Ключ к будущему человека хранится в воспоминаниях о его прошлом. 2 дня до начала операции. «Бронзовое зеркало».

– Рамон, крупный план!

Палец ан-Тейшейры указывал вправо и вверх, где взмывали и с мерными вздохами опускались металлические поршни. Бадоса мгновенно развернулся, запечатлевая могучий механизм.

Поршни были громадными и громоздкими, как и все на этой самоходной станции. Иногда вообще складывалось чувство, что комбайн построили не для прокладки железной дороги. Его создали для унижения человека, внушения ему чувства беспомощности и незначительности.

– Рамон, теперь сюда! – Ахмед был неутомим, перемещаясь по цеху впереди всей съемочной группы и на ходу составляя сценарий съемки. – Не забудь взять общий… сейчас я спущусь прямо туда, в монтажные ямы, покажем масштаб…

Бадоса послушно навел камеру, как того требовал режиссер.

Он вообще все делал послушно и на автоматизме, превратившись в ходячий придаток к профессиональному видеогаджету, вросшему в его затылок толстенным психоприводом.

Это Ахмед мог себе позволить оставаться активным и подвижным: вечерами он пропускает стаканчик-другой в опиумном баре, который раскопал на нижнем ярусе, а затем валится спать. Рамон себе такой роскоши разрешить не мог. Ссылаясь на усталость и неудачную акклиматизацию, после первого «шота» китайской водки он уходит в номер, чтобы провалиться в сон…

Снимать у Бадосы, кстати, получалось.

Не шедеврально, как еще в Новосибирске того ожидал новый начальник, но выбора испанец все равно не имел. Просматривал сносные, добротные, но самые обычные съемки наемного оператора. Морщился, но молчал.

– За мной, – азартно скомандовал ан-Тейшейра, спускаясь по узкой титапластовой лестнице вслед за офицером службы безопасности. – Ловим начальника бригады!

Буньип спал, сквозь дремоту наблюдая за происходящим глазами сеньора Бадосы. Спал тревожно, чутко и недовольно, жалея утраченное время и предвкушая ближайшую ночь настоящего полноценного отдыха.

Два раза его вылазки не приносили результата. Два пустых рейда. Больше пятнадцати никчемных часов, посвященных изучению гор, встречам с саянской фауной и почти безрезультатному поиску следа.

Нельзя сказать, что местная природа не произвела на Брейгеля должного впечатления – в моменты мимолетного отдыха он даже сделал несколько набросков. Но любого другого ее девственная, местами даже не искореженная Катаклизмом красота, несомненно, впечатлила бы куда больше.

Поросшие травой склоны холмов… Каменистые бока скал, расщелины и водопады… Шустрые речки и ледяные ручейки, с которыми хотелось нестись наперегонки…

Цветы, благоухавшие даже ночью, напоминали о мире, никогда не видевшем Анклавов. Душистый хвойный воздух, которым так легко дышалось, прочищал сознание лучше любого химического стимулятора. Кабарги и маралы, перепуганно поднятые с сонных лежек, оставались величественны и грациозны даже спустя столько лет после победы человека над дикой природой.

Всю эту ликующую предосеннюю красоту Буньип оставлял за спиной с привычным равнодушием местного жителя, не забывая отмечать только необычное.

В первую вылазку австралиец забрал излишне на юг, не обнаружив ничего любопытного. Маяк, пульсировавший в сознании, начал затухать уже через полтора часа после начала экспедиции, и потому Буньип повернул обратно, экономя силы.

Вторая ночь оказалась чуть более результативной, натолкнув на настоящую находку. Но сама по себе не принесла особенных результатов. Он нашел пещеру, определенно рукотворную, вскрывшуюся после землетрясений Катаклизма. Но ничего, способного заинтересовать Леона или его нанимателя, в старинном убежище так и не обнаружил.

Зато третьей ночью, удалившись в горы еще глубже и оставив пещерку за спиной…

– Три, два, один!

Ахмед дал мимолетную отмашку, начиная интервью с начальником бригады.

Бадоса запустил съемку, гример и звукооператор выпрыгнули из кадра.

Китаец, одетый в темно-синий, перемазанный маслом комбинезон, пялился в камеру сам не свой, так и норовя скосить взгляд на хмурого безопасника. Путаясь в словах и заставляя ан-Тейшейру делать дубль за дублем, поднебесник плел про могущество своего народа, самоотверженность, преданность общему делу и стремление работать в три смены не покладая рук…

Наиболее продуктивной оказалась третья ночь, отчего теперь Буньип с нетерпением ждал послезавтрашней – пятой. А сегодня – сегодня он с удовольствием выспится…

Почти все лицо Рамона Бадосы скрывала специальная накладка-шора, позволявшая оператору не отвлекаться, сосредоточившись на глазных наноэкранах, где потоком текли данные о качестве съемки и освещении, фокусе и величине плана.

Этим-то Брейгель и воспользовался, чтобы скрыть презрительную гримасу. Пока видеоматериал про бестолкового китайского рабочего лился в память камеры, ее ходячий придаток вспоминал ночную прохладу…

Пещера с кладом осталась в паре миль позади. Великолепная находка для археолога или кладоискателя, Леон мог бы в этом поклясться. Но даже самый беглый ее осмотр позволил Буньипу понять – тут нет ничего, что представляло бы для Цикла хоть какой-то интерес. А потому австралиец с легкостью забыл о пещере, используя ее исключительно в виде путеводной вешки.

Той ночью было пасмурно.

Полупрозрачная шаль облаков пыталась укутать яркие звезды, и поэтому скорость Буньипа упала. Он пробирался по нехоженому хребту осторожно, стараясь не упускать из-под подошв камни и ветки. Наверное, потому и сумел различить едва заметный отблеск, мелькнувший в одном из ущелий.

Перейдя на легкий и быстрый шаг, Леон перебрался на противоположную сторону ближайшего распадка. В него, когда-то бывшего дном озерца, выходили сразу несколько ущелий, расколовших отвесный склон стофутовой скалы.

Наступая только на крупные валуны, лежавшие наиболее устойчиво, специалист по деликатным поручениям двинулся к среднему ущелью. Тому, на стенах которого его «балалайка» и зафиксировала отсветы костра.

Шел по-прежнему медленно, высматривая возможные ловушки или сигнализацию. Но ни лазерных лучей, ни натянутых веревок так и не обнаружил, скользнув в широкий – ярдов пять, скальный проход.

Тот оказался извилистым коридором, то сужающимся, то расширяющимся до размеров просторной комнаты. Дно было посыпано мелким камнем, почти раскрошившимся в песок, местами виднелись следы подков и телеги. Также Буньип отметил легкий подъем, почти незаметный глазу.

Шагов через сорок, проткнув скалу насквозь, коридор вывел его в настоящее ущелье, дальней стеной которого являлся неприступный бок горного массива. Когда-то – вероятно, до Катаклизма, – с горы рушился каскадный водопад, на дне ущелья превращавшийся в речку. Она, в свою очередь, покидала скальный стакан через трещину, сейчас ставшую дорогой и приведшую сюда Буньипа.

Была тут и еще одна тропа, такая же неприметная и совсем уж козья. Она петляла по голому, почти вертикальному склону горы. Начиналась за одноэтажной избушкой и двумя ветхими сараями, исчезая из поля зрения Буньипа где-то на вершине.

Постройки находились на природном карнизе, еще четыре года назад окруженные небесно чистой водой едва ли не со всех сторон. Сегодня полное влаги ущелье иссохло, превратив берега живописного полуострова в естественное возвышение, увенчанное хуторком…

Прижавшись к стене коридора и внимательно изучив диспозицию, австралиец двинулся вперед. Там, где до Дня Станции жители хутора набирали речную воду, сегодня в каменистой земле была грубо, но надежно вырублена короткая лестница с «полозьями» для колес повозки.

Отсветы, гулявшие по всему стакану, давал костер, горевший на гладкой площадке перед домом. Высокий, яркий, хоть и сложенный всего из нескольких полешек да пучка сухой травы.

Оставаясь в тени, Леон добрался до края возвышения, выглядывая и изучая постройки. В одном из сараев, судя по звукам, была обустроена конюшня. В другом – курятник, хотя это австралиец определял уже по запаху, птицы давно спали. За сараями стояла телега, больше похожая на повозку рикши, а еще виднелась поленница, будка туалета и пристройка для инструментов.

Домик был неказист. Сложен из грубых камней, посаженных на глину и самодельный цемент, проконопачен соломой и мхом. Крышу устилали ветки, продетые в тонкий сухой дерн, из крохотной кирпичной трубы шел легкий дымок. Ни генератор, ни ветряная вышка, ни какие-либо другие следы цивилизации на глаза не попадались.

Уличный костер, в отличие от печи, не дымил вовсе, что откровенно заинтересовало Буньипа. Он бесшумно перебрался на другую сторону возвышения, внимательнее изучая языки пламени и человека, дремлющего перед ними.

Двора, как такового, у хутора не было. Его заменяла обнесенная плетнем утоптанная круглая площадка, на которой и развели открытый огонь.

Сначала австралиец подумал, что площадка предназначена для объезда лошадей. Но затем сопоставил размеры, заметил в центре высокий деревянный столб, украшенный резьбой, и все понял. Оценить увиденное помог и старик, которого с новой позиции австралийца стало заметно гораздо лучше.

Седой, морщинистый, узкоглазый, он носил грубую одежду из оленьих шкур и лисьего меха и такие же мокасины. Белые волосы были заплетены в косу, две косички поменьше спадали на виски аборигена. Завернувшись в одеяло, старик уставился в огонь, не двигаясь и, казалось, почти не дыша. Прошло не меньше двух минут, прежде чем он пошевелился, поднося к морщинистым губам длинную трубку, почти потухшую. Раскурил, выпустив клуб дыма и снова замер, глядя в огонь.

Буньип поежился.

Замерзнуть он не мог, что за глупость! Но по спине и плечам вдруг пробежал озноб, словно вокруг стоял не конец лета, а холодный ветреный декабрь. Вероятно, побочный эффект препаратов, на которых Брейгель живет уже третьи сутки…

И еще Леону вдруг в точности представилось, что неподвижный старик знает о его присутствии. Знает и ждет. Путеводный маяк в голове моргнул еще пару раз, затухая с чувством выполненного долга.

Сняв «дыродельчик» с предохранителя, Буньип спрятал оружие обратно за пояс и выбрался из укрытия. Постоял, позволяя заметить себя, но старик даже не поднял взгляда, продолжая изучать бедный, но такой яркий костер. Их отделяли друг от друга не больше двадцати ярдов – учитывая, что Буньип намеренно пошумел камнями, хозяин хибары обязательно должен был догадаться о присутствии гостя.

– Добрый вечер! – решив, что начать стоит по-русски, Буньип поздоровался, делая несколько шагов вперед.

Интуиция подсказывала ему, что старик живет тут один, словно отшельник из старинных легенд. Но бдительность терять не стоило, и боковым зрением Леон контролировал как сараюшки, так и два окна дома, выходящие на площадку с тотемом.

– Здравствуйте, дедушка! – повторил Брейгель, на этот раз на китайском. – Не пугайтесь, я тут.

Старик наконец пошевелился, повернувшись к ночному гостю так неловко, словно у него свело мышцы шеи. Посмотрел с прищуром, пошамкал губами. И вдруг проскрежетал нечто, что «балалайка» Буньипа переводила долго и неуверенно. Наречие, на котором говорил старик, не входило даже в самые расширенные лингвистические базы создателей софта…

– Лучше уж на русском, – наконец разобрал Леон, а электроника в его голове начала подстройку под непростую фонетику собеседника. – Твой китайский я понимаю еще хуже…

– Хорошо, дедушка, – по-русски ответил Буньип, торопливо изучая старика и выбирая, какую из масок ему сейчас примерить. – Дозволите у костра обогреться? Ветер холодный.

– А как я тебе запрещу, если ты без приглашения пришел? – кисло скривился отшельник, отчего морщины на его лице пришли в движение, рисуя узоры мудрости и увядания.

– Я присяду, можно?

Леон неуклюже приблизился, вопросительно указывая на место рядом с хозяином хутора. Если тот хотел воспринимать его как некультурного западного варвара, он не станет разочаровывать старость. Однако отшельник оказался не так прост, как показалось Буньипу.

– Не притворяйся, странник. Ты сумел войти в скрытую долину так тихо, что я не сразу тебя услышал. Поднялся по тропе, словно барс. Наблюдал за мной из темноты, подобно сове. А теперь делаешь вид, что споткнешься на пустом месте, если тебе не протянуть руку… – Он поднес к губам трубку, глубоко затянулся, затем ткнул в Леона длинным дымящимся мундштуком. – Садись, явившийся без приглашения.

– Значит, вы знали, что я уже в ущелье? – опускаясь на скрещенные ноги в трех шагах от старика, поинтересовался Брейгель.

В его движения вернулись плавность и сила, которые от деда было совершенно не укрыть.

– Не тот вопрос, подсевший к моему огню… – Отшельник снова уставился в костер, и не думавший затухать. – Вопрос в том, что ты здесь делаешь?

– Кое-что ищу, – уклонился Буньип, движениями пальцев по ладони регулируя светочувствительность зрачков и безбоязненно взглянув на странные языки пламени. – А вы, дедушка, кто? Давно живете тут?

– Малтачак, – сказал старик, словно это все объясняло. И замолчал, позволяя слушать, как над краями ущелья подвывает ветер. – Тут еще мой прадед жил.

Буиньип взглянул на него с новым интересом.

Он и раньше слышал про чудаков, живущих вне цивилизованного мира, но лично находил гаджеты даже у амазонских индейцев или африканских масаев. А чтобы вот так, натуральным дикарем? Леон был готов побиться об заклад, что у деда нет ни «балалайки», ни «пилюли».

– Ты с большой машины, которая роет горы, – утвердительно кивнул старик, покусывая мундштук. – Что-то ищешь в горах. Один совсем, налегке. Идешь к чужому дому и огню, даже не зная, рады ли тебе.

– Я не хотел никого обидеть, уважаемый Малтачак. – Буньип покачал головой и вдруг поразился произошедшим переменам. – Но я на самом деле…

Голова стала легкой, как накачанный гелием силиконовый шар. Усталость в ногах прошла, словно от дозы лекарства, а мысли стали такими шумными, что их теперь мог бы услышать даже сидящий неподалеку старик.

Леон Брейгель никогда не считал себя мистиком.

Деля жизнь на черное и белое, он достиг вершин рационализаторства и шедеврально-безупречной логистики. Научился раскладывать по полкам и препарировать на объективные факты даже самые необычные события. Вот и сейчас, стараясь как можно реже вдыхать сладкий запах костра и трубочного табака, он предположил, что в огонь добавлен наркотик.

Выровнял дыхание, тремя глубокими выдохами прочистил легкие.

Однако следующая фраза старика снова выбила почву из-под ног Брейгеля, заставив покачнуться и рефлекторно нащупать рукоять «дыродельчика».

– Ищешь тюнгур Усюги Ороон… бубен ищешь… – негромко прошепелявил Малтачак, покачивая совершенно седой головой. – Ищешь Проводника в Верхний и Нижний миры, помощника настоящего кама. Ищешь Ключ и Врата.

Какое-то время Буньип молчал, потрясенный. Пытался сопоставить и вычислить, как дед пронюхал о цели его путешествия. Неужели он знает и про Бадосу? Пальцы не размыкались на рукояти, но пускать оружие в хонд Леон не спешил. Будто учуявший ловушку зверь, он нюхал воздух и прислушивался, пытаясь отыскать хоть малейшие признаки засады или скрип пружины схлопывающегося капкана…

– Как ты узнал, старик?

Вероятно, наркотик все же успел подействовать.

Леон мысленно выругался, проклиная себя за беспечность. Как можно доверяться человеку, в одиночку выживающему среди злых первобытных гор? Пока Малтачак отвернулся, поправляя накидку, Буньип помотал головой, стараясь упорядочить мысли. Не вышло.

– Нет больше почтения в твоих словах, – усмехнулся дед, будто не расслышав прозвучавшей в интонациях угрозы. – Твоя сюнези сказала мне, пришедший из ночи. Я – кам, как и мой отец, и его отцы много поколений назад. Я умею видеть то, что скрыто от других. И я лучше иного знаю, зачем тебе Врата повелителя Ульгеня. Нечасто человек пытается пробить себе дорогу, чтобы сравниться в силе с повелителями Верхнего Мира…

«Балалайка» Брейгеля торопливо подбирала переводы странных понятий. Кам. Шаман, человек с лишней костью, проводник человеческих душ и частый визитер в иные миры – так вот, значит, кем оказался старик, в одиночестве коротающий дни на заброшенном хуторе? С остальными терминами было сложнее, но многое понималось из контекста…

– Ты знаешь, где добыть бубен?

Буньип сделал осторожный шаг, будто не беседу вел, а передвигался по топкому болоту. Контроль над телом и разумом возвращался, но произошедшее этой ночью решительно не хотело укладываться в рамки привычной логики…

– Бубен?

Малтачак выпустил в ночное небо струю табачного дыма.

– Не один он. Много таких. Каждый настоящий кам владеет. Или раньше владел. Пока Чудовище не разрушило связь ороонов, не создало собственные правила. Какой теперь смысл от Проводника, если Миры пронзены и истекают кровью? Как говорить с аблысами, когда само мироздание пошатнулось? Куда уходят хозяева-ээзи, где ищут нового пристанища? Захотят ли вообще говорить с камами, когда солнце снова взойдет над горой? Нет, подсевший к огню, многие камы отказались от своих Проводников…

Одна половина Буньипа все еще пыталась бороться с необъяснимостью происходящего. Другая, вымуштрованная и запрограммированная, продолжала нащупывать топкий путь.

– Уцелел хотя бы один?

На какой-то миг Брейгель искренне поверил, что старик умеет читать его мысли. Но уже в следующую секунду австралиец с такой силой прикусил щеку, что самообладание вернулось и морок поблек.

– Дедушка, ты знаешь, где найти хотя бы один уцелевший бубен?

На этот раз старик молчал так долго, что заставил Буньипа поверить, будто он допустил ошибку. Слишком надавил, поставил ногу не на ту кочку, по макушку уходя под густую тину и не добравшись до спасительного берега.

Но вот Малтачак покачнулся, словно ненароком задремал и вдруг проснулся. Пожевал мундштук.

– У меня есть тюнгур. Старый, дедовский. Даже старше. Его не успели разрезать лоскутами, повесив над могилой. Это для тебя, ищущий Ключ. Уже четыре зимы не стучал в моих руках Голос владык Ульгеня и Эрлика. И не застучит. – Старик повернулся к Леону, и тот смог рассмотреть, какие темно-карие у того глаза. Молодые, совсем не старческие. – Хранить нет нужды. Если твой хозяин ищет Врата кама, я отдам.

И кивнул, глубоко и важно.

Буньип прищурился, все еще пытаясь хоть как-то объяснить мистическую подоплеку случившейся встречи. Пока не удавалось… Он облизнул сухие губы – дурацкая привычка, дань прошлого, когда он еще не научился рисовать мир таким, каким тот был сотворен на самом деле.

– Что ты хочешь взамен? – негромко спросил Брейгель, все еще ожидая подвоха.

Если старик начнет торговаться, его придется убить. Сначала вызнав, где находится артефакт. Пытками. Возможно, их придется вести не одну ночь, но терпения Буньипу не занимать.

Однако новый ответ Малтачака удивил австралийца не меньше прежних.

– Ничего. – Задумавшись и попыхтев трубкой, дедок назидательно поднял к небу крючковатый палец. – С путниками, приходящими из ночи, не торгуются, как с базарной девкой. Я живу тут уже почти девять десятков зим, и еще ни разу к моему огню не выходил простой человек. Вот так, как ты – в темноте, один и без оружия. Вдруг ты слуга Владыки? Или обретший плоть ээзи, решивший испытать потерявшего силу кама? Нет, бесшумно подкравшийся, я не стану просить платы. Я ничего не хочу за свой тюнгур.

И он улыбнулся, задумчиво глядя в огонь.

– Значит… – Буньип машинально проследил за его взглядом и только усилием воли заставил себя отвернуться от костра. – Значит, ты просто отдашь мне бубен, Малтачак?

– Значит, просто отдам. – Старик закряхтел, разминая затекшие ноги.

Высунул их из-под одеяла, протягивая перед собой. Осторожно выбил трубочку о кожаную подошву мокасина. Только теперь потерявший цепкость глаз австралийца заметил, что на плечах деда вовсе не одеяло – темный плащ, украшенный нашитыми косточками, пучками травы и наконечниками стрел.

– Приходи сюда после того, как солнце во второй раз уступит место ночной мгле, – велел Малтачак, ущипнув себя за тонкий и длинный ус. – И ты получишь то, что искал…

Как Буньип выбирался из пересохшего ущелья, почти не помнил.

Вдруг снова оказался на тропе, откуда увидел отблески странного костра, и обнаружил себя бегущим на юго-восток, в сторону комбайна. Этот провал в памяти нервировал чуть ли не больше, чем вся беседа с одиноким шаманом, заставляя волноваться даже Бадосу. Режиссер это тоже замечал, ругался, рекомендовал оператору выспаться и вообще смотрел волком…

Значит, предстоит сделать выводы. Принять необходимые препараты, блокирующие действие шаманского дурмана. Вставить в нос микрофильтры для работы в цехах, в конце концов – такие тут продаются на каждом углу за считаные фэни.

Успокаиваясь и позволяя Рамону выполнять его работу, Буньип отполз в тень сознания, больше не пытаясь ковыряться в воспоминаниях. Злость на себя стоит обратить в осторожность и тщательную подготовку. Сегодняшнюю ночь он целиком посвятит отдыху, а завтра… завтра он будет готов забрать артефакт. Если старик Малтачак не обманул, у австралийца останется еще несколько дней на сбор информации об интересующих Цикла «Защитниках Геи»…

Бадоса вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, стерпеть который не позволяла даже маска. Отлепив от лица специальные шоры, он медленно осмотрелся. А после приподнял камеру и длинной панорамой заснял титапластовую эстакаду, проходившую прямо вдоль системы шестнадцатифутовых поршней.

На ней, глядя на Рамона сверху вниз, в одиночестве стоял русский. Высокий, широкоплечий, темноволосый и гладко бритый. Мужчина как мужчина, лишь осанка выдает бывшего солдата, да одет в совершенно уж дерзкий спортивный костюм, будто с пробежки. Да еще русский что-то жевал, оттого откровенно похожий на московского конторщика, приехавшего к местным Триадам по обмену опытом.

Интересный субъект, особенно для встречи в грязном камнедробильном цехе. Более того, лже-оператор уже встречал этого человека раньше – и вчера днем, и позавчера утром, – сопровождавший группу надсмотрщик обмолвился, что тот работает в сибирском посольстве.

Но настораживающим было вовсе не появление странного чиновника в нижних цехах. А сосредоточенное внимание, с которым сибиряк разглядывал трудолюбивого сеньора Бадосу…