XXX.

В суете и хлопотах незаметно пролетали дни. На краткий миг мы почти забыли, среди чего мы живём. Эйфория успеха и немалая доля удачи в значительной мере способствовала и нашему «трудовому подъёму».

За пару спокойных недель мы наворотили столько, сколько даже за щедрую плату не делают и профессиональные рабочие. И напряжение, охватывавшее нас, стало понемногу ослабевать.

Глядя на дело рук своих, мы всё чаще говорили сами себе, что выживем. Выживем обязательно.

В этих мыслях как-то не находилось места тому, что все трудности только начинались. Впереди нас ждали годы, если не десятилетия, каждодневной маеты, лишений и борьбы за каждый миллиметр, грамм, минуту.

Годы непогод и холода, неурожая и неудач. Но в эти, наполненные суматохой и радостным созиданием дни, никто не хотел даже и думать об этом.

Отчего-то все стали воспринимать себя, словно на залитой солнцем лужайке собственного благословенного острова, куда мы сбежали от мирской суеты. Твёрдо решив остаток дней провести в счастливой и добровольной изоляции.

Но я и Вячеслав, да ещё Шур и Лондон, пожалуй, продолжали настороженно и несколько предубеждённо оценивать ситуацию. Кто-то в стае просто обязан всё время ждать удара. И держать нос по ветру даже во время ленивого пиршества после крупной охоты.

Погоняв и поразубеждав напрасно некоторое время своих увлёкшихся «сельским козявством» людей, я всё-таки позволил им высадить часть семян в приготовленные для этого теплицы. Объяснив реалии и выделив им при этом, для удовлетворения их амбиций и на спор, разумный минимум посевного материала.

«Приросший» к нашему хозяйству и ставший уже частью ландшафта Гришин клялся и божился, что по осени мы будем есть самые настоящие огурцы, кабачки, редьку и лук, патиссоны и помидоры, не считая разной зелени. И его уверенный тон заставил меня, обычно терпимого к спорам, побиться с ним об заклад, что даже к концу грядущего августа на их грядках так и останутся задохликами несмелые и тощие ростки. Чекун, Гришин и Карпенко вызов приняли.

Скрепя сердце и матерясь про себя отчаянно, я всё же ссыпал Чекуну в безразмерные ладони зачатки жизни…

Сомнения в правильности поступка терзали душу. Возможно, мне следовало занять их мысли чем-нибудь более техническим, дабы не закисали мозги. Но ради спора…

Хотя — вдруг что и вырастет?!

Временами я ловил себя на мысли, что если б нас полностью оставили в покое, со временем Семья целиком и полностью превратилась бы в примитивную, но сытую сельскую общину, с удовольствием ковыряющую заострённой палкой землю среди тишины треснувших и просевших надгробий.

И забывшую, с какой стороны у ружья вылетает пуля. Как выглядит телевизор и компьютер. Наши подрастающие, вечно грязные и сопливые дети лепили бы из глины куличики, гоняли мотыгами крыс и, как при Ильиче, пучили бы восхищённые глаза на тарахтящие в поле руины последнего на Земле трактора…

…Отчего-то такая перспектива не казалась мне особенно удачной. Мне хотелось куда большего. И лучшего.

Я знаю, что человек может весьма прекрасно и с некоторым удовольствием прожить неделю — другую без принадлежностей цивилизации, которые мы привыкли не замечать, а иногда и ругать. Без электричества, водопровода, без связи и коммуникаций. От всего этого можно отдохнуть, сознательно и на время погрузившись в «преданья старины глубокой», тренькая у костра в лесу на гитаре, или млея под шансон у печи в лесной избушке. Играя в ретро, одним словом. И зная, что ты вот-вот вернёшься ко всем благам отдохнувшим и обретшим способность вновь ощущать и ценить вокруг себя удобства. Но прожить вот так, босяком и авантюристом, у костра и на драном мешке, всю жизнь трудно.

Поэтому мои мысли были беспрестанно заняты тем, что я изыскивал способы хоть как-то приблизить в будущем наш быт к тому подобию устройства общества, от которого мы откатывались всё дальше. И не находил решения, на сто процентов удовлетворяющего ненасытные желания человека, скучающего по удобствам захлебнувшейся в собственных испражнениях цивилизации…

Можно, конечно, было затаиться и ждать, когда ж нас «найдут» остальные страны, — одичавшими и опустившимися до неузнаваемости дикарями, с костяным гарпуном в руке, с бородами до пупа и в рыбьей шкуре. Но это не было выходом, не было!

Меж тем Сабиром были выделаны и заложены на длительное хранение отличные шкуры каланов. На несколько из них я уже «положил глаз». К следующим холодам мне пообещали «сшить из них Боссу прекрасную во всех отношениях куртку»… Ну-ну… Если её усилить синтепоном и ватином, который притаился где-то в моём складе, она позволит гулять по морозу неделями.

Надеюсь, что наши девочки всё-таки умеют шить так же, как и хорохориться. И что она не будет похожа на знаменитую первую уродливую куртку всё того же Робинзона. Иначе точно буду — ну вылитый неандерталец на завалинке…

Отелившаяся корова несколько дней назад принесла крепкого и здорового бычка. Тихой слёзной радости Карпенко и некоторых других, к моему удивлению, не было предела. Первые дни и ночи они просто не вылазили из яслей, нервируя мамашу и пуская вместо неё липкие слюни радости до земли.

Всё чаще я замечал там Круглова, Луцкого и прибегающего к нам погостить и потрепаться Носа. И хоть молока сами теперь попробуем не скоро, мы готовы были терпеливо ждать своей очереди после телёнка, лишь бы наше стадо прирастало.

В середине «лета», если летом можно было назвать средневесеннюю температуру воздуха, перемежающуюся ливнями и градом, кролики накидают нам полные клетки потомства. И если мы будем усердны в обдирании окрестного леса на ветки и мох, которыми их можно будет пичкать вместо жиденькой травки, которая то ли вырастет, то ли нет, то вполне имеем шанс наплодить их просто чёртову тучу. Нутрии, более сдержанные в размножении и привередливые в еде, могут и «забастовать». Но мы постараемся хотя бы сохранить их самих без потерь до следующего года, когда урожай овощей и зерна, так любимых грызунами, станет реальностью.

«Если! Да если выживем сами», — добавлял я всякий раз про себя…

Спустя не пару, а три недели, мы встречали и наше, человеческое, «пополнение». Нагруженные, словно при великом переселении, «невесты» в сопровождении родни и знакомых подошли к границе перевала, где их встречали наши ребята. Еле-еле разместив барахло и женщин в кузове, остальные частью уцепились за борта и выступы. И в таком виде приползли в расположение Базы. Прибывшие до этого с нами несколько мужчин с семьями уже наново обживали в сообществе с остатками лесников осиротевшую было насосную. Их Мурат отрекомендовал мне лично.

Как я и убедился, — люди надёжные, простые и деловитые. Не смущаясь происшедшей на этом месте трагедией, они буквально за пару дней приспособились и почти вжились. Теперь моя «граница» снова была прикрыта. Те, кто ушёл туда жить, заведомо и безо всякого обмана с нашей стороны знали о своей миссии «буфера». Но ни словом не дали понять, что их это хоть в какой-то мере не устраивает. Они сделали свой выбор сами. Желая для себя другого будущего, чем прозябание в горах, они были готовы за него побороться. И рискнуть.

Тем более, что почти все из них были ребята с опытом. Глянув на новое место, они тут же кое-что добавили, подправили, сделав жилище ещё более «трудно берущимся» с точки зрения обороноспособности.

Поэтому я в значительной степени был спокоен и за них, и за себя. За нашу Базу. Решив не рисковать судьбою удалённых запасов, мы всё же не стали оставлять их в насосной. А перевезли всё под радостное ликование моих жадюг обратно на Базу, и постарались «устроить» в подвалах, доме и наново вырытых погребах, тщательно укрытых и засыпанных. Все приобретённые нами богатства.

При этом дав наказ «пограничникам» приходить за своими «пайками» по утверждённому графику. А в случае совсем уж превосходящих сил противника — отступать за наши стены, захватив всё ценное, что смогут унести. На будущее мы намеревались обеспечить их техникой, собрав из останков валявшихся всюду автомобилей что-нибудь мало-мальски пригодное для передвижения. Как мне показалось, и Гришин с некоторой тоской поглядывал в сторону Границы.

Здесь, среди такой массы народа, ему было несколько неуютно. Да и хотелось ему «наладить» некоторые свои мысли и идеи на новом месте. Здесь же его неуёмная тяга к экспериментам и созидательству подавлялась насмешливым большинством. И, глядя на его метания, я однажды пригласил его для беседы в дальний уголок Базы. Наш разговор занял не двадцать минут, как я изначально планировал, а почти три часа. Иван приятно поразил меня своими продуманными и взвешенными выкладками. Когда он уходил, его глаза сияли. Он получил от меня практически полный карт-бланш.

Кто знает, — может, он и прав окажется, утверждая, что нельзя складывать яйца в одну корзину и пытаться вырасти до размеров «города-крепости», брать который станет тем проще, чем больше в нём будет набито народу, ежедневно нуждающемуся в пище, воде, топливе и прочих вещах.

Обложи такой «городок», запасись терпением да обстреливай время от времени, — и каюк его защитникам через некоторое время… Съедят сами себя. Либо сгорят, как зайцы в луговом пале.

Видимо, как и прав он будет в том, что округу, постепенно зачищая и сортируя от «гнили», придётся, да и необходимо, заселять заново. Теми выжившими, которые рано или поздно ещё проявятся. Небольшими, хорошо «укомплектованными» людьми и оружием, посёлками, способными как выстоять самостоятельно, так и оказать обязательную помощь соседу. Удар с тыла всегда неприятен любому наступающему.

Прав, что следует пытаться выращивать тех же животных и растения не в одном месте, а в нескольких. Чтобы иметь «стратегический запас» на случай, если в одном вдруг случится падёж или прочие неприятности. И ещё много доводов привёл мне в тот день Гришин.

Откровенно говоря, я был рад, что ещё кто-то, кроме меня, проникся этой идеей и понял её. Сам-то я давно это обдумывал. Но, признаться, не знал, как всё это преподнести людям. Тот, кто прошёл через ад, с остервенением цепляется за островок безопасности, на который он выполз.

Трудно убедить людей расстаться и стать разрозненными, пусть даже и находясь на расстоянии нескольких километров от «гнезда». Те, кто обрёл себя и своё чувство защищённости в одном месте, предан ему до конца. И оторваться от этого привычного места человеку крайне трудно. Он страшится этого. Страшится мира, находящегося за такими привычными и безопасными стенами.

А тут — просто подарок. Гришин сам завёл об этом разговор. И я был уверен, что там, на Границе, наши общие идеи и мысли приживутся куда быстрее. Народ там нынче весь новый, не успевший закоснеть. Но самое удивительное, что желание идти с ним высказали Чекун и Луцкий. Со своими «жёнами». Если первые шли осознанно, то эти глупышки попросту не ведали ничего. Куда «мужья», — туда и они. Естественно!

Поэтому, собрав на следующий день всех, в том числе и «насосников», я донёс до них наши с Иваном размышления и моё решение. Отныне Граница становилась нашей «колонией», но обладающей полной свободой эксперимента.

На правах «старшего брата» я выделяю им крайне небольшие запасы, и на некоторое время ещё оставляю их на нашем продовольственном «ремешке». Старшим на Границу шёл Чекун. Иван Гришин был вроде его «зама». В плане боевого опыта их совместные знания были просто незаменимыми.

В остальном, что не касалось обще-дисциплинарных порядков, Гришин имел своё право. На его усмотрении, и на его совести, находилась часть деятельности, отвечающая за выживание колонии в целом. Формирование новой «административной единицы» я поручил лично ему. Что было приятно, «пограничники» моё решение одобрили. Видимо, уже уверовали, что все мои решения взвешены и продуманны. И что Верховный Вождь мудр и в решениях безгрешен. Знали бы вы, чего мне всё это каждый день стоило…

Таким образом, отныне мы обзавелись и «соседним селом». Граница называется. Звучит очень даже воинственно. И поэтично, между прочим…

Провожали мы их с помпой. Кто-то даже всплакнул из женщин. Хотя в общем и целом все были рады, что мы «расширяемся на север». Массами овладел странный задор. Вслед мужикам кричали, чтобы они приготовили дорогим гостям сани, когда «те приедут на Севера покататься на олешках».

Уходя, Гришин напоследок громогласно грозился тоже выклянчить у горцев для себя «персональную пограничную корову» «на сэкономленные заставой средства». И я отчего-то был уверен, что такому шельмецу это вскоре удастся! Ради такого дела они сами обедать и курить не будут, но «калым» Мурату соберут. Правда, тому и так придётся, и ещё далеко не раз, раскошеливаться. Почти задарма. Ведь теперь и там, на Границе, будут жить их новоявленные «родственнички». К которым он нет-нет, а будет «наезжать в гости». А то и прибежит под защиту…. Во всяком случае, дать придётся много ещё чего. Так что, Мурат со товарищи, — готовьте «родственную дань»! И уж не плачьте от скаредности, — счастье дочерей стоит куда дороже любого стада глупых коров! «С милым рай и в шалаше»….