. Вас здесь гораздо больше, чем я рассчитывал, а это доказывает, что я поступаю правильно и лучшие люди Риерты поставят ее на верный путь. Но прежде, чем мы с вами начнем наше предприятие, моя дорогая супруга хотела бы сказать несколько слов. Быть может, они помогут тем, кто в душе еще колеблется, решая, как поступить.

Это было удивительное заявление, и все теперь смотрели только на нее, ожидая, что скажет эта незнакомка.

– Господа. Дамы. Я Элизабет-Мария Уитфорд. В девичестве Элизабет-Мария де Моубрей, графиня Ток, дочь Александра де Моубрей и Мюреол де Моубрей, правителей Риерты, заявляю о наших с мужем претензиях на Венец из капель, захваченный узурпатором генералом Мергеном, называющим себя дуксом Риерты!

Взрыва не произошло, гости лишь выдохнули, как одно живое существо, подались вперед, рассматривая ее еще внимательнее, и я увидел, что немолодая дама улыбается довольно, подтверждая тем, что не ошиблась в своих догадках.

Я же лишь подумал о том, что теперь у Мюр не будет обратного пути. Никогда.

– У вас всех есть недовольство его правлением. Претензии к тому, к чему он ведет нашу страну. Вы видите, что с каждым годом становится только хуже, и, как разумные люди, понимаете, что проблемы касаются не только обычных граждан, но и ваших семей, карьеры, дохода, будущего. Это кольцо, – она подняла руку, демонстрируя всем тяжелую печатку, – печать дукса, передававшаяся в моей семье несколько поколений. Вы все его прекрасно знаете. Мой брат Артур хранил кольцо, пока люди Мергена его не убили! Это доказательство того, что я не самозванка.

– Полноте, миледи! – сказал адмирал. – Какие еще нужны доказательства тем, кто помнит вашу мать? Вы ее копия. Я подтверждаю, что перед нами дочь его милости.

– И я! – сказала старая дама.

– И я! – Генерал вышел вперед, опускаясь на колено. – Семья Брансон была и остается верна вашему отцу. И если я сомневался до последней минуты, то сейчас скажу: мы поддержим род Моубрей в их законных притязаниях на Венец из капель. Гарнизон Арсенала будет на вашей стороне, миледи Уитфорд.

– Я ценю это, дорогой сэр Роберт, – тихо произнесла Мюр, и генерал, довольный тем, что она знает его имя, с некоторым трудом поднялся.

Они все, один за другим, подходили к ним, вставали на колено и клялись в своей верности. Мюр благодарила каждого, называла по имени, а если кого-то забывала, Уитфорд ей подсказывал.

Уж он-то был доволен. Точно леопард, перед которым налили целое озеро сметаны. Или навалили пару сотен свежих стейков из антилоп. Это был почти что звездный час, и я его понимал. Породнившись с ней, получив подтверждение трех свидетелей, приобретя поддержку влиятельных людей города, он в шаге от трона.

Пускай этот шаг пока очень широк, но факт остается фактом. Даже если с ней что-то случится – у Уитфорда теперь есть право занять трон Риерты по законам этой страны.

– Господа и дамы, – сказал министр вод, когда со стихийной церемонией было покончено. – Прежде чем мы отправимся менять судьбу нашего города, я хотел бы вручить своей невесте один из свадебных подарков, что приготовил для нее. Дорогая, любезное общество, позвольте представить тем, кто не знаком, моего хорошего друга, капитана Ричарда Рэка.

Я не узнал его без усов, но это был именно он – человек, навещавший меня в Гнезде, и тот парень, в квартиру которого я залез вместе с Артуром и Юэном, вызвав недовольство Уитфорда.

В руках у него был небольшой саквояж из старой потертой кожи, с двумя ремешками и бронзовыми защелками. Рэк поцеловал руку Мюр и передал саквояж министру.

– Господин Рэк в течение года выполнял мое задание, проводил расследование и искал крайне важную вещь для нашего мероприятия. Я нисколько не ошибся в талантах нашего славного капитана и его сотрудников. И теперь результат перед вами. Я хочу, чтобы вы сохраняли спокойствие, господа. Нет никакой опасности.

Уитфорд кивнул Маклиди, и тот распахнул двери, впуская в зал новых гостей.

К чести присутствующих, они и вправду сохранили спокойствие. Во всяком случае, никто не стал хвататься за оружие или выпрыгивать в окно, когда четырнадцать мужчин в мерцающих плащах, с птичьими масками на лицах, прошли мимо них и встали полукругом перед четой Уитфорд.

Мюр не скрывала своего потрясения. Она, как и все мы, понимала – только что Мерген лишился своей самой главной охраны. Лишился так же, как когда-то ее отец.

Уитфорд с улыбкой протянул супруге маленький темный пузырек. Один из многих, находящихся в саквояже.

– Мудрость и сила полководца пустое, если его солдаты бегут. Он обязательно проиграет свое сражение. А мы выиграем. Ну же? Берите! Вы ведь так долго этого ждали.

И она, больше не колеблясь, взяла емкость, и первый плакальщик сделал шаг, принимая плату за свою верность.

– Мистер Шелби, – сказал Уитфорд, в то время как Маклиди застегивал ему заклепки тяжелого стального нагрудника[174]. – Вы уже очень помогли нам сегодня, и теперь я смею считать вас своим другом. Я знаю, что вы не хотите поддерживать какую-либо сторону. Если желаете, то вольны оставить нас прямо сейчас. Йорки проводит вас через патрули.

Я желал. Как и любой трезво мыслящий человек, примерно зная, к чему все приведет. Вероятно, он считал меня не слишком разумным, но я оценивал последствия своих действий. Понимал, что будет, если уйду сейчас. Представлял, что случится, если уйду чуть позже. Итог один, и не слишком приятный. Так зачем гнать мобиль?

– Я бы предпочел остаться. Возможно, моя помощь понадобится миледи Уитфорд. Разумеется, если нет возражений с вашей стороны.

– Нет. – Он быстро посмотрел на Мюр. – Мы не ожидаем никакого сопротивления, гарнизон и вся охрана на нашей стороне. Думаю, риски минимальны, но хорошо, если вы и ваши таланты окажетесь рядом.

Я не стал говорить ему, что не смогу воспользоваться ингениумом без риска отправиться на тот свет.

– Я иду с вами, Уилбур, – проронила Мюр, уже сменившая торжественный наряд на свою обычную одежду.

– Извольте. Но вам придется надеть нагрудник. На всякий случай. Йорки, найди подходящий вариант для миледи. Право, моя дорогая, не думаю, что это мероприятие вас чем-то обрадует. Оно скучно и обыденно до зевоты. Почти все люди во дворце на нашей стороне, никакого сопротивления не ожидается. Проблемы возникнут лишь с командующим полком, расквартированным в Ветродуе, и его людьми, он целиком за Мергена, с несколькими семьями, занимающимися моторией, и их личной охраной, а также четырьмя членами правительства из одиннадцати. Нам же – просто надо пройти коридорами и добраться до покоев Мергена. Без крови. Дыма. И стрельбы.

– Вы арестуете его? – спросила Мюр.

– Буду с вами честен, дорогая. Никаких арестов и судов не будет. Суды – это очень утомительная трата времени. Они покажут нашу слабость, дадут возможность ошеломленным сторонникам Мергена подготовиться, а некоторым странам предоставят шанс не признавать нас с вами законными правителями Риерты. Начнутся долгие дипломатические вальсы, они будут требовать выгодные условия для себя, мы потеряем позиции и влияние. Люди вокруг нас пострадают куда сильнее, чем… просто исчезновение одного не самого хорошего человека.

– Что же. Я не стану возражать вам в этом вопросе.

Уитфорд довольно улыбнулся и отошел с Маклиди в другой конец караулки охраны, где мы ждали нужного сигнала.

– Осуждаешь меня? – спросила девушка.

– За то, что ты поддерживаешь смерть незнакомого мне человека? Мне плевать. Честно. Уже много раз говорил – не моя война и не мои враги. Я здесь только из-за тебя. Хочу убедиться, что все прошло хорошо, а после я уеду домой.

– Не думала, что плакальщики будут на моей стороне. Это так… дико. Видеть их послушными.

– Лишь до тех пор, пока вы контролируете антидот. Затем ручные псы снова станут дикими. Сейчас ты просто используешь их, как полезный инструмент, и я надеюсь, вы сможете удержать их на цепи. Для своего же блага.

– Я продолжаю считать их опасными. Такими же опасными, как контаги, которых следует уничтожить.

– Уничтожить? – Уилбур, направлявшийся к нам, услышал последнее слово. – Кого желает уничтожить моя дражайшая супруга кроме узурпатора?

– Мы говорили о контаги.

– Вы, должно быть, шутите, моя дорогая?

– Отнюдь.

– В нынешнем положении, когда благосостояние государства зависит от производства мотории, мы не можем избавиться от жителей Старой Академии. Во-первых, многие граждане из-за пропаганды газет Мергена и сфабрикованных докладов ученых Брайса продолжают считать, что контаги можно вылечить и вернуть им человеческий облик. Они надеются, что их сыновья, мужья, дочери и жены вернутся к ним. Вычисти мы сейчас этот район огнеметами, и нас возненавидят. Во-вторых, мы не можем отказаться от производства мотории и если поступим так, как вы предлагаете, то закончим, как ваш отец, миледи. Фабриканты, банкиры и семьи, которые нас поддержали, сразу же отвернутся. Лояльность большинства людей к своим правителям строится на возможности заработать деньги и взять немножечко больше власти, чем у них есть. Если мы лишим их прибыли, нас растопчут.

– Может быть, вы и «Город без контаги» не планируете отменять? – нехорошо прищурилась Мюр, но Уитфорд примиряюще улыбнулся, хотя глаза его оставались точно холодный металл.

– Дорогая жена, не кажется ли вам, что мы торопим события? Я обязательно обсужу с вами все важные для страны решения, но чуть позже. Давайте пока, сейчас, сосредоточимся на главной нашей с вами цели.

Не знаю, понимала ли она то, что он ничего не собирается с ней обсуждать. В любом случае Мюр решила не спорить об этом в столь неподходящее время.

– Как скажете, милорд. Но я хотела бы, чтобы вы выполнили свою часть обещания, насчет Айана и Белфоера.

– Конечно. Их содержат во дворце. Они будут освобождены, как только мы закончим. Вас это устраивает?

– У меня нет других вариантов, милорд.

Вернулся Йорки со стальной кирасой для нее, помог облачиться, и разговор прервался. Я старался ни во что не вмешиваться. Просто наблюдал за ними.

За нервничающей Мюр. За ее мужем, к которому то и дело подходили посыльные, передавая сообщения и слушая новые распоряжения. За Маклиди и его людьми – группой потертых жизнью, познавших вкус войны, закаленных смертями мужиков в обычной гражданской одежде. Их было больше двадцати, все с автоматическим современным оружием, подтянутых и собранных, словно сторожевые псы, готовые броситься на того, на кого укажет хозяин.

Когда в комнате появились два плакальщика, большинство отвлеклись от своих дел, а Йорки, бравший из ящика фосфорные ручные бомбы[175], буркнул, обращаясь ко мне:

– Тебя от них оторопь не берет, иностранец?

– Мне все равно. – Это было правдой. – С таким же успехом ты можешь бояться вот этих штук.

Я указал на цилиндры, которые он клал себе в подсумки.

– Ну, может быть. Но эти штуки ничего мне не сделают, пока я не выдерну чеку. А эти… Шеф доверяет нелюдям, а я как-то больше привык держаться от них подальше.

– Ну вот потому он шеф, а мы с тобой так и останемся исполнителями.

– Тоже верно, – усмехнулся Йорки.

Через несколько минут Уитфорд скомандовал:

– Выступаем!

Они с Мюр шли под охраной плакальщиков и людей Маклиди. Ворота во дворец открыли, гвардейцы на постах отдавали честь, пропуская отряды солдат и жандармов, рассредоточивающихся по коридорам и этажам. Слуги не показывались, сопротивления со стороны охраны, перешедшей на сторону заговорщиков – тоже, разумеется, не было.

Вот то, о чем я как-то говорил Мюр. Революция без крови.

Почти без крови. Но на такие мелочи не будут обращать внимания и постараются забыть. «Тиранов» убивать в бескровных революциях считается вполне себе правилом хорошего тона любого порядочного джентльмена.

Маклиди на ходу отправлял своих людей в смежные коридоры, и до роскошных дверей на четвертом этаже мы дошли в достаточно поредевшей компании. Стражники возле них в начищенных кирасах, в которых отражались наши фигуры, молча отошли в сторону, взяв оружие на караул.

– Миледи, желаете отправиться вместе со мной?

Мюр, оказавшаяся в шаге от того, что мечтала совершить много лет, старалась держаться решительно, но выглядела подавленной, чувствуя себя не так, как должен ощущать победитель. Я ее понимал. Не так она представляла революцию, переворот, торжество справедливости.

Наверное, в ее воображении все это было с флагами, с боем, громкими лозунгами, с Вилли и Пшеницей, с братом, с друзьями, когда кровавый диктатор, в ужасе от свершившегося возмездия, стреляется в своем кабинете, пока молодые, юные, жаждущие свободы сердца сражаются с последними солдатами, защищавшими зло, несправедливость и жестокость.

На деле же – бывшего властителя предали, точно так же, как предыдущего. И теперь им предстояло убить одинокого старика. Это куда как далеко от революционной романтики, на которой воспитано достаточно большое количество не самых плохих, но довольно наивных людей, чей единственный недостаток – молодость и неопытность в том, каким местом к человеку обычно повернута жизнь.

Уитфорд это тоже понимал.

– Миледи, нет ничего зазорного для юной девушки в том, чтобы не участвовать в событиях столь неприятных, даже если в них вершится правосудие.

– Я иду, – приняла она решение, считая его слова вызовом.

– Всем остальным остаться, пожалуйста.

Уитфорд, Мюр, один из плакальщиков и Маклиди распахнули двери, а затем закрыли их за собой, оставив немногочисленную свиту в коридоре. Ему не нужны были лишние свидетели того, что произойдет дальше. Я хотел пойти с ней, но второй плакальщик преградил мне дорогу, едва заметно покачав головой.

Пришлось подчиниться.

Выстрелов не было, во всяком случае, я ничего не услышал, но минут через пять дверь приоткрылась, и Маклиди поманил Йорки и меня, приглашая войти. В душной библиотеке было сильно накурено, следы дыма щекотали мне ноздри.

Уитфорд быстро и резко говорил по телефону, пистолет, из которого, как я полагаю, он стрелял, был брошен на стол. Тело Мергена лежало на полу, укрытое сдернутой с карниза темной шторой, я видел лишь подошвы его ботинок и не собирался рассматривать что-либо более внимательно.

Все мертвецы одинаковы и похожи друг на друга тем, что теперь они мертвы. Я повидал их достаточно на своем веку. В смерти мы все одинаковы. И трубочисты, и правители.

Плакальщик стоял в углу, ожидая распоряжений, а Мюр находилась на балконе с видом на Совиный канал и бесконечные крыши Бурса. Ее пальцы едва заметно дрожали, а дышала она так глубоко, что мне показалось, она никак не может набрать в легкие ледяного зимнего воздуха.

– Ты как?

– Ощущаю себя немного… гадко. Точно вся испачкалась в крови. Впрочем, так и есть. Испачкалась.

– Понимаю.

Она стремительно развернулась и направилась к Уитфорду, просившему телефонистку соединить ее с начальником авиаполосы в Арсенале и теперь ожидавшему ответа с того конца провода.

– Милорд, вы обещали.

Он кивнул:

– Да. Помню. Но на юге нам оказано неожиданно серьезное сопротивление. Команда лояльного Мергену эсминца перекрыла Рукав Матрэ. Береговые батареи в Садах Маджоре и на Белой Скале тоже не отвечают, бои идут на улицах Восточного и Холма. Я не могу сейчас отвлекаться на ваших людей, моя леди. Время дорого и, если до пяти утра у нас не получится подавить недовольных, все может очень затянуться. Я должен руководить этим, не отрываясь на мелочи.

– Вы обещали, Уилбур!

Он мгновение подумал, сказав в телефонную воронку:

– Ждите!! …Хорошо. Если вы столь настойчивы, не буду препираться по пустякам. Мистер Шелби, окажите мне услугу, пожалуйста. Миледи Уитфорд вам доверяет, не могли бы вы сходить и привести людей, которых она так жаждет видеть? Мои ребята покажут дорогу.

– Конечно. – Я не стал показывать настоящих эмоций на предложение, смысл которого был мне слишком откровенно ясен. – С удовольствием.

– Я тоже пойду, – сказала девушка.

– Нет, миледи. Пожалуйста, – попросил Уитфорд. – Во дворце, возможно, еще не совсем безопасно, и я не хочу рисковать вашей жизнью.

– Мне проводить, сэр? – спросил Маклиди.

– Нет. Ты мне нужен здесь. Пусть Йорки сделает.

– Как скажете, сэр.

Я улыбнулся Мюр, которая с тревогой хмурилась, скрестив руки на груди.

Йорки молча выслушал приказ, позвал с собой двоих парней. Один лысый, с тощей шеей и крысиным лицом, другой по глаза заросший бородой, с татуировкой на запястье, гласившей: «Сегодня свинья – завтра бекон».

Йорки вел нас по коридорам, затем по лестницам, куда-то вниз. Я сосредоточенно запоминал дорогу, затылком чувствуя, как эта парочка сопит у меня за спиной, стараясь не отставать.

– Где их держат? – спросил я по пути.

– Хрен знает, – неохотно ответил помощник Маклиди. – Я тут тоже впервые. Ниже еще на этаж, там подвал и резервная караулка.

Здесь был узкий Т-образный коридор и несколько дверей, ведущих в какие-то подсобные помещения.

– Пришли, – сказал Йорки.

Лысый начал возиться с замком, но из-за полумрака никак не мог попасть в скважину. Двое других стояли ко мне излишне близко, и я чувствовал их напряжение, а моя тень поглядывала из-за угла, точно ожидая какой-нибудь куда большей дряни, чем она сама.

– Эй! – сказал мне лысый. – Ни хрена не вижу. Посвети.

– У меня нет зажигалки, – сказал я, и он с удивлением посмотрел на Йорки, сбиваясь с намеченного плана.

В другом случае можно было бы возблагодарить провидение, что я не курю. Но здесь все так просто кончиться не могло.

Йорки достал портсигар, щелкнул крышкой, взял папиросу, чиркнул огоньком и, закурив, протянул мне зажигалку:

– Чем богаты.

Я с ухмылкой вытащил папиросу у него изо рта, заставив его опешить от столь неожиданного хода, и легким щелчком пальцев отправил на пол куда-то слева от себя.

Забавно. Некоторые люди очень предсказуемы в своих реакциях.

Все трое проследили за ее полетом, словно это была волшебная фея, которая внезапно почтила нас своим присутствием.

Я ударил Йорки прямым в челюсть, и то, как он, «клюнув» носом, упал плашмя, точно разделочная мясницкая доска, с высоты своего роста ударившись лицом об пол, сказало мне, что я отправил его в глубокий нокаут.

– Черт! – Бородач отшатнулся назад, но я успел дотянуться ему по скуле кулаком, и тут же зашипел, когда бедро обожгло вспыхнувшей болью, а уши накрыло густой вязкой волной.

Лысый воткнул в меня шприц с «Якорем» и сейчас доставал пистолет, поднимаясь с колен. Я ударил его ногой под подбородок, так что его голова запрокинулась, а висок врезался в дверь, которую он пытался «открыть», предлагая мне наклониться над замочной скважиной и подставить затылок для Йорки.

От удара его зубы громко клацнули, он сполз обратно на пол, и я вытащил «Стук», всадив пулю ему в башку, не заботясь о том, что кто-то может услышать выстрелы в той бетонной кишке, куда меня привели на убой.

Борода уже бежал прочь, хотел спрятаться за углом, и я хладнокровно послал ему три пули в спину, подошел и выпустил четвертую в лоб, перезарядил на ходу на полную обойму, хотя в старой оставалось еще четыре патрона.

Йорки был как вялое растение. Он сильно разбил лицо, ударившись об пол, сломал нос, и вся его рожа и одежда были залиты кровью. Челюсть у него уехала набок, была перекошена под совершенно странным углом, и я понял, что здесь слишком перестарался, сломав и ее. Наемник все еще пребывал в отключке, и, к сожалению, у меня не было времени с ним возиться.

Выстрелы могли привлечь ненужное внимание, так что я не стал ждать, когда он очнется, чтобы задать несколько вопросов. Мне было все понятно. Уитфорд ждал подходящего момента, чтобы избавиться от меня. А случайная пуля от «сторонников Мергена», прятавшихся во дворце – отличный вариант решения проблемы.

Я достал из подсумка Йорки фосфорную бомбу, убрал к себе в карман пальто, из второй выдернул чеку и бросил на наемника. Сегодня во мне что-то не осталось никакого сострадания и жалости.

Тень, которую больше не смущало то, что во мне теперь «Якорь», придвинулась ближе. Затем резко отвернулась от меня, так что я смог на мгновение заметить ее обнаженную спину, но и этого мне хватило, чтобы пойти прочь.

Не желаю видеть никаких подробностей.

Позади хлопнуло, звук был гораздо слабее пистолетного выстрела, и сразу же загудело пламя, точно в доменной печи. Белый фосфор получил доступ к кислороду. Когда тела найдут, от них останутся лишь обугленные кости.

Следовало уходить, и, думаю, у меня получилось бы покинуть дворец, если бы во мне не зародилось еще одно сомнение. Возможно, я сильно недооценил министра вод. Конечно, можно убеждать себя, что «быть того не может», но логика подсказала, что «как раз может»иянеошибаюсь в своих подозрениях. Даже если я уйду сейчас, Мюр спустя совсем короткое время узнает, что ни Айана, ни Белфоера больше нет. И Уитфорд представляет, что последует за этим. Он не оставит ее с собой рядом. Не позволит ей выжить.

Первый же патруль гвардейцев остановил меня, но я сказал, что человек Маклиди и иду к сэру Уитфорду с личным докладом. Даже больше, попросил проводить меня назад, чем избежал потери времени на поиск дороги и беседы с каждым встречным солдатом или жандармом.

Перед дверьми все так же скучали охранники в кирасах, на стуле восседал плакальщик, но они, помня, как я выходил из покоев Мергена, не остановили меня. Внутри ничего не изменилось, Мюр стояла на балконе, Уитфорд отдавал распоряжения по телефону, плакальщик торчал в темном углу.

– Сэр?! – Окрик Маклиди, взявшего пистолет в руки, прозвучал как удар хлыста, заставив всех обратить на меня внимание.

– Мистер Шелби? – Уитфорд даже не удивился. – Как я понимаю, Йорки не справился.

– Что происходит? – спросила Мюр. – Итан, где Айан?

– Боюсь, он мертв уже какое-то время. – Я смотрел на равнодушного министра вод, который не испытывал ни раздражения, ни радости, ни печали от того, что я и так давно знал.

Она поверила. Сразу.

– Уилбур! Вы дали мне слово!

– Простите, миледи. Но личные интересы гораздо важнее обещаний, данных людям, которые уже выполнили свою задачу.

Я просчитал правильно. Она ему не нужна, и ей подписан такой же приговор, как и всем, кто был в курсе его дел с Вил-ли. Мюр пыталась бы влиять на его политику, возможно, управлять им, благодаря тому, что ей известно, и ему проще избавиться от столь досадной помехи в ночь захвата власти, чем терпеть ее и делиться тем, что, по его мнению, принадлежало лишь ему.

В конце концов, некоторым доставляет удовольствие быть вдовцами.

Но они ничего не знали о некоторых «особенностях» новой первой леди Риерты.

– Мюр! Уходи!! – Я достал из кармана фосфорную бомбу, сунув палец в кольцо чеки, но Уитфорда это нисколько не тронуло. – Я смогу разобраться с проблемой. …Иначе они убьют тебя!

– Право, мистер Шелби. Вернувшись, вы лишь на какой-то час ускорили для нее неизбежное. Маклиди, он под «Якорем».

Наемник счел это приказом, и его пистолет выстрелил. Мюр вскрикнула – от ярости, не от боли. Я швырнул гранату под ноги плакальщика, переместившись в сторону, а Маклиди, сместив прицел следом за мной, продолжил автоматическую стрельбу короткими злыми очередями.

В меня врезался ураган, лопнул в боку, и мир, смазавшись в одну размытую кляксу, завертелся как бешеный. Я смог удержать равновесие, когда мы оказались на крышах Бурса, на противоположной стороне Совиного канала. Она прыгнула снова, унося нас дальше.

И еще раз.

И еще.

Когда она закончила, я уже не мог стоять, упал прямо в снег, чувствуя, как он обжигает мне руки и лицо. Боль в спине была ничто по сравнению с тем, как пульсировало режущими ударами под ребром. Не надо быть гением, чтобы понимать: Маклиди достал меня, и кровь, текущая из раны, пропитывая рубашку, просто нестерпимо горячая.

– Сейчас… – Мюр стояла согнувшись, уперев ладони в бедра и пытаясь отдышаться. – Сейчас передохну… и снова прыгнем.

– О черт! – сказал я с тоской.

Она не удержалась, опустилась на колени, да так и осталась, а воздух со свистом выходил и входил в ее легкие.

– Мы слишком близко… – Девчонка потрясла головой, словно прогоняя туман перед глазами. – Надо уйти дальше.

Я с трудом встал, что есть сил локтем прижимая пальто к ране, хоть как-то стараясь остановить кровотечение и чувствуя, что на спине тоже горячо – пуля прошла навылет. Доковыляв до Мюр, опустился в снег, подпер плечом, не давая ей возможности завалиться на бок.

Мы молчали с минуту, стараясь удержаться в нашем мире.

– У меня есть вера, – сказала она.

– Вера? – не понял я.

– В тебя. Артур говорил, что удача проходит через минное поле, а вера… вера перепрыгивает через него точно задорная девчонка. Я уверена… ты перепрыгнешь так далеко, как не прыгаю даже я. Ты знаешь, что… произошло. Знаешь причины всего случившегося… и желания Уитфорда. Он ничуть не лучше Мергена. Ты прав. Исправь, что я сделала. Если сможешь. Мой город достоин лучшего… правителя. Чем он. Чем я…

Кровь текла у нее изо рта по подбородку сплошным потоком, так что она не все слова смогла четко проговорить и начала захлебываться ею. Я приобнял девушку:

– Об этом можешь даже не волноваться.

Ее дыхание прерывалось все чаще, вдохи становились реже. Потом она просто затихла, уронив голову мне на плечо, а кровь все еще продолжала течь из пробитых легких, смешиваясь с моей.

Глава шестнадцатая. ТЕНЬ ИНГЕНИУМА.

Вода наконец-то устала и начала снимать осаду с Риерты, медленно отступая к своим более привычным границам, отпуская из ледяных объятий улицы, площади, отходя от мостовых, открывая землю, тротуары, трамвайные рельсы и туннели.

Снег давно растаял, стало тепло, апрель подходил к концу, птицы возвращались в город, окрестные острова, острый гребень Плавника и болотистые мели: дрозды, зарянки, гуси, утки, горихвостки, журавли, дупеля, кулики, вальдшнепы, бекасы и многие другие заселяли все больше берегов. Весна разлилась в воздухе тягучей карамелью, и солнце, наконец-то избавившись от долгого сезона туманов, прогревало всех, кто оказывался под его лучами, щедро делясь своим теплом с каждым.

Мой новый дом располагался на одном из безымянных клочков суши, среди тысяч точно таких же, разбросанных по бесконечному мелководью, на сотни миль раскинувшемуся восточнее Риерты. Дикий край, совершенно безлюдный и пустой, мир, каким, вполне возможно, он являлся на заре появления человечества. Единственным признаком внешней цивилизации в этой обители уже пробудившихся лягушек были дирижабли, которые порой появлялись на горизонте, приплывая вместе с облаками со стороны Тиветского моря, наконец-то успокоившегося после долгих зимних штормов.

Я же жил так далеко от благ прогресса, что порой ловил себя на мысли, что здесь, среди влажных бесформенных скал, бесконечных чаячьих гнезд, обширных зарослей волнующегося на ветру тростника и острой осоки, низкого колючего кустарника и затопленных лугов, где в достатке встречались проворные гадюки и травяные крысы, я словно застрял в безвременье.

Каждый день походил на предыдущий и говорил мне, каким станет следующий. Я терпел их как досадную необходимость, неделя за неделей, ожидая, когда наконец вернусь в форму, и лихорадка, поселившаяся где-то в моих костях и навещавшая меня каждую ночь, закончится.

Я делал все, чтобы восстановиться после ранения. Выполнял назначения моих «докторов», ел, старался двигаться. Мне повезло, что Вороненок и Желтая Черепаха знали о ранах куда больше, чем профессора медицинских университетов. Пуля хорошо перепахала мне потроха, я потерял много крови, но братцы не пустили меня в долины предков или в ад, это уж кому как удобнее считать.

Я смог выкарабкаться сперва из агонии, затем из недельного бреда и долгого лежания на мокрых от пота одеялах, а после медленно, слишком медленно, возвращался к выздоровлению. На пятьдесят седьмой день наконец-то сняли швы, и во мне больше не было дырки, через которую можно было бы свистеть, расположившись в правильном направлении к дующему ветру.

Но порой внутри внезапно постреливало и приходилось быть довольно избирательным в еде. Так что стоит поблагодарить старину Кроуфорда, что он не ленится кормить меня собственноручно сваренной ухой.

Именно Юэн и притащил меня сюда, кстати говоря. Это логово он нашел вместе с Вороненком – остров со старой, давно заброшенной хижиной то ли контрабандистов, то ли рыбаков, то ли охотников за птицей. Земляной пол, крыша в одной из двух комнат течет, вместо окон – щиты из ржавого тонкого железа. С воды ее не заметно, просто еще один большой замшелый камень в окружении кустарников. Впрочем, замечать некому. За все время, что мы здесь находились, мимо не проплыла ни одна чужая лодка.

Порой я оставался в полном одиночестве, когда Кроуфорд увез Вороненка, а затем делал вылазки в город, чтобы пополнить запасы продовольствия и джина да узнать последние новости. Впрочем, не стоит врать самому себе, один я не был. Несмотря на проведенные мной в беспамятстве дни, тень и не думала исчезать, и на этот раз Желтая Черепаха ничего не смог с ней сделать.

Она существовала сама по себе, словно ожидая чего-то и не сильно докучая мне. Жила рядом, порой подходя так близко, что я чувствовал на коже ее дыхание. Маячила, иногда попадалась на глаза темной фигурой, чье лицо я не мог рассмотреть, и исчезала, перестав играть со мной в свои дикие игры.

Кажется, она устала от меня точно так же, как я от нее.

Я наслаждался весной. Солнце припекало, точно летнее, впрочем, и неудивительно – Риерта расположена намного южнее Королевства. Сидел на бревнышке, без рубашки и майки, измазав заросшие щеки бурой грязью и водя над рубцом дощечкой с выдолбленной в ней бороздкой, где лежал порошок из молотой травы и еще какой-то дряни, о которой я ничего не хотел знать. Порошок следовало поджечь и окуривать себя легким сизым дымком.

Наверное, увидь меня сейчас старина Уолли, он бы решил, что я окончательно чокнулся. Я походил на одичавшего моряка, пережившего кораблекрушение. В какой-то мере так оно и было – кораблекрушение я пережил, пускай и образное. И этот одичавший моряк, свихнувшись от всего, что на него свалилось, создал языческий культ и теперь поклонялся ему, будучи активным и единственным его адептом.

Вороненок вернулся на кладбище кораблей, как только понял, что я не собираюсь помирать, и на прощанье оставил мне свои рекомендации. Я не понимал их, но верил, что соблюдение не очень хитрых правил поможет мне. Так и случилось. Шаманское «колдовство» стало для меня обычным ежедневным ритуалом, несмотря на все недовольное ворчание Кроуфорда.

Закончив, я умылся, вытерев руки и лицо довольно несвежим полотенцем, неспешно оделся и прошел к берегу. Расстелив на камнях пальто, Юэн удил рыбу с помощью самодельной удочки. Рядом лежал тяжелый шестизарядный «Лорд» в потертой кожаной кобуре и видавший виды армейский бинокль.

– Не клюет ни хрена, – буркнул он и протянул мне стопку газет, которые я «заказал» ему привезти из города. – Они старые, как просил. За февраль еще, когда ты валялся в бреду.

Я сел рядом, развернул первый из выпусков «Риертского вестника», отслеживая всю цепочку событий после переворота.

– Она была права, – сказал я. – Это преподнесли как историю любви. Освобождение из плена у Мергена. Благородство Уитфорда, брак сразу после захвата власти и внезапная гибель всего лишь через час после того, как тиран был смещен.

– Его любят в городе. И сочувствуют ему в этой потере. И простые люди, и благородные. Он сочинил хорошую жалостливую сказку, которая не может оставить равнодушным ни одного сострадательного человека. Я бы тоже проникся, если б не знал правду.

Я продолжил просматривать новости. Прощание, похороны, открытие памятника, расследование ее убийства, новые законы, перестановки в правительстве и прочее.

– Министерство вод обвиняет в убийстве жены дукса наемника Мергена, – сказал я, откладывая газету. – Итана Хеллмонка. Мою настоящую фамилию они не стали называть.

– Это могло привлечь внимание к Королевству. Гражданин другой страны, убивший последнего потомка прежней династии… Уитфорду сейчас не нужны возможные дипломатические скандалы. Тебя до сих пор ищут. По городу висят цветные плакаты с твоим лицом, и, надо сказать, ты похож на себя достаточно, чтобы тебя опознали на улицах.

– Он не дурак и использует любые возможности себе на пользу. Большая награда?

– Двадцать пять тысяч цинтур тому, кто поможет в поимке жестокого убийцы. Это все для публики, ганнери. Прошло много времени, большинство людей в жандармерии считают, что ты уже покинул страну.

– Но они продолжают искать.

– Поэтому я и привез тебя сюда. Меня тоже искали, но не так активно. Приходили в мою лачугу, даже беспокоили Мосса. Но без последствий. Он под защитой Старухи, а Уитфорд не трогает ее предприятия.

– Пока не трогает. Черт вырвался из табакерки, и вопрос времени, когда новый дукс начнет конфронтацию с хозяйкой Трущоб.

Юэн вытащил из воды крючок, обновил червяка, забросил снова. Звук на открытой воде распространялся далеко, так что шум приближающегося мотора мы услышали загодя.

– Лучше бы тебя не видели, – сказал мне мой капрал, расстегивая пуговку на кобуре, так что показалась рифленая рукоять тяжелого пистолета.

Я вернулся в хижину и размотал ткань, в которой лежал «Резерв». Сунул дополнительную пачку в карман докерских штанов и вместе с карабином вышел на улицу, устроившись в подготовленном Кроуфордом «гнезде» – замаскированной в кустарнике огневой точке, из которой можно было легко простреливать всю прибрежную зону.

Снял с предохранителя, взвел затвор, переставил деления прицела на отметку «50», думая совсем о другом: о Мюр и ее портрете в одной из просмотренных газет. Она там мало на себя походила из-за высокой прически, слишком кудрявых волос и отсутствия шрама на щеке. Иной человек. Совсем не тот, кого я знал и который умер у меня на руках.

Человек для газеты. Для публики. Легенды. Для укрепления власти Уилбура Уитфорда. Человек, который для тысяч людей теперь станет реальным, а та, какой она была на самом деле, останется в памяти лишь тех немногих, кто был знаком с ней и остался жив.

Лодка могла пройти мимо. Соседними протоками, к десяткам других безымянных островов, но она целенаправленно двигалась к нам, и я видел через прицел, что в ней сидят двое. Кроуфорд посмотрел на гостей в бинокль, изучал пристально секунд двадцать, после застегнул кобуру, говоря этим, что опасности нет.

Я поставил карабин на предохранитель, переместился к камням, все же решая дождаться, пока и я смогу рассмотреть гостей.

Это был Мосс, который приезжал сюда лишь раз, забрать Вороненка, и сам Джейк Осмунд Вильям Третий, растрескавшаяся лодочная банка которому подходила точно так же, как вагон первого класса «Лавандового экспресса»[176] для угольщика.

– Итан, мой друг, – прогудел он, тряся мою руку, а во второй держа «саквояж путешественника» из конской кожи. – Вижу, вы пошли на поправку. Хорошо! Очень хорошо! Господин Мосс был так любезен, что довез меня к вам. Можем ли мы где-нибудь поговорить?

Я посмотрел на Артура, который привязывал посудину к наклонившейся над водой иве, на Юэна, не желающего замечать конфедерата, и предложил:

– Пойдемте в дом.

– Далеко вы забрались от Риерты. Мы плыли больше двух часов, это место – настоящий дикий край. Какое… интересное у вас обиталище.

– Не впечатляет? – усмехнулся я, прислонив карабин к стене.

– Думаете, я ценю только комфорт? Ценю, конечно, мой друг. Но в прежние годы мне пришлось бытовать и в крайне скромных условиях. На Великих равнинах, плато Гризли или пустынях южных штатов я спал у костра, под открытым небом.

– Любили путешествовать?

– Любил воевать. Молодость склонна к глупым развлечениям. Так что ваша хижина – настоящий дворец. Впрочем, спешу сказать, что мои негры на плантациях живут в куда более достойной обстановке. Без земляного пола и дырявой крыши.

– Как Олауда? Не вижу его при вас.

– На нем все заживает как на собаке. Сейчас он руководит погрузкой моих вещей на дирижабль и спорит с метрдотелем по поводу меню. Признаться, помощь моего раба в некоторых вопросах совершенно бесценна. За те годы, что он служит мне, Олауда прекрасно успел узнать все мои вкусы и привычки. – Осмунд с опаской сел на табурет, который, по его мнению, не был достоин доверия.

– Означает ли это, что вы решили уехать?

– Да. Я покидаю этот чудесный и странный город. Сперва в Хервингемм, потом… – Его глаза стали задумчивы. – Как получится. Мир велик, и я с радостью посмотрю каждый из таинственных уголков, о которых лишь читал в книгах моего детства.

– Подозреваю, следующая ваша поездка будет туда, куда скажет Управление стратегии Казначейской службы, – улыбнулся я.

Он негромко хохотнул, распахнул приятно щелкнувший саквояж, поставил на стол пузатую бутылку с темной этикеткой, на которой было написано «Порт Кэльпи», и две похожие на тюльпаны рюмки.

– Я впечатлен. Вы изменили бурбону ради айлэнда.

– Ваш друг Артур говорит, что вы предпочитаете его. – Он разлил пахнущий жженым мхом и солью напиток по рюмкам. – Вы ведь выпьете со мной?

– Охотно. Хочу выпить за вас, Джейк. Я жив только благодаря вашему участию.

– Полноте, – ухмыльнулся он, отсалютовал и опрокинул напиток себе в глотку, тут же сморщившись. – Ах, блади! Всегда забываю, насколько суровая дрянь пользуется спросом в Королевстве! Точно грызешь железнодорожную шпалу!

– Привыкайте к классическим вкусам Старого Света, мой друг.

Он хмыкнул и налил еще:

– Последую вашему совету, Итан. И я рад, что вы не обижаетесь на меня за наблюдение.

– Вы организовали слежку за мной, и в итоге именно эти люди нашли меня истекающим кровью. Было бы глупо обижаться на то, что это сделали господа из сыскного агентства, а не жандармы, люди Уитфорда или сама смерть. Мне крупно повезло благодаря вашему вниманию к моей персоне. Я ваш должник.

– Буду с вами честен. Мои ребята не смогли отыскать вас, при всем желании, в ту ночь. Это заслуга вашего индейца. Точнее, его брата. Голова как заговоренная бесконечно повторяла о месте, которое ей подсказывали предки. Я счел возможным проверить это, и мы нашли вас там. – Он опустил глаза. – Мне, право, жаль, что не удалось спасти… мисс Бэрд. Все случившееся – большая трагедия.

Мы замолчали, и я думал о том, как какие-то незнакомые люди тащили меня от ее тела и как я хотел их всех убить. Потом было забвение. Затем черное лицо Олауды, запах лекарств, громкая ругань Осмунда, голос Артура, лодка, забытье и песнь Вороненка. Да. Мне тоже жаль, что так и не удалось попрощаться с девчонкой.

– Я читал газеты, но не верю тому, что в них написано. Мисс Бэрд ведь погибла из-за глупой случайности?

– Увы, мой друг, – сказал я. – В гибелях правителей обычно нет случайностей. Она должна была умереть, и ее убили.

Он лишь вздохнул.

– Вы приехали попрощаться? Я ценю это.

– Если честно, Итан, у меня есть несколько причин, почему я здесь. Кроме того, чтобы сказать «до свидания».

– Что же. – Я постучал ногтем по стеклу. – У меня есть масса причин, чтобы никуда не торопиться и выслушать вас.

Конфедерат провел пальцами по лохматой брови, словно собираясь с мыслями:

– В нашу прошлую встречу вы сделали ряд предположений. О том, что Конфедерация заинтересована в проекте Хенстриджа.

– Верно.

– Дело в том, что Конфедерация была, кажется, единственной влиятельной страной, к представителям которой старик не обращался. Думаю, у него насчет нас было некое предубеждение.

Он замолчал, давая мне возможность сделать выводы.

– Хорошо, – осторожно заметил я, прокручивая вариант за вариантом.

– Ваш солдат. Красно… мухенок. Благодаря вам он связался со мной, и я покончил с делами в Риерте. Он улетает тоже завтра, на том же дирижабле, что и я. Вы заботитесь о своих людях, и я хотел бы рассказать о том, что с ним будет.

Я цокнул языком и сокрушенно покачал головой:

– Джейк. Я готов поверить, что вы столь добры. Но сами видите – все звучит несколько… наивно? Зачем вам передо мной держать отчет? Рассказывать вещи, в которые я не посвящен и о которых так никогда бы и не узнал?

Он заворчал, словно старый пес, повозился на табурете, прежде чем ответить:

– Вы правы, Итан. Я не тот человек, кто любит отчитываться перед людьми, особенно теми, кому не стоит знать некоторых подробностей. Но ваш индеец… Короче, я успел узнать и его, и его странного братца, чтобы понять, что не смогу обмануть их. Уже пытался и… Гм… – Конфедерат чувствовал себя неловко. – Мне жизненно важно привезти его, а для этого между нами должны быть доверительные отношения. Вороненок просил вам передать, где он будет и как его найти, я обещал это сделать. Если совру – они поймут, и наши договоренности окажутся под вопросом. Так что я счел, если вы будете знать некоторые детали моей услуги государству и не станете распространять их дальше, то ничего страшного не случится.

Это был полувопрос, и я подтвердил:

– Ничего не случится. Обещаю.

– Если захотите с ним повидаться, то теперь он живет в Керкубри-Росс.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать информацию и рассмеяться.

– Северные графства! Конфедерат работает на Королевскую службу?! Давно я так не ошибался!

Он вежливо улыбнулся, поддерживая мое веселье.

– Да. Ваши выводы оказались несколько неверны. Довольно странно было бы предполагать, что представитель одной стороны согласится работать ради разведки другой.

– Даже не хочу спрашивать, как вы до этого дошли, как вам поверили и как вас используют.

– Мудро, – согласился Осмунд. – История выйдет слишком долгой, и она, уж поверьте, достойна пары романов. Боюсь, нам потребовался бы целый ящик этого виски, чтобы рассказать обо всех причинах, что заставили меня так поступить.

– Так это Королевству нужен Вороненок.

– Верно. Его способности уникальны. Затем с его помощью мы постараемся перевезти представителей племени мухеноков в Старый Свет. Это вполне реальный проект, тем самым ваша страна, Итан, получит интересных… специалистов и их бесконечные таланты. Графство Керкубри-Росс ничем не отличается от тех мест, где привыкли жить индейцы. Холодно, снежно, есть горы, есть леса, сколько угодно пустошей, озер и рек. Правительство уже купило и передало в дар вашему солдату больше сотни акров земли. Если он будет сотрудничать, то племя получит еще больше, это вопрос, одобренный самой королевой. Им дадут самоуправление и полную свободу на их территории. Хотят – пусть хоть вигвамы там ставят, ни один сосед-сквайр или джентри даже слова не скажет. Захотят бизонов – мы привезем их с Великих равнин, пусть гоняются за ними при свете луны, если им так хочется. Понимаете, к чему я клоню, Итан?

– Королевство предоставляет мухенокам новый дом.

– Да. И это не идея какого-то мелкого чиновника из министерства. Это уровень премьер-министра и Ее Величества. Так что судьба вашего воина в принципе устроена. Он готов на сотрудничество. И тухлая голова это подтверждает.

– Желтая Черепаха, Джейк.

– Ну разумеется.

Я сделал скупой глоток:

– Хорошо. Вы рассказали и выполнили просьбу Вороненка. Передайте ему, что я навещу его, когда вернусь домой. Если вернусь.

Джейк печально поджал губы:

– Вы все понимаете, Итан.

– Я понимаю, что моя страна провела обыск в моем кабинете, нашла у меня «Якорь» и подставила меня перед тайной полицией Риерты. Почему они меня не арестовали в Хервингемме?

– Могу только предполагать. Говорят, вы сожгли целый корабль. Быть может, они опасались вас спровоцировать, спихнув это на другое ведомство. Впрочем, я сомневаюсь в такой версии. В конце концов, есть «Якорь». Хенстридж пришел к вам, никто не знает, о чем вы беседовали, и поэтому не стали торопить события. Понимаете, во всех отделах полно бюрократии, чиновников и другой странной для нас с вами волокиты. Никто не хочет принимать последнее решение, все боятся ответственности и держатся за свои кресла. Пока они возились, вы покинули страну. Я так понимаю, они пытались узнать, кто вы, откуда у вас дар…

– Узнали?

– Про ингениум? – быстро взглянул на меня Осмунд. – Насколько я понял, нет. Вас решили вывести из игры, меня попросили прощупать почву, пока мы путешествуем вместе.

Я подумал о том, что Хенстридж появился у меня исключительно благодаря рекомендации от инспектора Юарта из Грейвплейса. Я подумал о том, не работает ли и Юарт на Королевскую службу, и…

– Вы слушаете, мой друг? – Голос конфедерата вернул меня в реальность.

– Да. Конечно.

– После взрыва Гнезда вы выпали из зоны внимания. Вас сочли погибшим.

– Вы им не сообщили?

– Нет. Я не работаю на них. Лишь оказываю услуги по идейным соображениям. Люди, которых я нанял следить за вами, из местного агентства, и они никак не связаны с Королевством. Разумеется, сейчас там знают, что вы живы. Газеты писали о вас, пускай там и было иное имя. Но несмотря на то, что ведомства очень инертны, информация уже в Хервингемме. И меня попросили найти вас и убедить вернуться.

– Хм… И вы нашли меня?

Теперь уже он задумался, прежде чем ответить.

– Мой дорогой друг. Я пообещал вашему индейцу разные вещи, и я уверен, что все это будет выполнено. Но вы… человек крайне сомнительной природы. Люди из нужного отдела тоже несколько… сомнительны. Я не знаю их целей и не могу давать никаких гарантий. Возможно, вас встретят с оркестром, вручат орден и сделают генералом. Но предполагаю, что шанс того, что вас запрут для изучения – куда более реальный. Или выдадут дуксу в обмен на что-то существенное. Или станут использовать ваши способности в своих целях. Я уверен в одном – не собираюсь рисковать и везти вас куда-то силой. Если вы готовы вернуться, посольство оформит бумаги, и вы сможете покинуть Риерту, несмотря на розыск. Но, как друг, я бы не рекомендовал вам отправляться в Королевство в ближайшее время. И вообще в страны Союза. Езжайте куда-нибудь на Плеяду. Или в Конфедерацию Отцов Основателей. Пусть вас хорошенько забудут, а затем уже сами решите, но я не тот человек, кто обрадовался бы, если бы вас пустили на опыты.

– Я ценю ваш совет.

Мы уговорили бутылку за час, проведя время в ничего не значащей беседе. Когда он встал, собираясь откланяться, и взял со стола шляпу, то, помяв поля, поинтересовался:

– Какие у вас планы насчет нового дукса?

– Никаких, – спокойно ответил я ему. – Есть дела, которые невозможно закончить, мой друг.

Он от души хлопнул меня по плечу:

– Золотые слова! Именно так и следует поступать. К тому же у Королевства имеется интерес к Уилбуру Уитфорду, и они были бы крайне расстроены, если с ним что-то произошло.

– Интерес?

– О да! Они готовы признать его притязания на трон. И добиться от других стран Союза того же самого.

– Как я полагаю, в обмен на моторию.

– Правильно. Блади мотория, великолепный способ договориться. Или же убить друг друга. Королевство хочет долгих и крепких отношений с Риертой. Сейчас им представился такой шанс. Право, жаль, что с технологией Хенстриджа ничего не вышло.

Он задумчиво посмотрел на меня, но я хладнокровно «пропустил» его взгляд, за что заработал от него одобрительную ухмылку.

– Полагаю, что искиры все-таки добыли тот прибор. Они самые упорные люди на земле. Я бы даже сказал – упертые. Как машины будут двигаться к своей цели, пока остается завод в механизме или его не ломают сторонние силы. Подозреваю, именно это с ними и произошло. Их сломали. Ну… посольство и технология теперь у нового дукса. А значит, Королевству придется дружить с ним.

– Вы так говорите, словно оно не очень радо такому раскладу.

– Не радо. Но предпочитает подождать, когда появится возможность скопировать информацию. До этих пор – мы лучшие друзья. Конечно, можно было бы поступить иначе. Прийти к капитану «Атаго», сообщить ему о том, что нападение на посольство его страны санкционировал министр вод, что существует свидетель, что подданная Империи находится в заключении где-то на территории фабрики мотории… – Еще одна улыбка.

– Но Королевство так не сделает?

– Я так не сделаю, – конфедерат выделил это «я». – Мое донесение потеряется, Итан. Потому что подобная информация спровоцирует искиров. Черт побери! Лучшего способа спровоцировать напряженность не найти! И к чему это приведет?

– К возможной новой войне между Риертой и Империей. А затем подтянется весь Союз.

– Никто не хочет войны, мой друг. Особенно после той, что была. Слишком мало времени прошло, чтобы она успела забыться. Поэтому все останется как есть, и будут работать дипломаты, шпионы и черт знает кто еще, но не военные. Их время сейчас не пришло. И, надеюсь, не придет еще долго. Люди хотят мира.

– Я вполне их понимаю.

– Проводите меня?

– Это меньшее, что я могу для вас сделать.

Возле лодки он крепко пожал мне руку:

– Всего доброго, мой друг. Знаете… мне нравилась та маленькая девочка. Она была бойкая и не стеснялась спорить со мной. Считайте это сантиментами, но я был бы рад, останься она жива. Поэтому я буду последним человеком, кто попытается вас остановить.

– Остановить?

Он по-отечески улыбнулся мне, хлопнул по плечу:

– Надеюсь, мы еще когда-нибудь сможем выпить, и на этот раз только бурбон!

Лодка плыла по озеру, и Риерта, оставшаяся за кормой, словно погружалась на дно, туда, где когда-то нашли руду, благодаря которой создали моторию. Огни города гасли, теряясь во мраке, сливавшемся в единое целое с водной гладью, а та, в свою очередь, с небом… так что я потерял на какое-то время всяческое представление о сторонах света.

Было впечатление, что я, точно выпущенный снаряд, несусь сквозь пустоту к только мне известной цели.

Когда из-за гор появились два молодых месяца, стало чуть светлее, и Кроуфорд, сидевший на моторе, добавил скорости, направляя посудину все дальше и дальше на север. Он разумно держался середины озера, не спеша приближаться к берегу.

Не сказать, что он был доволен моим решением, но, по счастью, не стал спорить. Я сказал ему, что так надо, и он по старой привычке проронил:

– Ты командир. Сделаю.

Я не знаю, как он ориентировался, для меня вся береговая линия казалась совершенно одинаковой, но в нужный момент лодка резко изменила курс, мотор заработал на максимальных оборотах, сжирая последние капли топлива из бака, а нос то и дело выпрыгивал из воды, точно мы скакали на норовистой лошадке.

Затем наступила тишина, и наша скорлупка, движимая силой инерции, заскользила как конькобежец на льду, приближаясь к суше.

– Возьми руль! – сказал мне Юэн, сам перебираясь вперед и чуть ли не перевешиваясь за борт.

Когда киль мягко коснулся песчаного дна, он спрыгнул прямо в воду, выволакивая нас как можно дальше на берег. Управлялся он с этим так же ловко, как аристократ с битой для крикета. Я помог ему, а затем мы накрыли борта армейской маскировочной сетью, хотя в такой час с озера ничего не видно, даже если бы мы подняли лодку на руках у себя над головой.

– Надо пройти милю на север. Ближе подплывать не стал, двигатель бы услышали с патрульных катеров.

Я проверил карабин, укоротил ремень, и мы углубились в лес, довольно быстро найдя подходящее место для остановки.

– Жаль, что я не могу пойти с тобой, ганнери. Вороненок мог сделать и больше перьев.

– Он и так сделал больше. Две штуки мы потратили с Мюр. Остался лишь один пучок. Только на меня. Извини, дружище, но так даже лучше. Одному мне будет куда сподручнее, даже несмотря на все твои навыки. Я зайду, сделаю дело и выйду. Возможно, никто меня и не заметит.

В лесной тьме было сложно понять его выражение лица. Оба мы осознавали, что все крайне рискованно. Но шанс у меня все-таки имелся.

– Буду ждать здесь, – сказал Юэн, присаживаясь возле деревьев.

– Если не вернусь с рассветом, уходи.

– И без тебя разберусь. – Он достал фляжку, и я услышал, как откручивается крышка.

Незнакомая дорога через ночной лес оказалась не самой простой. Шагая, я думал о том, что, даже став новым дуксом, Уитфорд не изменил своей осторожности. Я следил за публикациями в газетах, где по традиции писали, на каких мероприятиях он бывает, с какими послами встречается, какие совещания проводит.

Он был очень осмотрителен, жил не в Риерте, лишь приезжая в нее, а большую часть времени проводя в летнем дворце – бывшем особняке Дайсонов. Писали, что у господина Уитфорда глубокий траур по его молодой прекрасной жене и он не хочет, чтобы его беспокоили какое-то время.

Траур… Скорее уж крокодил будет соблюдать траур по только что съеденной антилопе, чем Уилбур Уитфорд по кому-либо, кроме себя. Он знал, что меня так и не нашли, был в курсе моих способностей и, думаю, предполагал, что я могу потребовать с него платы за чужую жизнь.

Как я говорил уже не раз, дукс был не лишенным здравомыслия человеком.

Потому что я потребую.

В хижине на воде у меня было достаточно времени, чтобы все хорошенько обдумать и решить, как следует поступить.

Когда я только узнал, что Мюр выходит замуж за этого мерзавца, то испытал некое разочарование. И не только оттого, что она так и не поняла: с некоторыми людьми нельзя договориться. Невозможно надеяться на выполнение сделки после произошедшего на острове Вилли – и в этом она не захотела услышать меня, оставаясь все той же романтичной революционеркой, видевшей даже в плохих людях нечто хорошее.

Да, девчонка должна была стать взрослее и перерасти это. Как выросла из своего обожания к Вилли, отказавшись пойти с ним убивать того, кого она считала непричастным к этой войне и мести. Полковник виноват сам – он нарушил ее моральные принципы. Девушка была против, а он пытался руководить ею, как полезной пешкой. Не собирался слушать того, кого сам называл будущей правительницей Риерты. И сделал все, чтобы оказаться на эшафоте. Но она… будем честны, она не помогла ему, попытавшись приспособиться под ту ситуацию, которую выстроил для нее Уитфорд, взяв в заложники Айана. И в какой-то момент я начал задумываться о том, что и она, возможно, видит свою выгоду, ищет ее, способна ради нее забыть о своих товарищах, перешагнуть через них, идя к своей, личной, цели – получить власть.

Мюр допускала слишком много ошибок, и я ничего не мог с этим поделать. Она хотела поступать так, как поступила бы умная и хладнокровная королева.

Вот это и вызвало мое разочарование.

Лишь позже, размышляя над всем произошедшим, я понял, насколько все же сильна была ее вера в людей. В Риерту. И ее преданность тем, кого она могла бы назвать своими подданными. Обычно мы мало верим в моральные качества правителей. Мы считаем, что государства построены на обмане, коррупции, сговоре власти с преступными группировками и ее умении закрывать глаза на все тяготы обычных людей, на их поломанные жизни и даже, откровенно, на их массовую смерть. Для нас властители – это лишь череда сменяющих друг друга жестоких людей, борющихся только за то, чтобы физически уничтожить предшественника. Поэтому тяжело представить себе, что кто-то из этих властных фигур вдруг станет ставить окружающих людей выше себя, выше своих интересов. Мюр пыталась хоть что-то изменить, сделать город лучше. И могла бы быть достойным правителем.

Куда более чем «обычным».

Почему я говорю об этом так уверенно?

Потому что она не бросила меня.

До этого все ее слова отчасти были для меня лишь революционными лозунгами. Она всегда знала, что за ее спиной стоит поддержка. Многих людей, профессионалов. Что у нее есть тайный козырь – ингениум. Игра была опасной, не спорю, но мне казалось, что с ее стороны это и правда недопонимание. Не жизнь с умением видеть (и учитывать) ее разные стороны – а лишь игра.

Но произошедшее во дворце дукса доказало мне, что я ошибался.

У нее был кодекс. Той старой аристократии, которой уже почти не осталось, и у меня не сразу получилось его понять. Обычные люди привыкли к правилу – всегда стоять «за своих». Какими бы те ни были: плохими, хорошими, честными или совсем нет. Мюр следовала более сложной системе взаимоотношений. Я бы назвал ее «аристократической» честностью. Она принимала сторону лишь тех, в кого она верила и кому действительно желала помочь. Тех, кто не использовал ее доверие в своих интересах, уничтожая интересы других людей.

Да, она стремилась получить власть. Но не ради власти.

Хотел бы я знать, как бы развились события – уйди она из дворца, обвини Уитфорда в попытке убийства (уже, конечно, оказавшись подальше, например, на территории Королевства, или Республики, или… Империи).

Впрочем, вряд ли бы она пошла на шаг, который мог привести к войне с ее народом.

Оставались пути тайного свержения очередного дукса, она бы получила поддержку, уверен в этом… Или… если бы ничего не получилось, оставалась просто жизнь где-то в другой стране, под другим именем, пускай и с постоянной угрозой, что Уитфорд разыскивает ее, чтобы убить.

Но вся эта история была бы уже без меня. И я никогда бы не увидел, как сложились события.

Впрочем, как не увижу и теперь.

Потому что этого будущего – нет у Мюр.

Уитфорд отобрал у нее эту возможность. Лишил шанса новой жизни Риерту. Всех ее граждан.

И вот этот его шаг достоин того, чтобы потребовать с него расплаты. Я хочу убить его не за то, что он забрал у мира красивую девчонку, которая была мне симпатична. А потому, что он лишил мир множества новых хороших возможностей.

Впрочем… все равно в моем поступке слишком много личного, которое гораздо сильнее блага для миллионов. Для Итана Шелби, к сожалению, приземленные цели не менее важны.

Я живу по правилам простых людей. И я готов до конца стоять за своих. Мюр же могла прыгнуть сама, уйти, оставив меня. Но она предпочла спасать человека, который помогал и доверился ей. Не струсила. Не сбежала. Сделала то, что (в моей системе ценностей) сделал бы каждый командир для своих солдат. Она не лгала, когда говорила, что будет защищать любого из своих подданных. И защищала меня.

Девчонка меня спасла.

А я сделаю то, что делает каждый солдат для своего командира.

Уж точно я после такого не стал бы дальше влачить свой век, зная, что мог кое-что изменить, но ни хрена не сделал. Так что сегодня у меня есть хорошая возможность забрать у Риерты очередного дукса.

И я собираюсь ею воспользоваться.

Весь берег хорошо освещался, и ни одна лодка не прибыла бы незамеченной. Пристань, которую я когда-то сжег, давно отстроили заново, а вот павильон из стекла так и не восстановили, поставив вместо него укрепленный жандармский пост, выглядевший здесь совершенно уродливой конструкцией.

Прожектор ударил в лицо, и я поморщился, отвернувшись, когда мощный луч скользнул по мне, отправляясь дальше, заливая светом деревья и кустарники, склоны холмов и самые темные и дальние уголки леса, до которых мог дотянуться.

Вокруг было много людей. Они ходили вдоль берега, по пристани, дежурили возле тяжелого спаренного пулемета с массивным бронещитком. На воде пришвартовался знакомый мне катер Уитфорда, а чуть поодаль, жандармский, с револьверной пушкой. Это скоростное чудовище везде сопровождало посудину дукса, обеспечивая надежную охрану.

Мимо прошел патруль с псом йевенской породы – приземистым и мощным, водящим носом из стороны в сторону. Я был от них ярдах в шести, но благодаря перьям Вороненка зверь меня не почуял.

Мы оказались здесь вдвоем. Я и тень, кравшаяся следом, не отпускавшая меня ни на миг вот уже несколько суток. Она все так же заставляла меня ежиться, особенно когда оказывалась слишком близко и я начинал различать (или думать, что различаю) слова, которые та говорит мне.

Тень, порожденная моим ингениумом, жаждала чужой смерти. Огня. Запаха обугленного мяса. Она хотела жить. Ощутить свободу, которой я ее лишал долгие годы – и наброситься на любого, чтобы больше никогда-никогда не прятаться. Теперь ей казалось, что такой момент наступает, но я собирался испортить ее ожидания.

Никакого огня. Прошло столько месяцев с января, а предвестники продолжают бушевать, хотя должны были давно заткнуться. Так что я видел реализацию плана как «Стук» – поглотитель звука – пуля. Без всякой ингениумной хрени.

Тихо пришел, тихо ушел. Не надо усложнять задачу.

Вместе с тем я чувствовал в тени перемены. Мой призрак, которого на самом деле нет, который лишь болезнь мозга, истощенного ингениумом и умирающего от него, перестал вести себя как дикая обезьяна, где-то успев пройти все этапы эволюции. Что значит – она стала коварнее, хитрее. И, думаю, это не обещало мне ничего хорошего…

Я спешил по широкой дороге, серпантином поднимающейся по горному склону, совершенно пустой и темной. Когда-то вместе с Мюр мы проделали этот путь на мобиле, и я подумал о том, что у нас так и не выпало возможности, чтобы она научила меня управлять машиной. Сожаление – одно из свойств человеческой натуры. Я жалел, что некоторые вещи нельзя изменить или исправить.

Не знаю, сколько было охранников в засаде вдоль моего пути, но я заметил лишь один из секретов, когда человек, находившийся во мраке за деревьями, негромко кашлянул.

Затем проехал мобиль сверху, выскочил из-за поворота, прогнал тень светом своих фар, пронесся мимо, поскрипывая рессорами и дребезжа пустыми емкостями в кузове. От него в воздухе остался легкий запах персиков, горячего масла и пыли, поднятой колесами.

Подъем для меня, совсем недавно оправившегося от ранения, оказался тяжелым и долгим. Слишком долгим. Так что я был рад, когда началась знакомая прямая аллея, а затем появилось и само поместье.

В отличие от ночи Праздника Звезд, сейчас оно не выглядело гостеприимным. Территория хорошо освещалась, а вот окна в самом здании горели не везде. Я представлял, какая большая работа мне предстоит, чтобы найти Уитфорда на такой огромной территории, но догадывался, что стоит начать с той лестницы, по которой когда-то поднималась Мюр на встречу с Дианой Дайсон.

Возле ворот застыл бронемобиль с выключенным мотором, перекрывая путь для любой техники или экипажа, желающих въехать внутрь. Обшитый листами стали, с башней и пулеметом, он походил на грубо сколоченный гроб с множеством острых углов и на жабу из-за бесконечного количества заклепок на его бортах.

Рядом, у пропускной будки, стояли на часах два гвардейца. Я спокойно прошел мимо них, опустив взгляд, миновал маленькое помещение, внутри которого дежурил еще один солдат, занятый тем, что пытался не заснуть, – и оказался на территории садов.

Военных было удивительно много, плюс, несмотря на поздний час, шли работы по монтажу какой-то конструкции. Как я подозреваю, инженеры собирали основу «зубной щетки», и я слышал, что они ругаются о стационарном потенциале электрода и его отклонении от необходимых значений.

На лугу остались глубокие отпечатки тяжелых металлических ног – мотоход находился где-то поблизости, патрулируя, и я слышал его отдаленные шаги.

Плакальщики, полагаю, тоже находятся в летнем дворце родителей Мюреол. Я гадал, сколько их оберегает дукса. Два? Три?..

Чтобы попасть внутрь, пришлось простоять больше десяти минут, я не хотел привлекать к себе внимания тем, что дверь откроется сама по себе. И вошел вместе с краснолицым лейтенантом, сразу прижавшись к стене, пропуская его вперед.

Я помнил, что здесь множество коридоров, лестниц, проходных комнат и залов. Они выглядели иначе без света, слуг, музыки, украшений, гостей, блеска драгоценностей. Приходилось все время представлять себе «прежний дворец», чтобы понять, в каком направлении двигаться.

Вот здесь Мюр обернулась, здесь рассмеялась, а тут я почувствовал легкий запах духов от ее шеи. Порой я напоминаю себе человека, которому ампутировали руку, но он до сих пор чувствует ее и видит отсутствующие пальцы.

Во мне проснулась эта странная фантомная боль, как просыпалась она у многих солдат, когда их конечности сжигали в печах на окраине медицинских госпиталей на всех фронтах Великой войны.

В каждом коридоре обязательно находился вооруженный охранник, и мне приходилось вести себя осмотрительно, не шуметь, чтобы не тревожить солдат. Там, где двери были заперты, ловить момент, чтобы проскочить, когда они отвлекались, или же искать новый путь.

Я встретил плакальщика возле бара, где когда-то разговаривал с Сайл. Он пересек зал в своем странном плаще, низко опустив голову и подергивая ею в такт семенящей походке. Странная нелепая птица, хрупкая и невысокая, он совершенно не казался опасным, но можно было представить, что бы случилось, если бы я оказался в его поле зрения.

Плакальщик не заметил меня, точно так же как все остальные, и скрылся за поворотом, а я не двигался, пока не стихли его шаги.

Комнаты, где господа играли в бильярд, балкон, откуда наблюдали салют, зал, в котором танцевали конфедератские танцы. Лестница. Наконец-то.

Мюр поднималась по ней в своем красивом платье, и серебряные волосы маски ее матери мелодично звенели в такт легким шагам. Теперь, все еще видя девушку перед собой, мне казалось, что прошли не месяцы, а годы.

Наверху гвардейцев не было. На охране только ребята в штатском, по выправке похожие на бывших военных, при оружии и с тем взглядом убийц, который порой отличал и вашего покорного слугу.

Они, в отличие от многих охранников внизу, не создавали впечатления сонных или расслабленных людей. Наемники серьезно подходили к своим обязанностям, постоянно находясь в движении, внимательно смотрели по сторонам.

Пока я шел коридорами, насчитал тридцать пять человек. Маленькая личная армия Уитфорда, в том числе благодаря поддержке которой он оказался на самой вершине власти Риерты.

На Маклиди я наткнулся случайно, заглянув в смежный зал со стеклянным потолком и большим сияющим глобусом, медленно вращающимся, из-за встроенного механизма издававшим низкий, но не раздражающий, мягкий гул.

Он разговаривал с каким-то человеком, и я подошел ближе, чтобы расслышать детали.

– Что на вторник? – спросил незнакомец, лицом похожий на забавного ангелочка, каких обычно рисуют на поздравительных открытках.

– Все улажено, мистер Чапмэн, – ответил ему Маклиди.

– Превосходно.

– Мне следует переговорить с дуксом по поводу графа Елагина.

– Он собирается пропустить прием у рузского посла, как я слышал.

Маклиди остановился и посмотрел на своего собеседника сверху вниз:

– Мы делаем одно и то же дело, мистер Чапмэн. Работаем на него. Но я начинаю подозревать, что вы хотите мне помешать.

Удивительно, но мелкий чиновник с кожаной папочкой под мышкой даже не дрогнул.

– Отнюдь. Я уважаю вашу работу, но в данный момент его милость проводит телефонные переговоры с премьер-министром Королевства. Я не буду его беспокоить из-за события, которое, возможно, не состоится.

– Я его начальник охраны…

– А я его секретарь, мистер Маклиди. Ваше рвение достойно восхищения, но в ближайшие два дня он планировал остаться здесь. Я внесу вас в график встреч на завтрашний вечер. А пока обеспечьте, пожалуйста, безопасность на этой территории.

Я мог бы выстрелить в него. В человека, ранившего меня и убившего ее. Это было просто, надо было всего лишь прицелиться, иянепромахнулся бы ему в висок с десяти шагов.

Мне очень хотелось это сделать, но я прошел мимо, оставив этого ублюдка за спиной. Люди часто распыляются в своей жизни. Не могут понять цели, которую желают достичь. Хватаются то за одно, то за другое и в итоге терпят крушение всех своих планов, не достигая запланированного результата.

У меня была цель – Уилбур Уитфорд. И как бы я ни желал отправить Маклиди в ад, это действие могло привести к тому, что главный виновник выкрутится. Потому что если начальника охраны найдут на полу с пробитой башкой, в луже крови, очень велик шанс, что меня остановят гораздо раньше, чем мне бы этого хотелось.

Через длинную галерею с искусственным прудом, в котором мерцали странные камешки, я увидел высокую дверь и стоящую перед ней охрану. Скорее всего, моя цель там, но пройти напрямик я не мог – вода в пруду была проточной, в нем работал маленький фонтан, и перья у меня во рту сгорели бы в мгновение ока, сунься я туда.

Пришлось углубиться в особняк, проходя через темные комнаты, картинные галереи и заставленные статуями павильоны с мягкими диванами. Я ошибся. Повернул не туда. Вернулся. Нашел другой путь, через четвертый этаж.

Тень шла впереди, делая все, чтобы я ее заметил. Ей так хотелось, а мне было не до того, чтобы играть в ее игры.

Большинство вещей, оставшихся от прежних хозяев, свалили тут в беспорядке и спешке, чтобы новый владелец въехал как можно скорее и ничто ему не мешало. Сотни картонных коробок, чехлов с одеждой, сундуков и коробов, ненужной мебели, посуды. Пришлось пробираться через все эти завалы, злясь на потерю времени. Карабин, болтавшийся за спиной, теперь мне сильно мешал, норовил задеть какую-нибудь ненадежную стопку книг или обрушить целую архитектурную конструкцию, собранную из настольных ламп и предметов декора.

Наконец я выбрался из этой ловушки и повернул бронзовую ручку на тяжелых дверях, а тень, о которой я и думать забыл, оглушительно и совершенно неожиданно крикнула мне в ухо.

Неведомая сила схватила меня за левое предплечье, я лишь почувствовал, как стальные пальцы сжимаются, пронзая его болью, и тут же среагировал – ударил что есть силы правой и, вырвавшись, отскочил, врезавшись спиной в груду разлетевшихся шляпных коробок, едва не разжав зубы и не выпустив перья. Не знаю, что там у меня было – трещина или перелом, но боль не давала шевелить пальцами, хотя не помешала мне двигаться, точно встревоженная змея.

Иногда можно быть очень проворным. Даже удивляясь самому себе.

Затем я остановился.

Замер, стараясь дышать ровно и негромко, правой, здоровой рукой достал «Стук» из кармана, а левую, в которой боль лишь нарастала и начала пульсировать, прижал к груди.

Я стоял на коленях и смотрел в зал, а зал смотрел на меня, не видя. Мы находились в равном положении, но я надеялся, что плакальщик сделает свой ход первым, как-нибудь выдаст себя.

Черт. Все же попался. Затаившийся под плащом плакальщик увидел поворачивающуюся дверную ручку и сложил два и два. Люди с ингениумом вряд ли были ему в новинку.

Но для меня уже не было другого обходного пути.

Как-то Мюр говорила мне, что, когда плакальщики двигаются, можно увидеть мерцание их плащей или как пылинки в этом месте ведут себя точно обеспокоенные пчелы.

Я осматривал темные углы, «тропинки» среди залежей вещей, тяжелые портьеры, приоткрытую дверь с яркой щелкой света, проникающего в полутемный зал. Искал его, как, уверен, он искал меня, злясь на свою ошибку, что не сумел удержать незнакомца и не убил его.

Знакомое дыхание на щеке, тень, такая же напряженная, как и я, надвинулась, забавляясь этой игрой. А затем ее странные сухие пальцы, не холодные и не горячие, обхватили мои виски крепко, точно тисками, и я в первый раз за время нашего знакомства не отшатнулся и не сбросил этот хват. Подчинился, позволяя повернуть голову туда, куда она хотела, покоряясь ее нажиму.

Она предлагала мне вид на непримечательную стену шагах в двадцати от древнего клавесина, накрытого цветастой тряпкой. Я смотрел и смотрел, направив ствол пистолета в ту сторону и стараясь, чтобы мой палец на спусковом крючке не подрагивал. В какой-то миг мне почудилось неясное движение, но я сдержался, медленно, словно пугливый зверь, вставая с колен. А затем перед моим взором пробежала легкая рябь, и я начал стрелять.

«Стук» мягко и едва слышно хлопал, отправляя пулю за пулей, и падающие на пол гильзы, звеня, издавали куда более громкие звуки, чем выстрелы.

Уже второе попадание оказалось успешным, полыхнула яркая вспышка, когда пробитый маскировочный плащ перестал действовать, и плакальщик материализовался из воздуха. Он бесстрашно бросился на выстрелы, и я попал еще четырежды ему в центр груди, прежде чем отступить в сторону.

Давай, ублюдок. Погоняйся за мной. Ты, видно, привык, что раньше все боялись тебя, не видя. Теперь не видишь ты. Побудь немного в шкуре своих жертв. Я опустошил обойму ему в спину, и он зло вскрикнул, разворачиваясь, кидаясь с ножом туда, где меня уже не было.

Надо сказать, эффективность пуль была слабой. В голову я попасть не смог – он, словно чувствуя опасность, все время был в движении, начал рыскать по все возрастающей спирали, пытаясь найти меня, размахивая перед собой клинком.

И слушая.

В теории я мог бы перезарядить пистолет одной рукой, пусть и не так быстро. Но он бы засек, как я меняю обойму и взвожу затвор. Нет. Так не пойдет.

Я осторожно снял с плеча ремень карабина, оставив оружие на полу. Он только мешает.

Почувствовал раздражение тени, что вожусь здесь, пытаясь убить его пулями, вместо того чтобы воспользоваться кое-чем другим. Тем, что ее так порадует.

Она знала, как его можно уничтожить, а значит, знал и я.

И это заставило меня мешкать, в попытке подыскать альтернативное решение.

– Я найду тебя, – сказал плакальщик, озираясь и извлекая из-под плаща пистолет. – Мы найдем тебя.

Выстрелил он наугад, а затем еще раз и еще, поворачиваясь во все стороны, и, полагаю, грохот пальбы слышали многие. Скорее всего, этого он и добивался, предупреждая охрану.

К черту плакальщика. Я и так слишком застрял с ним, а теперь дорога каждая секунда.

Я расшнуровал ботинки, чтобы двигаться еще тише, босым покинул зал, пока он искал меня в противоположном конце. А затем побежал коридорами, мимо встревоженных патрулей, спешащих на звуки выстрелов.

Прямо. Вперед. Через танцевальный зал. Пустую зеркальную комнату. Открытую веранду под самой крышей, с которой открывался вид на огромный бассейн, лежащий внизу.

Плакальщик, от которого я убегал, точно чуя меня, в рваном плаще, почти без следов крови на одежде, ворвался следом и испустил долгую, переливчатую трель, совсем непохожую на человеческую речь.

Второй спрыгнул с карниза, тяжело приземлившись на перила, так что его плащ взвился в воздух, точно крылья ворона. И остался сидеть на корточках, легко балансируя и склонив голову набок. Смотрел он прямо на то место, где я застыл. А мой преследователь ожидал решения товарища, и нож в его руке зловещим металлическим клювом покачивался из стороны в сторону.

Наконец тот, что на перилах, едва заметно покачал головой, извернувшись точно бескостная ящерица, спрыгнул вниз, на следующий этаж, к бассейну, а тот, что обнаружил меня, разочарованный неудачей, метнулся в другую сторону, рявкнув мало что понимающим людям Маклиди:

– Он невидим! Слушайте звуки! Заприте каждую дверь! Рассредоточиться! Ты! Предупреди начальника охраны! И достаньте «Якорь»! Он где-то здесь!!

Тень злилась из-за неудачи, а я думал, что сейчас еще не поздно уйти. Это будет сложно, но у меня получится оставить их с носом. Куда легче, чем добраться до дукса.

Эта подлая мыслишка возникла и тут же была отброшена. Черта с два я отступлю!

Дворец теперь был точно растревоженный улей. Думаю, Уитфорда уже предупредили, и весь вопрос, как они поступят теперь – займут оборону, спрячут его или постараются увести подальше от опасного места.

Несколько гвардейцев в касках и защитных нагрудниках протопали мимо меня по лестнице, ругая чертовых расплодившихся чудовищ. Я спустился на этаж, туда, где, по моим представлениям, находились покои дукса.

Тень снова подтолкнула меня. Легко, в плечо, указывая нужное направление, не давая блуждать. Кажется, она знала это место куда лучше, чем я. Мне пришлось ей довериться, и мой путь привел в длинный зал-оранжерею, настоящий тропический парк. Я прошел почти половину, когда впереди появились четверо охранников.

Я остановился, но меня смутили не они, а брошенный шланг для поливки растений. Вода из него продолжала течь, превращаясь в широкий ручеек, перерезавший мне дорогу.

Чертова вода!

Я развернулся, соображая, как еще можно добраться до моей цели, но лишь увидел, как два плакальщика перекрывают мне путь, а третий отрезает последнюю возможность к отступлению, навалившись на тяжеленную дверную створку.

Она захлопнулась со звуком крышки гроба.

– Мы знаем, что ты где-то здесь. – Голос у плакальщика был точно шорох уходящего времени. – И либо мы убьем тебя, либо ты сдашься и ответишь на вопросы. Кто тебя послал? Чего они хотели? Твои таланты интересуют нас, и, если будешь разумен, возможно, ты пригодишься. Не обязательно все заканчивать своей смертью!

Тень стояла рядом со мной, я мог бы ее увидеть, если бы скосил глаза. Она ничего не хотела. Ничего не просила.

Созерцала.

Наверное, я всегда знал. С того самого мига, как решил прийти сюда. Была надежда на чудо, но… жизнь и чудеса часто не желают идти бок о бок, становиться проводниками людей. Обычно нас ведут куда более реальные силы.

Жизнь и смерть, например.

Мы чем-то начинаем. И чем-то заканчиваем. А я хочу закончить правильно.

Плакальщики двинулись вперед, чуть расставив руки, в которых были ножи. Они шли цепью, контролируя свободное пространство зала, и люди на противоположной стороне остановились, держа оружие наготове. Пройти дальше, через воду, я мог только без перьев.

И я выплюнул их.

Выплюнул вместе с в кровь разодравшим мне горло лиловым семечком. Оно падающей летней звездочкой пролетело через зал, разрослось, ревя и сжигая воздух, а затем с грохотом взорвалось, создавая смерч, и пламя объяло людей.

Я чувствовал ликование тени. Ее поддержку. Одобрение. Счастье. Радость. Жажду. Стремление не останавливаться.

Она стала мной, единым неделимым целым Итаном Шелби, который так долго отказывался от самого себя.

Плакальщики подошли уже близко, и я через глазницы выжег мозг ближайшему ко мне, превратил в факел второго, и тот рухнул дымящейся грудой в зарослях саговника. Третий атаковал меня ножами, но я превратил металл в капли, а его самого в пепел.

Теперь здесь мы оставались вдвоем. Я и тень, нетерпеливо переступающая с ноги на ногу, торопящая меня вперед, туда, где были еще люди. Где можно жечь не останавливаясь.

О да. Теперь нам было с ней по пути.

Я легонько «толкнул» своим ингениумом дверь, преграждавшую мне путь – ивнееврезалась комета. Деревья, кустарники, прекрасные цветы, искусственный пруд с карпами перестали существовать. Они были уничтожены, испарены, обуглены, превратились в стекло и угли. Огонь полз по потолку, обгоняя меня, завиваясь невероятными смертельными узорами, точно морозные рисунки на окнах Хервингемма в моем детстве.

Саламандры. Ящерицы. Драконы. Я повелевал ими всеми, а тень, потрясенная этим зрелищем, завороженная, молчала.

Она продолжала созерцать.

Все пылало. Пламя пожирало деревянные барельефы на стенах, вилось по потолочным перекрытиям, и окна, не выдерживая, лопались одно за одним, указывая мне дорогу. Я черпал его щедрыми горстями, точно сладкий мед, готовый раздать в дар любому, кто встретится у меня на дороге. Оставляя за собой лишь ад.

Дым услужливо стелился у меня под ногами, точно ковер перед почетным гостем, одежда тлела, но это была такая малость в сравнении с тем, что я собирался сделать.

Впереди показались створки дверей, у которых собралась многочисленная охрана. И плакальщики. Они хотели меня остановить. Защитить того, кто прятался за их спинами.

Маклиди был среди них, он первым прицелился в меня, и я сжег его пистолет, его руку, а затем и его самого превратил в лепестки пепла, о котором никто и не вспомнит. Плакальщик взорвался изнутри, шрапнелью расплавленных точно сталь ребер посек товарища, но тот встал, лишь для того, чтобы превратиться в огненную птицу, беззвучно пробежавшую через зал и упавшую куском спекшейся плоти у моих ног. Я подарил пламя каждому встреченному, черпал его щедрыми горстями, и от него нельзя было скрыться. Им оставалось лишь принять этот дар и оказаться в аду. Любому, кто желал помешать достижению моей цели.

Справедливости.

Правосудия.

Тень моего ингениума шагала передо мной точно чудовищный дирижер. И больше никто не вставал у меня на пути. Но в спину мне они все-таки смогли попасть. Дротик с «Якорем» воткнулся под левой лопаткой, однако тень с раздражением вырвала его из меня, и пламя, бушующее в крови, сожгло яд, не дав ему никакого шанса. Она вела меня вперед, торопила, молила, чтобы я не мешкал.

И я не мешкал.

Люди исчезли, а двери не являлись для меня преградой. В кабинете оставался лишь один человек. Бледный, растрепанный, с безумным взглядом, не верящий, что все, чего он достиг, теперь не имело смысла. Переставало принадлежать ему. Что его расчет, логика, подлость, интриги и жестокость не могли противостоять ингениуму. Тени. И чужаку, который вмешался в его планы.

Я зачерпнул еще, так что кровь в моих венах превратилась в огонь, а сердце вспыхнуло, точно солнце, сгорая все, без остатка. Я стал пламенем, чистым, невероятно сильным, адским вестником, что пришел сюда сообщить этому человеку передо мной об окончании его пути.

И он не выдержал моего взгляда…

Револьвер в его руке был просто жалок, я расплавил летящую пулю, взорвав целое крыло здания. И на что бы ни посмотрел – все начинало плавиться, трескаться, обугливаться и гореть. Окна давно лопнули, я знал, что пламя распространилось и вверх, и вниз, захватывая этажи, и оно не предаст меня, не отступит перед водой, которой его будут пытаться тушить. Оно уничтожит здесь все.

Потому что я этого хочу.

Я могу брать ингениума сколько пожелаю, сейчас у меня неограниченный кредит на него.

Тень передо мной обернулась, и я не стал отворачиваться. Она была лучшим компаньоном, что когда-либо сражался вместе со мной. Давала мне силы, мощь, забирала боль и помогала выжить. Она и была моим боевым братством.

Я наконец решился посмотреть ей прямо в глаза и улыбнулся …а она улыбнулась мне в ответ. У нее было лицо Мюр. И больше я не боялся того, что ждало меня впереди.

Август 2016 – март 2018

Сноски.

1.

Перевод Елены Бычковой. – Здесь и далее примеч. авт.

2.

Буквально: способности.

3.

В стандартной коробке «Крушителя» десять патронов.

4.

Змеиный канал – широкая река, отделяющая Гороховый Суп от районов Прыщи, Верхний и Гетто.

5.

Айлэнд – островной виски северных областей Королевства. Обычно характеризуется чуть сладковатым вкусом с яркими дымными нотами и ароматом морской соли.

6.

Оборонная Научно-техническая лаборатория – одна из ведомственных организаций Министерства обороны Королевства.

7.

Мера веса; равна 14 фунтам, или 6,350 килограмма.

8.

Глава преступной организации, которая, по слухам, контролирует большую часть криминала Риерты.

9.

Одно из названий Риерты.

10.

Южный регион – Тропический океан ниже островов Империи – Большой Плеяды. Малая Плеяда – группа из почти тысячи мелких островов в океане, рассеянных на обширной территории и имеющих стратегически важное значение для контролирования морских точек торговли всего региона.

11.

Символ Империи – солнечный диск, сжигающий тени.

12.

Союз – военный и торговый союз, сформировавшийся в первые дни Великой войны. В него входили Королевство, Республика, Конфедерация Отцов Основателей, Орден Марка и страны-сателлиты или же получившие независимость колонии.

13.

От gunnery sergeant – старший сержант.

14.

Речь идет о Георге VIII, отце нынешней королевы Элис, правящей страной уже сорок лет.

15.

Кровавая капель – название гриппа, приводящего к осложнениям и пневмонии. Знаменита высокой смертностью.

16.

Первые пластинки для граммофонов делались из цинка.

17.

Устричный стаут – темное пиво, среди ингредиентов которого или молотые раковины устриц, или мясо моллюска.

18.

Коппер (корол. copper – тот, кто хватает) – жаргонное название полицейских Королевства.

19.

«Риертская звезда» – медаль из серебра 800 пробы. Высшая награда для рядовых и унтер-офицеров. Ею отмечались проявившие исключительную воинскую храбрость на поле боя.

20.

Военный марш Королевства, особенно популярный у штурмовых стрелков и легкой кавалерии Клеверного графства.

21.

Короткая стрижка с острыми «перьями» на висках.

22.

Штаб оборонной разведки, или разведка Флота (Умигаме) – военная разведка искиров, символом которой является морская черепашка.

23.

Кадзе (искир.) – или ведьма. В данном случае самоназвание.

24.

Королевская служба – разведка и контрразведка Королевства. В данном случае все, что имеет отношение к мотории (в том числе контаги и использование ингениума), является делом стратегической важности и попадает под внимание Министерства обороны, а точнее, его подразделений – Королевской службы и Научно-технической лаборатории.

25.

Жаргонное название Королевской службы, подразделения армейской разведки которой во время Великой войны отмечались знаком «Черного пони».

26.

Столица Мандаринского царства.

27.

Bloody (кровавый) – в начале двадцатого века (и раньше описываемых событий) являлось бранным и носило крайне экспрессивный контекст, соответствуя ругательствам «чертов» и «гребаный». В высшем свете, в обществе, это слово было табуировано. Его использовала лишь чернь.

28.

Стетсон – широкополая ковбойская шляпа.

29.

Чапараль – жестколистный, часто колючий кустарник, растущий в южных штатах Конфедерации.

30.

Дене, или Настоящие Люди (в противовес Бледнолицым и Углям) – самоназвание аборигенов Западного континента.

31.

Сдирать бобровые шкурки – устойчивое выражение в Конфедерации Отцов Основателей, означающее: уничтожать, подавлять, убивать и пр. Зависит от контекста.

32.

Айвори (слоновая кость) – самый южный штат Конфедерации Отцов Основателей, на границе с Мертвой пустыней, где находят огромные залежи бивней ископаемых слонов.

33.

Радикальная организация чернокожих Конфедерации Отцов Основателей, борющаяся за отмену рабства и права цветного населения. В ней состоят как беглые, скрывающиеся на территории индейцев, так и рабы. «Пантеры» известны рядом террористических акций, захватом заложников и попытками взять власть в штате Редхиллс. Считается, что ядро мятежников уничтожено после рейда 7-й армии.

34.

Прерия – крупный город Конфедерации, столица западного штата, где за шесть лет до описываемых событий на золотых приисках случилось крупное восстание рабов, вылившееся в захват Прерии и оружейных складов, истребление белого населения и двухмесячное противостояние сперва с частями Национальной гвардии, а затем и с 7-й армией. Все мятежники были уничтожены, а город восстанавливали три года.

35.

356 мм. Вес снаряда 722 кг.

36.

Протяженная скала, находящаяся в озере между Заброшенными островами и новой Риертой.

37.

Самолет с двумя несущими поверхностями (крыльями), расположенными одна над другой.

38.

Плоская кепка eight-piece cap, которая сшивается из восьми клиновидных кусков ткани и украшается сверху пуговицей, обтянутой такой же материей. Отсюда и название.

39.

Цинтура – денежная единица Риерты, равняющаяся двум фунтам Королевства.

40.

Ловлэнд (lowland) – равнинный язык, основной язык Королевства.

41.

Министр вод – б Риерте должность начальника жандармерии.

42.

В Королевстве рост измеряют в футах и дюймах (тогда как короткие расстояния в ярдах, а длинные в милях). Фут – 30,4 см, дюйм – 2,54 см. Получается, что рост Итана – 1 м 90,2 см.

43.

Стоун – 6,3 кг. Фунт – 450 г.

44.

Орган, осуществляющий правосудие. Один из трех судов Риерты (также существует Военный Трибунал Государства и Судилище Верховных Граждан), отвечающий за уголовные и гражданские дела граждан не высшего сословия.

45.

Одно из подразделений Министерства вод. Тайная полиция. В том числе ответственная за поиск незарегистрированных носителей ингениума, а также выявление заболевших от паров мотории.

46.

Чрезвычайный комитет Риерты – особый судебный орган, работающий в исключительных случаях (комендантский час, военное положение и пр.).

47.

Мелинит (шимозе у искиров), или тринитрофенол – взрывчатое вещество.

48.

Кепка-айви (ivy-cap) – классическая плоская кепка стандартного покроя.

49.

Названия каналов.

50.

Переплетение узких каналов в северной части Горохового Супа, где судоходство доступно только для маленьких лодок. В этом районе огромное количество скрытых пристаней, туннелей и других укромных уголков.

51.

Пушка Стокса, или револьверная – 47 мм морское орудие, в котором четыре ствола располагаются вокруг вращающегося вала. Снаряды заряжаются с казенной части. При опытной орудийной обслуге может производить до восьми точных выстрелов в минуту. Разработана во время Великой войны для борьбы с минными лодками искиров, так как крупные орудия были не способны быстро навестись на угрозу, и если первый выстрел заканчивался промахом, то второго шанса из-за медленной перезарядки у корабля могло и не быть. Минная лодка подходила на дистанцию уничтожения.

52.

Самозарядный карабин. Был основным оружием пехоты Королевства в последний год Великой войны. В новых моделях устанавливали компенсатор отдачи, улучшавший и без того превосходную точность.

53.

Патронная пачка – разновидность обоймы, устройство для объединения нескольких патронов в один элемент, для облегчения заряжания оружия. После отстрела патронов пачка автоматически выбрасывается через открытое окно вверху ствольной коробки.

54.

Комитет продвижения технологий – государственный орган Риерты, отвечающий за развитие науки. Также под протекцией Комитета находится Академия.

55.

«Мотория Риерты» на момент данной истории входит в десятку самых богатых компаний мира.

56.

Три серебряных льва в Табели о рангах Риерты означают звание прим-лейтенанта. Званию капитана соответствуют четыре льва.

57.

Ротмистр – чин кавалерии, соответствующий капитану в пехоте и других войсках. Командует эскадроном, иногда полком.

58.

Черепашья Кладка – одна из улиц центра Светляков.

59.

Колониальные Силы – корпуса колониальной морской пехоты Королевства, развернутые в колониях или бывших колониях по договоренности с местными властями. Часто состоят из местного населения, исключая офицерский состав.

60.

«Болдс» – самый дешевый джин. Производится в Хервингемме.

61.

Белый воротничок под горлом на сутане.

62.

Итан называет трофей Кроуфорда ножом, хотя тот им не является. В классификации искиров это короткий меч с клинком типа «танго», длиной около двенадцати дюймов и небольшой кривизной, с круглой рукоятью из березы и кожаными плоскими ножнами.

63.

«Резерв-О (Облегченный)» в отличие от уже упомянутого «Резерва» самозарядный карабин под облегченный (промежуточный) патрон. Оружие проигрывало в дальности, точности (на больших дистанциях) и убойной силе, но зато имело более слабую отдачу и куда меньший вес. В последний год Великой войны массово производился в Королевстве, Республике и Ордене Марка.

64.

Рампонгтох – горная столица Галькурды, ставшая на период колонизации Королевством главным опорным пунктом колониальных войск для продвижения вглубь континента. Хорошо укрепленная и неприступная, она была легко захвачена стремительным рейдом искиров из Спецгруппы флота (десантные штурмовые части, высаженные из дирижаблей в ночное время). Бои под Рампонгтохом, когда Союз пытался выбить искиров, считаются самыми кровавыми за все годы Великой войны.

65.

Наталь – жаргонное слово, образованное от исковерканного королевского native natal – «уроженец, местный», которым называли население колоний южной Галькурды, поддерживающей колониальные войска.

66.

Речь о знаменитом полковнике Рюге Като, друге Императора, «Тигре Галькурды», командующем Спецгруппой флота искиров. Пропал без вести в последние месяцы войны, отступая вместе с уцелевшими отрядами через джунгли, надеясь пробиться к морю.

67.

Женское имя, на старом королевском наречии (гаэрский язык) Muirgheall (Яркое море). В Клеверном графстве известно как Мирел, в Северных областях – Муирелл или Муирилл, в центральных частях Королевства – Мюреол, в южных – Мюриэль. В последнюю сотню лет – довольно редко распространено. Но популярно в бывших колониях, в том числе и Риерте.

68.

Так риертцы называют воду вокруг обжитых островов, которая в ночное время патрулируется жандармами.

69.

Кольцевая, или закрытая, мушка – мушка, заключенная в кольцо, которое предохраняет ее от повреждений и облегчает прицеливание.

70.

Жемчужины – череда рукотворных, созданных из затопленных барж и выработанного из шахт грунта, островов вдоль восточного берега Старой Академии. Используются для наблюдения за закрытым районом, изучения контаги и охраны территории.

71.

Стихи Виктора Эйдермана.

72.

Ропьер – основная денежная единица Республики. 1 ропьер равен четверти королевского фунта.

73.

Ты говоришь на республиканском?

74.

Здесь довольно тонкая игра слов. На флаге Республики после свержения королевской власти стали изображать коня, который являлся символом Великой Революции («Конь, что унесет нас в свободное будущее»). Так что Мюр имеет в виду не только банальную лошадь, но и любого жителя этой страны, который умрет, услышав акцент Итана. Возможно, умрет от смеха.

75.

Язык Маса-Арда, ставший основой для множества диалектов всего южного региона обитаемых земель, включая западные острова Малой Плеяды.

76.

Жаргонное название осколочной ручной гранаты системы Вильяма Мосса G-1, предназначенной для поражения живой силы противника в оборонительном бою. За круглую форму прозвана солдатами «Яблоком».

77.

Нагината – искирское оружие, которым часто пользовались женщины из благородного сословия, защищая свои дома в отсутствие мужчин. Представляет собой древко длиной около двух ярдов, заканчивающееся клинком.

78.

Кавардак – жаргонное название Шемблской королевской психиатрической больницы Хервингемма.

79.

Таннер, или шесть пенсов – монета Королевства с изображением профиля юной королевы Элис.

80.

Стадион на западной окраине Хервингемма, где проходят соревнования студенческих сборных по бегу.

81.

Циста (оболочка) – в фундаментальной науке – временная форма существования микроорганизмов и одноклеточных, характеризующаяся наличием защитной оболочки, появляющейся при неблагоприятных условиях. В состоянии цисты простые организмы могут находиться годами, а контаги десятилетиями.

82.

Серая линия – район Старой Академии вдоль южной береговой линии и канала Мертвых.

83.

Тяжелый штурмовой огнемет, используемый инженерными частями группы прорыва.

84.

Мастер, господин.

85.

Госпожа.

86.

Веди нас, мой друг (бунзи).

87.

Расхожее выражение. То есть приятель на одну выпивку, человек, с которым общался лишь раз. Можно интерпретировать как «незнакомец».

88.

Здесь: фамилии.

89.

Охотничья дальнобойная крупнокалиберная винтовка (от йевенского Veld – поле, засушливая саванна).

90.

Сорт сыра.

91.

Далла – напоминающий кувшинчик сосуд с изогнутым носиком, с длинной ручкой и откидной крышкой, используемый для приготовления кофе.

92.

«Грета» – название 3.7-дюймовой горной гаубицы, производства Иевена. Несколько таких орудий искиры забрали из арсенала Риерты и использовали в качестве мобильных передвижных станций во время осады города.

93.

Здесь: склады, находящиеся в ответственности старшего интенданта, где руководят его помощники. Интендант проводит проверку наличия снаряжения, амуниции и вооружения на складах перед прибытием интендантской комиссии из Министерства обороны.

94.

Буквально – Кварталы Горячего Пара. Итан, впрочем, как и другие жители Королевства, коверкает слова мандаринского языка, неправильно произнося название той части города, где сосредоточено большое количество прачечных, принадлежащих мигрантам из Мандаринского царства.

95.

Литл-вэль – старый портовый район Хервингемма, находящийся на полуострове, далеко выдающемся в реку. Именно из него уходили первые корабли в Конфедерацию Отцов Основателей.

96.

Разновидность оптического телеграфа – устройства, передающего сообщения на расстоянии с помощью световых вспышек.

97.

Сухие элементы – батареи, пришедшие на замену электролитным емкостям, которые были негерметичны и поэтому не являлись удобными для переносных осветительных устройств, так как все время должны были находиться в вертикальном положении. Патент на сухой элемент был выдан в Конфедерации Отцов Основателей в 1898 году.

98.

Азбука Финли-Бриза – способ знакового кодирования, где буквы, цифры и знаки препинания заменяются чередой сигналов: длинных и коротких.

99.

Телефонный ключ – переключающееся устройство, используемое для передачи сигналов азбуки Финли-Бриза при помощи электрического телеграфа или радиотелеграфа.

100.

«Шильд» – служба военной разведки Йевена, во время Великой войны сотрудничавшая с Королевской службой, хотя официально страна и не выступала против искиров.

101.

«Монах» – коктейль на основе джина.

102.

Бронированный мотовагон, или МБВ (Моторный Броневой Вагон) – в отличие от бронепоезда вагон не нуждается в паровозе и имеет собственный двигатель, куда большую мобильность и скорость. На вагон установлена тяжелая броня, две башни со скорострельными орудиями и несколько пулеметов. Использовался как передвижная артиллерийская станция, для поддержки пехоты и для уничтожения укреплений противника. На момент Великой войны Королевство обладало шестью машинами такого типа в каждой из шести механизированных бригад на различных фронтах.

103.

Второй лейтенант – Здесь: звание.

104.

Суммирующая машина Берроуза – механическое устройство, суммирующее цифры, которые вводит в нее счетовод. Внешне напоминает небольшой кассовый аппарат и печатную машинку.

105.

В данном случае Итан имеет в виду пансион для маленьких детей, которых родители отдают на несколько лет для обучения и воспитания. Распространенная практика в Королевстве и Республике для среднего класса и аристократии. Аналог выражения «настоящий детский сад».

106.

Улицы Бурса были спроектированы параллельно искусственным каналам, рассекающим этот район с востока на запад. Всего каналов двадцать восемь, соответственно столько же и улиц, получивших название «линии» и порядковый номер.

107.

В Риерте при прежней власти было девять трамвайных веток. В последние три года осталось шесть (закрыты в северных районах после бунтов и использования трамваев как боевых вагонов), названных по разным цветам.

108.

Сплавская точка – симметричный узор на одежде из закрашенных точек, проще говоря «горошек». Название впервые появилось в Конфедерации Отцов Основателей благодаря популярному там танцу эмигрантов из Сплава.

109.

Йевенское пирожное. Три пласта слоеного теста, а между ними большое количество заварного крема.

110.

Как мы помним, рост Итана в метрической системе Королевства – шесть футов и три дюйма, это 190,02 см. Следовательно, рост женщины – шесть футов и четыре дюйма – 192, 56 см.

111.

Бубикопф, или бюбхеншнитт (Bubchensnitt (йевенск.) – прическа под мальчишку) – короткая стрижка, часто с выбритыми висками, косой челкой и выстриженным затылком. Стала популярна во время Великой войны, сперва среди женщин в армии, а затем мода пришла и в повседневную жизнь.

112.

Сокращение от имени Рианнон, на гаэрском языке (Rhiannon). Как и все старые имена, вышедшие из Королевства, имеет разное произношение в разных областях страны (Рианнон, Риннон, Рийеннон, Рианна и т. д.).

113.

Год начала Великой войны.

114.

Так звучит это имя в местности, где родился и живет Итан. Поэтому ему привычнее называть ее именно таким образом.

115.

«Безумная минута» – упражнение по стрелковой подготовке в армиях Союза. Из винтовки с продольно-скользящим затвором за минуту требуется выстрелить максимальное количество раз с максимально возможной скоростью по мишени, находящейся от стрелка на расстоянии триста ярдов. Размер мишени три фута в диаметре. Первые пять патронов были заряжены в винтовку, остальные следовало дозаряжать в процессе стрельбы. Мировой рекорд по «Безумной минуте» принадлежит ганнери Королевства Джесси Уоллингу – тридцать шесть попаданий (очков) в цель. К слову сказать, капрал Юэн Кроуфорд держит второе место – тридцать три очка.

116.

Пурпурная ветвь на воротнике кителя риертской армии означает звание подполковника.

117.

Крупнейший и старейший продуктовый магазин Риерты, расположенный в Земле Славных. Знаменит своим кондитерским отделом.

118.

«Хиноде» (Восход) – ручной пулемет искиров, разработанный уже после войны для замены более тяжелых пулеметов с водяным охлаждением.

119.

Мост Стрел над Совиным каналом считается традиционным местом, через которое богатые риертцы провозят на лодке своих невест после венчания.

120.

Галлон Королевства – 4,55 литра.

121.

Долиныдю Грани (Хлебные долины) – территорияв Республике, где проходила череда тяжелых позиционных сражений, во время которых активно использовались газовые атаки и снаряды, начиненные моторией.

122.

Название Военно-морских сил Риерты. — Здесь и далее примеч. авт.

123.

Здесь: паровоз серии «Кукушка», медленный и уже устаревший.

124.

«Б о л д с» – марка джина.

125.

По традиции с позапрошлого века роты Двадцать первого полка Ее Величества носят названия эскадронов. В полку четыре эскадрона, в каждом эскадроне по четыре отряда.

126.

На первых телефонах с семизначными номерами три начальные цифры заменялись буквами, с которых начиналось какое-то слово. Это было сделано для того, чтобы новые в то время номера (казавшиеся очень сложными) легче запоминались. По сути, Маклиди говорит «TREmont 7106», что соответствует номеру 873-7106.

127.

Жетон с личным номером жандарма, номером участка, именем и должностью. Обязателен для ношения всем нижним чинам. Кроме информационной роли играет еще и роль защиты, так как больше похож на стальной воротник, закрывающий часть шеи.

128.

QARANC (Queen Alice Royal Army Nursing Corps) – Королевский армейский сестринский корпус имени королевы Элис.

129.

VAD (Voluntary Aid Detachment) – Добровольческий медицинский отряд. RAMC (Royal Army Medical Corps) – Королевский армейский медицинский корпус.

130.

Униформа сестер милосердия Сестринского корпуса.

131.

«Лонгерфильд» – армейская дальнобойная винтовка, разработанная в Королевстве и использовавшаяся в последний год Великой войны, в основном на Восточном фронте.

132.

SWS (Special Water Service) – Специальное подразделение вооруженных сил Королевства. Легендарный Двадцать первый полк, большинство солдат которого погибло во время Великой войны. Проводит разведку сил противника, диверсионные операции и пр.

133.

Диафрагма – часть пролета моста.

134.

Б ы к и – промежуточные опоры, устои – береговые опоры.

135.

Стоун – мера веса, равна 14 фунтам, около 6, 350 кг.

136.

Имеется в виду номер жандармского участка.

137.

Добившийся успеха, разбогатевший выскочка.

138.

Снукер – разновидность бильярдной игры.

139.

Серия – последовательность результативных ударов.

140.

Шпиговальная игла.

141.

Алкогольный коктейль, появившийся после Великой войны в Республике. «Семьдесят пять» в данном случае – калибр орудия. По мнению создателя коктейля, его эффект точно такой же, как выстрел из пушки. В основе коньяк, шампанское, лимонный сок, сладкий сироп.

142.

Земля Марии – первый штат на территории Конфедерации.

143.

О н и – название демонов у искиров.

144.

Верблюжий корпус – кавалерийская бригада Ее Величества, личный состав формирования продвигался на верблюдах и вел сражения на западе континента алавитов. В первый год Великой войны попал в окружение и был уничтожен искирами меньше чем за сутки.

145.

«П л а н е т а» – Королевский оперный театр в Хервингемме.

146.

Вес пистолетной пули в метрической системе Королевства.

147.

Тип конфедератских миноносцев, участвовавших в Великой войне.

148.

Подкладка на бортах, которая предназначена защитить корпус судна во время удара о пристань или другое судно.

149.

Во времена Итана свитерами моряков назывались шерстяные водолазки, которые первыми использовали моряки Клеверного графства, а во время Великой войны Адмиралтейство позаимствовало эту одежду, сделав ее обязательной для всего состава флота в осенне-зимний период.

150.

Поза миролюбия. Индеец будет оставаться на корточках до тех пор, пока его не увидят и не покажут своих намерений.

151.

Приветствие и прощание у индейцев, обращенное к родственнику.

152.

Роспись краской лица женщин зависит от правил и традиций того или иного племени или союза племен. Так, в северной группе племен, в том числе и у мухенока, наложить на щеки и подбородок красную краску во время праздников или важных событий женщина может, лишь если ее муж убил не менее десяти человек и стал воином.

153.

Самоназвание всех коренных жителей Северного континента.

154.

Нита – медведица гризли.

155.

Чернокожие.

156.

Управление стратегии Казначейской службы – разведывательное управление Конфедерации Отцов Основателей.

157.

Осмунд ошибается, так как система письма микмак не относится к иероглифам, а является пиктограммой.

158.

Самый большой и колючий кактус в мире, разрастающийся до колоссальных размеров в южных штатах.

159.

Баллистическая таблица содержит информацию о поправках прицела в зависимости от дистанции до цели.

160.

Метод пешей слежки за объектом.

161.

Хендлбар, или «велосипедный руль» – густые усы, кончики которых закручены вверх при помощи укладки и помады для волос.

162.

Язык простонародья Хервингемма, фразу можно перевести как «место терки увальней».

163.

Частое название бармена в классических пабах Королевства.

164.

Стачколом, человек, которого нанимает администрация, чтобы препятствовать забастовке и профсоюзам тем или иным способом.

165.

А потом в Королевстве удивляются, почему никто терпеть не может их скучных традиций. Потому что они распространили их даже на свои прежние колонии.

166.

Здесь: народные бесы, прозвище простонародья в Королевстве.

167.

Прямой удар.

168.

Подставка – защита, когда удар попадает в блок перчаток, предплечий, локтей.

169.

Убийца Маленькой Жары – неизвестный преступник, убивший летом 1891 года двенадцать подростков в районе Маленькая Жара.

170.

Гуманитарная организация, оказывающая помощь малоимущим и нуждающимся. Основана на пожертвования меценатов, во время Великой войны являлась аналогом Красного Креста.

171.

Армия Империи разделена на собственно Армию и Флот. Это две совершенно разные, не связанные между собой структуры, с разведкой, вооружением, техникой, инженерами, разрабатывающими оружие, партиями в правительстве, влиянием на аристократические семьи, финансами, обучением, идеологией, социальным составом и целями. Часто они конкурируют друг с другом, вплоть до устранения идейных противников в противоборствующем лагере и боевых столкновений. По традиции именно флотские охраняют государственных чиновников, посольства и пр.

172.

Крепыш Клеверного графства – дворовая игра в бедных районах, обычно среди молодежи или взрослых на деньги, когда люди поочередно бьют друг друга в лицо, до тех пор, пока один из них не упадет.

173.

Настольная игра-стратегия для двух человек.

174.

Переходная стадия индивидуальной защиты солдата между кирасой и бронежилетом. Обладал внушительным весом, но, в отличие от устаревшей кирасы, выдерживал попадание легкой пули из современного оружия.

175.

Гранаты, начиненные белым фосфором, – тип зажигательных боеприпасов.

176.

«Лавандовый экспресс» – скоростной поезд, ходящий по маршруту Хервингемм (Королевство) – Алх-Зани (Алавит). Считается самым быстрым, комфортным и дорогим в своем классе.