Книга третья. ЗАКОН ЧЕЛОВЕКА.

Сильные и жестокие не умирают своей смертью… Лао-цзы. Дао дэ цзин

Перед ним лежала серая лента асфальта, исчерченная продольными линиями трамвайных путей. Слишком тихая улица. Без прохожих. Без шума автомобилей и одуряющих весенних запахов. Без жизни…

Он повернулся и пошёл прочь, стараясь побыстрее покинуть это страшное место. Но вдруг что-то заставило его остановиться и резко обернуться назад. Ему показалось, что в глубине переулка мелькнула высокая чёрная фигура. Мелькнула и тут же пропала, слившись с набегающими тенями уходящего дня.

* * *

Иван подошел к двери своей квартиры, наклонился и приподнял резиновый коврик. Ключ был на месте. Парень поднял его, вставил его в замок, повернул, отпер дверь и перешагнул порог.

Всё было так же, как и почти полгода назад. Да и что могло измениться? Та же мебель, тот же видавший виды телевизор с импортным магнитофоном сверху, та же мисочка для кота на полу…

«Лютый… Где же ты теперь? Жив ли?».

Иван прошёл на кухню и открыл холодильник. Странно. На полке лежало два пакета молока, колбаса, батон хлеба, какие-то свертки. Он посмотрел на дату выработки, обозначенную на молочной упаковке. Молоко было свежим, только что из магазина.

«Неужели Маша позаботилась?».

Он только сейчас заметил, что пол чисто вымыт, что тщательно вытерта пыль со стола и телевизора, что занавески на окнах другого цвета, нежели ранее. О квартире Ивана заботились и готовили ее к возвращению хозяина.

Зазвонил телефон на столе. Иван закрыл холодильник и подошёл к аппарату.

– Здорово, Снайпер! Это я, Сашка! – заорала трубка. – Меня тоже нагнали! И Макса тоже. Ох, мы его, козла, вычислим! Но это всё потом, и это всё херня. Главное – воля, старик, понимаешь, воля!

Иван немного отодвинул трубку от уха. От радости Сашка так насиловал своими воплями телефонную линию, что старенький аппарат хрипел и утробно подвывал изношенной мембраной, грозя взорваться под напором не в меру радостных Сашкиных децибелов.

– Ох, старик, тут такое творится… Слушай, приезжай ко мне, а?

– Да нет, Сань, мне бы отоспаться. Попозже, а?

– Не дури, братан, на том свете выспишься…

На другом конце провода слышалась музыка и разноголосое девичье хихиканье.

– Катька, да подожди ты, я сейчас… Короче, ладно, Снайпер, как хочешь. Ну, в общем, созвонимся на днях… Бывай.

В трубке послышались гудки.

Иван подумал – и набрал номер ресторана «У Артура».

– Да! – отрывисто тявкнула трубка.

– Здравствуйте, – вежливо произнес Иван. – Машу позовите, пожалуйста.

– Нету здесь никакой Маши, – невежливо ответила трубка.

Но Иван не сдавался:

– А Артур есть?

– Нету здесь никакого Артура.

И снова гудки…

– Ладно, будет время – сам схожу, – сказал Иван, кладя трубку на рычаги.

Он не успел отойти от аппарата, как задребезжал теперь уже дверной звонок. Парень поморщился. И кого это черти несут на ночь глядя? Не успел откинуться, и началось – звонки, посещения… И звонок непременно надо будет сменить, а то верещит на всю квартиру, как серпом по яйцам.

Он подошел к входной двери и повернул барашек замка. На пороге стояла… Жанна в роскошном шелковом платье с крохотной дамской сумочкой на плече.

Иван удивленно приподнял бровь:

– Здрасте, мадам. Чем обязан?

Девушка и бровью не повела на откровенное хамство.

– Я к вам по делу, Иван. Мы так и будем разговаривать в дверях?

– Вообще-то, милочка, я тебя не приглашал. Ну уж ладно, проходи, если пришла…

Девушка зашла в комнату, сморщила носик и осторожно присела на край кровати, так как на единственном в комнате стуле были горой свалены Ивановы шмотки, насквозь пропахшие затхлым камерным духом.

Иван вошел следом и, заметив гримасу на лице гостьи, не преминул высказаться:

– Извините, мадам, не Лувр. Так я только от хозяина, потому сама понимаешь…

– Я всё понимаю.

Она подняла на него свои безумно красивые, но пустые глаза. Иван внутренне в который раз поёжился. Это ж надо. Такая красотища – а смотреть жутко.

Он немного опустил взгляд. Во, сюда можно было смотреть без содроганий. Глубокое декольте на шелковом платье открывало взору пару упругих полушарий, чуть прикрытых тканью, и соблазнительную ямочку между ними.

Иван сглотнул слюну.

– Я понимаю, – произнесла Жанна. – Я тоже от Хозяина. Которому, кстати, вы обязаны свободой. Меня послали узнать – вы собираетесь выполнять договор?

Но Иван не слушал. Он смотрел, как лёгкая шелковая ткань от неловкого движения сползает с колена, обнажая мраморную стройную ногу, как девушка запахивает полу, но ткань не слушается и снова сползает вниз…

Это было невыносимо. Иван приподнялся – и вдруг резко повалил Жанну на кровать, попутно срывая с её плеч податливый шелк. Девушка не сопротивлялась, но и не помогала. Она просто смотрела на него. Сквозь него. И молчала.

Иван неистово целовал прекрасно сложенное, гладкое, прохладное тело, стараясь не встречаться глазами с его странной хозяйкой. Он обнимал её – мягкую, податливую, безжизненную… Его огненная плоть вонзалась в девушку, получая своё сполна, на все сто пять процентов, за все месяцы, проведенные в тюрьме и, как минимум, на пару дней вперед. Но сознание чётко фиксировало происходящее.

«Как кукла. Лежит как манекен из секс-шопа. Как труп в морге. Ох, жуть-то какая, мамочки родные…».

Он бурно, с хрипом и конвульсиями, взорвался внутри девушки, выплеснув накопившееся за месяцы отсидки море эротических переживаний, охнул, упал на неё и, чуток отдышавшись после нелёгких трудов, осторожно взглянул ей в лицо. Ну и хорошо, что она закрыла глаза. Всё-таки, несмотря ни на что, до чего же классная у нее морда!

Животное, скрывающееся у любого нормального мужика чуть ниже пупка, снова напряглось и начало двигаться. Он смотрел на фантастически красивое лицо и не мог остановиться. Да, впрочем, не очень-то и хотелось останавливаться. С закрытыми глазами Жанна смотрелась гораздо лучше, чем наоборот.

Вдруг девушка подняла ноги и обвила ими парня. Он почувствовал на своей спине эти мягкие, но сильные объятия, из его груди вырвался стон, больше похожий на рёв раненого медведя, и сознание снова провалилось в вязкую дымку, в которой нет ни мыслей, ни чувств, ни окружающего мира – лишь злая, первобытная похоть, лишний раз доказывающая, что человек – это всего-навсего дикое животное, когда-то непонятно для чего научившееся ходить на двух ногах…

Иван не знал, сколько прошло времени – час или три. За окном сверкала мерцающими звёздами глубокая ночь. Парень дернулся в последний раз и наконец-то слез со своей неподвижной партнерши, утирая мокрое от пота лицо краем смятой подушки. Ночь дохнула в форточку порывом холодного воздуха, и Иван ужом забрался под одеяло. Он коснулся ладонью тела Жанны, пытаясь обнять её, – и отдернул руку. Теперь кожа девушки была не просто прохладной. Она была ледяной. Иван, преодолевая внезапное отвращение, отодвинулся и потряс её за плечо:

– Слышь, подруга. Ты жива или где?

Она медленно подняла ресницы:

– Ты всё? Я могу идти в ванную?

– Иди… чего уж тут…

Он не знал, что говорить, как вести себя со своей неожиданной любовницей.

«Чёрт-те что. Морду сотворила, как будто великое одолжение сделала. Принцесса ненормальная. В ванную попёрлась… И ни слова, ни взгляда, спина прямая. Как на плацу ходули переставляет – ать-два… Ну и хрен с тобой, подруга. Кинжал ей подавай. Сейчас, разбежался… Хрен тебе, а не кинжал».

Он осторожно спустил ноги с кровати и потянулся к сумочке, ожидающей на столе свою хозяйку. Ридикюль из натуральной крокодиловой кожи (Ишь ты! Нехило живут защитники угнетенных!) щёлкнул замочком. Иван заглянул внутрь.

Ничего особенного. Блокнот, длинная металлическая авторучка, набор косметики, стопка визитных карточек. Иван вытащил одну.

«Городская коллегия адвокатов. Полякова Жанна Владимировна. Адвокат». Рабочие телефоны, адрес и номер юридической консультации. Всё.

Он перебрал всю стопку. Везде одно и то же… Ан нет, не везде. Несколько визиток лежали в блокноте отдельно. На них от руки был написан ещё один телефон и адрес.

«Ага, наверно, домашний…».

Иван аккуратно закрыл сумочку и положил её на место. Нагло украденную визитку он сунул в ящик стола. Подальше, поглубже, под кучу старых газет и журналов.

В ванной перестала течь вода. Парень тихонько задвинул ящик и юркнул под одеяло…

Она одевалась медленно, без малейшего стеснения демонстрируя великолепное тело. Иван ещё маленько посмотрел на этот стриптиз наоборот, крякнул и направился в душ. Горяче-холодные струи бюджетного варианта контрастного душа, создаваемого попеременным лихорадочным кручением кранов, вышибли из головы дурную стрессовую муть последних дней, освежили тело и привели в порядок мысли. Когда он вернулся, Жанна по прежнему невозмутимо восседала на кровати, покачивая обнажённой ножкой. Иван с размаху плюхнулся на необъятную дореволюционную кровать так, что застонали пружины, и блаженно растянулся на смятых простынях.

– Так как же наш договор?

– Какой такой договор?

Иван сделал круглые глаза. Терпеливо и монотонно, словно закалённая в школьных баталиях учительница, давящая на мозги бестолкового первоклассника, Жанна начала снова:

– Хозяин освободил вас из тюрьмы, уничтожил материалы уголовного дела и всех, кто имел к нему хоть малейшее отношение. Взамен он хочет амулет. Я думаю, это понятно? Вы только скажите, где он спрятан, – и мы в расчете.

– А я думал, после всего происшедшего мы будем на «ты»…

Казалось, девушка немного занервничала:

– Иван, перестаньте валять дурака! Учтите, вас выпустили под подписку о невыезде. К тому же возбуждено новое уголовное дело, теперь уже о пропаже следователя, потерпевшего, свидетелей и следственных материалов. Это очень серьезно. И прежде всего – для вас. Отдайте амулет, и мы возьмем на себя все ваши проблемы.

«Проблемы они мои на себя возьмут. Вот спасибо! Теперь я уж сам как-нибудь разберусь со своими проблемами без тебя и без твоего Хозяина».

Ивану уже начало надоедать это нытьё. Ему вдруг смертельно захотелось спать. Навалилось всё разом – нервотрепка освобождения из изолятора, происшествия последних дней, бессонная ночь с этим живым манекеном.

Чтобы как-то отвязаться, он ляпнул первое, что пришло в голову:

– Слушай, чёрт с тобой. Со мной до тюрьмы пацан тусовался, Макс. Я ему на хранение тот диск отдал. Так что вот так. А теперь не обессудь, но спать я хочу как собака. Будешь уходить, захлопни дверь.

Он отвернулся к стене и зарылся носом в подушку. Катись оно всё к такой-то маме. Жанна, её Хозяин, диск…

Вдруг то ли шорох за спиной, то ли какое-то необъяснимое предчувствие заставило его открыть глаза и резко крутануться в постели. Он бы ещё успел отразить удар, но ветхая простыня не выдержала рывка и расползлась под ним. Иван лишь на секунду потерял равновесие. Последнее, что он видел, было бесстрастное восковое лицо Жанны и опускающаяся на него сверху длинная металлическая авторучка, зажатая в её маленьком кулачке.

* * *

Таракану хотелось пить. После ночи сплошного обжорства – благо, на давно не видавшей половой щетки кухне было достаточно объедков – жажда томила насекомое и заставляла его семенить, перебирать всеми своими ножками в поисках желанной влаги, несмотря на приближающийся рассвет. По всем законам природы ему уже давно было пора забиться в свою темную, сырую норку и не высовываться наружу до следующего вечера. Но, как назло, сегодня было всё – море сытной пищи, шустрая, любвеобильная подруга, беганье наперегонки и бесконечный трёп за жизнь с соседями посредством взаимного потирания усов. Но вот попить за всю ночь как-то не случилось. А сейчас вдруг некстати накатило, жажда помутила разум. Всё существо требовало воды любой ценой, и прусак суетился, бежал сломя голову, сам не зная куда.

Тонкая струйка влажного воздуха коснулась чувствительных рецепторов на кончиках усов, и насекомое резко затормозило всеми шестью лапками. Испарения шли откуда-то сверху, и таракан недолго думая попёр по вертикальной стене, цепляясь за гладкий металл не хуже заправского альпиниста.

Несколько секунд – и перед ним возник длинный, тёмный, влажный тоннель, из которого лилась струя вожделенного запаха. Он со всех ног ринулся внутрь…

Вода… Это истинное наслаждение. Особенно после долгого её отсутствия. Но когда этого наслаждения становится слишком много…

Мощный поток ринулся по трубе, смыл таракана и потащил его за собой. Несчастный прусак затрепыхался, сопротивляясь напору, но неумолимое течение с огромной скоростью несло его в тёмные, пульсирующие недра чего-то страшного и живого…

…Здоровенный детина с фиолетовыми кругами под глазами от бессонной ночи, сопровождавшейся чрезмерными возлияниями, приложился к носику эмалированного чайника, глотнул воды, закашлялся и выплюнул на пол здоровенного таракана, который упал на спину и судорожно задёргал ногами, пытаясь перевернуться.

Детина, забористо выматерившись, раздавил насекомое подошвой домашнего тапка, после чего снова приложился к чайнику. Он пил долго, сопя и дёргая кадыком, пока громкий стук в дверь не оторвал его от этой процедуры, столь необходимой для обезвоженного спиртом организма.

– Кого там хрен с утра принес, – пробормотал парень и неохотно поплёлся к двери, зевая и почесывая небритую физиономию.

На площадке стоял высокий человек в тёмных очках. Прямая, как у индейского вождя, грива смоляных волос густым каскадом ложилась на худые плечи.

«Это ещё что за чучело?» – мелькнуло в отчаянно гудящей с похмелья голове парня.

– Ты кто? – спросил он.

– Меня зовут Эндрю Мартин. А ты – Макс?

Человек говорил медленно, тягуче и монотонно, как если бы вдруг ожил и вздумал заговорить пылесос. Бесцветный голос как бы сам собой рождался в мозгу Макса в то время, как губы незнакомца и не думали шевелиться.

– Понятно, – кивнул головой Макс, не обращая внимания на странный голос посетителя. – Ты – никто, и звать тебя никак. Вот и вали отсюда, урод, пока рожа цела.

Он попытался захлопнуть дверь, но… Не успел Макс и «ох» сказать, как неведомая сила отшвырнула его, стокилограммового детину, вглубь квартиры, словно малого ребенка.

Макс пролетел по коридору, сметая на своем пути вешалку, торшер, стулья, как пушечное ядро ударился спиной о противоположную стену и тяжело шлёпнулся на задницу.

Незнакомец шёл к нему, неторопливо снимая с лица очки. Макс поначалу было рванулся вперед, сжимая на ходу кулачищи и рыча от ярости, но тут же остановился, распластавшись о невидимую стену. Медленно сполз по ней и, как далекий предок, встав на четвереньки, заскулил от ужаса и засучил ногами, пытаясь отползти хоть чуть-чуть подальше от этих глаз, этих дьявольских красных огней с бездонной дыркой зрачка посредине, горящих на обыкновенном человеческом лице. Но незваный гость приближался, закрывая мир своим чёрным силуэтом, и, казалось, не существовало такого места на земле, где можно было от него скрыться.

* * *

В кабинете сизой дымкой висел устойчивый запах перегара, сигарет и сушёной воблы. Под столом прятался картонный ящик, наверняка полный пустых бутылок, чешуи и обглоданных рыбьих скелетиков. Следователь по особо важным делам Андрей Макаренко скривился, как от зубной боли, и поспешил открыть окно.

– Вот и давай им ключи от кабинета, – ворчал он, вытаскивая на свет божий весьма объёмистый ящик. – Хоть бы за собой убрали, оглоеды. Что я им, бюро добрых услуг, чтоб после их пьянки дерьмо выгребать? Хрен им больше в сумку, а не ключи.

В кабинет робко заглянул один из «оглоедов», которым по штату пока ещё не было положено личного кабинета.

– Слышь, Педагог, ты извини, а? Вчера погудели классно, а убрать забыли. Жалко, ты не остался… Давай я бутылки вынесу.

– Да уж, неплохо бы, – Андрей выпустил из рук картонные уши, и ящик, недовольно звякнув стеклянным содержимым, плюхнулся на пол.

«Оглоед» подхватил его и направился к двери.

– Слышь, Андрюх, – обернулся он на пороге, – ты новость слышал? Дело Писарева тебе передают.

– Как мне? Кто распорядился?

– А то ты не знаешь, кто тут у нас распоряжается? Вчера, как ты уехал на дознание, Дед и объявил. Мол, дело первостепенной важности, а Макаренко только что раскрыл два древних «висяка» – ему и карты в руки. Трошичева мы вчера на пенсию проводили, так что его дело – тебе.

– Твою мать!

Андрей с размаху сел на стул, жалобно скрипнувший под его ста с лишним килограммами неслабо прокачанных мышц.

– Умеешь ты, Вася, с утра порадовать. Я им что, козёл отпущения? Мне своих «висяков» мало? Дело Писарева… Это ж полная безнадёга!

– Дед его лично на контроль взял, сечёшь? Да уж… Но ты не тушуйся, Педагог, это жизнь. Кому сейчас легко, – философски заметил напоследок «оглоед», выходя из кабинета и осторожно, как бесценную китайскую вазу, неся перед собой позвякивающий ящик.

…«Дело Писарева» было не просто безнадёжным. Такого ещё не было за всю историю существования уголовного розыска. В один день как в воду канули следователь, потерпевший, свидетели и все следственные материалы. Криминал был налицо, но граждане, которые могли быть заинтересованы в подобном исчезновении, уже и так сидели за крепкими стенами СИЗО, и особо крутых друзей, способных провернуть подобное, у них на воле явно не было. В общем, до сих пор следствие не располагало ни малейшей зацепкой по этому делу.

И – странное дело – на следующий же день после загадочных исчезновений одновременно, как по мановению волшебной палочки, вся жёлтая и частично не желтая пресса Москвы опубликовала серию статей о произволе правоохранительных органов, содержащих под стражей ни в чём не повинных людей.

Да ладно бы только Москвы, пережили б уж как-нибудь, не впервой. Но и немецкая «Нойе цайтунг», и американская «Балтимор телеграф», и даже японская «Осака цусин» (ядрит их за ногу, откуда только узкоглазые-то пронюхали?) почти слово в слово повторили материалы наших желтых изданий.

Дело попахивало международным скандалом. Подонков выпустили в срочном порядке. Да и что было делать? Нет трупов и доказательств – нет преступления. Но на следующий день соседка одного из выпущенных на волю парней заметила, что дверь в его квартиру приоткрыта. Зашла… И тут же потеряла сознание. Андрей в который раз уже перечитывал описание места происшествия, заключения экспертиз, протоколы опроса соседей – и в который раз поражался, на какую же всё-таки звериную жестокость способен человек.

«…Высокий уровень серотонина и выраженное повышение уровня свободного гистамина в многочисленных отверстиях неровной формы на теле свидетельствуют о том, что потерпевший был жив после их нанесения по крайней мере в течение пятнадцати минут… Направление и скорость растекания пятен крови на правой стене комнаты указывают на артериальный фонтан. Уже с разорванной шеей потерпевший пытался оказать сопротивление… В одном из отверстий на теле обнаружен неустановленный объект, схожий по форме с фрагментом ногтевой пластины. Лабораторный анализ показал, что данный объект не может принадлежать человеку или животному…».

И фотографии. До неузнаваемости изуродованный труп здоровенного парня, буквально только что освобожденного из СИЗО. Убогая съемная квартирка. Повсюду бурые пятна засохшей крови – на полу, на стенах, на мебели, даже на потолке! Какую же надо иметь силищу, чтобы пытать такого бугая, даже не связав его предварительно! Ну насчет ногтя – чёрт его знает, может, ошиблась лаборатория. А может, и не ошиблась… Да, вовремя Трошичев отказался от этого дела и ушёл на пенсию.

Зазвонил телефон внутренней связи, и Андрей поднял трубку.

– Макаренко?

– Так точно, товарищ полковник.

«И чего это Деду с утра пораньше приспичило?».

– Убит второй подозреваемый по делу Писарева. Займитесь, пожалуйста, этим немедленно…

Следователь положил телефонную трубку, вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой. Проклятое «дело» преподносило одну загадку за другой, не давая ни малейшей зацепки для их разрешения. Наверняка все будет как и в первом случае. Приедешь – и ни тебе отпечатков, ни орудия убийства, ни свидетелей происшествия… Ни хрена хорошего, одним словом.

Взгляд Макаренко упал на фотографию, спрятанную под прозрачный плексиглас стола. С выцветшего от времени снимка улыбались двое парней в форме. Позади них взметнулся ввысь горный хребет. Андрей вздохнул. Страшное было время. Страшное, но в то же время понятное. Убивай, или убьют тебя. Простая философия. И люди – или свой, или враг. Третьего не дано. А здесь…

Здесь всё по-другому. Здесь вроде бы и не было явных врагов. Но не было и друзей. Здесь каждый был сам за себя, и всем было глубоко наплевать, сколько крови, нервов и убитых товарищей оставил ты за чертой, разделяющей государства. Теперь родине уже не требовались герои. Ей были нужны мускулы.

И куда было податься в условиях рыночной экономики бывшему мастеру спорта по дзюдо, кандидату в мастера спорта по боксу, профессиональному убийце, прошедшему все ужасы локальной войны? Правильно, в охрану. Или в менты.

Но охранять толстопузых барыг, поигрывая борцовскими плечами перед дверью офиса и бегая хозяину за сигаретами, было противно. Влиятельных друзей у Андрея не было, никому он со своими навыками оказался дома не нужен. И он пошел в милицию.

Учился заочно на юрфаке, работал, как говорится, «на земле». Арестовывал. Иногда бил. Иногда стрелял. Но никак не мог отделаться от чувства, что бьет он не всегда за дело и часто стреляет совсем не во врагов. Он прекрасно понимал, что и тут тоже – не ты – так тебя, что здесь, в общем, идёт своя необъявленная война. Но проклятое чувство не хотело внимать голосу разума…

Его недолюбливали коллеги за тягу к спорту и одиночеству. Начальство тоже относилось подозрительно, мол, чёрт его знает, что можно ожидать от этого специалиста по межнациональным конфликтам. Словом, не вписался парень в коллектив. Да это ему было и не нужно. Он работал, получал смешные деньги, которых еле-еле хватало на еду и оплату тренировок. А остальное – гори оно всё синим пламенем.

Когда он стал следователем, на него начали спихивать абсолютно безнадёжные дела. И он брался за них со свойственной ему бульдожьей хваткой. И нередко доводил до конца то, что было не под силу его коллегам. За ним помимо «официального» прозвища Педагог, которому он был обязан своей громкой фамилией и к которому привык ещё со школы, постепенно закрепилась кличка Висяков – которой, между прочим, его пока ещё никто не рискнул назвать в глаза. Он знал о своем втором прозвище. И ему было глубоко наплевать, о чём шепчутся у него за спиной.

Макаренко еще раз взглянул на фотографию, чему-то усмехнулся про себя, затушил сигарету, засунул в портфель папку со злополучным «делом» и вышел из кабинета.

* * *

Как то Сократа спросил один из его учеников:

– Учитель, жениться ли мне?

– Ты пожалеешь в любом случае, женишься ты или нет, – ответил Сократ.

Эту притчу знают многие. Но не многие знают продолжение…

Тогда ученик поинтересовался:

– Учитель, может, мне тогда завести любовницу?

Тогда Учитель ответил более пространно:

– Если ты хочешь завести себе любовницу – подумай сто раз. Если соберёшься жениться – подумай в десять раз больше. Но уж коль ты всё-таки решился ввести в свой дом женщину, и тебе, несмотря на это, не наплевать на собственные нервы и материальное благосостояние, которые в связи с этим событием подвергаются реальной угрозе, – своди её сначала к хорошему чёрному колдуну. Только обязательно – к хорошему, из тех, кто не рассказывает на каждом углу о своих талантах. О них просто знают люди. И кто-нибудь из них расскажет тебе, как найти настоящего.

Своди к нему свою избранницу. Пусть он сделает из нее зомби. Такая женщина не станет отравлять тебе жизнь скандалами и сценами ревности. Она будет просто выполнять все твои прихоти и называть тебя Хозяином. В вашем доме поселится покой и уют, вам будут завидовать друзья и соседи…

Только вот не забудь после того, как твоя женщина превратится в идеал, убить того колдуна, который оказал тебе эту маленькую услугу. Иначе ты рискуешь в один прекрасный день проснуться с ножом между ребрами, засунутым туда нежной ручкой твоей послушной подруги. Ведь колдун просто-напросто забрал её душу и приказал в общем-то мёртвому телу служить тебе. И так же легко он может приказать ему сделать обратное. Кто знает, что творится в многомудрых головах у этих служителей Тьмы…

…Эндрю Мартин сидел в мягком кресле в роскошном номере роскошной гостиницы, и настроение у него было прескверное. Это ж надо – проклятый пацан провёл его, как мальчишку. Хотя, положа руку на амулет, сам идиот. Не надо было так слепо полагаться на зомби. Чёртова машина из плоти и крови может только выполнять приказы и не способна хоть чуть-чуть пошевелить извилинами, когда ей вешают лапшу на уши. И он тоже хорош – поверил, явился к этому алкоголику и давай ковыряться у него в мозгах. А там нет ни черта, кроме вчерашнего перегара. Ладно, хоть душу отвел. Вот только ноготь сломал…

Эндрю покосился на изуродованный ноготь, разительно отличающийся от других своим сломанным кончиком, и поморщился. Привычка содержать руки в порядке осталась ещё с тех времен, когда он был знаменитым гитаристом и нередко, отложив медиатр, играл пальцами, чтобы лучше чувствовать малейшие вибрации инструмента. Эндрю откинулся назад, закрыл глаза и сосредоточился.

Обломанный ноготь стал расти. Бледная бесформенная пластинка с зазубренными краями и трещиной во всю длину прямо на глазах приняла прежнюю форму и, восстановившись буквально за несколько минут, немного загнулась внутрь на конце, отдалённо напомнив формой зуб ядовитой змеи.

Лёгкая улыбка тронула тонкие губы. Сначала Эндрю пугали невероятные способности, которыми наряду с ужасными желаниями наградил его золотой амулет. Потом он привык и даже стал получать своеобразное эстетическое удовольствие от зрелища мучительной смерти своих жертв. Жизнь наполнилась смыслом, когда исчезли заботы о том, как прожить завтрашний день. Люди слабы, и стоило лишь слегка коснуться их мозга невидимой рукой воображения, как они становились послушными игрушками для исполнения абсолютно любых прихотей.

Только одна мысль мешала Эндрю наслаждаться жизнью. Где-то здесь, в столице России, возможно совсем рядом, жил и набирался сил тот, кто со временем мог его уничтожить. Как-то он нашел этого парня, увидел сквозь многометровую толщу тюремного кирпича, проник в его сны и кошмары… И не смог ни выведать места, куда тот спрятал своё оружие, ни убить, поддавшись порыву внезапной ярости. Оно пока и к лучшему, что не смог. Страшен был не сам человек. Страшен крылатый диск, знак Солнца, который вместе с человеком образует ту силу, которой так боялся Эндрю Мартин.

А вот теперь чёртов зомби убил этого человека, не узнав как следует, где он спрятал амулет. И теперь не будет покоя. Конечно, вероятность того, что кто-то из людей найдет Звезду и пройдет все круги Посвящения в Меченосцы, ничтожно мала, но всё же…

Эндрю ударил костлявым кулаком по ручке кресла, и та сразу же превратилась в пучок острых щепок, торчащих из резной деревянной спинки. Музыкант скривился. Проклятые люди ничего не могут сделать на совесть, даже кресло! Чего уж тут требовать с пусть на редкость красивого, но абсолютно безмозглого зомби?

* * *

– Дай-ка мне закурить, Антоныч.

Бледный молодой практикант чиркнул зажигалкой, прикурил сигарету, зажал её в карцанг и протянул руку над трупом. Здоровенный судмедэксперт по прозвищу Капелька мощно затянулся, так, что от сигареты осталась ровно половина, и снова начал орудовать иглой. Зияющая рана от горла до паха на теле мертвеца медленно закрывалась вслед за ритмичными движениями руки, затянутой в толстую резиновую перчатку.

– А окурок куда? – спросил практикант.

– В труп, всё – в труп. Ты ведь знаешь, если наша сука уборщица найдет бычок, будет полный писец. Тут же везде один сплошной «No smoking», потому как спирт и все такое.

Практикант поёжился и опустил дымящийся окурок в открытую рану. Зашипело, запах горелого мяса смешался с тошнотворной формалиновой вонью.

Врач завершил последний стежок, довольно крякнул и побросал в ванну с дезинфицирующим раствором окровавленные инструменты.

– Вот так, – Капелька стянул с рук резиновые перчатки и швырнул их туда же. Перчатки шлёпнулись в жидкость, брызнув на кафельный пол розоватой пеной. – Дело мастера боится. А мастер – дела. Перерыв, Антоныч.

Практикант вытащил из пишущей машинки акт вскрытия и взглянул на доктора преданными собачьими глазами.

– Щас как, Пал Палыч? Переодеваемся – и в столовую?

– Какой, к чертям, «в столовую». У нас ещё один клиент на сегодня с кровотечением неясной этиологии из ушной раковины. Возни, считай, до вечера. Перекусим прям здесь – и за работу.

Практикант удивлённо поднял брови и огляделся по сторонам:

– Здесь? А где?

– То есть как «где»? Не на полу же. На столе. Вон второй от окна свободен.

– О, господи, – практикант сглотнул, острый кадык жалобно дёрнулся. – Я не смогу, Пал Палыч…

– Сможешь-сможешь, привыкай.

Судмедэксперт деловито раскладывал на столе для вскрытия бутерброды, жареную курицу в газете, котлеты, хлеб, пластмассовую бутыль с газированной водой и высокие гранёные стаканы.

– Знаешь, Антоныч, почему негры такие здоровые? Они своих жмуриков испокон века чуть ли не облизывают. Жрут рядом с ними, кое-где в совсем диких племенах сушат помершую родню и ставят в доме на манер наших телевизоров. Не говоря уж о том, что сожрать себе подобного у них – самое милое дело. У покойников мощнейшая энергетика, и черномазые от них здорово подзаряжаются на протяжении многих поколений. Потому здоровья у них – хоть отбавляй. Кстати, а ты видел хотя бы одного тощего патологоанатома?

Антон покосился на широченные запястья доктора, на мощные челюсти, перемалывающие нехилый бутерброд, перевел взгляд на свои худые «музыкальные» пальцы и вздохнул.

– Ничего, не унывай, Антоныч. На этой работе пооботрешься около клиентов наших, привыкнешь, отъешься и будешь здоровее меня, уж поверь. Не ты первый. Жуй, студент, не стесняйся.

Практикант нерешительно откусил крошечный кусочек котлеты, повалял его во рту, покосился на несмываемые следы крови, украшавшие фартук доктора, попытался глотнуть, подавился, и котлета вывалилась у него изо рта. Парень поднял на эксперта полные муки глаза:

– Спасибо, Пал Палыч. Что-то сегодня аппетита нет.

– Это с непривычки. Поработаешь пару месяцев – аппетит будет как у динозавра.

Он достал из кармана плоскую фляжку и плеснул себе в стакан.

– Давай, мужик, по капельке – сразу полегчает.

Антон покачал головой и ничего не ответил. Во всяком случае, сейчас он с трудом удерживал в желудке свой утренний завтрак, глядя на монстра в белом халате, на фоне синеватых, пропитанных формалином «клиентов» закидывающего в себя одним глотком мало не полстакана чистого спирта.

– Ну не хочешь – как хочешь, пора и честь знать.

Доктор завернул в газету остатки трапезы, спрятал флягу в штаны, поднялся и вновь натянул на волосатые лапы резиновые перчатки:

– Посмотрим, что тут у нас.

Он открыл дверь холодильника и одним ловким движением перебросил на носилки мёртвое тело. Лёгкий толчок – и носилки, гремя колесами по полу, точно припарковались около металлического стола. Похоже, гориллоподобному судмедэксперту нравилась его работа. Он обращался с «клиентами» свободно и непринужденно, как со старыми знакомыми, и от этого человеку, непривычному к такому фамильярному отношению к смерти, становилось слегка не по себе.

Ещё одно мощное движение – и покойник шлепнулся на блестящую поверхность стола, как мороженая свиная туша на разделочный стол мясника. На этот раз «клиентом» судмедэксперта оказался молодой парень, наверное, одного возраста с практикантом. Волевой подбородок, развитая грудная клетка, сильные, жилистые руки, странной формы шрам на предплечье… Почему-то он не казался умершим. Скорбное выражение, свойственное свежим, пока ещё не загримированным трупам, отсутствовало на его лице. Казалось, сейчас он шевельнётся, откроет глаза и встанет со своего жуткого постамента…

Практикант отвёл взгляд. Прав доктор, что-то он последнее время стал не в меру впечатлительным. Пора привыкать. В конце концов, работа есть работа. Кому-то надо и мертвецов препарировать.

Пал Палыч взял в руки скальпель.

– Ну, в общем-то, и так ясно, отчего этот пацан хлопнул ластами. В ухо небось дружки штырь какой-нибудь загнали. Однако соблюдем все формальности, приказ сверху, однако… Эх, жисть хулиганская… Я и сам, помнится, по молодости…

Он сделал надрез в области уха, что-то захватил пинцетом, дёрнул – и извлек из раны длинную металлическую авторучку. Из ушной раковины тонкой струйкой потекла густая черная кровь.

– Ну вот, я же говорил, – удовлетворённо заметил доктор. – А теперь посмотрим на характер внутренних повреждений.

Скальпель прошёлся по границе роста волос. Доктор, словно индейский воин, поднаторевший в снятии скальпов, дёрнул мертвеца за волосы, и кожа легко съехала вниз, обнажив гладкий череп.

– Никогда ещё не был на трепанации, Антоныч? Смотри, сейчас будет самое интересное.

Неуловимое движение – и лицо покойного, завернувшись чулком на подбородок, обнажило хрящевые кости носа, торчащие скулы и круглые глазные яблоки, тупо смотрящие в белый потолок морга.

Практикант икнул, и утренний завтрак всё-таки не удержался в измученном спазмами желудке.

– Да, слабовата стала молодежь, – ухмыльнулся Пал Палыч. – Говорил я тебе, надо было принять на грудь капельку… Ну ладно, мужик, хватит сопли глотать. Подотри блевотину и иди умывайся, потом допишешь свою канцелярию.

Антон механически повозил тряпкой по полу и, пошатываясь, вышел за дверь.

Зажужжала пила, в воздухе повисла мелкая костяная пыль. Через пару минут доктор отложил в сторону портативную электропилу и снял с головы погибшего верхнюю часть черепа, обнажив покрытый глубокими бороздами белый выпуклый мозг.

– Что за чёрт?!

Судмедэксперт вдруг резко наклонился вперед и с изумлением уставился на дело рук своих, как будто впервые в жизни увидел обнажённые человечьи мозги.

На самой макушке вскрытой головы плотно вцепилась в извилины цепкими щупальцами метастаз чёрная опухоль величиной с детскую ладонь. По форме удивительно симметричное образование напоминало… хищную птицу с распростёртыми крыльями, намертво схватившую когтистыми лапами слишком большую для неё добычу.

Судмедэксперт задумчиво разглядывал странную опухоль. Когда-то давно он был первоклассным нейрохирургом и операции на мозге были его специализацией. Но неумеренное пьянство сослужило ему дурную службу. Временами у него начинали мелко трястись руки, и хирургию пришлось оставить. Однако за всю свою многолетнюю практику ему не приходилось видеть столь странное по форме и фактуре новообразование.

– Срочно на биопсию, – пробормотал он и скальпелем осторожно прикоснулся к неизвестной науке опухоли…

На неподвижной костяной маске трупа шевельнулись выпученные глазные яблоки. Чёрные точки зрачков расширились и узкой линией перечеркнули круглые белки. Связанные в запястьях бинтом и сложенные на груди руки мертвеца медленно поползли вверх.

Увлечённый работой врач краем глаза уловил какое-то движение и поднял глаза. Его, здоровенного мужика, привыкшего каждый день видеть смерть в самых различных её проявлениях, мало что могло испугать на этом свете. Но эти шевелящиеся глаза на лице, лишённом кожи, эти тянущиеся к нему руки…

Он не успел закричать. В раскрытый для дикого вопля рот воткнулись холодные пальцы и одним движением разорвали и бинты на запястьях, и лицо судмедэксперта…

…Антон вытер платком мокрую физиономию и посмотрелся в зеркало над раковиной. Бледное лицо, собранный в пучок жалкий хвостик жиденьких волос, слишком большой для его узких плеч белый халат, о котором он так долго мечтал…

– Ты мне не скажешь, зачем я выбрал эту работу? – спросил он у своего отражения.

Тот, в зеркале, ничего не ответил, лишь сокрушённо покачал головой.

Делать было нечего, и практикант, спрятав мокрый платок в карман белого халата, потащился обратно в морг…

Судмедэксперт стоял спиной к Антону и яростно чесал себе макушку, словно больной острой формой педикулёза. Белый халат был небрежно наброшен на плечи чесавшегося.

«Кажется, это не Пал Палыч», – промелькнуло в голове у практиканта.

– Послушайте, гражданин, – окликнул он. – Чего это вы напялили халат Пал Палыча? Он сейчас вернется, и тогда я вам не завидую.

Фигура в белом, наконец, оставила в покое свою шевелюру и повернулась к практиканту.

Антон попятился и сильно ударился спиной о край железного стола… но боли не почувствовал. Он вдруг быстро задергал ногами, не в силах отвести взгляд от человека в халате. Но металлический стол позади него не позволял бежать задом наперёд, и парень лишь скользил подошвами ботинок по гладкому полу морга.

К нему шёл труп, на ходу поправляя то и дело сползающее лицо. Он приблизился к трясущемуся от ужаса парню, взял его за шиворот как котенка и дёрнул вверх.

Антон тоненько заверещал. Труп отпустил свое тут же снова поехавшее вниз лицо и легонько хлопнул практиканта ладонью по горлу. Жалобный крик прервался. Практикант подавился воздухом, закашлялся. Но его тут же довольно чувствительно хлопнули по спине. Кашель тут же прошел, и Антон, боясь лишний раз пошевелиться и поднять глаза, покорно повис на собственной одежде, словно заяц, пойманный в силок.

– Студент, что ли? – спросили съехавшие на подбородок губы.

– Н-я-я…

– Не студент? А какая хрен разница… Шить умеешь?

– А?

– Шить, говорю, умеешь, бестолочь?

– Д-да…

– Рожу мне зашивай, быстро.

– А?

– Твою мать!

Оживший мертвец снова хлопнул холодной ладонью ничего не соображающего Антона. На этот раз по затылку.

– Башку мне зашивай, малахольный. Располосовали харю, понимаешь…

…Антон потом никак не мог вспомнить, как он сшивал гнутой хирургической иглой куски ледяной кожи. Он помнил лишь, как после труп похлопал его по плечу и похвалил:

– Молоток! Клёвый лепила из тебя выйдет.

Потом покойник ухмыльнулся, нагнулся и вытащил из-под смятого, валяющегося на столе фартука круглый предмет.

– А это тебе сувенир на память. Чтоб, когда сам лепилой станешь, бычки в жмуриков не кидал и над мертвыми не глумился.

На колени парню шлёпнулось что-то тяжёлое и влажное.

Антон с трудом оторвал взгляд от ухмыляющегося лица с крупными стежками по границе роста волос, взглянул вниз, тоненько вскрикнул и потерял сознание. Одновременно с ним на пол упала голова Пал Палыча с разорванным ртом, стянутым двумя карцангами, и сигаретным бычком, зажатым между окровавленных губ.

* * *

Иван уже ничему не удивлялся. За последнее время он уже начал привыкать, что с ним творится чёрт-те что, а после возвращения с того света и вовсе решил просто принимать жизнь такой, какая она есть.

– Если обо всем этом начать думать, кукушку точно снесет. Как пить дать, – бормотал он, сидя дома и рассматривая в зеркало свое изуродованное хирургическими стежками лицо. Прошло всего несколько часов, а след разреза уже почти зажил и лишь тонкая розовая полоска напоминала об операции.

Он поддел нитку кончиком ножниц, разрезал и дернул. Шов распался, но кожа осталась на месте.

– Вот и ладушки.

Иван быстро избавился от ниток, стягивающих лицо, и густо замазал ещё заметные следы швов тональным кремом. Получилось вполне приемлемо, если особо не приглядываться.

– Сойдет.

Иван оторвался от зеркала и призадумался. Хочешь не хочешь, а подумать-то было над чем.

– Как ни крути, а она ведь меня грохнула, сучка, – бормотал он про себя, в задумчивости ковыряя ножницами край стола. – В натуре грохнула! Развела, как лоха последнего, и сделала вглухую! Одного только не рассчитала, что воскрес я. Вот… Неужто правда воскрес? Так-так, об этом не думать… Ладно, подруга, разберемся. Я те устрою второе пришествие! Только сначала малёк подготовлюсь.

Он отложил ножницы, пододвинул к себе телефон и набрал номер.

– Сашка, это ты? Здоровенько.

На другом конце провода помолчали, потом осторожно спросили:

– А кто это?

– Это я, Иван. Не узнал, что ли?

Трубка издала приглушенное «Х-х-а!», после чего изумленно заорала:

– Так тебя ж вроде грохнули, братан! После того как ты Макса замочил.

– А что, Макса тоже грохнули? Так это не я…

– Тоже – это как?

– Тоже – это тоже. Сань, живой я, гадом буду. Приезжай ко мне, а? Нужен ты до зарезу.

Трубка снова замолчала. Через потрескивание помех было слышно, как Сашка чешет вихрастый затылок.

– Приеду, ладно, – выдал он наконец. – А чё ж не приехать, коли так.

– Давай, братан, жду…

…Они ехали знакомой дорогой. Вдоль шоссе бесконечной зелёной стеной шумел лес. Мелькали километровые столбы и чёрно-белые коровы, подняв рогатые головы, долго мычали вслед «Волге», противно грохочущей всеми своими доисторическими деталями.

Иван закончил рассказ. Он особо не надеялся, что ему поверят, и ждал, когда Сашка начнет ржать над этой фантастической историей. Но тот был на удивление серьезен.

– Да, Снайпер, такое не придумаешь, – наконец после долгого молчания сказал он. – Тут одно из двух. Или тебе надо срочно в Ганушкина, или… или, если ты, конечно, в натуре не простудил голову… тут можно такое замутить…

«Волга» свернула в лес. Парни вылезли из машины. И если бы не птичий гомон и шелест прошлогодней листвы под ногами, наверное, можно было бы услышать, как трутся и ворочаются извилины в мудрой Сашкиной голове.

– Гранаты и ствол забери обязательно, он у нас теперь один остался… – сказал Сашка. – Хотя на фига он нам, когда ты теперь у нас вроде Терминатора…

– На кой тебе ствол? – поинтересовался Иван. – Там же у каждого из нас баксов невпроворот заныкано. Год можно не работать. Или три.

– Невпроворот, говоришь?

Сашка загадочно прищурился.

– Не знаю, как у тебя, братан, а в моем котле хрен ночевал. Я в эти места за последнее время уже не раз заезжал.

– Ясно, – кивнул Иван. – Чего ж тут неясного.

– Займешь штук пять из своей доли, Снайпер? А то у меня совсем голяк.

– Не вопрос, братан.

– Я тебя здесь подожду, – сказал Сашка. – Свой котёл я еще в прошлый раз под ноль зачистил, так что в лесу мне делать нечего.

…Иван брел по лесу, вдыхая всей грудью воздух, щедро приправленный запахом свежести и цветущей листвы. Он никогда ещё не чувствовал себя так хорошо. Мелкие, незаметные боли, преследующие человека всю жизнь, вдруг куда-то исчезли. Он вообще перестал ощущать усталость. Тело наполнила бурлящая первобытная энергия, пьянящая не хуже стакана хорошего домашнего самогона. Но при всём этом состоянии легкой эйфории, которую дает осознание беспредельной силы, мозг работал чётко и быстро, заранее просчитывая ситуации на несколько ходов вперед.

Сашка был нужен Ивану. Пока. Дальше будет видно. Но его абсолютно не интересовали предполагаемые афёры молодого комбинатора. У Ивана была куча своих проблем. Решим свои – глядишь, подсобим и с чужими. А пока…

Здоровенный дуб, вывороченный бурей, лежал на боку, взметнув в небо скрюченные корни. Огромная яма под ними уже успела зарасти травой и нежными лесными цветами. Иван кинулся к ней и начал лихорадочно рыться во влажной земле.

Пусто… Конечно, грибники, лесники, бомжи – мало ли кого черти носят по лесу. Но Иван продолжал остервенело драть ногтями осыпающуюся землю, всё еще на что-то надеясь. Под руки попался грязный целлофан и обрывок шпагата, которым он перевязал свой клад, прежде чем зарыть его под корнями дуба…

Вот теперь точно всё. Больше надеяться не на что.

Иван устало плюхнулся задницей на траву и прикрыл глаза.

«Прости, Минаич. Не уберег я твое наследство…».

Вдруг Иван, будто почувствовав что-то, открыл глаза… и до боли закусил губу. Одиноко стоящий одуванчик дёрнулся, кивнул пушистой головой и упал, пустив по ветру свою лёгкую белую шевелюру. Земля зашевелилась, вспучилась горкой и опала, обнажив покрытую глиной чёрную рукоять, медленно ползущую из земли. Звезда в крылатом круге поймала случайный солнечный луч и заиграла всеми цветами радуги, словно приветствуя вновь обретенного хозяина.

Иван вскочил на ноги и выдернул из земли кинжал. Правда, кинжалом это назвать было уже затруднительно. Широкий клинок длиной в руку, плавно сужающийся к острию, скорее больше напоминал короткий меч.

– Ишь ты, в землю спрятался, пока воры котёл грабили! А сейчас узнал, зараза, узнал – и вылез! Ах ты чёртова железяка!

Иван радовался, как ребенок, исполняя на дне ямы некое подобие ритуального танца племени мумбо-юмбо и выписывая мечом в воздухе хитрые кренделя. А тот переливался на солнце, играл сверкающими бликами и, казалось, тихонько звенел, исполняя свою, неслышную для непосвященных, песню.

…Сашка стоял, прислонившись к дереву, и жевал длинную травинку. Иван подошел к нему, держа под мышкой завернутый в куртку меч.

– Ну как котёл, Снайпер?

– Хреново, Сань. Дерево, видать, ураган повалил. А котел, который я в корнях спрятал, кто-то спёр.

– А это? – Сашка кивнул на сверток.

– Меч, прикинь, в землю уполз. А как я рыть начал, он и появился…

Сашка расхохотался до слез. Отсмеявшись, он нехорошо взглянул на Ивана:

– Ты, братан, по ходу, в натуре меня за фраера держишь? Сказал бы просто – денег жалко. А то взял что хотел, котёл перепрятал и мне в уши дует.

Иван слегка обалдел от такого поворота:

– Да ты чего, старик. Да я…

– Хорош!..

Сашка выплюнул травинку. Изжеванный стебель упал Ивану на ботинок.

– Хорош мне тут причесывать, надоело! То он помер, то ожил, то железка у него ползает. Хватит, братан, осточертело! Чеши-ка ты в город как хочешь. А мне с тобой не по пути.

Сашка плюхнулся на сиденье, зло хлопнул дверцей «Волги» и рванул с места, обдав Ивана клубами пыли и выхлопного газа. Иван посмотрел ему вслед, горько усмехнулся, вышел на дорогу и медленно побрел по направлению к городу, периодически поднимая руку в надежде остановить попутную машину.

* * *

Струя прозрачной воды из-под крана зажурчала, разбиваясь о дно стеклянного бокала. Жанна Владимировна запила таблетку пенталгина и снова улеглась на кушетку. В последнее время у неё слишком часто болела голова. С ней вообще творилось что-то неладное. Порой она могла на несколько часов заснуть прямо посреди дня. И видеть на удивление реальные сны, после которых голова просто раскалывалась на части.

«В отпуск. Срочно в отпуск», – думала она, пристраивая на лоб мокрое полотенце и укладываясь на мягкий диван. Но спокойно полежать ей не дали. Кто-то настойчиво зазвонил в дверь, не отпуская кнопку и наполняя квартиру резким дребезжанием.

– Да иду, иду.

Она, морщась, встала с дивана, подошла к двери и посмотрела в глазок. За дверью стоял незнакомый парень.

– Вы к кому? – спросила она через дверь.

– Мне адвоката, Жанну Владимировну.

– Это я. Но, простите, я вас не знаю.

– Ну здорово живешь, «не знаю»! Я, между прочим, твой клиент.

– Твой?! – разозлилась Жанна. – Я тебе, быдло вонючее, не твои подзаборные подружки!

– Ну ваш, ваш, извиняюсь, – не обиделся на «вонючее быдло» парень. – Вы, стало быть, меня не помните?.. Так-так. А визитку свою узнаёте?

Он поднес к глазку визитную карточку с адресом и домашним телефоном, одну из тех, которые она давала только самым близким друзьям.

Что-то тут было не так. Жанна не помнила этого парня. Но в то же время она его определенно где-то видела. Но где?

Решить загадку можно было лишь одним способом.

Она достала с полки газовый пистолет и осторожно приоткрыла дверь.

– Вы один?

– Один, Жанна Владимировна, один. Приглашаете?

– Ну заходите.

Парень перешагнул через порог и огляделся. Двухкомнатная квартира была заставлена дорогой мебелью и импортной аудиовидеоаппаратурой. Пол покрывал причудливой расцветки ковер, точно подогнанный под плинтуса. Немецкий шкаф-купе с благородным синеватым зеркалом отражал в себе развешанную по стенам коллекцию современной живописи, делающую комнату похожей на картинную галерею.

– Да, некисло нынче живут адвокаты, – промолвил парень.

– Исключительно на то, что заработают, – огрызнулась Жанна. – И потом, это не ваше дело. С чем пожаловали, молодой человек?

Парень будто и не слышал её. Он продолжал озираться, словно деревенщина, случайно попавшая в Букингемский дворец. На лице его блуждала дурацкая ухмылка. Жанна начала терять терпение.

– Стало быть, вы меня не помните…

Парень, явно издеваясь, нарочно растягивал слова. Жанна уже была готова взорваться и выставить нахала за дверь, сопровождая процедуру потоком непарламентских выражений, как вдруг он опустил руку в карман и сунул ей под нос открытую ладонь:

– А это ты помнишь, Жанна Владимировна?

На ладони парня лежала её авторучка, вся в бурых пятнах запёкшейся крови.

Девушка вскрикнула от неожиданности и подалась назад. Пистолет выпал из её руки. Парень пошел на неё, крича ей в лицо:

– Кто тебя послал, сучка?! Говори! Кто меня грохнуть приказал?! Откуда ты узнала про диск?! Отвечай, падла!..

Комната внезапно исчезла. Исчез знакомый до микроскопической трещинки интерьер и странный посетитель, орущий посреди этого интерьера. Голову Жанны наполнил серый, плотный туман. И в этом тумане было слышно только два слова. Туман звенел этими словами. Весь мир состоял из этих слов, и не было ни сил, ни желания противиться тому, что пульсировало в её голове.

«Убей себя! Убей себя!!!».

Иван видел, как у красивой, нормальной (он уже готов был поверить, что нормальной) девчонки взгляд вдруг снова стал пустым и жутким, устремлённым куда-то за его спину. Он непроизвольно оглянулся и потому не успел ничего сделать, потеряв драгоценные несколько секунд.

Жанна с немыслимой силой оттолкнула парня и ринулась к окну. Иван попытался удержать девушку, но его руки лишь скользнули по одежде, поймав воздух. Тело Жанны ударилось об стекло и, сопровождаемое дождем прозрачных осколков, полетело вниз с высоты двенадцатого этажа…

…Эндрю вздрогнул… и проснулся. Несколько секунд он не мог понять, с чего это вдруг у него появилось внезапно нахлынувшее чувство тревоги.

Он сел на кровати.

Блики ночных огней метались по стенам роскошного номера. В пустой комнате было тихо. Ни шороха, ни звука. Гостиница спала, и никто не смел потревожить покой её респектабельных посетителей.

«Зомби, – вдруг понял он. – Умер зомби».

Это могло значить только одно: живой робот выполнил приказ о самоликвидации, совсем недавно заложенный в его несложную программу. После того как зомби устранил единственного потенциального врага, Эндрю всё-таки на всякий случай перестраховался и закодировал в подсознании живого мертвеца эту команду. Только на появление одного-единственного существа был запрограммирован живой робот отреагировать таким образом…

– Меченосец жив? Проклятие!!!

Эндрю заметался по номеру, круша мебель в приступе неистовой ярости.

– Но как? Каким образом?

Глядя через глаза управляемого им живого мертвеца, он ясно видел труп Ивана, видел, как в его ухо вонзается металлический штырь, как в агонии бьётся тело… Ни один человек не мог выжить после такого! Ни один человек! Значит, этот парень – что-то другое. Гораздо более опасное, чем Эндрю мог себе представить. Вернее, он стал таким. Совсем немногим раньше, тогда, стоя у стен тюрьмы, Эндрю смог свободно проникнуть в его сны, в его кошмары. Смог узнать, чего всё-таки боится его единственный враг. Правда, потом ему это не удавалось ни разу. Почему?

Эндрю сжал кулаки в бессильной злобе. «Почему? Потому, идиот. Он набирается сил! А ты сидишь в шикарном отеле и балдеешь от собственной крутости!».

Он усмехнулся собственным мыслям. Нет, ещё не все потеряно. Он знает его слабое место. Он, Эндрю Мартин, знает единственный кошмар своего врага, постоянно преследующий его во снах.

И он устроит ему этот кошмар.

Но только наяву.

* * *

…Крыса осторожно всунула нос между деревянными прутьями. Темнота впереди пахла мясом. Свежим, тёплым мясом и запекшейся кровью, которая так часто появляется на этом сыром полу и которую так приятно с него слизывать.

Крыса была молода и нетерпелива, однако всё же мощный инстинкт самосохранения мешал ей тут же кинуться вперед, навстречу пиршеству, над которым уже начали кружиться большие зелёные мухи. Но мясо не шевелилось, и осмелевший зверёк, ещё раз понюхав воздух, выбежал из норы, спеша урвать лакомый кусочек, пока на запах свежатинки не сбежались многочисленные сородичи…

Человек лежал на полу, прижавшись щекой к ледяной утрамбованной земле. От холода ныли оставшиеся зубы, кровь сочилась из разбитых десен и капала на пол, привлекая тучи летающих и ползающих насекомых, которые щекотали лапками лицо, лезли в нос и уши, кусали, грызли, лакомились его живой плотью.

Но человек не шевелился. Он терпел. Он терпел голод и дикую жажду, одуряющую жару днем и жуткий холод ночью, ежедневные пытки и мысли о том, что теперь-то, после стольких дней плена уже нет смысла надеяться на помощь товарищей по оружию. Он терпел и сейчас. Он видел сквозь ресницы, как на него смотрели две чёрные бусинки, как подрагивал носик ночного охотника.

И ждал…

Крыса, стуча коготками, подбежала к кровавой лужице и стала жадно лакать. Тёплая, неимоверно вкусная жидкость ударила в голову, опьянила и напрочь отбила всю науку, которую вдалбливало в юную голову мудрое старшее поколение. И потому, когда внезапно ожившее мясо резко дёрнулось, зверёк замешкался лишь на какую-то долю секунды. Долю секунды, которая для многих неосторожных созданий становится вечностью.

…Человек выплюнул крысиную голову и приник ртом к обезглавленному тельцу, высасывая из него кровь. Молодой охранник с болтающимся на плече автоматом поморщился и плюнул через деревянную решетку.

– Вонючая собака, грызущая нечистое мясо, – пробормотал он.

Пленник улыбнулся красным ртом, втянул в себя кровавые сопли и метко плюнул в ответ. Охранник не успел увернуться, и плевок попал ему точно в лицо. Парень отшатнулся, потерял равновесие и упал на землю, гремя потерянным автоматом. Хохот заключенного взорвал тихую ночь.

На шум прибежал ещё один охранник, постарше, видимо, какой-то начальник.

– Что случилось, Ахмед? Что за шум?

– Да вот, споткнулся, – оправдывался красный как рак охранник.

– Небось заснул и свалился, идиот.

Начальник хотел учинить парню разнос, но потом передумал и широко зевнул.

– Смотри, стереги как следует. Это очень опасная собака, его знают по всей границе. Много наших поубивал. Но ничего, если завтра так ничего и не скажет, отрежем ему голову во имя Аллаха.

Он погладил чёрную бороду, снова широко зевнул и пропал в темноте ночи.

– Завтра тебе отрежут голову, но сегодня я отрежу тебе что-нибудь менее важное.

Шипя от ярости, парень достал нож из-за голенища сапога, потом отпер замок и шагнул внутрь клетки.

Это был шанс. Пленник подобрался, собрал последние силы, прыгнул вперед и… проснулся.

Бывший старший лейтенант Калашников лежал на убогой больничной кровати, похожей на тюремные нары. Он лежал так уже больше года. И тогда, в плену, и той ночью, когда он бежал через горы, сам не зная куда, отстреливаясь и раня острыми камнями босые ноги, ему было в тысячу раз лучше. Он жил, он двигался, у него была надежда.

Сейчас надежды не было. Проклятая собака навечно приковала его к больничной койке. Всё тело ниже шеи было парализовано. Он мог есть, мог орать в приступах безумия, мог скрипеть остатками зубов, начавших катастрофически быстро выпадать от постоянного стресса и прогрессирующего авитаминоза, мог страшно материть докторов, вытащивших его с того света. Он мог часами смотреть на серый, потрескавшийся больничный потолок и каждый день умолять лечащего врача сделать ему один-единственный укол, который прекратит его муки.

Но врач попался упрямый. Когда бывший лейтенант отказался от еды, в руки ему вонзились стальные иглы. Через них в неподвижное тело проклятый доктор насильно вливал какую-то жидкость, которая не давала Калашникову так запросто уйти из жизни.

Никто не приходил к нему. Он сам не хотел этого. Нет, в Москве у него были старые боевые друзья и родственники, которые, глядишь, и навещали бы калеку раз-другой в месяц, сочувственно кивая и оставляя на облезлой тумбочке пакеты с фруктами. Но чужая жалость была для него, боевого офицера, самой страшной пыткой. Он видел сочувствующие лица родственников и друзей, приходящих к другим больным – соседям по душной восьмиместной палате, – и чудилось ему, что за скорбными масками посетителей мелкими червяками копошатся мыслишки, мол, спасибо Тебе, Господи, что это не я сейчас живым трупом гнию на больничной койке.

А он – гнил. Заживо. Медперсонал, чья зарплата была меньше пособия по безработице, выплачиваемого нищим где-нибудь за границей, в большинстве своем особо не рвался выполнять свои обязанности. Только иногда престарелая санитарка тётя Клава, умеющая материться громко, длинно и заковыристо, откидывала одеяло и, отодвинув огромным марлевым тампоном прозрачную трубку катетера, мыла несчастного, ворча:

– Ишь, разлёгся, окаянный. Давай поднимайся! Долго я буду тут тебе мудё намывать? Пушшай девки помоложе ими занимаются, прости господи. Шевелись, хоть пробуй помаленьку, а то так всю жисть и проваляешься…

Потом она поправляла подушку и уходила, качая головой и шепча про себя:

– И за что ж такого молодого-то покарал, Господи? Ему б жить да жить. А так-то что? Мертвец – не мертвец… Мученик, одно слово…

…Пролежни на спине из красных пятен постепенно превращались в смердящие раны. Вонь от разлагающегося заживо тела стояла невыносимая. Тараканы ползали по нему целыми стаями, щекоча лицо длинными усами, забираясь в уши и ноздри. Кто-то принес здоровенный щит, сколоченный из неструганых досок, и прикрепил его к койке, отгородив страдальца от взоров других обитателей палаты. Так он и лежал, задыхаясь в собственных испарениях, между деревянным щитом и стеной, разукрашенной дырами от обвалившейся штукатурки. Полутруп в полугробу, мечтающий лишь об одном – когда же всё-таки смерть, наконец, смилостивится и придушит его до конца своей костлявой лапой.

Когда же совсем сдавали нервы, он дико кричал, кусая губы и захлебываясь кровавой, вязкой слюной. Прибегал доктор и быстренько делал укол, после которого лейтенант сразу же проваливался в тяжёлый, полный кошмаров сон. Жуткие, словно сошедшие с офортов Гойи или полотен Валеджи существа протягивали к нему вонючие морды и влажно лизали в лицо. Мёртвые чернобородые люди высовывали из-за одеяла подгнившие хари и лыбились синими пастями, сочащимися трупной жижей. Огромная собака снова и снова с противным хрустом вгрызалась в шею и чавкала где-то там, за спиной, перемалывая зубами его позвоночник. Иногда приходил чёрный демон и смотрел горящими, как угли, глазами ему в лицо, положив на сосновую перегородку белые кисти рук.

– Забери меня к себе в ад, гнида, забирай меня к чёрту или уходи! – орал Калашников, брызжа вязкой слюной в бледную рожу. Но посетитель не уходил, а только смотрел, ковыряя лицо офицера огненным взглядом.

Вот и сегодня он тихо возник за перегородкой и опять уставился. Скотина!

– Ну какого хрена тебе надо, красноглазый? – устало спросил Калашников.

Сейчас ему было хорошо. Все плыло перед глазами, сознание ненадолго успокоилось, подчиняясь действию морфина, освободив калеку на время от пропахшей мертвечиной реальности и пока что не тревожа засевшую в подкорке нечистую совесть.

– Пришел по мою душу? Так забирай её, если оно тебе надо. Мне не жалко. Только сделай это побыстрее.

Тонкие губы привидения растянулись в неком подобии улыбки. Дрогнула белая рука, сползла с доски и потянулась к лицу инвалида.

Калашников закрыл глаза. Так вот оно как. Стало быть, не трепались предки наши в священных книгах насчет ангела Смерти. Оказалось, всё так и есть…

Что-то острое вонзилось в затылок. Калашников услышал, как с картонным треском рвётся кожа, как ледяная лапа привидения проникает в его голову и начинает ковыряться в мозгу. Он попытался закричать, но вопль застрял в горле, не давая вздохнуть.

Лейтенант открыл глаза и увидел, как его беспомощное тело волочится, словно большая тряпка, прямо по упавшей на пол деревянной перегородке, как здоровенные занозы втыкаются в кожу и ломаются с треском, оставляя на слегка потемневшей поверхности щита светлые полоски. Он ещё успел удивиться, увидев краем глаза, что соседи по палате спокойно занимаются своими делами, не обращая ни малейшего внимания на творящийся произвол.

Его тащили за руку. Тело лейтенанта волочилось по полу, безвольно мотаясь из стороны в сторону. Потом голова стукнулась обо что-то твёрдое, и Калашников потерял сознание…

* * *

Очнулся он от тишины. Или от боли? Скорее всего, от того и другого вместе. Ему, привыкшему за долгие месяцы к постоянному больничному шуму, суете и жалобам лежачих пациентов, гулкая тишина огромного гостиничного номера давила на уши и причиняла неясное беспокойство. И ещё боль… Ныло и страшно зудело тело, особенно в тех местах, где пролежни успели превратиться в язвы.

Но оно болело! Он чувствовал его!!!

Калашников крепко зажмурился, потом резко открыл глаза. Ничего из только что увиденного не исчезло. Тот же ослепительно-белый потолок в завитушках над головой, тот же багровый диск заходящего солнца за окном, громадным, как экран кинотеатра. Ещё не веря в чудо, он попробовал пошевелить пальцами. Худые, обтянутые сухой кожей фаланги слабо дёрнулись в ответ.

И тогда он заплакал. Крупные слезы катились по небритым щекам и уже весьма неслабо успели промочить подушку, прежде чем лейтенант сумел взять себя в руки.

– Эй, ну как тебе боевой офицер, который распустил сопли, словно кинутая хачиками шалава? – спросил он у гипсового рельефного амура, целящегося в него с потолка из крошечного лука.

Толстенький жопастый амур ничего не ответил, продолжая метиться офицеру стрелой куда-то в район причинного места.

– Ты, мужик, это брось! – серьезно сказал ему Калашников. – При таком раскладе, глядишь, оно мне ещё пригодится.

Еле слышно скрипнула дверь. В номер вошла женщина, неся перед собой большой поднос, уставленный хитро украшенной посудой. От подноса пахло так, что измученный желудок лейтенанта сжался в комок и подпрыгнул куда-то к горлу. Его замутило. Больше года лёжа в своем полугробу, он почти ничего не ел, и земной поклон тёте Клаве, которая не забывала хоть раз в день, да покормить калеку водянистой больничной кашей…

«Не обдели же благодатью Своей, Господи, таких вот тёть Клав, которые подходят порой к смердящим больничным койкам и вершат свой великий подвиг не за деньги и не во славу Твоего имени, а лишь по велению прекрасной души своей», – подумал, а может, впервые в жизни помолился лейтенант Калашников.

Женщина шла к его кровати, но что-то странное было в её походке. Тренированный глаз бывалого вояки заметил это ещё издали, как только женщина переступила порог. «Ишь ты, спину держит прямо, будто палку проглотила. Идет ровно, по линеечке. И глаза-то, а! Итить вашу маму, она ж не моргает!».

Странная официантка сгрузила поднос на стол и, повернувшись к Калашникову, уставилась невидящим взглядом куда-то ему за спину.

– Вам просили передать, чтобы вы никуда не выходили из номера. Отдыхайте, набирайтесь сил. Когда понадобитесь, вам сообщат отдельно.

«Ишь ты, – подумал лейтенант. – Машка-то хоть и с рязанской мордой, а акцент – ещё тот. Можно подумать, что только из Гарварда подруга. А взгляд-то… Жуть».

– И кому ж это, милая, я могу понадобиться? Кому я вообще упёрся в этом городе? Не просветишь часом, что у вас тут за чудеса творятся, и кто это меня сюда определил?

– Вам просили передать… – снова заученно начала женщина.

– Всё-всё, понял, подруга. Можешь идти. Больше вопросов не имею.

Вдруг как-то сразу накатила слабость. Калашников откинулся на подушку.

«Да и какие, к дьяволу, могут быть расспросы, – подумал он. – Всё помаленьку выяснится. А тот, кто это сделал для меня, теперь может вообще ни черта не объяснять. Я ему и так по гроб жизни обязан».

Женщина повернулась на девяносто градусов и, шагая на манер заводной куклы наследника Тутси из старого фильма, вышла из номера.

* * *

– Ну-ка, давай ещё раз. Ты заходишь, а он стоит к тебе спиной. В халате. Так?

Практикант тупо кивнул головой.

Допрос продолжался уже второй час. Антон уже несколько раз успел рассказать свою невероятную историю этому идиоту в погонах. Но идиот не отставал и заставлял пересказывать всё сначала, постоянно перебивая и запутывая в деталях.

– Ты подходишь, и что?

– А он мне – шить, говорит, умеешь?

– И ты его зашил?

– Угу. Вроде зашил.

– Лицо пришил ему на место? Отрезанное?

– Ну.

– Отлично.

Макаренко откинулся на спинку стула. Да нет, пацан вроде не похож на наркомана. Хотя кто его знает? Сам черт сейчас не разберет эту современную молодёжь…

– А ну-ка, рукава задери.

– Чего?

– Руки покажи.

– А… Ясно.

Антон задрал рукава и предъявил следователю пару длинных, тонких рук в синих прожилках вен под тонкой кожей.

– Вы думаете, что я наркоша? Или псих? Ну тронулся парень умом или обкурился чего и оторвал доктору голову. Логично, гражданин следователь. Возможно, вы быстро расследуете это дело и начальство объявит вам благодарность с занесением… Если, конечно, раньше не помрёт со смеху.

– Слышь, студент, ты тут не умничай. Чай, не у мамки на блинах находишься, – одернул Андрей готового уже забиться в истерике парня.

Чего греха таить, присутствовала у него поначалу такая мыслишка. Но потом он соразмерил узкие плечики практиканта с габаритами убиенного и прикинул: ну ладно бы ещё у того просто шею свернули, дело, в общем, несложное, хотя и требующее некоторой сноровки. Сам в горячих точках, помнится… Ну да ладно. Но тут башку не просто свернули, а перекрутили и оторвали на фиг, как жестяную пробку с винтового горлышка водочной бутылки. Это ж не хухры-мухры. Это же сила немереная, нечеловечья. Ну ладно, ученые пишут, что бывают у людей всплески такой силы – мол, резервы организма активизируются. Вон, недавно писали, женщина автомобиль подняла, который на ее ребенка наехал. Или псих в дурдоме, санитарами зашуганный, решетки на окнах смял, будто пластилиновые, выдрал их из откосов и со второго этажа выпрыгнул. Но будь этот дохляк трижды псих, хрен он кому голову этими ручонками оторвет. И труп, по делу проходящий, зарегистрированный и проштампованный, где? Черти с квасом съели? Или и вправду воскрес мертвяк, как библейский Лазарь, морду себе обратно присобачил и сделал ноги? Загадка, однако, туды её в качель.

Следователь затянулся, выдохнул неслабый клуб дыма, и напряжённая физиономия практиканта маленько расплылась, подернутая серой дымкой. Андрей усмехнулся уголком рта, подписал пропуск и протянул его парню:

– Ладно, гуляй до поры, убивец. Больше на чужие головы не покушайся.

Практикант нервно хмыкнул и шустро испарился.

– Да уж, дело ясное, что оно тёмное, – бормотал себе под нос Макаренко, подшивая новые документы в неуклонно толстеющее, но упорно не желающее раскрываться дело. – Ой, вовремя слинял Трошичев на государственный пансион, ой как вовремя! Фиг бы разгреб старый сыщик эту неясную хрень. А я так скоро через неё как пить дать умишком тронусь. Хотя ничего особенного. Обычная работа. От перестановки слагаемых, сами понимаете… Подумаешь, мелочи – старый труп убёг, новый появился. Как Дед выражается, «не требующий доказательств очевидный факт, благодаря которому расследование значительно продвинулось вперед…».

Телефон внутренней связи задребезжал неожиданно громко и противно.

– Ага, вот и Дед, лёгкий на помине.

Андрей задумчиво посмотрел на скульптурную группу, создавшую столь неблагоприятный для ушей звук, – телефон, плюс прислоненный к нему стакан, плюс чайная ложка в нем, плюс еще какая-то звенящая невидимая дрянь с той стороны из серии «хлам, заполняющий стол», – и снял трубку.

– Макаренко?

Голос Деда звучал одухотворённо и возвышенно, словно он только что постригся в монахи и собирался прочитать по телефону свою первую проповедь.

– Так точно, товарищ полковник.

– Срочно зайдите ко мне в кабинет.

Обычно это «срочно зайдите» означало либо очередной разнос, либо очередной «висяк», либо… да мало ли каких каверз может устроить начальство простому смертному? По-любому «срочно зайдите» – это не есть хорошо. Но чтоб таким голосом…

Андрей осторожно вплыл в начальственный кабинет, состоящий из длиннющего стола, стульев, кресла шефа и солидных размеров известного портрета над ним. Помимо собственно самого шефа во главе стола, за длинным столом восседали две весьма подозрительные личности.

Один – длинный с худым лицом и женскими руками – весьма смахивал манерами на представителя популярных ныне сексуальных меньшинств. Второй, по виду его телохранитель, обладал внушающими уважение плечами, шварценеггеровской нижней челюстью и взглядом египетского сфинкса.

«Эге, наш человек», – сразу отметил про себя Андрей.

Шеф оживленно трепался с длинным «сексменьшинством» по-английски, не обращая внимания на вошедшего следователя. «Меньшинство» тоже не удостоило повернуть свою благородную голову. Зато телохранитель мгновенно вертанул носорожьей башкой, быстро ощупал Андрея взглядом, сделал какие-то свои, одному ему понятные выводы и отвернулся.

«А вот вам крайне любезный заморский гость со товарищи, встречающие бравого русского милиционера. Бурные аплодисменты, переходящие в овацию в положении стоя», – саркастически ухмыльнулся про себя Макаренко и сел на крайний стул, который не преминул протяжно заскрипеть под изрядным весом следователя.

– А, Андрей, – опомнился шеф. – Познакомься. Наши американские коллеги. Господин Крис Хоук из Интерпола…

«Сексменьшинство», услышав своё имя, важно кивнуло надменной рожей.

– …и сержант Джек Томпсон, полиция Нью-Йорка.

«Носорог» на этот раз башку повернуть не удосужился, а лишь, набычившись, опустил её еще ниже, совсем положив на широченную грудь свою знаменитую челюсть.

– Как же, как же, весьма польщен. Андрей Макаренко, погоняло Педагог. Или Висяк – это уж кому как больше нравится, – представился Андрей. Копившееся всё эти дни раздражение начало предательски ёрзать под ложечкой, грозя выплеснуться наружу. – И чем обязан?

– Кончай придуриваться, Андрей, – шеф нахмурил брови. – Люди из-за границы приехали. И кстати, их интересует дело, которым ты занимаешься. У них есть серьезные предположения, что это их серийный убийца орудует в Москве и часть твоих трупов – его рук дело. Сержант Томпсон будет тебе помогать. Личная просьба руководства Интерпола. Врубаешься?

– А как же, – кивнул Андрей. – Чего ж тут не понять? Мы ж сами без них сроду не разберемся. Все говно – к нашему берегу…

Андрея понесло. Надменные импортные хари в кабинете шефа были последней каплей. Теперь ему уже было на всё наплевать.

Глаза Деда округлились, челюсть отвисла. А у какого начальника она бы осталась на месте после такого, да ещё в присутствии иностранных гостей? Правильно, ни у какого. И какой подчиненный остался бы после этого на занимаемой должности? Идиотский вопрос, правда?

Андрей встал и направился к выходу. Всё и так ясно. «Ну и чёрт с ними со всеми, – думал он, входя к себе в кабинет исключительно для того, чтобы забрать своё копившееся месяцами в ящиках стола барахлишко. – Пойду какой-нибудь рынок охранять, нарушителям порядка морды чистить. А что, дело привычное. Это не иностранным пидорам жопы лизать».

В кабинет кто-то вошел. Андрей, согнувшись, продолжал ковыряться в ящике, не обращая внимания на посетителя. «Кто-то» пододвинул стул, уселся. Раздалось характерное бульканье. Макаренко разогнулся и вылупился на доселе невиданную картину. Дед сидел в его кабинете прямо на столе и разливал в граненые стаканы самый что ни на есть настоящий армянский пятизвездочный коньяк.

Закончив процедуру, он пододвинул один стакан Андрею:

– Давай, парень.

Ещё не пришедший в себя от удивления Макаренко взял стакан и не глядя махнул его залпом, ничего не почувствовав. Интересная штука стресс. Он знал еще с войны – когда на взводе, даже чистый спирт идёт как вода.

Дед выпил, крякнул, поставил стакан и внимательно посмотрел на Андрея:

– Сдержанней надо быть, следователь. Рожа того длинного, честно говоря, мне самому – поперёк горла. А этот Томпсон… Видишь ли какое дело. Тот маньяк его жену прямо в церкви убил и на стене распял. И ребёнка тоже. Так что зря ты психанул, Андрюха. После такого на весь мир волком смотреть будешь. Этот полицейский, для того чтоб его в Россию отправили и самому этого гада поймать разрешили, полгода по инстанциям бегал, пороги обивал, в коридорах, считай, жил. Чуть с работы не вылетел, однако своего добился. Ты бы помог мужику. Глядишь, и он тебе на что сгодится.

Напряжение начало помаленьку отпускать. Может, коньяк подействовал, может, хитрый Дед своими речами задел какую струнку в душе, но Андрею вдруг стало стыдно.

– Да я… это… товарищ полковник… Дед, ты уж не серчай, ладно? Просто я с войны такие вот надменные иностранные рожи забыть не могу. Они тогда независимыми наблюдателями назывались. Между трупами наших пацанов, в клочья разодранных, ходить имели привычку, фотографировать и в блокнотиках черкать. А потом интервью по СNN передавать о зверствах русских солдат…

Андрей треснул кулаком по столу так, что телефон недоуменно вякнул и свалился на пол.

– А вот мебель тут и ни при чем, – терпеливо заметил Дед. – Ты, Педагог, успокойся и чеши-ка сейчас домой. Завтра вместе с сержантом Томпсоном приступишь к расследованию. Я тебе под это дело персональную машину выделяю. Смотри, не угробь тачку вместе с американцем, а то потом греха не оберемся. Вопросы есть? – закончил он уже официальным тоном.

– Как же я с ним работать буду, если он по-русски ни бум-бум?

– Не волнуйся, у него, кажется, бабка из России, он по-нашему не хуже нас с тобой лопочет. Ещё вопросы?

– Никак нет, товарищ полковник.

– Ну и чудненько.

Дед встал со стола, выдохнул шумно коньячный дух, одёрнул китель и направился к выходу.

– А я думал, вы меня сейчас того… Без выходного пособия, – вслед ему сказал Андрей.

– Вот ещё, – бросил полковник через плечо, берясь за дверную ручку. – Выговор, само собой, получишь. А вот увольнять… Кто ж мне будет «висяки» раскрывать, если я всех своих волкодавов с работы повыгоняю?

Уже давно закрылась дверь за полковником, а Андрей всё сидел за столом, положив голову на сложенные руки и глядя на потёртую фотографию, с которой улыбались ему два чем-то похожих парня в выгоревшей на солнце полевой форме.

* * *

Всю ночь его жрал комар. Он вился над ним, вытаскивая противным зудом из мягких объятий сна, с воем врывался в ухо, жалил в лоб и щеки, горящие от безуспешных попыток прихлопнуть паскудное насекомое. И в то же время этот хитрый летающий зверь всегда успевал вовремя смыться и надежно спрятаться, когда Иван включал свет и прочёсывал взглядом каждый квадратный сантиметр обоев в поисках вредителя.

Наконец под утро сытый комар оставил парня в покое, улетев куда-то переваривать добычу. Иван ненадолго забылся беспокойным сном, в котором – вот уже которую ночь – громадный мужик в пятнистом десантном камуфляже гнался за ним и вот-вот должен был, настигнув, начать гвоздить его железными кулачищами. Но тут из-за крыши дома напротив выглянуло солнце и мазнуло по закрытым векам огненными пальцами лучей, словно говоря: «Хорош дрыхнуть, парень. Есть дела поважнее».

Иван с трудом разлепил глаза. Голова гудела после бессонной ночи, лицо отчаянно чесалось в тех местах, куда приложился своим хоботком ночной кровопийца. Парень повалялся в постели ещё маленько, зевнул, потянулся и резко поднялся с кровати…

Комар сидел на противоположной стене, умело замаскировавшись в тени шкафа. Раздутое брюхо, под завязку наполненное просвечивающей сквозь тонкую кожицу кровью, выпирало по бокам и, казалось, ежесекундно готово было взорваться от чрезмерного давления.

Не отрывая от врага взгляда, исполненного жаждой мести, Иван медленно потянулся за журналом. Он с наслаждением представил, как сейчас эта ненавистная тварь взорвётся от удара, как его, Ивана, отмщённая кровь брызнет на обои и несмываемое бурое пятно впоследствии заставит других летающих гадов крепко призадуматься, прежде чем кусаться и не давать людям спать по ночам…

Он занес свернутый вдвое журнал и…

Ударить Иван не успел. За секунду до шлепка насекомое само вдавилось в стену, словно прибитое невидимым кулаком, и расплылось по ней, покончив с жизнью неизвестным науке способом.

– Н-да, братан. – сказал Иван, задумчиво глядя на погибшего странной смертью комара. – За неимением версий, как ты умудрился сотворить такое, остановимся на том, что у тебя проснулась совесть и ты сделал себе харакири.

Последнее время всякие такого рода штучки начали действовать Ивану на нервы, несмотря на данное самому себе обещание не думать о необъяснимом и вообще не заморачиваться. Лицо совсем зажило, даже следов не осталось. Осталась куча вопросов, на которые не было, да и не могло быть ответов.

До приезда милиции Иван успел обыскать квартиру покончившей с собой Жанны, но не нашел ничего, что бы могло послужить разгадкой, кроме внушительной пачки долларов. Возвращаться домой было рискованно, и деньги, экспроприированные в качестве военного трофея, как раз пригодились для того, чтобы снять более-менее приличную квартирку и купить у древнего старика по объявлению в газете не менее древний «сороковой» «москвич». Но и на то, что после всех этих трат оставалось от адвокатского наследства, можно было без проблем пару месяцев плевать в потолок и кутить как душе угодно, выветривая из головы воспоминания о тюрьме и недавних невероятных событиях.

А события не преминули тут же напомнить о себе.

В первый же день, вернувшись домой, он попытался отвернуть намертво заклинивший кран с горячей водой. Повернул – не поддаётся. Нажал сильнее, и… никелированная ручка рассыпалась на куски. И не потому, что проржавела насквозь… Иван задумчиво покатал на ладони металлическое крошево, потом, выбросив его в мусорное ведро, глубокомысленно заметил:

– Угу. Это называется сила есть, а ум – попозже. Как же теперь девок-то за бюст мацать? Нажмешь посильнее – и: «Видно, не судьба, видно, не судьба, видно, нет любви, видно, нет любви… Ты не трожь за бюст, ты не трожь за бюст…».

Бронзовый бюст какого-то мыслителя с глубокомысленными складками на лбу стоял на серванте, рассматривая Ивана вылупленными глазами без зрачков.

«Ты не трожь за бюст, ай да ты не трожь…».

Продолжая напевать, Иван подошел к серванту.

«В рожу не смотри, в рожу не смотри, а то вырву глаз, а то вырву глаз…».

Мыслитель продолжал нагло смотреть. Иван протянул руку, прижал мыслителя затылком к стене и, словно в пластилин погрузив пальцы в бронзу, выдрал из глазницы бюста крохотный кусочек металла.

– Вот так. Так что ни фига, – сказал Иван и, оторвав от засохшего в вазе букета цветную ленточку, перевязал бронзовой голове изуродованную глазницу, отчего мыслитель сразу стал похож на пирата.

Иван пожал плечами:

– Клево. В фокусники, что ль, податься? Или обратно в грузчики?

Он плюхнулся на диван, заложил руки за голову и, уставившись в потолок, начал представлять вхождение в трещину по методу Леви. Вхождения не получилось, зато в голову пришла фраза.

«Достижение нирваны – это философски обоснованное плевание в потолок».

– Понятно, – сказал Иван сам себе. – Помимо того, что ты стал очень сильным, ты стал еще и очень умным. Охохонюшки. Какие мы стали крутые – куда деваться, на три буквы послать некого.

Он зевнул и отвернулся к стенке…

Когда Иван проснулся, за окном был уже вечер. Парень потянулся, спустил ноги с дивана и вдруг ясно услышал чей-то голос:

– Итить твою мать, паскуда! Куда ты, тварь такая, мою бутылку заныкала?

Голос шёл не откуда-то со стороны, а как бы сам собой рождался в голове и звучал в мозгу, минуя барабанные перепонки. К нему тут же подключился ещё один, визжащий противным дискантом:

– А то ты, падла, никак ни нажрёшься! С трех работ за пьянку выгнали, а тебе все мало, утроба твоя бесстыжая!

Потом появились еще голоса. С каждой секундой их становилось все больше и больше.

– Что за херня? – прошептал не на шутку испуганный Иван.

Через несколько минут голова гудела и разрывалась на части от десятков чужих мыслей, которые все и сразу орали в его измученном мозгу, будто в испорченном радиоприемнике. Он сразу вспомнил – от такой же напасти погиб его отец, пустивший себе пулю в лоб, лишь бы не слышать этого кошмара. Ивану показалось, что голова сейчас взорвется.

Он сжал виски руками и заорал со всей мочи:

– Хватит, суки-и-и!!! Не могу больше!!!

Голоса исчезли.

Иван осторожно отпустил голову и огляделся по сторонам.

Тишина… Ни голосов, ни писка, ни шороха.

– А ну-ка, ну-ка…

Он представил себе пьяного соседа за стеной и сосредоточился. И тут же услышал:

– Я ж к тебе, Валька, со всей душой. А ты, как падла последняя, пузырь спрятала… Отдай, Валь, будь человеком. Шланги горят…

Слушать дальше излияния алкаша за стеной Иван не стал, но сделал для себя соответствующие выводы. Ну и утро! То комар, то голоса… Чудеса, да и только.

«Надо же, – думал он, стоя под ледяным душем. – Все, что нужно было сделать отцу, так это приказать голосам его не доставать! Как мало нужно порой для осуществления желания – всего-навсего четко и внятно его высказать… Да уж, с такими способностями не пропадёшь. Точно, надо в фокусники податься. Или в экстрасенсы. А чё – пришел лох, а ты к нему в башку залез – и сразу выдал и про папу, и про маму, и про тёщу в Мухосранске. Не пыльно. И задницу не отстрелят, и обратно в кутузку не попадешь… Кота бы разыскать, коли жив ещё. И Машку. Не забывала ведь девчонка, каждый месяц дачки в тюрьму засылала…».

Машиного телефона у него не было. Да и адреса она не оставила. Он уже пытался до визита Жанны звонить в ресторан, тот, который «У Артура», но безуспешно. Тогда Иван решил посетить ресторан сам, но слишком ретиво разворачивающиеся события не позволили ему осуществить свои намерения.

А вот сейчас времени стало вдруг навалом. Но, прежде чем идти на поиски девушки, Иван первым делом соорудил для удлинившегося меча новые ножны, пустив на них старую кожаную куртку. Остатки куртки он порезал на ленты и соорудил для меча нечто вроде перевязи для скрытого ношения за спиной. После чего перекусил черствым хлебом и молоком из пакета, найденного в холодильнике, оделся, пристроил сзади под пиджак здоровенный черный кинжал в самодельных ножнах, вышел из квартиры и направился по знакомому адресу.

* * *

То, что когда-то ютилось в помещении бывшего платного туалета, теперь раскинуло свои щупальца на всё двухэтажное здание. Окна полуподвала, а также первого и второго этажа были забраны решётками, за которыми виднелись дорогие тяжёлые шторы, закрывающие внутренности бывшего ресторана от любопытных взглядов прохожих.

Неоновая вывеска «Ресторан „У Артура“» тоже исчезла. Теперь над новой дубовой дверью с золотыми ручками вывески не было вообще. Только переговорное устройство с золотой кнопкой рядом с дверным косяком.

Иван поднял руку, собираясь нажать на кнопку, но тут внезапно щелкнул замок, и дверь открылась сама, выпуская наружу хорошо одетого, плечистого мужика. Мужик смерил Ивана взглядом и, ничего не сказав, направился к черному «мерседесу», припаркованному неподалеку.

Дверь закрывалась медленно, словно ожидая, не надумает ли богатый клиент вернуться. Клиент не вернулся, зато Иван успел подставить ногу и проникнуть в помещение.

Угу. Полумрак, сигарный дым, стойка бара, тонущая в клубах этого дыма, столы разных размеров и люди за этими столами. Одни резались в «Блек Джек», с силой бия картами по зеленому сукну столов, другие горящими глазами следили за шариком рулетки, при каждой остановке оного заполняя спёртый воздух воплями и между делом достаточно чувствительно щипая длинноногих блондинок за упругие задницы, отчего те скалились накрашенными ртами и жеманно повизгивали. Понятно. Казино без вывесок для акул московского бизнеса. Скорее всего, только для своих акул, чужих здесь точно не ждали.

Когда Иван захлопнул за собой дверь, на него сразу удивленно уставились несколько десятков пар глаз. К нему тут же подскочил огромный охранник со злыми глазами.

– Кто такой? Чего надо?

– Я на минуту, – смиренно сказал Иван. – Ты бы мне сказал как Машу или Артура найти. И я сразу уйду.

– Ты и так уйдешь, – прошипел охранник. – Причем немедленно.

Он двинулся на Ивана массивной тушей, но тот поймал его за запястье и, сосредоточившись, слегка сдавил. Ретивый охранник резко остановился, будто напоролся на стену, побагровел и начал хватать ртом воздух.

– Так ты, может, все-таки скажешь, земляк, где мне их найти?

– Отпусти… Отпусти, всё скажу…

Иван несколько ослабил хватку, и незадачливый вышибала смог, наконец, вдохнуть.

– Артур ресторан продал. И уехал. Куда – не знаю.

– А официантка у него работала, Маша. Её он тоже продал или как?

Охранник как-то странно посмотрел на Ивана и пожал плечами:

– Слушай, в натуре без понятия о ком ты. Реально сказал всё, что знаю.

В общем-то Иван особо и не надеялся на удачу. Видно было, что охранник не врёт. И слышно. Иван пока еще не успел до конца привыкнуть к странному ощущению. Гориллоподобный секьюрити бубнил в голове Ивана не раскрывая рта. Его мысли были простыми, незатейливыми, и одна из них Ивану очень не понравилась.

– Ну что ж, земляк, на нет и суда нет.

Иван повернулся и пошел к выходу. Краем глаза он успел заметить, как здоровяк тут же пулей метнулся вглубь заведения, на ходу потирая помятую руку и кривясь от боли.

– Похоже, пора сваливать, – прошептал Иван, быстро открывая дверь «москвича» и прыгая внутрь. – Сейчас будет хипеж в благородном семействе. А потому как семейство отмороженное, могут и из РПГ хренакнуть. Они ж не знают, что ты крутой как незнамо кто и на досуге пальцами краны давишь.

…Однако безнаказанно свалить не удалось. Как только Иван отъехал от ресторана, за ним тут же пристроился серый «вольво». Рожа водителя иномарки Ивану сильно не понравилась, и он, не сбрасывая газ на повороте, резко свернул в переулок. Пожилая дама, выгуливающая болонку примерно одного с собой возраста, довольно шустро для своих лет отскочила на тротуар, едва не задетая грязным бампером «москвича». Дряхлая псина прыгнула вслед за хозяйкой не менее резво.

– Сорри, леди, – сказал Иван в ответ на удаляющиеся визги двух обиженных престарелых дам.

Преследователи не отставали. Иван вдавил газ до пола, но не его десятки раз чиненому-перечиненому рыдвану было тягаться с холёной иностранной машиной. «Вольво» уже ехал за ним не скрываясь, почти поддавая серебристым бампером облезлую «москвичовскую» задницу.

– Ладно, ребятишки, сами напросились, – сказал Иван себе под нос и, закусив губу, резко повернул руль вправо.

Это был тупик. Провонявшая гнилыми овощами, забитая пустой тарой и мусорными контейнерами хозяйственная территория за каким-то магазином. Три кирпичных стены, грязная асфальтированная площадка и обломки железных ворот, чудом держащиеся на насквозь проржавевших петлях.

Иван заглушил мотор и вылез из машины. «Вольво» мягко вполз следом и остановился в воротах, перегородив выезд и хищно сверкая начищенными до блеска фарами.

Из него не спеша вылезли четверо, одетые одинаково, словно близнецы, в свободные черные штаны и подозрительно оттопыривающиеся по бокам кожаные куртки. Понятно. Группа захвата. Или ликвидации.

Как по команде, четверо пассажиров «вольво» разделились и окружили Ивана – двое по бокам, один сзади. Самый маленький, и, видимо, самый главный, подошел к невозмутимо стоящему парню и взял его двумя пальцами за воротник.

– Говори, паскуда, ты Седого грохнул? – процедил он сквозь зубы.

Иван улыбнулся во все тридцать два зуба:

– Чесслово, не пойму, об чем речь… Какой такой Седой?

– Сейчас поймешь.

Маленький неуловимым движением выхватил откуда-то блестящую заточку длиной в пару дециметров и приставил её к горлу Ивана.

– Последний раз спрашиваю, ты или не ты?

Иван сощурился и улыбаться перестал.

– Ты б пальчики-то убрал, землячок. А то ж ведь можно без них остаться, ежели хвататься за то, что не надо.

– Чего зря порожняки гонять, мочи его! – вдруг заорал тот, что стоял справа. – Это он твоего брата зарезал! Я его в окно видел, когда на шухере стоял!

Лицо маленького перекосила злобная гримаса. Он с силой ткнул заточкой и… пронзил воздух. Иван качнулся, отклонился в сторону, перехватил правой руку маленького в запястье и, продолжая вращение корпуса, выставил предплечье своей левой руки как раз перпендикулярно вытянутой руке нападающего. Послышался хруст и жуткий звериный вой. Рука, сломанная в локтевом суставе, безвольно провисла.

Иван резко крутанул корпус в обратном направлении, нанеся противнику страшный удар локтем в подбородок, от которого челюсть лопается сразу в трех местах, разрывая острыми осколками сонную артерию…

Маленький труп выронил заточку и безвольным мешком повалился на загаженный асфальт.

…У Ивана была секунда. Одна-единственная, после которой трое оставшихся достанут то, что у них топорщится под куртками, и на этот раз уже наверняка и насовсем отправят его в морг. Одна-единственная секунда для того, чтобы им прийти в себя после увиденного и начать двигаться.

Секунда. Это так мало для обычного человека. Но вполне достаточно для того, чьи предки веками оттачивали ратное искусство, закаляли его в боях, получали от своих могучих богов-покровителей силу, превосходящую человеческое понимание, и каким-то образом нашли способ передать эту силу своему далёкому потомку.

…Иван одним прыжком сократил расстояние до ближайшего противника и нанес ему боковой удар каблуком ботинка по колену. Нога хрустнула и переломилась, будто соломинка. Человек даже не успел закричать от ужасной боли, как неведомая сила подняла его в воздух и бросила вперёд. Он сбил своего товарища, пытающегося достать из-за пояса потёртый «макаров», и вместе с ним пролетел несколько метров. Два тела с противным чавканьем врезались в кирпичную стену и рухнули, обвалив на себя штабель пустых деревянных ящиков.

Третий бросился бежать к машине. И почти успел. До раскрытой дверцы оставались считаные шаги, когда ему между лопаток по рукоятку вонзился огромный кинжал, больше похожий на короткий меч. Человек умер мгновенно, даже не почувствовав боли, как мечтает умереть каждый живущий на земле. Тело с размаху упало на капот и со скрежетом сползло по серому металлу, оставляя на нем глубокую царапину – кончик клинка разрубил надвое позвоночник, насквозь прошил грудную клетку вместе с кожаной курткой и вышел из тела спереди на несколько сантиметров…

Иван перевел дух и огляделся по сторонам. Никого. Ну и отлично, не придётся проливать лишнюю кровь, убирая нежелательных свидетелей. Почти новый «вольво» стоял в воротах, приглашающе распахнув двери и умильно блестя фарами. Иван заглянул внутрь и вздохнул.

– Ох и хороша ты, зараза. Но меня ведь на первом же посту заарканят, как сайгака, ежели я на тебе кататься стану. Жаль, но придется тебя отправить вслед за хозяином, а самому кататься чёрт-те на чем.

Он быстренько отогнал машину вглубь дворика, покидал трупы в салон, вылил туда же канистру бензина, найденную в багажнике иномарки, запихал в открытый бензобак длинную промасленную тряпку, поджёг её трофейной зажигалкой, выпавшей во время драки из кармана одного из нападающих, и, быстренько запрыгнув в «москвич», завёл мотор.

Едва он успел выехать за ворота, как бензобак рванул, взметнув в небо клуб вонючего дыма и спугнув огромную стаю ворон. Птицы, роняя перья, с возмущёнными криками взметнулись над погребальным костром, в котором обугливались, превращаясь в однородную чёрную массу, ещё минуту назад живые тела.

* * *

Слегка скособоченный автобус подъехал к остановке и устало охнул выхлопной трубой, напомнив своим жалким видом говорящую лошадь из анекдота: «Господи, когда же я сдохну?».

Салон был забит под завязку, как это всегда бывает ранним утром, когда рабочий люд едет на работу от дома до метро. Водитель пару раз безуспешно попытался открыть двери и уже хотел трогаться снова, когда мелкий небритый мужичок со старой авоськой всё-таки просунул руку между резиновыми прокладками дверных створок и умудрился частично втиснуться внутрь автобуса. Снаружи осталась торчать нога в ботинке и авоська с десятком пустых бутылок.

Андрей подошел к месту действия как раз в тот момент, когда шофер принялся истошно орать в микрофон, что, мол, автобус дальше не пойдёт, пока из дверей будут торчать наружу всякие несознательные граждане. Народ в салоне стал возмущенно гудеть, присоединяя свой справедливый гнев к завываниям динамика, однако мужик и не думал покидать с таким трудом отвоеванные позиции, продолжая упорно ввинчиваться в пахнущую крепким потом человеческую массу.

Макаренко подошел, этаким хилерским жестом засунул руки в нутро автобуса, крякнул и отработанным в транспортных баталиях движением распахнул створки. Потерявший равновесие мужик начал валиться наружу, прижав к груди заветные бутылки. Андрей схватился за поручень и с криком: «Выдохнули!» – надавил мощной грудью.

– А-ах! – прошелестело по салону.

Попирая все физические законы, в битком набитый автобус пулей влетел виновник скандала, а за ним почти без сопротивления вплыло ещё без малого полтора центнера накачанного следовательского тела. Человеческая масса критически сжалась, грозя в любой момент превратиться в комок пресловутой антиматерии, двери захлопнулись, и автобус покатил по дороге, скрипя и постанывая на каждой асфальтовой выбоине.

«Ай-ай-ай, как нехорошо, – думал намертво притиснутый к дверям Андрей, между делом жадно ловя ртом тоненькую струйку прохладного сентябрьского воздуха, льющегося из раскрытого окна. – Страшное дело, как неудобно. Этот американец чёртов, оказывается, по-нашему петрит. А я его тогда у Деда в кабинете – чуть ли не по матушке… Ох, чует мое сердце, как пить дать, будет межнациональный конфликт с перманентным набитием лиц…».

На своей остановке он повернулся, вызвав новый поток отборного мата от пострадавших пассажиров, и разжал двери. Вслед за ним из автобуса вывалилось некоторое количество малость придушенных граждан.

«И чего ж с ним делать, с басурманом, ежели он с кулаками полезет? Как там Высоцкий пел: „Бить нельзя их, а вот не вникнут – разъяснять?“ Поди разъясни такому бугаю, что не со зла, а по запарке промашка случилась. Вот не было печали…».

Он вошел в свой кабинет и замер на пороге. «Басурман» сидел за столом на законном Андреевом месте, и набыченный взгляд его не сулил ничего хорошего.

«Ага, – отметил про себя Макаренко. – Стало быть, от Деда иностранным гостям режим полного благоприятствования плюс ключи от кабинета не в меру борзого следака. Мило, мило».

Он сел на свободный стул, развязал папку и начал как ни в чем не бывало копаться в документах, не обращая внимания на американского коллегу. Прошло минут пять. Первым нарушил молчание Томпсон:

– Я есть понимать, что вы недоволен наш вмешательство в ваш расследований, – начал он, с трудом подбирая едва знакомые с детства слова. – Но мы есть иметь… o’shit… сведения, которые помочь…

– Слушай, братишка, – Андрей наконец поднял голову и захлопнул папку. – Я тебе сейчас по-быстрому объясню что к чему. Здесь Россия, браток, по вашим меркам страна дикая и неясная. И по нашим меркам – тоже. Вы – люди цивилизованные, респектабельные, вам в наше дерьмо нырять ни к чему. Тем более, всё равно ни хрена не поймете. Уж если отрядили тебя сюда – ну что ж, будь. Только очень тебя прошу – не мешайся, ладно?

Томпсон немного поиграл желваками, но потом усмехнулся и кивнул. О’кей, мол, коллега, договорились.

– Вот и хорошо, – Андрей встал со стула. – А теперь давай-ка съездим в одно место, коль начальство нам персональную машину выделило по случаю вашего приезда.

Томпсон поднял с пола свой небольшой кожаный чемоданчик и, по-прежнему молча, вылез из-за стола.

…Андрей крутил баранку казённого белого «форда» и напряжённо всматривался в вывески разноцветных магазинчиков, торчащих вдоль дороги. Сегодня у одной очень хорошей знакомой был день рождения, и по такому случаю хотелось купить какое-нибудь хорошее вино, причем такое, чтоб даме понравилось. Однако малопьющему и потому неопытному в таких делах Макаренко почему-то всё спиртное, продающееся в магазинах, казалось весьма подозрительным и не внушающим доверия. Наконец, отчаявшись, он обратил свой тоскующий взор в сторону сидящего рядом и упорно хранящего молчание зарубежного партнера:

– Слушай, сержант, будь человеком. У подруги юбилей, а что выбрать – не знаю. Всё по-вашему написано, ни хрена не поймешь.

Томпсон медленно поднял голову и уставился на следователя пронзительным взглядом холодных глаз:

– Я не хотел говорить в офис… Ты просить меня помочь? Но я не хотеть помогать нахальный русский щенок!

Макаренко кивнул. Он был готов к тому, что американец начнет выяснять отношения.

– Ладно, мужик, ты уж извини за вчерашнее. Ну погорячился маленько, с кем не бывает.

Но американец не оценил героических усилий коллеги по установлению дипломатических отношений:

– Если бы ты был в американский бар, я бы уже давно бить тебе лицо за твой хамство, – прошипел он сквозь зубы. И добавил что-то по-своему – длинное, непонятное и потому очень обидное.

Вот этого Андрей стерпеть не мог. Чтоб ему обещали дать по лицу, да еще при этом материли непонятными иностранными словами? Нет уж, хрен тебе по всей морде, уважаемый гость столицы.

Он свернул в первый же переулок, воткнул в пол педаль тормоза и рванул дверь:

– Я извинился, а ты мне все равно «бить лицо» собираешься? Хорошо, попробуй. Посмотрим, как это у тебя получится. Представь, что мы в американском баре.

Томпсон был пониже Андрея, но в плечах нисколько не уступал. «Бить лицо» заморскому гостю Макаренко не собирался – так и под суд угодить недолго. А вот поставить на место – это всегда пожалуйста. Приложить разок лопатками об асфальт, чтоб дыхалку на пару минут перекрыло, и на этом исчерпать межнациональный конфликт.

«Только не заводиться, – стучала в голове мысль. – Не переборщить и не покалечить. Слегка, Андрюша, слегка, понежней с товарищем…».

Однако «товарищ», в свою очередь, миндальничать не собирался. Видать, у него много всего накопилось в душе и гены русской бабушки для разрядки требовали хорошей драки. Он с места, долго не раздумывая, провел серию прямых в лицо Андрея. Тот еле-еле успел убрать голову и броситься в ноги шустрому американцу, намереваясь ткнуть его головой в живот и подсечь ноги, дабы тот со всего маху грохнулся на задницу. Обычно такой относительно безобидный, но весьма чувствительный прием срабатывал безотказно в тех случаях, когда не было особой надобности калечить соперника, а лишь присутствовала необходимость показать, «кто есть ху».

Но Томпсон оказался проворнее. Когда голова Андрея приблизилась на достаточное расстояние, он каким-то невероятно ловким движением сумел схватить его за волосы и резко ударить коленом в лицо.

Бах!

Голова следователя мотнулась в сторону, но сила инерции была слишком велика. Андрей врезался плечом в грудь полицейского и чисто автоматически подсек его колени. Тот не удержался, потерял равновесие и рухнул на асфальт.

Обычно в тех редких случаях, когда Андрею на улице доставалось по морде, у него начисто «слетала крыша», и после того, как он приходил в себя, оказывалось, что его оппонента уже увезли на скорой помощи. Благо после войны серьезно дрался он только два раза, причем ему везло – побитые товарищи выживали, а милицейскому начальству удавалось «отмазать» своего не в меру бравого сотрудника. Однако сейчас он каким-то чудом сохранил контроль над ситуацией и, падая на Томпсона, смог отвести свой направленный на его кадык локоть намного ниже намеченной смертельной точки.

Хрясь!

Локоть с размаху врезался полицейскому в солнечное сплетение. Раздалось утробное «х-ха!», и сержант, мгновенно приняв позу эмбриона, стал кататься по пыльному асфальту.

Андрей сразу после своего удара откатился в сторону и резво вскочил на ноги, готовясь сразу же добавить ногой в живот, ежели заокеанский коллега возжелает продолжить выяснение приоритетов. Но коллега выяснение продолжать не пожелал, а, закончив утюжить кителем асфальт, отполз в придорожные кусты, откуда сразу же стали доноситься характерные звуки, которые в народе обычно называются «вызовом Ватсона» или «пуганием унитаза».

Макаренко прислонился к забору. Голова гудела, как церковный колокол.

«Сотрясения, похоже, нет. Но фингал во все рыло обеспечен, это как пить дать».

Он усмехнулся про себя.

«А молодец американец, жалом не торгует. Успел-таки коленом достать. Ай, молодец! Видать, там у себя не только гамбургеры трескает. Не ошибся я, однако, с первого раза – точно наш человек. Да и какой он, к дьяволу, американец, если у него бабка отсюда? Русский человек, только маленько подпорченный тлетворным влиянием Запада. Но это мы ему быстро разъясним, что к чему, наставим на путь истинный… Ч-чёрт, как же рожа-то пухнет. И как я Настасье покажусь теперь?».

Из кустов вылез бледный американец, ловя воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Андрей покосился на него одним глазом, так как другой уже успел заплыть. Вроде тихий пока, не рыпается, только стоит посреди улицы и дышит, как овчарка в жару. А вдруг сейчас лёгкие продует и снова бросится?

Андрей на всякий случай приготовился. Ан нет, западный коллега подошел, припадая на правую ногу (и когда я ему успел зацепить колено? Небось сам подвернул, когда падал), и протянул руку:

– Джек. Джек Томпсон. Мы вьедь не успел представиться.

– У вас в Америке так принято знакомиться? Сначала – в харю, а потом за ручку? – буркнул Андрей, но все-таки пожал широкую ладонь иностранца. – Андрей Макаренко, прошу любить и жаловать.

– По кличке Висьяков? – Джек улыбнулся краем рта.

– Можно и Висяков, можно и Педагог, как вам будет угодно, – горестно вздохнул Макаренко, представляя лицо Насти при виде его заплывшей физиономии.

– Поехальи в мой отель. Я буду тебя лечить, – сказал полицейский и потащил Андрея к машине. – Я тебья побиль, я тьебя должен лечить.

– То есть как «побиль»? Это еще вопрос, кто кого… – начал было Андрей, но потом вспомнил свой локоть, как нож гильотины падающий на шею полицейского, и ему стало нехорошо.

«И хрен с ним, с басурманом, пусть думает, как ему хочется», – решил он, позволяя (во дела! Сам себя не узнаю…) Томпсону усесться за руль и везти себя чёрт-те знает куда.

* * *

– Это большье похож на фантастика. У него красный глаза. Как дьявол! Он убить свой жена, который должен был скоро рожать, а потом… много-много людей ещё… и мой жена… и дочка…

Полицейский с хрустом сжал кулаки, его лицо стало страшным.

– Я приехал сюда его не ловить. Я приехал его убивать. Ты есть помочь мне, Андрей?

Макаренко сидел на диване с лицом, обмотанным какими-то пахучими импортными примочками, и потягивал через соломинку бесподобно вкусный коктейль.

– А чё ж не помочь? Дело святое. Кабы кто мою семью так, я б его, гада, из-под земли достал. Только вот его ж сначала найти надо.

– Не только найти, но и… как это… обезъврьедить. Он может так делать глазами… – Томпсон резко провел рукой над столом, – и кидать любой предмет. И ещё. Гипноз. Только очень сильно. Как Мессинг. Он вылетать из США через много-много полицейский кордон, и никто его не видеть. Сильный очень. Взрослый человьек распять на церковный стене…

– Сильный, говоришь…

Андрей припомнил оторванную голову патологоанатома и до неузнаваемости изуродованный труп бандита по кличке Макс. Похоже, один почерк. Нечеловеческая сила и какая-то дьявольски изощрённая жестокость.

Томпсон достал из портфеля фоторобот убийцы и протянул Андрею. С листка бумаги на следователя глянуло узкое лицо с чуть раскосыми злыми глазами и длинными смоляными волосами до плеч. А ну-ка, ну-ка! Если стрижку ему короткую, да отъесться малость…

Он бросился к болтающемуся на вешалке кителю и выдернул из кармана снимок лица Ивана, переснятый из архива СИЗО, и положил его рядом с фотороботом Эндрю Мартина.

– O, my God! – прошептал полицейский.

Портреты были похожи друг на друга. Тот же волевой подбородок, те же упрямо сжатые губы, одинаковая форма носа… Но главное – глаза. Пронизывающие, исполненные какой-то древней, животной силой, ощущаемой даже через посредственно выполненные на компьютере изображения. Это были, несомненно, абсолютно разные люди, но в то же время…

Макаренко закусил губу:

– Чёрт, похожи-то как. Не братья ли часом?

– Ньет. Убийца всьегда ньемного похож друг на друг. Их мьетит смерть.

Андрей откинулся на спинку дивана.

– Ну и какие будут предложения? В принципе, сводки и фотороботы на все посты разосланы, следственные действия произведены. Дело за малым – подождать, пока бравые ребята оперативники разыщут супостатов. А нам – сидеть сложа руки и ждать результатов.

– Да, навьерно, так.

Томпсон опустил голову и начал автоматически вертеть в пальцах бокал. Стеклянное донышко с легким позвякиванием елозило по столу. Вдруг послышался легкий хруст.

– Damn it!

Томпсон осторожно отряхнул с ладони осколки раздавленного бокала и стеклянную пыль.

– Хорошо, что не порезался, – сказал Андрей, с уважением поглядев на широченные запястья полицейского. – Здоров ты, однако, товарищ Джек. А вот так сможешь?

Он снова поднялся, завел руки за спину и вытащил из-под кителя пару длинных металлических штырей.

– Пистолет у нас следакам с собой таскать не рекомендуется. Не дай бог пристрелишь кого – замучаешься отписываться да отмазываться. Так я вот что вместо оружия на всякий случай приспособил.

Макаренко положил на стол несколько остро заточенных металлических штырей сантиметров по двадцать длиной, до половины обмотанных лейкопластырем.

– Сзади на поясе крепятся под кителем. Случись чего – на пластыре отпечатков не остаётся. И от нервов классная вещь. Ежели охота во гневе кому в рожу дать или сломать чего, а по каким-то причинам нельзя – очень оттягивает.

Он вложил железяку между пальцев руки и – р-раз! – резко сжал кулак. Штырь обвился вокруг пальцев и упал на стол изогнутой змейкой.

– Ого! – вскричал полицейский, на мгновение забыв обо всём и вновь став мальчишкой. Он ухватил другую железку, но, сколько ни пыжился, фокус повторить не смог.

– Вот так, тренируйся, братан, – усмехнулся Андрей, а сам злорадно подумал: «Это за „я тебя побиль“. Один – один».

Томпсон с сожалением отложил штырь и утер пот с красного от напряжения лица.

– Ну вот видишь, как расслабляет, – заметил Андрей. – Все проблемы долой.

– Нье знаю, – пробурчал американец, утирая пот со лба. – Релакс по-русски – можьет быть, но как оружие «беретта» есть лучше…

– Это уж точно, – согласился Андрей, – но это Россия, а не Америка. Здесь свои законы.

– Странный законы, когда у полисмен нет оружие.

Андрей дипломатично пропустил мимо ушей непочтительную фразу американца относительно несовершенства российского законодательства и, памятуя, что лучший способ защиты – нападение, сказал:

– Ну знаешь ли, у вас тоже мужиков сажают, если он бабу по заднице похлопает. Так что, если разобраться, в каждой стране свои чудеса. А насчёт твоего кровника не беспокойся – найдём. Есть у меня некоторые мысли. Покатаемся по Москве, прочешем район пару-тройку раз. Вдруг повезёт. Вероятность, конечно, один к миллиону, но всё равно делать нечего. Мне начальство по случаю твоего приезда, считай, отпуск организовало. А не найдём – так хоть столицу посмотришь. Всё лучше, чем в гостинице сидеть и самому себе нервы портить.

– Спасьибо, Андрей, – каменные черты лица Томпсона впервые за все время осветились некоторым подобием улыбки. – О! Я есть давать тебе сюрприз, – спохватился он и вытащил из серванта бутылку. – Это подарок для твой девушка. К сожалений, я не привез хороший шампанский. Но это – настоящий калифорнийский «Фристоун», ей понравится.

– Э, какой теперь «девушка» с такой рожей, – махнул рукой Андрей. – Но всё равно спасибо.

* * *

«Москвич» чихнул и встал. Иван попытался снова завести мотор, но двигатель лишь утробно урчал, захлебывался, не желая реанимироваться ни под каким видом.

– Ну вот тебе, дедушка, и писец настал. Жаль, послужил мало, – сказал Иван «москвичу», вылезая из него и захлопывая дверь. – Придётся теперь по старинке, на общественном транспорте.

Он оставил своего погибшего железного коня сиротливо торчать у обочины и неторопливо направился через парк к ближайшей станции метро, любуясь на слегка тронутые желтизной кроны деревьев, фильтрующие последние лучи уже почти закатившегося солнца, и пока ещё голые ножки припозднившихся девчонок, которые уже скоро скроются под длинными полами меховых шуб. Зима осторожно, словно разведчик, пробиралась в Москву, тихонько напоминая людям о своем существовании, но ещё не решаясь вступить с летом в открытую борьбу.

Иван вышел на площадь перед станцией метро… и вдруг ощутил какое-то странное беспокойство. Бывает такое иногда. Идёшь себе и идёшь, вроде бы всё нормально – и вдруг… Вдруг ни с того ни с сего захочется оглянуться назад, и ты невольно ускоряешь шаг, в то же время убеждая себя, что всё это полный идиотизм, что от этой проклятой работы совсем расшатались нервишки и давно пора бы в отпуск… И тут, мягко толкнув воздушной волной, на бешеной скорости мимо тебя проносится невесть откуда взявшаяся иномарка… И ты на секунду замираешь на месте, покрываясь липким потом и очень живо представляя, как санитары, морщась от отвращения, соскребают с асфальта твое изуродованное тело.

«Не ходи, – сказал кто-то внутри, и холодное прошлось по живой коже, надёжно укрытой под курткой от осеннего ветра. – Не ходи».

Иван поежился и невольно оглянулся.

Вечер. Самый обыкновенный вечер с его обычной вечерней суетой на площади возле станции подземки. Бабки с сигаретами, алкаши, несмотря на позднее время всё ещё торгующие газетами и не желающие идти по домам, не заработав на завтрашний пузырь, рекламщики, сующие в руки прохожим разноцветные листочки, запоздалый народ, бегущий к метро. Нормальный вечерний столичный пейзаж.

– А, к черту всё. Так совсем рехнуться недолго.

Иван решительно перешел площадь и толкнул стеклянную дверь с надписью «Вход».

* * *

Прикуриватель щёлкнул, и Андрей поднес красный глаз автомобильной зажигалки к кончику сигареты. В салоне запахло дымом, отчего Томпсон скривился, став похожим на обиженного бульдога.

– Андрей, что ты курить?

Макаренко покрутил перед носом американца сигаретной пачкой, купленной в киоске неподалеку.

– Ваши, между прочим, штатовские.

Томпсон осторожно, словно мину, взял в руки красно-белую коробочку и начал её изучать. Потом так же осторожно положил обратно.

– Да, вы, русские, есть очень сильный народ, – сказал он после долгой паузы. – На этот пачка написано, что этот сигарет можно торговать везде, кроме США. Если бы американцы курить такой табак, они бы уже давно вымирать. Как динозавр.

Андрей фыркнул и ничего не ответил.

Быстро сгущались сумерки. Ночь потихоньку обволакивала столицу. Впереди показалась станция метро, и Андрей остановил машину.

– Сейчас по домам поедем. Хватит по городу колесить, спать пора. Пойду-ка у бабок сигарет куплю. Мы пока ещё не вымерли, а курить завтра чего-то надо.

– Понятно, – кивнул Томпсон. – Ты покупать сигарет на улице, а не в автомат или супермаркет. Наверно, ваш бабка сам делает табак для них из сушёный дерьмо.

Андрей снова промолчал и вышел из машины. Хотя чего тут скажешь? Все ясно без перевода.

Он сделал один шаг… и остолбенел. Навстречу ему шёл человек, которого он давно считал погибшим. Шёл чётко и размеренно, почти строевым шагом, никого не замечая и глядя в одну точку остановившимся взглядом. Редкие прохожие шарахались в сторону от странного человека, а тех, кто не успел сойти с дороги, он просто отодвигал движением руки и шел себе дальше, не обращая внимания на возмущённые крики и угрозы, несшиеся ему вслед.

– Андрюха!!!

Дикий крик Макаренко разнесся над площадью.

– Андрюха! Ты живой?!

Следователь бросился к человеку, но тот, даже не переведя глаз, отмахнулся от протянутых к нему рук и продолжал свой кратчайший путь по прямой к станции метро.

– Андрей, – уже не так уверенно окликнул человека Макаренко. – Андрей, это же я, тёзка. Мы ж три года воевали вместе. Ты что, не помнишь?

Он попытался ухватить человека за рукав, но неожиданно получил от него настолько мощный толчок в грудь, что не удержался и, пролетев пару метров, врезался в стену передвижного вагончика с надписью «Шаурма» и упал на асфальт.

– Ти что, пьяний, да? Если пьяний, дома сиди! – заорал ему из палатки потревоженный владелец вагончика.

– Да пошел ты! – огрызнулся Андрей.

Торговец, увидев восстающую с асфальта мощную фигуру, тут же утух.

– Как же это? Это же Андрюха Калашников, друган мой погибший. Говорили, что он уже в мирное время погиб, – бормотал Макаренко, медленно приходя в себя после случившегося. – Как же это?

– Это уже не есть твой друг, – ворвался в его сознание голос подошедшего Томпсона. – Это уже не человек. Им управляет тот, кого я ищу.

– Что? Кто управляет?

Каменное лицо подошедшего Томпсона было спокойным и суровым.

– Я всё понять. Я читать все материалы следствий. Ты помнишь – сила. И гипноз. Один раз он глазами кидать в меня тяжелый шкаф. А сейчас он бить не вещами, а людьми. Скажи, много человек здесь, в Москва, мог так тебя толкать?

До Андрея ещё не дошел смысл сказанного, но одно он понял ясно – его внезапно объявившийся боевой товарищ попал в беду. И судьба делает ему подарок, даёт шанс помочь другу в трудную минуту.

– Быстрее, за ним! – крикнул он Томпсону, бросаясь в сторону здания метрополитена.

* * *

Эскалатор. Одно из самых непонятных изобретений человеческой мысли. Не проще ли было сделать обыкновенную широкую лестницу, чем мучиться над созданием узенькой, вечно ломающейся и безумно дорогой движущейся ленты, потакающей лени и прогрессирующей тучности хилых детей цивилизации?

Но иногда кажется, что эскалатор всё-таки нужная вещь. Ведь, по идее, это единственное место, где люди могут не пряча глаз и не боясь нарваться на скандал взглянуть в лицо друг другу. Только потому, что через мгновение движущиеся в противоположных направлениях лестницы разнесут их в разные стороны…

Иван стоял на медленно ползущей вниз ступеньке, но сейчас его не интересовал томный взгляд едущей навстречу рыженькой столичной красотки и её глубокое декольте. Какое-то неясное предчувствие продолжало его тревожить, беспокоило, бередило душу, как саднит, вонзившись в тело, маленькая, но болезненная заноза. Ему вдруг показалось, что меч, прикреплённый сзади ремнями под курткой, шевельнулся и кольнул спину слабым разрядом тока.

Ступени сгладились и вползли под пологую зубастую железяку. Иван ступил на потёртые плиты подземной станции.

Как всегда в десятом часу вечера, в метро было относительно немного народу. Иван встал у края платформы и посмотрел на электронные часы.

Поезд ушел минуту назад. Светящиеся цифры, отсчитывающие секунды, ехидно подмигивали с табло. Иван отвернулся и попытался заглянуть в разверстую пасть подземного тоннеля – не видать ли там следующего поезда…

Между мраморными колоннами, подпирающими высокий свод станции, мелькнула чёрная тень. Длинное пальто, прямые волосы, каскадом ниспадающие на узкие плечи, нелепые солнцезащитные очки… Иван присмотрелся внимательнее. Похоже, он где-то видел этого человека. Но где?

Фигура приблизилась ещё и остановилась в нескольких метрах от Ивана, поблёскивая зеркальными стёклами очков. И чего надо этому придурку?

Меч за спиной дернулся и задрожал. Иван явственно почувствовал вибрацию. Что за дьявольщина?

Иван сделал шаг назад от края платформы, направляясь в сторону незнакомца. Он узнал этого человека. Это был тот, кто следил за ним из-за дерева, когда Иван выходил из тюрьмы. Уж не это ли тот самый «Хозяин», о котором всё время бормотала Жанна? И не по его ли приказу в голову Ивана недавно всадили пятнадцать сантиметров металла? Очень даже может быть. Не зря же так волнуется за спиной беспокойное дедово наследство.

Парень сделал несколько шагов… и вдруг застыл на месте. Незнакомец снял очки. Огненно-красные глаза уставились в лицо Ивана, чёрные провалы узких зрачков вонзились прямо в сердце, холодные невидимые пальцы коснулись мозга…

Иван зашатался. Серый туман, состоящий из трех слов, начал клубиться перед глазами.

– Прыгай на рельсы, – сказал туман.

Мраморные колонны заколебались и растворились в пустоте. Тоннель, эскалатор, потёртые плиты пола – всё смазалось и исчезло. Остался только туман. И слова:

– Прыгай на рельсы…

Иван сделал шаг назад по направлению к краю платформы. Туман одобрительно колыхнулся, и холодные пальцы погладили мозг, как гладит хозяин свернувшегося клубочком послушного котенка. Ещё шаг…

Серебряная молния сверкнула из-за спины и ударила в плотную клубящуюся массу. Из глубин сознания поднялись громадные когти и полоснули по мо́року, раздирая в клочья серый туман, состоящий из слов. Оттуда, изнутри, рванулось что-то страшное, похожее на огромную призрачную тень с распростёртыми крыльями. Рванулось… и пропало.

Иван очнулся. За спиной прогрохотал отъезжающий от станции поезд, обдав парня воздушной волной. До проносящихся мимо вагонов не хватало половины шага.

Чёрный человек удалялся. Полы плаща морщились и свисали с узких плеч, закутывая фигуру в слои ткани и напоминая своей формой кокон, обволакивающий мягкое тело гусеницы. Вот человек оглянулся, и жуткая улыбка на секунду исказила худое лицо. В последний раз мелькнули горящие дьявольским огнем глаза, прежде чем скрыться за затемнёнными стёклами очков.

– Стой, падла!!! – заорал Иван, кидаясь вслед уходящему. – Стой!!!

Крик ударил в колонны и эхом отразился от высокого сводчатого потолка безлюдной станции. Иван рванул молнию куртки, торопясь выхватить вибрирующий меч… но в эту секунду в его живот врезался таран.

Желудок смялся от страшного удара, с утробным «Ы-ык» выдавив из себя воздух и порцию желудочного сока. Страшная боль полоснула по внутренностям. Иван упал на колени. Новый удар по затылку швырнул его лицом в серые плиты пола.

Он попытался вздохнуть, но от болевого шока легкие лишь судорожно и бестолково колотились о ребра, как птица, бьющаяся о прутья клетки… Ещё удар. Новая волна боли. На этот раз – в лицо. Едкая горечь во рту от выплеснувшегося желудочного содержимого тут же разбавилась солёным вкусом крови и песком зубного крошева.

Воздух с хрипом всосался в легкие, и Иван сплюнул на пол жёлто-красный комок. С трудом он встал на одно колено.

– Вставайте, товарищ солдат, – раздался над головой равнодушный, до боли знакомый голос, хотя и немного искажённый странным акцентом. – Лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

Иван поднял глаза. Над ним стоял лейтенант Калашников, глядя сквозь него пустыми, мёртвыми глазами.

– Ты же умер… – прохрипел Иван, не веря своим глазам.

– Да. Теперь твоя очередь.

Вновь взметнулась нога, обутая в тяжелый ботинок. Но на этот раз Иван успел отвести удар. Рука метнулась к мечу за спиной… и замерла на полпути.

«Это же лейтенант, – промелькнуло в голове. – И его тоже этот урод превратил в куклу… Как Жанну…».

Но в следующую секунду он успел пожалеть о своей нерешительности. Страшно худой, с фиолетовыми тенями на измождённом лице, лейтенант всё равно оставался совершенной машиной убийства. Иван едва успевал блокировать страшные удары, наносимые, что называется, «на контур», когда бьющему наплевать на защиту противника и каждый удар сносит к чёртовой бабушке все блоки, ломая конечности и разрывая внутренности.

Иван был уже далеко не новичок в единоборствах, но здесь он не мог ничего поделать. Он лишь отступал назад, подставляя руки под этот смертоносный вихрь, кривясь от немыслимой боли и удивляясь, что кости предплечий все еще целы. Лейтенант же, казалось, боли не чувствовал. Его конечности с силой рубили живую плоть, долбили кость в кость, что отнюдь не безболезненно даже для весьма приличного каратэки. Но восковое лицо Калашникова оставалось абсолютно спокойным, словно сейчас он не убивал своего ученика, а пил дома чай с ватрушками.

Иван уже не чувствовал рук. Он лишь видел, как под неестественным углом оттопырился выбитый большой палец, слышал противный хруст, похожий на характерный звук, когда дюжий мясник в магазине рубит толстую коровью ляжку, и отступал назад, даже не мечтая нанести ответный удар. Блок. Ещё блок… Но вот на какую-то долю секунды он чуть замешкался, и тут же длинный прямой удар ногой влетел ему в грудь, насадил его на ботинок, как кусок мяса на шампур, и отбросил на пару метров назад…

Иван ощутил спиной пустоту, которая вдруг сменилась новой волной боли. Из глаз брызнули красные искры. Он со всего маху ударился о рельсу и непременно сломал бы себе позвоночник, если б меч в самодельных ножнах не принял удар на себя и не распределил сконцентрированную в одной точке разрушительную силу по всей спине.

Иван охнул и неуклюже завалился на бок. Сверху, над чёрным провалом тоннеля, по-прежнему мигали цифры табло. 2.30… 2.35… 2.40. Минуты, прошедшие с момента отхода последнего поезда.

«Как на часовой мине, – промелькнула мысль. – Только наоборот».

Из глубины тоннеля послышался грохот приближающегося поезда. По стенам, увитым переплетением кабелей, мазнула полоса света от передних фар головного вагона.

Иван собрал последние силы и швырнул вперед зверски избитое тело. Пальцы коснулись края платформы. Ещё секунда…

Каблук тяжелого ботинка ударил по пальцам и надавил, плюща фаланги. Лейтенант Калашников тупо глядел сверху и давил, давил…

Иван стиснул зубы и, ухватив своего мучителя свободной рукой за ногу, рванул на себя.

Без толку. Казалось, что над ним навис не человек, а статуя, отлитая из стали. Боковым зрением Иван увидел, как из тоннеля медленно, очень медленно показался поезд. Время всегда замедляется, когда до смерти остаются считаные секунды. Услужливое воображение тут же нарисовало невесёлую картину – собственное тело, размазанное между платформой и синим боком локомотива. Картина была яркой и красочной, достойной кисти Дали, – громадная лужа кровищи, отрезанная голова с выпученными глазами и лейтенант, удаляющийся прочь своей неестественной деревянной походкой, завершив работу, которую он умел делать лучше всего. И в те времена, когда он еще был человеком, и сейчас, когда уже перестал им быть…

Грохот поезда нарастал, закладывал уши. Иван зажмурился. И вдруг… страшная картина исчезла, уступив место другой, нисколько не менее реальной.

Комар. Напившееся крови насекомое, раздавленное об стену невидимым кулаком…

Иван стиснул зубы и почти ощутил эту невидимую силу, которая словно ждала где-то внутри него, когда же наконец хозяин соизволит вспомнить о ней. Горячая волна родилась внизу, под ложечкой, стремительно рванулась кверху… и вдруг вырвалась наружу, захлестнув стоящего над парнем мучителя, как накрывает цунами одиноко дрейфующую у берега яхту.

Лейтенант внезапно покачнулся, потерял равновесие и, хватаясь руками за пустоту, начал заваливаться вперед. Превозмогая боль, Иван ринулся под падающее на него тело, оттолкнулся ногами и тяжело, со всего маху шмякнулся на мраморный пол станции…

Лейтенант Калашников упал на руки. Хрустнула кость, но боли он не почувствовал. Существовал только серый туман, который сейчас был в ярости.

Но недолго гневалась ледяная серая взвесь. Она лишь напоследок разочарованно мазнула по оголённым нервам лейтенанта скользкими щупальцами и… исчезла.

На Калашникова из бездонного провала с диким воем надвигались два круглых глаза, горящих на тупой железной морде локомотива.

– Андрюха-а-а!!! – прорвался сквозь грохот и вой чей-то знакомый голос. – Андрюха-а-а!!!

«Я просто знаю, что тебя убьют в драке. И что это будет страшная, но мгновенная смерть», – зазвучали в голове лейтенанта слова молодого паренька из далёкого прошлого.

Страшная смерть…

Где-то там, внизу, под колесами поезда громко чавкнуло. Иван отполз от края платформы.

– Андрюха-а-а!

Огромный мужик в серой милицейской форме подбежал и с ужасом уставился на подошедший поезд.

Из кабины машиниста выскочил белый как полотно парнишка и начал что-то быстро говорить подбежавшему гиганту. А тот вдруг снова дико закричал и, схватившись за голову, грохнулся на колени. Его тело сотрясалось в рыданиях. Вокруг места трагедии стали собираться невесть откуда появившиеся люди.

Иван хмуро посмотрел на всё это дело, потом осторожно, прихрамывая, проковылял на другую сторону платформы и вошёл в вагон как раз вовремя подошедшего поезда, следующего в противоположном направлении.

* * *

За окном грохотала ночь. Проливной дождь наотмашь хлестал стекло тонкими, прозрачными пальцами. Взбесившимся волком завывал ветер, и лезвия молний пластали темноту, пригоршнями швыряя в комнату сонмы причудливых теней. Ветви растущего рядом с домом тополя стучали в окно, будто просясь впустить их внутрь и уберечь от взбесившейся стихии. Где-то недалеко покинутой собакой выла автомобильная сигнализация, протяжным «ви-у, ви-у» действуя на нервы и мешая уснуть.

Иван перевернулся на другой бок и накрылся подушкой. Он валялся на койке уже третий день подряд, вставая лишь для того, чтобы попить воды и доплестись до туалета. Избитое тело перестало болеть уже на следующий день. У него вообще последнее время слишком быстро заживали любые раны. Но не перестала болеть душа, и, похоже, сдали наконец железные нервы. Снова и снова – чуть только прикрой глаза – глядел на него из темноты стеклянным взглядом во второй раз умерший лейтенант Калашников. Опять бросалась из окна красавица-адвокат и испуганный практикант махал у лица кривой хирургической иглой, пришивая на место содранное судмедэкспертом лицо. Зажимая распоротый живот съеденными известью пальцами, лез из земли мёртвый Седой. Хрипел откушенным горлом убитый десантник, и Пучеглазый нежно поглаживал оголенную лучевую кость с болтающимися на ней клочками мяса. Кошмары кружились перед Иваном, сплетаясь в клубки и скалясь из темноты пустыми черными провалами ртов.

Он уже боялся спать и лишь грезил по ночам, балансируя между сном и явью… И медленно сходя с ума. Несколько дней назад он дал себе слово не думать о происходящем, но, видимо, и его выдержке наступил предел.

– Почему вы хотите убить меня? – шептал он тёмным фигурам, толпящимся у его кровати. – Что я вам сделал? Меч этот проклятый вам нужен? Так забирайте его к чёрту и убирайтесь из моей жизни. Только оставьте меня в покое… оставьте в покое…

Но тени молчали. Молчала ночь. И лишь гроза бушевала за окном, выплескивая на землю накопившуюся в атмосфере ненависть…

Хлопнула форточка. Порыв ветра прошёлся по комнате, взметая кверху удушливую двухнедельную пыль.

– Мяу, – сказала вдруг темнота и мягкой лапой дотронулась до щеки.

Иван рывком вскочил с койки и хлопнул ладонью по выключателю. Вспыхнула лампа, разогнав по углам проклятые тени…

На одеяле сидела огромная кошка с кисточками на ушах, щурясь на свет зелёными глазами.

– Лютый! – заорал Иван не своим голосом и, схватив в охапку пахнущую дождём зверюгу, утопил лицо в мокрой шерсти.

Лютый выгнул спину и совсем по-собачьи лизнул парня в нос.

– Скотина такая, сволочь пушистая, где ж ты пропадал?..

Он, видимо, слишком сильно прижал к себе кота. Тот вдруг дернулся, как от тока, и коротко вякнул. Иван тут же отпустил животное.

– Ох ты, мама родная. Кто ж тебя так?

Кошачий бок зиял страшной раной. Четыре глубокие борозды пропороли кожу. Мех свалялся и засох коркой, из-под которой медленно сочилась кровь.

Иван подхватил зверюгу на руки и поволок на кухню. Обработка раны и перевязка заняла не менее получаса, в течение которых Лютый стоически переносил нешуточную боль, лишь жмурясь и жалобно мяукая.

От предложенного молока измученный зверь отказался. Тогда Иван отнес несчастное животное в комнату и положил на свою кровать, завернув в собственное одеяло.

– Спи, дружище. Умница, что вернулся, нашел меня. Теперь вместе нам сам чёрт не брат! А сейчас спать. И никаких гвоздей.

Кот и не собирался спорить. Он лишь благодарно посмотрел на хозяина, прикрыл глаза и тут же провалился в сон. Иван присел на диван, подложил под голову не понадобившуюся Лютому подушку и крепко задумался.

«Надо же, нашелся, змеёныш, не пропал. И не завшивел. Толстенький такой. Видать, Машка кормила, другому бы он не дался. Правду тогда сказал мент в КПЗ… Найти бы девчонку… Но кто ж ему так бочину-то располосовал? Похоже на птицу. Но раны больно здоровые. Орлы-то у нас, чай, не водятся. Будто снежный человек когтями прошелся. Или не снежный…».

Он вдруг ясно вспомнил длинные белые пальцы того странного типа в метро с крепкими, загнутыми остриями внутрь ногтями, свисавшие из широких рукавов чёрного пальто, и его змеиную – по-другому и не скажешь – улыбку.

«Он. Точно он. Больше некому. „Хозяин“, сука. А Лютый небось Машку защищал и нарвался. Всё сходится. Я ему нужен. Машку он, выходит, раньше меня нашёл… И Лютого чуть не убил».

– Так, – Иван стиснул зубы. – Всё, писец тебе, братан. Дай только встретиться… Но вот где ж искать-то тебя, родимый, ежели ты шкеришься, как крыса, и один на один у тебя кишка тонка. Москва-то – страна немереная…

Он посидел на месте ещё некоторое время, ковыряя ногтем лохматую от времени обивку дивана, потом вдруг с хрустом сжал кулак и нехорошо улыбнулся. Безумный план созрел в его голове.

* * *

Майор Рыков поднялся из-за стола и вкусно, с хрустом потянулся. Закончился ещё один рабочий день. Все, кому было суждено сесть, – сели, все, кому суждено освободиться, – освободились. Два человека умерли, четверых неясных завтра повезут на освидетельствование в Серпы. Стукачи стучат, косари косят, сотрудники тянут свою незавидную лямку за нищенскую, задерживаемую месяцами зарплату, добровольно отсиживая в коридорах казематов «Матросской тишины» пять лет чистого времени до пенсии. Словом, тюремная жизнь идёт своим чередом.

Рыков сложил в сейф документы, полил исхитрившийся зацвести осенью заморский кактус на подоконнике, полюбовался напоследок на осточертевший пейзаж за окном, забранным декоративной на вид, но весьма прочной по сути решёткой, и вышел из кабинета. Он запер дверь и спустился вниз, где ждала его подержанная, но ухоженная «девятка». В отличие от многих своих сослуживцев, майор предпочитал до пенсии особо не «светиться».

Машина выехала за ворота, и Рыков, в предвкушении горячего ужина и пахнущей французскими духами молодой жены, от души выжал педаль газа. Но наши родные машины имеют интересное свойство ломаться и портить настроение не только часто, но и в самый неподходящий момент, когда душа поёт… и всё такое прочее. «Девятка» взвыла дурниной и встала, словно напоровшись на невидимую стену.

Майор забористо выматерился и вылез из автомобиля. «Говорила же супруга – покупай иномарку. Чёрт дернул опять перестраховаться и связаться с этой развалюхой», – уже в который раз мелькнула мысль.

Он вздохнул, но – делать нечего – открыл капот и принялся копаться в грязных хитросплетениях деталей и проводов.

– Вот мы и встретились, кум, – сказал кто-то рядом.

Рыков удивленно поднял голову. По противоположной стороне улицы быстро семенили редкие прохожие, втягивая головы в поднятые от ветра воротники пальто. Рядом никого не было. Майор покрутил головой, пожал плечами и снова было полез в обнаженный мотор.

– Невежлив ты, однако, кум. В прошлый раз обещал мне кишки намотать на табурет. И сейчас не здороваешься.

Рыков пулей выскочил из-под капота и стал озираться по сторонам. Да, вблизи никого не было. Но там, на другой стороне улицы, под козырьком троллейбусно-автобусной остановки стоял смутно знакомый парень. У его ног тёрся громадный кот с кисточками на ушах, которому место было в зоопарке, а не на весьма оживлённой столичной улице. Однако две бабки, стоящие рядом, не обращали ни малейшего внимание на чудовище и продолжали спокойно трепаться о своём в ожидании общественного транспорта.

«Не удивляйся, майор, они не видят меня…».

Голос отчетливо звучал в голове Савельева. Он вдруг сразу вспомнил этого парня, который сейчас каким-то немыслимым образом говорил с ним на расстоянии, причём не раскрывая рта.

«Гипнотизёр… И следователя своего на расстоянии послал куда-нибудь к чёрту на кулички. И потерпевшего».

Крышка капота громко захлопнулась, словно пасть бегемота. Отсюда было видно, что парень улыбнулся. Кот у его ног сел на асфальт и застыл, уставившись в сторону майора и превратясь в статую, – лишь кисточки на ушах настороженно шевелятся.

«Да нет, майор, гипнотизёр из меня хреновый. Никудышный, прямо скажем, гипнотизёр. Я, похоже, из другой области. Ты лучше скажи мне, где сейчас Пучеглазый?».

– Какой такой «Пучеглазый»? – ошарашенно спросил Рыков. Мужик, проходящий мимо, поднял на него удивленные глаза. Ни хрена, мол, себе, дошёл человек через свою «девятку» – сам с собой разговаривает.

«Какой Пучеглазый?».

Перед глазами майора тут же услужливо нарисовался образ очкастого заключенного, проходящего по делу о краже антикварных рукописей астрономической стоимости.

– Понятия не имею, – быстро ответил майор, силясь отогнать нарисованную чужой волей картину.

Рыков сейчас поражался сам себе. Какого лешего он ещё разговаривает с этим уголовником, пусть даже таким необычным способом? Давно пора послать его подальше. Но какая-то неясная сила не давала майору сойти с места, и – хочешь не хочешь – надо было как-то реагировать на эту нелепую ситуацию.

«Значит, не скажешь? – задумчиво произнес голос в голове. – Ну что ж, я так и думал».

Майор вдруг почувствовал, как до его мозга – не кожи, не лица, а именно мозга – дотронулось что-то холодное. Это было странное, но даже чем-то приятное ощущение. Будто чьи-то прохладные пальцы осторожно возятся под черепной коробкой. Вдруг резкая боль заставила майора сжать виски руками. Он застонал. Секунда… и всё исчезло.

«Ну вот видишь, кум, лучше бы сразу сказал. А так пришлось мучиться. Но, может, оно и лучше для тебя. Так, по крайней мере, ты не выдал военной тайны».

Голос захохотал.

«А теперь садись в машину и катись к своей дражайшей супруге. Более ты мне не потребен».

Майор чисто автоматически сел на переднее сиденье и повернул ключ зажигания. Минуту назад наглухо умерший мотор преданно зарычал и сразу завелся.

«Срочно обратно в тюрьму за ОМОН, – в такт участившемуся пульсу застучала в голове мысль. – Группу быстрого реагирования ждать замаешься, уйдет! Лучше своими силами обойдемся. Задержать эту сволочь надо немедленно! Конечно, никто не поверит в весь этот бред, но я уж найду причину. А там разберемся, кто кому потребен».

Он круто вывернул руль и выжал педаль до пола. Автомобиль взвизгнул шинами и рванул обратно по направлению к тюрьме.

«Да, кум, и напоследок – одна избитая штучка. Сейчас ты резко забудешь про весь этот разговор. Хм, может, мне действительно податься в гипнотизеры?..».

Рыков с удивлением посмотрел на проносящееся мимо здание тюрьмы.

«Вот чёрт, – смущённо подумал он, – с этой работой совсем нюх потерял. Мне ж в обратную сторону… Голова ни с того ни с сего разболелась… А всё погода, итить её мать. Такие перепады – вчера, считай, лето было, а сегодня – ветер, тучи… Зима скоро. Надо будет в выходной напоследок на дачу съездить…».

Действительно, осень властно шагала по улицам столицы. Ветер срывал с деревьев ещё совсем зеленую листву и гнал перед собой, замешивая её в крутое тесто из пыли и мусора. Первые капли дождя ударили в асфальт, грозя через минуту превратить нелёгкую работу ветра в обыкновенную жидкую грязь. Громадный кот поморщился, отряхнул лапу, попавшую в мгновенно появившуюся лужицу, и с важным видом вошёл вслед за хозяином в наконец-то подошедший трамвай.

* * *

Автозак прогрохотал по рельсам, трясясь и качаясь из стороны в сторону, и снова обрёл былую плавность хода. Сержант Давыдов чертыхнулся, слегка приложившись головой о переборку, и поправил чуть не грохнувшийся с коленей на пол укороченный «калашников». Удобная игрушка, ничего не скажешь. Но капризная. Хрен из нее сдашь хоть один норматив – разброс бешеный, и чуть только станешь палить очередями – ствол тут же нагревается и начинает «плеваться». Но ничего, зэков пугать сойдет.

На этот раз контингент был малочисленный, но весьма специфический. Четырёх подследственных везли в Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии имени Сербского на освидетельствование – выяснить, действительно «клиенты» чокнутые или просто «косят» под ненормальных. По закону-то как? Если преступник псих – лечись в дурдоме. Если не псих – добро пожаловать на зону. И еще неизвестно, что хуже. Из психушки любой «косарь» сто пудов натуральным дураком выходит. Лекарства, что ли, наоборот действуют? До армии Давыдову довелось недолго поработать санитаром в психдиспансере, откуда он вынес твердое убеждение, что две трети клиентов данного заведения – «косари» каких поискать. Как полы мыть или картошку чистить – глаза под лоб и давай выть в потолок. А насчет пожрать-покурить, так это сразу мозги на место становятся. Давыдов с неприязнью покосился на копошащийся внутри клетки «контингент» и отвернулся.

Один из «клиентов», грязный донельзя, подполз к решетке и, жалобно заглядывая в глаза сержанту, начал канючить:

– Старшой, а старшой, будь человеком, купи пачку сигарет и шоколадку с орешками. Денюшку возьми, не откажи, а? Ну чего тебе стоит – останови машину на минутку. Без сдачи возьми, а, старшой?

– Пшёл вон, – брезгливо отмахнулся Давыдов. Но тут его взгляд упал на протянутую руку. В скрюченных пальцах псих сжимал мятую стодолларовую купюру.

– Без сдачи? – недоверчиво спросил сержант.

– Без сдачи, старшой. Шоколадку и пачку сигарет.

«Ни фига себе живут „косари“ проклятые! А тут за квартиру заплатил, пожрать купил на неделю – и нет зарплаты», – подумал со злостью Давыдов и постучал в забранное решёткой окошко кабины водителя.

– Товарищ старшина, может, остановим на минутку? Тут «клиент» без сдачи сигарет просит. Уважим?

Сидящий рядом с водителем старшина даже не повернул головы.

– На нары захотел, Давыдов? За такие дела можно в два счета с «клиентом» местами поменяться, «ох» не успеешь сказать.

– Виноват, товарищ старшина, больше вопросов не имею.

Давыдов отвернулся, с досадой стиснув зубы. Такой куш уплывает. «Понабирали тут идейных, – подумал он. – Всё от партий и всяких там союзов молодежи не отвыкнут. Будто с принципами жрать не хочется».

– Извини, земляк, – развел он руками. – Видишь, начальник сердитый, не пущает.

– Ну возьми, старшой, – начал снова псих, пуская тягучие, до пола, слюни. – Купи шоколадку, будь человеком.

– Всё, иди на место, – прикрикнул Давыдов, отчаянно сожалея в душе. – Совсем обнаглели, скоро на голову сядут…

Автозак петлял переулками, с трудом втискивая в узкие повороты громоздкое железное тело. Ветви деревьев отчаянно хлестали по крыше, словно пытаясь наказать передвижную тюремную камеру за потревоженный покой.

Вдруг машина дёрнулась и плавно притормозила. Из кабины раздался стук в окошко. Давыдов удивлённо поднял глаза. До Серпов вроде бы ещё пилить и пилить.

– Товарищ сержант, – послышался приглушенный голос старшины. – Вы собирались купить сигарет?

– Да, неплохо бы… – пробормотал обескураженный таким неожиданным поворотом дела Давыдов.

– Выходите. Даю вам пять минут.

«Во дела, – мысленно пожал плечами сержант, забирая у „клиента“ шустро протянутую им зелёную купюру. – То „да“, то „нет“. Семь пятниц на неделе. И официально-то как, прям будто на боевое задание посылает… Да и голосок у него сегодня… Робот какой-то, а не человек».

Он погремел связкой ключей, открыл дверь и, придерживая автомат, выпрыгнул из душной машины на свежий воздух.

Маленький, на скорую руку собранный из ПВХ-панелей магазинчик уютно примостился рядом с пунктом обмена валюты.

«Отлично, – обрадовался сержант, направляясь к цели, – не надо голову ломать, где менять, как с ребятами делиться. Нет, ну определенно везёт сегодня».

Он ещё не успел как следует удивиться, заметив краем глаза странное, застывшее выражение лиц своих коллег, сидящих в кабине, как на его плечо легла чья-то рука.

– Подожди, сержант, не торопись, – раздался тихий голос.

Перед Давыдовым стоял парень примерно одного с ним роста. Ничего особенного, парень как парень, крепкий, стриженый. Сейчас полстолицы такие, крепкостриженые. Но вот глаза у него… Какой-то нечеловеческий, пронизывающий насквозь взгляд, от которого хочется спрятаться, сделаться меньше, вжаться в какую-нибудь щель, чтоб не вставала от ужаса дыбом кожа и предательски не тряслись руки. Давыдов был не робкого десятка, но и он прирос к месту, вместо того чтобы врезать хаму по горбу и заломить руку за спину.

– Слышь, Давыдов, дай-ка мне ключи, – сказал парень, не отрывая глаз от лица милиционера.

«Откуда он знает мою фамилию? Откуда он знает мою фамилию? Откуда он…».

Мысль промелькнула, вернулась и начала крутиться в голове, как старая заезженная пластинка.

«Откуда он знает…».

Рука сама потянулась к карману и вытащила из него тяжёлую связку на длинном кожаном ремешке. Давыдов пытался сопротивляться чужой воле, но проклятая пластинка всё вертелась в голове, мешая сосредоточиться.

Парень взял ключи, повертел их и вытащил один из связки:

– Этот от автозака?

«Откуда он…».

Голова сама по себе качнулась из стороны в сторону. Парень кивнул и вытащил следующий ключ.

– Этот? Ага, по глазам вижу, что этот. Ты постой тут, сержант, я сейчас вернусь. Лютый, стереги!

Парень пошёл в сторону серого крытого грузовика, раскручивая на ходу болтающуюся на конце ремня связку. Ключи звенели колокольчиками, вычерчивая в воздухе замысловатые серебряные восьмерки.

Откуда-то сбоку вывернулась громадная кошка. Она плавно встала на задние лапы и, положив передние сержанту на грудь, прижала его своим весом к стене дома. Жуткого вида усатая морда тяжело дыхнула в лицо Давыдову запахом только что съеденного сырого мяса.

Идиотская пластинка в голове наконец-то заткнулась. Но от этого сержанту не стало легче. Кошка не отрывала от его лица каких-то слишком уж человечьих глаз, за которыми чувствовался совсем не звериный ум, замешанный, тем не менее, на вполне животной жестокости. Сержант чувствовал – шевельнись он – и тут же стальные клыки распотрошат его, как куропатку. Зверь, словно предупреждая, чуть-чуть выпустил когти. Проколов форменное сукно, острые костяные кинжалы почти нежно царапнули кожу и втянулись обратно в лапы…

Иван распахнул дверь автозака.

– Пучеглазый, ты здесь? – крикнул он в провонявшую тяжёлым камерным духом темноту.

Темнота молчала. Иван подтянулся и запрыгнул внутрь.

– Вот дьявол, забыл спросить, какой из них от решки… – проворчал он, ковыряя замочную скважину не желающими влезать в неё ключами. Наконец, решётчатая дверь открылась. Четыре пары испуганных глаз уставились на Ивана.

– Пучеглазый, это ты?!..

С дальнего края скамейки медленно поднималось худющее существо, череп которого был обтянут пергаментной кожей. Наполовину пустой рукав грязной рубашки был заткнут за пояс разодранных брюк.

– Иван? Простите, но у меня украли очки, и я почти ничего не вижу…

При виде пустого рукава в каменном сердце Ивана что-то дрогнуло.

– Пошли отсюда, Пучеглазый, – тихо сказал он. – А то со всей этой канителью до суда точно не дотянешь. Идём.

Он подставил плечо инвалиду и осторожно вытащил его из вонючего брюха машины. Пучеглазый сощурился от солнечного света, из его почти слепых глаз закапали слезы:

– Но… Иван, как вам это удалось? Нас ведь сейчас поймают…

– Могут, – кивнул Иван. – Но не должны. Эй, вы там, малахольные, – крикнул он внутрь автозака, – ещё кто на свободу хочет? Если да – шевелите поршнями, другого случая не будет.

– Нет уж, спасибо, – хмуро отозвался псих – любитель шоколадок с орешками. – Я завтра, может, на «дурке» буду медсестёр за ляжки хватать. А сейчас ноги сделаешь – потом всю жизнь ходи да оглядывайся на каждого мента…

Иван рассмеялся.

– Дубиналы санитарские ты будешь там загривком хватать – только в путь. Псих из тебя, как из меня балерина. Ну ладно, наше дело предложить…

Он пошел вдоль улицы, поддерживая еле передвигавшего ноги калеку.

– Отпусти его, Лютый, – бросил он через плечо. – И пошли домой.

– Домой нельзя… Ни ко мне, ни к вам… После побега из автозака обоих заметут тут же. Наверняка вас уже кто-то срисовал. У меня есть одно место, там точно не вычислят… – запекшимися губами прошептал Пучеглазый.

– Ух ты, – удивился Иван, – однако, мы здорово намастырились по фене… «Заметут», «срисовал», «вычислят» в устах маститого ученого – это круто. Ну что ж, пойдём в «одно место»…

Огромная кошка облизнулась и неторопливо опустилась на четыре лапы. Давыдов осторожно вздохнул и медленно выпустил воздух из легких. Всё это время он старался по возможности не дышать. Ничего не произошло. Зверь только зыркнул на него напоследок своими злыми глазищами, повернулся спиной и с достоинством отправился вслед за хозяином.

«Господи, а глаза-то у них одинаковые. Что у рыси этой, что у ее хозяина», – промелькнуло в голове у сержанта. Его рука медленно потянулась к автомату. Но затвор передернуть он не успел. Клубы невесть откуда взявшегося тумана застили взгляд, нежная, но плотная и тяжёлая взвесь надавила на грудь, обволокла легкие и…

Он открыл глаза.

Две круглые фары автозака бестолково пялились ему в лицо. В кабине усиленно тряс головой старшина, и водитель усердно растирал себе щеки, которые уже и так алели ярким румянцем. Наконец, старшина пришёл в себя.

– Что это было, Давыдов? – крикнул он. – Почему ты не в машине? Дверь открыта… О господи…

Но сержант и сам не мог объяснить, каким образом он оказался на улице. Он попробовал напрячься – но последнее, что пришло на ум, был грязный псих, протягивающий ему купюру. Потом – провал. И уже буквально через секунду – кабина автозака и крики старшины по рации:

– Внимание! Нападение на конвой! Сбежал подследственный! Похоже, при нападении применен нервно-паралитический газ! Необходимо срочно оцепить район…

«А иначе нам всем писец. Будем куковать на месте слинявшего…» – промелькнуло в голове у Давыдова, где всё ещё медленно плавали клочки странного белесоватого тумана…

* * *

– Слушай, а я ведь тогда, в тюрьме-то, в натуре думал, что ты пургу метешь. Только больно складно у тебя получалось, да и делать было нечего – вот и слушал твой бред…

Пучеглазый слабо усмехнулся бледными губами и провел ладонью по полупустому рукаву, будто смахивая невидимую пылинку.

– А ты, когда руку мне жевал, тоже думал, что всё это чушь?

Иван вздохнул и виновато посмотрел на инвалида. Он мог не почесавшись убить человека и тут же об этом забыть, но сейчас, перед этим полуживым очкариком, ему было почему-то стыдно.

– Ну слушай, извини, если можешь… Сам не понимаю, что тогда нашло. Всё было как в тумане. Я уж потом думал, что мне тогда кошмар приснился, – жуть-то была нереальная…

– Руку, конечно, жалко, – сказал инвалид и ещё раз погладил несуществующее предплечье. – Не думал я, что таким было посвящение в старые времена. Ну да ладно, сделанного не воротишь. Сам её бритвой резал и тебе под нос совал. Я вчера уже сделал заказ и отослал размеры – в конце месяца должны прислать из Германии нормальный протез…

– Из Германии… – хмыкнул Иван. – Не так прост ты, Пучеглазый, как хочешь казаться. Говоришь, за папирус тебя в «Матроску» кинули?

Учёный рассмеялся, встал со своего места, с трудом переставляя подгибающиеся от слабости ноги, подошёл к стене, густо увешанной иконами, и нажал на неприметную точку на дверном косяке. Лютый, нежившийся на диване, встрепенулся, зашипел и выгнул спину дугой.

Декоративная панель, с виду ничем не отличавшаяся от обычной клеенной обоями стены, медленно отъехала в сторону, открывая для обозрения глубокую нишу, забитую потемневшими от времени свитками и книгами в кожаных переплетах, отделанных золотом и камнями.

– Вот так, Иван. За любую из этих книг знающие люди готовы отдать целое состояние. И не за золото или камни, которыми отделаны переплеты. Истинная ценность этих книг – в их содержании.

– Надо же, – удивился Иван. – И как только менты при обыске не вычислили тайник? Да и без него у тебя тут добра хватает…

Учёный пожал плечами:

– Вообще-то, эта квартира принадлежит немецкому дипломату. У меня дома обыск, естественно, делали, но ничего не нашли. А про эту квартиру, сам понимаешь, никто и не догадывается. Так что делай выводы.

– Понятно, – кивнул парень. – И как же ты с такими связями в тюрьму загремел?

– Долгая история, – нахмурился Пучеглазый. – И неинтересная. Сейчас не об этом думать надо.

– Это уж точно. Третий день здесь сидим, а ты ещё ничего не сказал ни про мою книгу, ни вообще…

– Всё не так просто, как ты думаешь.

Ученый проковылял к столу, на котором матово поблескивал полированным клинком крылатый меч и лежала раскрытая книга матери Ивана – единственное, что он захватил с собой кроме визитной карточки Жанны, когда насовсем уходил из дедовой квартиры.

Калека медленно провёл над книгой здоровой рукой, не касаясь ладонью изъеденных временем трухлявых страниц.

– В общем, так, Иван. Все мои тогдашние предположения подтвердились. Даже с лихвой. В это трудно поверить, но, пока ты не убьёшь приверженца культа бога Сетха, который преследует тебя, покоя не будет. И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

– Это понятно, – вздохнул Иван. – И откуда он только взялся на мою голову?

Пучеглазый пожал плечами:

– Я не большой знаток древнеиранского – а большинство текстов в твоей книге написано именно на этом языке. Но из того, что я смог расшифровать, следует, что весь твой род издревле только и занимался тем, что пытался уничтожить последователей культа Мирового Змея. Сетха, то есть. Ну а они, естественно, сопротивлялись. И нередко им удавалось отправлять к праотцам и твоих предков. Я так понял, что, в принципе, вы – дети одной расы, убить которых весьма непросто. Но вот этим мечом это можно сделать наверняка. Смотри, здесь в книге есть интересное место…

Учёный осторожно перевернул пару готовых рассыпаться от старости страниц и начал медленно и вдохновенно переводить:

– «Возьми в руку знак и дай ему напиться крови. Пей её вместе с ним, и Луч Звезды укажет тебе путь. Но берегись! Звезда коварна и непостоянна. Она не различает добра и зла, и ей все равно, чья жертвенная кровь прольется на тело Крылатого бога».

– Нормальный ход! – воскликнул Иван и аж подпрыгнул от возмущения на своем диване. – Стало быть, эта железяка запросто может прищучить и меня!

– Выходит, так, – кивнул Пучеглазый. – А вот послушай ещё: «Человек слаб. Не позволяй ему взять над тобой верх, ибо тогда душа твоя окажется во власти Змеёнышей».

– Ну и как это понимать?

Иван уже устал от всей этой галиматьи. У него осталось одно-единственное желание – найти своего преследователя, намотать на этот проклятый меч его вонючие кишки и после забыть обо всей этой затянувшейся истории, как о кошмарном сне. И потому он не особо внимательно слушал длинные и монотонные пояснения ученого, который будто специально умилялся над каждой иранской закорючкой и упорно не желал говорить по делу.

– Это, наверное, значит, что ты не должен поддаваться простым человеческим чувствам – любви, ненависти, страху. Притупить эмоции, которые могут отнять у тебя силу Меченосца…

– Вот ещё чушь собачья, – фыркнул Иван. – Что я, гимназистка, чтоб у меня от любви припадки случались? Ты заканчивай ходить вокруг да около, лучше скажи, как мне этого урода найти? Кстати, если он такой крутой, чего ж он сам не появится, чтобы нормально качнуть вопрос, а всё щемится неясно где и своих зомби ко мне подсылает?

Настала очередь ученого фыркать и строить непотребные гримасы, означающие, что Иван как минимум – непойманный даун и кандидат в Кащенко.

– Ну а ты как сам думаешь? Ты фактически единственный, кто может сопротивляться его силе и отправить его на тот свет, и он сам по доброй воле подставит тебе шею под меч? Ну уж нет. Наверняка он сначала использует все козыри и только потом заявится лично. И то – вряд ли. Я бы, например, на его месте забыл про твое существование, несмотря на то что… погоди, погоди… Смотри, что здесь написано. «Соедини Луч Звезды со Змеиной Пастью, и содрогнётся земля от твоего величия, и боги преклонят пред тобой колени… И не несколько кукол, а целые народы будут повиноваться тебе…» Готовый рецепт пресловутой власти над миром. Не находишь?

– Знаешь, миром править мне на хрен не надо. Мне б разгрести эту кучу дерьма, а дальше – хоть трава не расти.

Иван вернулся к своему дивану и принялся чесать за ухом Лютого, от чего комната наполнилась довольным мурлыканьем.

Пучеглазый задумчиво тёр подбородок, уставившись в книгу и что-то беззвучно шепча себе под нос.

– «И не несколько кукол…»? Хм… Судя по твоему рассказу, вы оба имеете способность управлять двумя-тремя людьми одновременно. А здесь – целые народы…

Он облизнул пересохшие губы, не переставая осторожно листать хрупкие страницы.

– Ты знаешь, Иван… по-моему, я что-то нашёл… Здесь есть одно заклинание. Хорошо, что на латыни. Я не уверен в произношении, но можно попробовать…

– Ну давай попробуем, – Иван от души зевнул. – Об чем заклинание-то?

– А вот это мы сейчас узнаем.

Учёный склонился над книгой. Свет хрустальной люстры, висящей под потолком, странно преломился в толстых стеклах его очков, и Ивану показалось, будто глаза исследователя блеснули недобрым огнем.

– «Si metu coactus, adii hereditatem, – начал он хриплым от волнения полушёпотом, водя кончиком пальца по истертым знакам, – puto me heredem, quia quamvis si liberum».

Ивану почудилось, что воздух в комнате вдруг стал плотнее. Предметы приобрели немного размытые очертания, словно Иван сидел на дне аквариума, доверху залитого водой. Почудилось вдруг, что ожили развешанные на стенах иконы, в каком-то мистическом ужасе потупив взоры и пряча в складках одежды съёжившихся младенцев. Слова однорукого чернокнижника гремели, наполнялись силой, многократным эхом отражались от стен, становясь не просто колебанием воздуха, а чем-то материальным, осязаемым.

– «Esset, noluissem, tamen coactus volui», – набатом гремело в комнате, и удивительно было, что ещё держится, ещё не рассыпалось карточным домиком сложенное из бетонных плит здание.

Пространство, заполненное словами, сгущалось. Они тучей надоедливой мошкары зудели в ушах, роились в воздухе, от них становилось неуютно и тесно, они давили на грудь и мешали дышать, вытесняя своей колоссальной массой кислород из помещения. Они прижали Ивана к спинке дивана, намереваясь нанизать его тело на стонущие от невиданной нагрузки выпирающие пружины. Кручёное железо впилось в позвоночник, грудная клетка давилась хрипом и плющилась, красная пелена застила взгляд… Казалось, ещё секунда – и ожившие фразы раздавят, размажут его по дивану так же легко, как плющит шаловливая детская рука мягкую пластилиновую куклу…

Учёный со смесью страха и любопытства смотрел, как корчится парень, как мечется по комнате обеспокоенное животное, раздирая душу надрывным мявом. Но любопытство пересилило, и Пучеглазый не прервал заклинания, как в свое время не убрал он когда-то собственной руки, пожираемой зверем, проснувшимся в человеке. Странная категория людей – учёные. Частенько готовы они ради сомнительных научных достижений жертвовать не только собой, но и другими, чтобы после копаться в остывающей плоти, разыскивая ответы на только их интересующие вопросы…

Заклинание закончилось. Калека не отрываясь смотрел на парня, подвергшегося страшному опыту. Застывшее лицо его сейчас напоминало посмертную гипсовую маску. Снежно побелевшая кожа, неживые мраморные глаза без малейшего намека на зрачки, полуоткрытые губы, окаменевшие в последней попытке поймать глоток воздуха…

Вдруг Иван шевельнулся, поднялся медленно, как сомнамбула ощупывая руками воздух, подошел к столу, взял меч и, перевернув оружие рукояткой вверх, с силой вогнал его в пол мало не на треть, пробив лезвием ковролин, толстый фанерный настил и бетонное перекрытие.

Парень положил руки на гарду и неподвижным взором уставился на стену, будто видел за ней что-то недоступное людям. Он был сейчас похож на статую молящегося средневекового рыцаря, которые в походах за неимением под рукой церкви и иконы использовали крестовины своих мечей для общения с богом, так и не вынув порой клинка из поверженного тела неверного сарацина. Гипсовые губы шевельнулись беззвучно, в пустых глазных яблоках родились точки, которые, стремительно увеличившись в размерах, пересекли белки узким кошачьим зрачком. Фигуру человека внезапно окутало серебристое сияние, и тонкий, вибрирующий звон, идущий от сверкающего клинка, заложил уши…

Испуганный кот прижался к ногам учёного, и мелкая нервная дрожь животного передалась человеку. Потной здоровой рукой Пучеглазый вдруг неожиданно для самого себя сотворил в воздухе знак, повторяющий формой крылатую пятиконечную звезду, венчавшую рукоять меча…

Похожий на предсмертный вопль раненого зверя звон оборвался на самой высокой ноте. Исчезло сияние, и парень – не каменная статуя, а просто смертельно бледный парень, упал ничком у только что созданного им алтаря. Ученый бросился к нему, наклонился…

– Я видел его… – еле слышно прошептал Иван – и потерял сознание.

* * *

Андрей скомкал и отбросил в сторону лист позавчерашней сводки происшествий.

– Ничего! – устало сказал он и провёл ладонью по трехдневной щетине, будто смахивая с лица невидимую паутину. – Вообще ничего. Обычные пьяные драки, два ограбления, кражи, угоны… Ничего из ряда вон выходящего. Как в воду канули, сволочи.

За несколько недель, прошедших со дня гибели появившегося из ниоткуда закадычного боевого друга, Андрей похудел, осунулся и постарел лет на пять. Он искал убийцу Калашникова. Целыми днями следователь в компании с таким же как он ненормальным американцем с упорством маньяка занимался явно не своим, и к тому же абсолютно безнадёжным делом, снова и снова прочёсывая огромный город. В отделе на него давно махнули рукой и ни о чём не спрашивали. А они каждый день до рези в глазах вчитывались в сводки, надеясь найти хоть след, хоть ниточку, за которую можно зацепиться и которая наверняка приведет их к убийцам. За каждой строчкой, за каждым углом дома прятались неуловимые фантомы, гнусно ухмыляясь и исчезая, как только приближались к ним двое людей, одержимых жаждой мести.

Томпсон нагнулся и поднял с пола измятый листок.

– Ты всё внимательно прочитать, Андрей?

– Куда уж внимательней. Второй раз подряд просмотрел все сводки за последнюю неделю, – с досадой сказал Макаренко. – Я ж говорю – ни малейшей зацепки. Как черти их с квасом съели.

Американец развернул бумагу, разгладил её на столе и начал внимательно читать, медленно водя пальцем по строчкам и сверяясь время от времени со своей электронной записной книжкой, которая вдобавок была ещё и карманным переводчиком. Андрей посмотрел на это дело, махнул рукой на дотошного коллегу и пошёл на кухню резать хлеб и делать бутерброды.

Чайник уже кипел на плите, и на тарелке высилась внушительная гора нехитрой холостяцкой снеди, когда дикий вопль, похожий на боевой клич команчей, раздался из комнаты. Андрей от неожиданности чуть не полоснул себя ножом по руке. Выматерившись от души, он пулей метнулся в комнату.

– Что случилось? Ты чего орешь, Виниту, итить твою русскую бабушку? Ты ж меня чуть инвалидом не сделал…

Томпсон широко оскалился, обнажив два ряда зубов, крупных, как у акулы, что должно было означать улыбку, потом схватил следователя за рукав и ткнул его носом в сводку.

– Смотри! И чей бабушка теперь итить?

«20 сентября, – говорилось в сводке, – при перевозке из СИЗО № 1 в Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии имени В. П. Сербского совершил побег находящийся под следствием Гусаров Валерий Петрович…».

Фамилия ничего не говорила Андрею. Он поднял на американца недоуменный взгляд.

– Ну и чего? Сбежал человек, это ж не повод орать-то? Происшествие, конечно, неслабое, но нам-то оно к чему?

Томпсон ещё раз ухмыльнулся.

– Ты не читать внимательно все документ. Тот Гусаров сидеть с твой Иван в один камера. И везли его из тюремный больница проверять на… это.

Он выразительно покрутил пальцем у виска универсальным для всех народов жестом.

– И чем же он так отличился, что его за психа посчитали? – спросил Андрей, пропустивший факт существования Гусарова, не имеющий прямого касательства к расследуемому им делу.

– Ничего особенный, – ответил Томпсон, весьма довольный производимым на коллегу впечатлением. – Он просто взять и скушать свой рука. То есть это он так говорить. А на самом деле можно много что думать. А ты как считать?

– Так ты думаешь, что… Ох ты, мама родная, – ошарашенный услышанным Андрей шлепнулся на стул и несколько раз сильно потер ладонями виски, будто пытаясь подогнать слишком медленно работающие извилины.

– Да, я именно так думать. И ещё. Вот сводка. В квартира германский дипломат на Мосфильмовский улица совсем недавно происходить много шум. Соседи вызывать полиция. Я уже позвонил в police station немецкий посольства. Дежурный сказать мне, что это был очень незначительный происшествий. Дверь открыть цивилизованный джентльмены, которые сказать, что все в порядке – они просто двигали большой шкаф и случайно его уронить. Но при этом у один из цивилизованный джентльмены не быть правый рука!

Андрей вскочил со стула:

– Едем туда! Быстрее!

Томпсон посмотрел на коллегу, как доктор на идиота.

– Вызывай оперативный группа, Андрей, – сказал он с явным сожалением.

– Это еще зачем? Сами справимся, – отмахнулся Макаренко.

– Ты хочешь идти на такой волк со своим гвоздём? – спросил он. – Ты есть слишком… как это… самоуверен. Если хочешь идти на охота, не надо делать это с голым руками.

– Здесь ты прав, пожалуй, – сказал Андрей и призадумался. – Хотя подожди, есть выход. Поехали.

* * *

В воздухе пахло войной. Кровавая звезда Марс – вечный спутник битв и разрушений – подмигивал людям красным глазом из глубины ночного неба, вселяя в их души буйное веселье смерти. На город спускалась ночь. Но в Москве было светло от костров и армейских прожекторов, жёлтыми лезвиями лучей рассекающих тьму.

Белый милицейский «форд» с трудом пробирался сквозь большие и малые группы народа, кучкующиеся прямо на улицах и размахивающие разноцветными флагами и транспарантами. На одной из главных улиц дорогу машине преградил омоновский кордон, другая была наглухо запружена толпой, грозно жужжащей, словно растревоженный улей.

Из толпы вылетел камень и глухо саданул по металлической крыше. В салоне загудело. Андрей инстинктивно пригнул голову и резко сдал назад. Сзади вскрикнул человек. Похоже, бампер задел кого-то по ноге. Но сегодня было не до сантиментов. Макаренко на весьма приличной скорости развернулся и погнал машину глухими переулками, ежесекундно рискуя сбить ещё кого-нибудь или же самому «обнять» невидимый в темноте столб.

– У вас снова революций? – невозмутимо катая во рту жвачку, спросил Томпсон, когда они выехали в относительно спокойное место и Андрей маленько снизил скорость.

– Хрен его знает, – зло ответил Макаренко, в котором крики разъяренной толпы и летящие оттуда камни вновь пробудили слегка позабытые после войны опасные рефлексы. – Может, и война. А может, очередная демонстрация очередного протеста. У нас это бывает. Если же действительно война, то мы тем более не зря сюда приехали.

Они вылезли из машины, и американец вслед за следователем нырнул в тёмную дыру подъезда, остро пахнущего мочой и дохлыми крысами.

В пятиэтажном «сталинском» доме присутствовал навесной лифт, который периодически тихо умирал и героическими усилиями ремонтников опять возрождался, чтобы через пару месяцев снова встать намертво под тихие причитания живущих выше второго этажа пенсионеров. Умудрённый непредсказуемыми повадками отечественной техники, Макаренко не стал испытывать судьбу и упругой кошачьей походкой заскользил вверх по лестнице. Томпсон не отставал, с удивлением разглядывая стены подъезда, на которых в тусклом свете загаженных мухами сороковаттных лампочек смутно угадывались слова ненормативной лексики, выполненные на родном английском языке.

Андрей остановился на четвёртом этаже и позвонил в одну из квартир. Пространство за обитой дешёвым дерматином дверью не подавало признаков жизни. Он подождал и нажал снова, на этот раз не отпуская пальца от кнопки. Примерно через минуту к заливистым трелям механического соловья примешался шорох, громкое сопение и недовольный хриплый голос:

– Кого там черти несут среди ночи?

– Открывайте, милиция.

Голос подумал, привел мысли в порядок и, не меняя интонации, поинтересовался через дверь:

– А я почём знаю, что ты милиция? Вон чего на улице творится, милиция сейчас в оцеплениях стоит, а не по квартирам шастает.

– Открывай, Востриков, открывай, – устало сказал Андрей. – Это следователь Макаренко. А будешь хамить – ты меня знаешь, сейчас быстро докажу, что я – это я.

– Так бы сразу и сказал, – пробурчал голос, и дерматиновая дверь, некоторое время пощелкав замками, нехотя отворилась.

Обладатель хриплого голоса оказался небритым мужичонкой в мятом домашнем халате и старых, изношенных до полной невозможности тренировочных штанах с пузырями на потёртых коленках. На широкой, как сковорода, физиономии выделялся мясистый нос, по бокам которого из узких щёлок поблёскивали глаза, мутные со сна и с похмелья. Однако мужик быстро пришел в себя и, усилием воли изгнав с лица сонную муть, цепким взглядом ощупал стоящих на пороге посетителей.

– Ну что ж, проходите, коли пришли, – дверь распахнулась пошире, и хозяин отодвинулся в сторону, прижимаясь к стене и пропуская в квартиру шибко габаритную пару. – Только учти, следователь, я уж год как откинулся и завязал вглухую.

– В натуре? – вскинул Макаренко на хозяина удивлённо-невинные глаза.

– Ага, в натуре. И не фиг прикалываться, – мрачно сказал хозяин.

Он прошел на кухню и, усевшись на трёхногий табурет, демонстративно задымил вонючей «беломориной».

Макаренко без приглашения пододвинул себе второй табурет и уселся напротив. Томпсон поискал глазами туда-сюда и, не найдя ничего более подходящего, скинул со стола на пол рыбьи ошмётки и, подстелив газету, взгромоздился на край, отчего видавший виды стол жалобно заскрипел, грозя развалиться на составляющие.

– Кто это с тобой? – спросил хозяин, косясь на нахального американца, уже чуток адаптировавшегося к российской действительности.

– Друг. Он глухонемой, так что при нем можно говорить обо всём. Только малахольный он малость. Как что ему не так покажется – сразу в рыло отоварит.

Томпсон вскинул на Андрея удивлённые глаза, но счел за лучшее промолчать.

– Ты, по ходу, дружков по себе выбираешь, – проворчал мужик. – И в каком инкубаторе вас таких кабанов выводят… Ну говори, зачем пришёл, а то мне завтра на работу.

– Грубый ты стал, Федя, неласковый, – задушевно сказал Андрей.

– А чего мне с тобой ласкаться? Два года по твоей милости шконку грыз…

– А ведь мог бы и пять получить, с твоим-то размахом производства.

– Мог бы. Но не получил.

– Не получил потому, что я не додавил. А то бы точно на всю катушку раскрутился.

Мужик угрюмо промолчал, с силой насасывая собирающуюся потухнуть папиросу.

– А я к тебе вот по какому делу, Федя. Мне два ствола надо. И срочно.

Хозяин квартиры поперхнулся, узкие щели глаз моментом превратились в круглые блюдца.

– Ну ты и шутник, старшой, – прокашлявшись, выдавил он. – Я ж сказал по-русски – завязал я. Тебе-то оно зачем? Или решил в киллеры податься?

– Это не твоего ума дело, – резко бросил Андрей. Он ещё не остыл после увиденного на улице, и нехорошие рефлексы, шевелящиеся где-то в подкорке, делали его плохим дипломатом. Он поднялся, сгреб ладонями ворот засаленного халата и хорошенько встряхнул мужика, отчего у того звонко лязгнули вставные зубы. – Ты меня утомил, Федя. Хочешь сейчас шмон по полной программе? Тогда и посмотрим, как ты «завязал».

– А санкция на обыск у тебя есть? – прохрипел мужик, которого не рассчитавший силы Макаренко чуток придушил.

Следователь поднес к его носу внушительный кулак.

– Похоже на санкцию? Не зли меня, Федя, а то ведь огребёшь ни за что, а потом – иди, доказывай, что не верблюд.

– Ладно, отпусти, поговорим, – сказал Федя, хрипя уже не на шутку. – Задушишь ведь, беспредельщик.

Он тяжело рухнул на стул, потирая багровую шею.

– Тебе б с такими замашками не в менты, а в бродяги идти – цены б тебе не было, – проворчал он. – А какие гарантии, что ты завтра с моими плётками меня же на кичу не отправишь?

– Скажи, Федя, – прищурился Андрей, – что за меня в твоем кругу бродяги говорят? Если слышал, конечно…

– Что говорят… Ничего не говорят. Мент – он и в Африке мент, чего лишний раз на гнилую тему порожняки гонять? Ну ладно, ладно, не быкуй, шуткую я… За тебя-то? Ну… по крайней мере, никто конченым не считает.

– Правильно. И в суках продажных тоже не числюсь, верно? Так вот, Федя, век бы я к тебе с просьбой не пришёл, когда б нужда не заставила. А потому даю слово. Если поможешь – естественно, не за «спасибо», – то разойдёмся мы краями, как в море корабли, забыв про это дело. А не поможешь – не обессудь. Про твои недавние делишки я знаю достаточно, на пятилетку тебе точно хватит.

Мужик бросил на следователя злобный взгляд, но на большее не отважился.

– Какой марки надо ствол? – буркнул он.

– Вот это разговор. «Макаров», естественно. Других нам по штату не положено.

– Из твоих «макаров» только ворон пугать… Два куска тебе это встанет. Баксов, естественно.

– А двумя кусками не подавишься? – поинтересовался Макаренко.

Фёдор удивленно вскинул брови.

– Ну ты интересный человек. Тебе стволы надо небось не «мокрые» и не китайские? Причём ведь захочешь, чтоб номера не пиленые были? Совсем без номеров, то есть? А такие в Москве только два человека делают за немереные бабки. Себе в убыток, считай, работаю.

– Да, ты уж точно себе в убыток работаешь, – усмехнулся Андрей и повернулся к Томпсону: – Ну что, потянем две штуки за стволы?

На лице американца отразилась мучительная работа мысли. Макаренко поглядел выжидающе на напарника, побарабанил нетерпеливо пальцами по столу и только потом до него дошло:

«Эх ты, разговорился по фене. Он же не понимает ни черта».

Ухватив со стола клочок газеты, он нацарапал авторучкой «2000$». Томпсон клацнул разом отвисшей челюстью, потом вздохнул тихонько и, вытащив из внутреннего кармана кожаное портмоне, отсчитал необходимую сумму. В узких глазках Фёдора блеснули огоньки. Он сделал неуловимое движение, и деньги исчезли, как по мановению волшебной палочки.

«Наверное, старый уркаган где-нибудь подрабатывает факиром, – подумал Макаренко. – Мало того что баксы испарились. Интересно, куда он их засунул?».

Действительно, на хозяине квартиры, кроме халата и тренировочных штанов с зашитыми карманами, ничего не было. Но Федя, видимо, не боялся простудиться в холодную осеннюю ночь. Он нырнул в давно не видавшие щётки ботинки, накинул на плечи лёгкую ветровку и направился к выходу.

– Далеко собрался, друг сердешный? – спросил Макаренко.

– Волк тебе тамбовский друг, – проворчал Фёдор. – Небось думаешь, я на всю голову контуженый товар дома держать? Буду скоро, ждите.

Хлопнула дверь. Полицейский резко повернулся к Андрею, отчего стол, на котором он сидел, зашёлся в предсмертном скрипе.

– Ты почему назвать меня глухой и немой? – возмущенно зашипел он. – Ты выставил из меня идиот? И почему такой большой сумма? Я читал, что у вас за такой деньги можно купить базука!

– Не надо им знать лишнего, Джек, – терпеливо разъяснил Андрей. – Тут же своя устная почта. У тебя акцент-то – ещё тот. Завтра весь местный криминалитет будет знать, что по столице лазают чокнутый следак с иностранцем, которые ещё и вооружаются левыми пистолетами. Причем за приличные деньги. А послезавтра об этом будет знать моё начальство. У нас осведомителей ещё со времен КГБ выращивают, пестуют и поощряют, и никто их пока не отменял. Так что, чем меньше знают о нас – тем лучше. А насчёт денег… Ну что ж теперь делать, у нас не Америка, где пошел и купил что нужно. Спасибо, хоть так.

– У нас с этот проблема тоже не очень просто. А ты не думал, что твой друг захочет в нас стрелять, когда вернуться?

– Ну это вряд ли, – ответил Андрей. – Хотя… Ты прав. Бережёного Бог бережёт…

Прошло примерно минут двадцать. Еле слышно повернулся ключ в замке. Андрей на цыпочках прошёл по коридору и встал за входной дверью. Томпсон вытащил из кармана пахучую салфетку и, дабы не оставлять без надобности отпечатков пальцев, обернул ею горлышко стоящей на столе бутылки. Своё импровизированное оружие он спрятал за спиной.

Кухня была продолжением коридора, и потому ему со своего места было видно, как в образовавшуюся щель между входной дверью и косяком медленно всунулся пистолетный ствол. Как только вслед за стволом в щель просунулась рука, сжимающая оружие, Андрей резко саданул ногой по двери.

Послышался неприятный хруст, за которым последовал сдавленный крик. Пистолет упал на пол. Андрей ушел в кувырок, подхватил с пола оружие. Выйдя из кульбита в положение стрельбы с колена, Макаренко распахнул дверь пистолетом и прицелился. Из кухни вылетела бутылка и, прошелестев над головой Макаренко, нырнула в темноту лестничной площадки, на которой кем-то была предусмотрительно разбита лампочка. Удар, звон, ещё один крик…

Андрей стрелять не стал. Вместо этого он сунул пистолет в карман, бросился вперед и волоком втащил в квартиру двоих бритых наголо парней, один из которых стонал и натужно матерился, держась за сломанную руку. Лицо другого заливала кровь из рваной раны на лбу.

Андрей с подоспевшим полицейским быстро связали бандитов их же поясными ремнями и, втащив их в единственную комнату, швырнули на пол. У того, кому в голову попала столь удачно брошенная Томпсоном бутылка, нашёлся ещё один пистолет, причем именно тот самый «макаров» без номера, который заказывал Фёдору Макаренко.

– Вот она нынче какая, доставка на дом, – хмыкнул Андрей. – Ай, хитрец Востриков! Послал пару шестёрок, мол, грохнут ментов – туда им и дорога. Тем более что милиция при исполнении обычно стволы не покупает. А не грохнут – при случае наплетет с три короба, что у него свои же отобрали товар, деньги и ключи и пошли кидать шибко богатых лохов. Неплохо устроился. Ни хрена не делая, бабки с клиента имеет. Раньше он так не чудил, я, по крайней мере, не слышал. Наверно, свалить решил за бугор и под финиш банкует. Да только, скорее, грохнут его за такие дела. Или, может, он так только с нашим братом?.. Ну ладно, посмотрим, сколько он вам, ребятки, отстегнул.

Макаренко пошарил по карманам пленников и нашел тысячу долларов.

– Понятно, – кивнул Макаренко Томпсону. – Как я и предполагал. Теперь ты знаешь, сколько здесь стоит твоя жизнь. Пятьсот баксов. И это ещё очень много.

Оставив связанных бандитов валяться на полу, милиционер и полицейский покинули негостеприимную квартиру.

– Держи, – Андрей протянул Томпсону конфискованные деньги.

Томпсон покачал головой и, отсчитав от пачки пять купюр по сотне, протянул их Андрею.

– Это уже не есть мой деньги, а военный трофей, который надо делить фифти-фифти, – объяснил он в ответ на возмущённые попытки Макаренко вернуть доллары. – Мы же поделить пистолеты? Значит, надо делить все, что мы есть сегодня завоевать.

– Ну как знаешь, – хмыкнул Макаренко, заводя машину. – Будем считать, что мы сегодня не только вооружились, но и на бензин заработали.

* * *

Что-то мягкое и тёплое толкнуло в плечо. Иван с трудом открыл глаза. Лютый обеспокоенно смотрел на хозяина и осторожно трогал его лапой – вставай, мол, видишь, мы переживаем.

В кресле напротив сидел Пучеглазый и с тревогой смотрел на Ивана. Меч по-прежнему торчал в полу. В воздухе все еще пахло озоном, как в лесу после грозы, – устойчивый запах, похоже, и не думал выветриваться, несмотря на распахнутые окна.

Иван приподнялся на руках и сел, прислонясь спиной к стене. Попытался вдохнуть полной грудью. Сразу же острая боль саданула по рёбрам. Было такое впечатление, будто у него с груди только что сняли наковальню, по которой дюжий кузнец нехило прошёлся своим молотом. Кончики пальцев покалывало, руки онемели, как это бывает после хорошего удара током. Словом, то ещё состояние. Кот, будто чувствуя, как плохо хозяину, и будучи не в силах помочь, тоже начал ходить кругами, мучая уши Ивана противным, полным отчаяния мявом. Пучеглазый вскочил с кресла, подбежал:

– Иван, как вы себя чувствуете?

Это мельтешение вокруг начинало действовать на нервы. Боль, по обыкновению, стала утихать довольно быстро, и Иван попытался встать. Со второй попытки это удалось. Парень, поддерживаемый Пучеглазым с одного бока, кое-как доплелся до дивана и рухнул на него.

– Как вы, Иван? Вам лучше? Вы видели его? Кто он, как выглядит?

Иван прикрыл глаза.

Перед ним явственно встала увиденная картина. Та же, что и тогда в метро. Бледное лицо с пылающими, словно угли, глазами. Чёрные дыры зрачков, плотно сжатые бледные губы, изуродованные кривой, ехидной ухмылкой. Какое-то подобие алтаря в глубине комнаты, крест над ним… Живой, шевелящийся крест…

Иван резко поднялся. Всё поплыло перед глазами, но парень, схватившись за спинку дивана, восстановил равновесие.

– Куда ты? В таком состоянии… – заволновался Пучеглазый.

Иван оторвался от диванной спинки, подошел к торчащему из ковролина мечу и, поднатужившись, выдернул клинок из пола.

– Слушай, Пуче… Как тебя зовут, кстати?

– Валерием…

– Валер, ты уж определись. Ты ко мне или на вы? А то, когда волнуешься сильно, – путаешь.

– Да я… А как можно?

– Думаю, давно уже можно на «ты». Вообще, не люблю я это обозначалово – «ты», «вы», погоняла всякие. По привычке тебя Пучеглазым звал, так что не обессудь.

– Да я как-то… Конечно-конечно…

– В общем, Валер, будь другом, придержи кота до моего возвращения. Он ведь за мной кинется. Погибнуть может животинка ни за что.

– А ты – к нему… Ясно… – сказал Пучеглазый и вздохнул. – Может, помочь чем? У меня здесь связи…

– Да нет, спасибо, старина. Это моя разборка. Совсем озверела нечисть, пора её кончать раз и навсегда.

– Ну, удачи вам… то есть тебе.

Иван спрятал меч под пальто и шагнул к выходу.

– Скажи хоть, куда ты? Где искать в случае чего… – бросил вслед уходящему учёный.

– В случае чего искать будет нечего, – усмехнулся Иван. – Вот разве только на всякий случай… В гостинице на набережной тварь окопалась… Ну пока, ребята.

– Ни пуха ни пера.

– К Сетху.

Дверь закрылась. И долго ещё тоскливо смотрел на неё кот, ожидая, не вернётся ли назад хозяин, снова бросивший его на произвол судьбы.

* * *

– Вот он. Быстрее, за ним!

Макаренко рванул ручку двери. Из подъезда посольского дома выходил тот самый тип со снимка из архива СИЗО.

– Подожди.

На плечо следователя легла жёсткая ладонь американца.

– Я думать… или нет… как это… чувствовать, что, если мы немного следим, он привести нас к тому, кого я искать.

– А вдруг упустим? – простонал Андрей. – Сто пудов это он кореша моего на рельсы бросил…

– Это есть мой единственный шанс.

Томпсон взглянул Андрею в глаза:

– Так мы возьмем два зайца. И твой, и мой.

– Ладно, – кивнул Макаренко. – Но если он уйдет, это будет на твоей совести.

…Иван сразу почувствовал, что за ним наблюдают. В его голове с недавнего времени имелся как бы специальный отдел, фиксирующий чужие мысли, имеющие к нему непосредственное отношение.

За ним следили двое. Один искал его. Другой… В голове другого попеременно сменялись жуткие картины, которыми последнее время жил этот человек. Церковь. Распятые тела на стенах. Изуродованный труп ребенка. И над всем этим – ухмыляющийся лик красноглазого демона. Немного изменённый человеческим воображением, но, несомненно, тот самый, увиденный Иваном только что в его неожиданном кошмаре.

В другое время он бы непременно разузнал поподробнее, кто это столь навязчиво интересуется его персоной. Но только в другое время. Сейчас у него этого времени не было. Его ждали. Последователь древнего культа бога Сетха уже творил свою чёрную мессу. И он знал, как заставить своего врага не отвлекаться по пути на всякие мелочи.

Иван поднял руку, и первый же водитель, мчащийся мимо на своем автомобиле, тормознул и распахнул дверцу, подчиняясь мысленному приказу Меченосца, воина Бога Солнца, давным-давно забытого людьми.

* * *

Лифт мягко остановился и с тихим шелестом распахнул перед ним двери, обитые серебристыми панелями. Иван вышел из кабины. Тихое жужжание за спиной заставило его обернуться. Лифт пытался захлопнуться, но что-то мешало ему. Створки дверей беспомощно дёргались, словно в конвульсиях, и вновь разъезжались в стороны.

Ивану показалось на мгновение, что из лифтовой шахты вылезли и зацепились за створки черные, гибкие стебли какого-то растения, похожие на щупальца. Парень зажмурился, мотнул головой, открыл глаза…

Нет, конечно, показалось. Просто, наверное, какая-то неисправность.

Иван повернулся на каблуках и шагнул в коридор, оставив за спиной жалобно визжащий в агонии механизм.

…Он шёл по длинному, безлюдному коридору. Странно, но похоже, что на этаже действительно никого не было. Может быть, люди попрятались в своих номерах, скрываясь от возможных последствий уличных беспорядков, а может, ушлые иностранцы, вовремя сориентировавшись в обстановке, быстренько собрали свои дорогие кожаные чемоданы и сейчас мчались по дороге в ближайший аэропорт, спеша поскорее сбежать из Москвы, отгородясь сотнями километров океана от этой сумасшедшей России с её вечными политическими кризисами.

С высоченных потолков лился мёртвый белый свет люминесцентных ламп, которые периодически гасли, мигали и снова вспыхивали каким-то неестественным, потусторонним светом, отчего казалось, будто коридор ежесекундно преображается, сокращается и пульсирует, словно чрево какого-то гигантского червя. Высоченные, под стать потолкам, деревянные двери с обеих сторон нависали над головой, и в хитрых завитушках багета чудились чьи-то глаза, следящие за человеком, медленно идущим вдоль длинной череды безмолвных гостиничных номеров.

Ботинки утопали по щиколотку в мягкой ковровой дорожке, которая бесконечной лентой текла по полу. Вдруг Иван увидел, как впереди зашевелился высокий ворс и, словно сгибаемая ураганом трава, стал приминаться и ложиться, вдавливаемый невидимой глазу массой.

Гигантская – судя по площади примятой её весом дорожки – волна катилась из глубины коридора навстречу Ивану. Но ни ветра, ни шелеста, ни звука не было слышно – лишь ворс, немилосердно втаптываемый в джутовую основу, свидетельствовал о её приближении. Вот она докатилась до Ивана и… остановилась у его ног, будто невидимая граница, означающая переход от одной реальности к другой, неведомой и опасной.

Иван остановился в некотором замешательстве и, немного поразмыслив, вытащил из-за спины вибрирующий меч. Дедово наследство ещё при выходе из лифта начало проявлять беспокойство, мелкой дрожью и слабым покалыванием электрических разрядов напоминая о своём существовании. Теперь же вибрация усилилась, и Иван с удивлением заметил, как на конце рукояти засверкала драгоценными камнями и, будто сердце живого существа, вдруг начала пульсировать серебряная звезда, изнутри наливаясь тёмно-багровым, кровавым светом. Теперь непонятные магические знаки на ней стали выпуклыми, рельефными и… живыми. В такт пульсации звезды зашевелились и… поползли. Часть – к центру, а часть – ближе к подрагивающим серебряным крыльям. На глазах Ивана из разрозненных символов сам собой на рукояти меча формировался узор, вязь, а может быть, текст какого-то древнего, могущественного заклинания.

Иван оторвал взгляд от рукояти и вдруг неожиданно для самого себя ткнул мечом вперед, пронзая вибрирующим металлом пространство перед собой.

* * *

Впереди шёл самый настоящий бой. Призывы к порядку, усиленные мегафонами, тонули в возмущенном реве толпы, из которой в милицейское оцепление летели бутылки, камни и всякая дрянь.

– Нет, ну не твою мать, а? – зло сплюнул Макаренко. – И чего не живется-то? Войны нет, очередей нет, хочешь – работай, не хочешь – не работай, никто не заставляет. Я, например, очень хорошо помню – когда я школьником был, с мамкой в выходные по несколько часов в очередях стояли за несчастной курицей и десятком яиц. И войны локальные помню… Вот бы этих демонстрантов туда, под пули, чтоб понюхали, что такое плохо на самом деле.

– Это бывает, – философски заметил Томпсон. – Народ никогда не доволен властью, которая не создавать для него трудностей. Тогда у народа появляется много свободный время и энергий, который надо куда-то деть…

Не доезжая несколько кварталов до гостиницы, машину Андрея и Томпсона тормознул наряд ОМОН.

– На тачке нельзя туда, ребята. По-любому не проедете. Или колеса проколют, или камнями закидают, – сказал усатый капитан после того, как Макаренко предъявил удостоверение.

Макаренко с Томпсоном вылезли из «форда» и побежали по тротуару. Омоновский кордон остался позади. До высотной гостиницы на набережной оставалось не меньше километра. На соседней улице, судя по доносящимся оттуда крикам, шла неслабая бойня, а здесь…

Здесь грабили. Пустой магазин скалился острыми стеклянными краями разбитой витрины. Здоровый мужик, абсолютно ничего не боясь и даже не оглянувшись по сторонам, вылез оттуда и попёр вперёд, как танкетка, прижимая к животу большую коробку с импортным телевизором.

– Осторожнее, куда несётесь! – заорал он, увидев бегущих навстречу Андрея и полицейского. – Не видите…

Договорить он не успел. Томпсон, не снижая скорости, со всей дури заехал мародёру локтём в зубы, пробормотав: «Надо уважать частный собственность!» Мужик, даже не успев охнуть, навзничь рухнул на асфальт и так и остался лежать, придавленный сверху тяжёлой коробкой. Андрей одобрительно усмехнулся…

Гостиница на набережной на время беспорядков превратилась во что-то вроде тыла для боевых групп ОМОН. В обширном вестибюле возбуждённо гудела толпа вооружённых милиционеров, бряцали автоматы, остро пахло кирзой и оружейным маслом. В углу на стопке бушлатов лежал молодой омоновец с залитым кровью лицом. Его товарищ бинтовал парню голову.

– Ведь что же это делается, а? – быстро шептал раненый. – Он же меня железным прутом – прям по башке. Русский – русского. Запросто, как врага лютого. Колька, что ж с Россией-то делается?

– С Россией все в порядке, – скрипнул зубами тот, кого назвали Колькой. – Все будет путём с Россией. У нас без драки ничего не делается, ни хорошего, ни плохого. Выстоим, не такое видали.

Андрей, закусив губу, быстро прошёл мимо. Какая же до боли знакомая картина – кровь русских парней, пролитая по долгу службы. И кто ж знает, сколько еще ее прольется…

…Низенький, тщедушный человечек выскочил откуда-то сбоку и, мелко семеня, побежал к выходу. Молниеносным движением Макаренко схватил его за шиворот.

– Швейцар? – грозно вопросил он.

– Д-да… – еле слышно пролепетал тот.

Андрей вытащил из кармана фоторобот и сунул ему под нос:

– Узнаёшь?

Человечек мазнул взглядом по бумаге и покачал головой. По глазам было видно, что он ни разу не видел этого человека.

– А этого?

Томпсон достал фоторобот с лицом Эндрю Мартина. Но человечек вдруг опомнился и начал брыкаться.

– А вы, собственно, кто? – заверещал он. – Что за хамство? Я сейчас омоновцев позову…

Несколько человек в форме с интересом посмотрели в сторону шумной тройки.

– Молчи, гнида! – зашипел Андрей и задвинул швейцара в угол. – Удавлю! Быстро говори – видел или нет?

Швейцар невольно взглянул на портрет и… глаза его вдруг закатились под лоб, на губах выступила пена, и человечек забился в припадке, сильно смахивающем на эпилептический.

– Где он? Ну?!

Человечек дёрнулся ещё раз и безвольно повис на руках у Андрея, что-то бессвязно лепеча враз побелевшими губами:

– …озяин…тый…таж, – разобрал Макаренко.

Двое омоновцев направились к ним. Андрей усадил швейцара на пол и прислонил его спиной к стене.

– Пойдем, быстрее, – потянул его за рукав Томпсон. – Ты уже ничего не добиться. Это слуга Мартина, и тот не хотеть, чтобы он говорил с тобой…

Лифт не работал, и они ринулись вверх по лестнице.

– Пробежим сначала четвёртый и пятый этаж, – бросил Андрей на бегу. – Тот хмырёнок всё-таки чуток проболтался.

Томпсон перепрыгивал через две ступеньки, еле поспевая за русским коллегой.

– А как ты узнать, что он швейцар? – спросил он на бегу, не снижая скорости.

– Нюхом чую, следак я или где? – буркнул Макаренко и, уловив ироничный взгляд полицейского, маленько поправился: – Ну показалось мне так. И видишь, прав оказался.

– А если б ошибаться?

– Извинился бы, – ответил Андрей, хватаясь за перила, и, мощно развернувшись на очередной лестничной клетке, взлетел почти что на середину следующей лестницы, ведущей на четвёртый этаж.

* * *

Кончик клинка коснулся невидимой границы. С лёгким напряжением, словно нож в масло, меч вошёл в неизвестность, и… часть его, оказавшаяся по ту сторону, исчезла. Иван дёрнул на себя оружие. Меч, целый и невредимый, снова лежал в его руке.

В конце коридора по-прежнему маячила дверь, которую Иван отчётливо видел в то время, когда Пучеглазый посредством заклинания отправил его душу на поиски жреца Бога Сетха. Но дверь была там, по ту сторону границы, за которой меч только что чуть не превратился в ничто.

– А, пропади ты пропадом, будь что будет! – произнес Иван – и шагнул вперёд.

…Мир изменился.

Это был тот же самый коридор, но… Из глубоких трещин, порой корявым зигзагом от пола до потолка разрезающих стены, ползли невиданные, уродливые растения. Из-за полуоткрытых, покосившихся дверей слышались заунывные стенания и жалобные, протяжные крики, полные боли. Казалось, будто адские пыточные комнаты, предназначенные для истязаний грешных людских душ, вдруг разом перенеслись в здание одной из самых престижных гостиниц Москвы. Худые руки с посиневшими ногтями тянулись к Ивану прямо из стен, пытаясь схватить его за полы куртки, и бессвязные голоса неслись ему вслед, с плачем то ли прося о чём-то, то ли предупреждая о неведомой опасности.

Приоткрылась одна дверь, и женщина в белом саване шагнула навстречу ему. Седые длинные волосы рассыпались по костлявым плечам, слёзы ручьём текли из изуродованных катарактой подслеповатых глаз. Она протянула к Ивану трясущиеся руки и зашептала пересохшими, растрескавшимися губами:

– Ванюша, не ходи туда… Он убьёт тебя… Отдай мне меч и уходи… Поверь мне, так будет лучше.

– Бабушка?!

Иван невольно сделал шаг назад, продолжая сжимать в руках своё оружие.

– Ванечка, он мучает здесь и меня, и твоего деда, и мать с отцом… И он обещал отпустить наши души, если ты отдашь меч…

Изрезанные глубокими морщинами руки уже почти коснулись лица Ивана, как вдруг в его голове вспыхнула мысль.

«Лицо! Тогда, в тюрьме, я же видел её во время посвящения! Тогда у неё было молодое лицо! Она сказала, что „здесь не стареют“. А эта бабка хоть и похожа на неё, но всё-таки…».

Он сделал ещё один шаг назад и с силой ткнул острием меча в старуху…

Страшный вопль потряс стены коридора. Посыпалась штукатурка, разверзлись трещины на стенах. Языки пламени рванулись из них, пожирая извивающиеся в агонии растения. Вмиг обуглившиеся руки, лезущие из стен, попадали на пол, хватая воздух чёрными, сожжёнными до костей пальцами. Огонь корёжил двери, слизывая с них дорогой лак, а те корчились и стонали, будто живые.

Иван закрылся рукавом куртки, спасая лицо от немыслимого жара, и ринулся назад, к спасительному окну в конце коридора. Но не успел он сделать и пары шагов, как вдруг внезапно исчезло ревущее пламя, умолк дикий, жуткий, ни с чем не сравнимый крик. Иван осторожно отнял руку от лица и вытер мокрый от пота лоб.

Наваждение сгинуло. Чистый и уютный гостиничный коридор лежал перед ним. И не было на стенах ни малейших признаков трещин или копоти от пламени, бушующего всего секунду назад.

На ровной, без намёков на какие-либо границы ковровой дорожке, прислонясь спиной к стене, сидела молодая женщина в униформе официантки и зажимала ладонями быстро увеличивающееся в размерах кровавое пятно на животе. В пальцы, скрюченные предсмертной судорогой, медленно втягивались кривые, длинные, крепкие ногти – слишком длинные и крепкие, чтобы принадлежать человеку. Бессмысленные глаза с потусторонним, устремлённым сквозь Ивана взглядом постепенно заволакивала пелена смерти. Через несколько мгновений она вздохнула в последний раз и медленно завалилась на бок.

Иван с брезгливой жалостью посмотрел на испорченную им живую куклу, которая когда-то была человеком, и прошёл мимо.

– Ишь ты, как колбасит нечистую силу, – пробормотал он, наконец-то подходя к нужной двери и невольно оглядываясь по сторонам – вдруг опять полезут из стен чьи-нибудь пальцы или ещё какая гадость.

Но всё было тихо.

На двери не было номера. Вместо него по гладкой, лакированной поверхности шли четыре глубокие борозды от когтей. Такие же по форме, как и на боку раненого Лютого.

Пока всё сходилось. Это была та же самая дверь. Он уже был здесь однажды, когда заклинание из мамкиной книги перенесло его душу ненадолго в здание гостиницы, дабы мог он отыскать здесь своего врага. А там, за дверью…

– Может, мне тогда просто померещилось? – прошептал он. – Бог Солнца, если ты есть, сделай, чтобы это было так.

Иван перехватил меч поудобнее и саданул ногой по двери.

* * *

– Вот и пригодились навыки вышибания дверей, – пробурчал себе под нос Иван, перешагивая через золотистый порожек.

В номере царил полумрак. Иван пошарил по стене, нашёл выключатель, нажал на него, но света от этого не прибавилось. Он двинулся на ощупь вдоль стены, щурясь и пытаясь что-либо разглядеть в темноте. Почти закатившееся солнце ещё бросало в окно свои умирающие лучи, в свете которых смутно различались силуэты мебели, вешалок, межкомнатных дверей…

Иван крался на цыпочках, настороженно слушая темноту. Но в громадном номере было тихо, словно в гробу. Парень обошёл стол и острием меча осторожно приоткрыл следующую дверь, ведущую в гостиную.

Здесь было гораздо светлее. Колеблющееся пламя нескольких десятков свечей хорошо освещало комнату. Особенно много было их возле накрытого чёрной материей маленького столика, видимо выполнявшего функцию алтаря. На столике были аккуратно разложены человеческий череп, несколько длинных гвоздей, напоминающих маленькие кинжалы, окровавленная гитарная струна с клочком приставших к ней волос. А над алтарём…

Над алтарём висел живой крест.

Видение не обмануло. Прямо на стене такими же, как и на столике, гвоздями была прибита девушка. Голова несчастной безвольно повисла, спутанные волосы упали на грудь. Кровь медленно сочилась из пронзённых железом ступней и ладоней. Тяжелые красные капли, срываясь с окровавленных пальцев, падали вниз, в специально подставленные на полу металлические сосуды.

– Маша! – закричал Иван не своим голосом и, отбросив меч, кинулся к девушке.

Она была ещё жива. Грудь еле заметно поднималась и опадала, но девушка была без сознания.

– Маш, я сейчас, сейчас! Ты только не умирай, ладно? – бормотал Иван, пытаясь выдернуть глубоко всаженный в стену гвоздь. Он сразу же перемазался в кровище, руки соскальзывали с железа, но всё-таки гвоздь помаленьку начал поддаваться. Ещё рывок… Наконец гвоздь вылетел из стены вместе с насаженной на него рукой – железо намертво застряло в ладони.

Темнота в углу зашевелилась. Иван мог поклясться, что секунду назад там никого не было. А теперь…

Мрак отделился от мрака, и чёрный человек вышел из стены. Адским огнём сверкали его глаза, и неестественно длинные, белые, худые руки свисали из рукавов плаща цвета ночи, напоминая кости высохшего скелета.

Сейчас он казался значительно выше, чем тогда в метро. Мерзкая безгубая улыбка плясала на его бледном лице.

– Ну, здравствуй, человек, – прошелестел свистящий голос, искажённый акцентом и чем-то напоминающий змеиное шипение. – Тебе же говорили, что не к лицу жрецу Бога Солнца поддаваться людским эмоциям. Я-то думал, ты достойный противник. А ты всего-навсего жалкий человечишка… Убей его, девочка.

Чуть-чуть шевельнулись его костлявые пальцы…

Медленно подняла голову распятая девушка, вперив в Ивана взгляд стеклянных, бессмысленных глаз…

Он не успел как следует заслониться. Длинный железный гвоздь, торчащий из ее пронзённой насквозь ладони, скользнул по его руке, распорол кожу на предплечье и глубоко вонзился в грудь.

Иван охнул, качнулся назад и потерял равновесие. Но не боль в груди заставила его упасть на колени. Рука, которую разодрало острие гвоздя, внезапно запылала огнём. Пламя буквально за секунду охватило всё тело Ивана, превратив его в кусок плавящейся лавы и невыносимой боли…

Эндрю Мартин невольно попятился назад. От парня, корчащегося на полу, шло какое-то странное свечение и невыносимый жар. Казалось, от немыслимой температуры сейчас запылает всё здание…

Но это продолжалось недолго. Прошла секунда, другая… Исчез огонь, просвечивающий сквозь кожу человека. С пола поднимался жрец Бога Солнца, на руке которого багровым пламенем пылал наконец-то завершённый Крылатый Диск – знак окончательного посвящения в Меченосцы.

В груди бывшего музыканта родилась боль. То Змей Сетх в дикой злобе грыз плоть своего слуги…

Эндрю взвыл от ярости и бросился на Ивана.

* * *

Томпсон первым заметил открытую дверь номера в конце коридора и ринулся туда. Теперь уже Макаренко еле-еле поспевал за напарником. Полицейский нёсся по коридору, рыча на ходу, как раненый зверь. Он первым забежал в гостиничный номер, и сразу же там загремели выстрелы.

Макаренко пулей влетел в комнату и остолбенел.

В гостиной бились насмерть два человека. Но человека ли? Один – высотой под два метра, худой, как скелет, с горящими красными глазами и руками с неестественно длинными пальцами, больше похожими на когти, рвал другого. Из безгубого рта красноглазого неслось страшное змеиное шипение, от которого стыла кровь в жилах.

Его противник, пониже ростом, с заострившимися чертами лица и круглыми глазами, перечёркнутыми длинным звериным зрачком, бил с неменьшей яростью, шаг за шагом отступая назад, к лежащему на полу сверкающему мечу.

Но страшно было не это. Колеблющийся огонь горящих свечей отбрасывал на противоположную стену две тени. Но не было в тех тенях и намёка на человеческие очертания. Там, на стене, сражались насмерть гигантские силуэты. Вздымалось и опадало кольцами тело огромной змеи, быстро и страшно молотящей соперника острой, как копьё, головой. А над ней била парой крыльев гигантская птица, клюя и полосуя когтями извивающуюся плоть чудовища…

Красноглазый побеждал. Вот он схватил противника за шею, приподнял и ударил спиной о стену, продолжая держать его на вытянутой руке.

– Ты думал, что можешь справиться со мной, человек?! – прошипел Эндрю Мартин.

Томпсон снова несколько раз нажал на спуск. Тупорылые пули ударили в тело красноглазого, но тот лишь несколько раз слегка дёрнулся и остался стоять на месте. Его бледное, как у трупа, лицо медленно повернулось в сторону полицейского.

– Как вы мне надоели, люди, – прошипело чудовище. – Убей его, – бросило оно через плечо и снова повернулось к своему полузадушенному врагу.

…Томпсон вдруг увидел, как глаза Макаренко начала заволакивать прозрачная белая плёнка. Он медленно, словно сомнамбула, стал поворачиваться к полицейскому, поднимая пистолет. Лицо следователя исказила гримаса боли, словно человек пытался бороться с чужой волей, захватывающей его тело. Но что была сила человеческого разума в сравнении с мощью древнего божества? Ещё мгновение – и Андрей несомненно стал бы ещё одной управляемой куклой, если б в эту секунду кулак Томпсона не врезался ему в челюсть, погасив сознание, которое пытался подчинить себе Эндрю Мартин.

Бесчувственное тело Макаренко упало на пол. Томпсон, хрипя от ярости, бросился к Эндрю, но тот лишь взглянул на него – и тут же ужасная невидимая сила подхватила полицейского, словно пушинку, отбросила в сторону и шмякнула об стену. Он ударился спиной и затылком и тут же потерял сознание.

…Железные пальцы чудовища всё сильнее сжимались на шее. Иван, обессиленный сеансом ясновидения у Пучеглазого и ещё не пришедший в себя после окончательного этапа Посвящения, чувствовал, что умирает. Смятая трахея не давала воздуху прорваться к лёгким, пережатые артерии перекрыли путь крови. Он стремительно задыхался, всё реже билось его сердце. И даже вся сила Бога Солнца не могла оживить человеческое тело, измученное испытаниями и разодранное в клочья когтями служителя Сетха. Внизу, на уровне его груди, пылали огнём красные угли глаз и свистящее змеиное шипение толчками стучало в уши.

– На кого ты поднял руку, человек? Нет, ты не человек, ты собака, посмевшая тявкать у моих ног! За это ты сдохнешь, и для этого мне не понадобится меч твоего хилого бога.

«Человек… Да, я человек, – промелькнула мысль в угасающем сознании Ивана. – И хотя Пучеглазый говорил, что это помешает в бою…».

– На, получи от человека! – прохрипел он. Собрав последние силы, Иван поднял руку и вонзил пальцы в бледную личину монстра, вырвав из неё пылающее огнём глазное яблоко…

Макаренко пришел в себя от дикого вопля. Он с трудом открыл глаза.

Одноглазое чудовище, зажимая ладонью кровоточащую рану на лице, ползло к лежащему на полу мечу. Железные когти свободной руки с противным скрежетом скребли по полу. Они вонзались в паркет, костлявая рука подтягивала тело вперёд, и вновь втыкались в дерево когти, пробивая в нём глубокие, неровные дыры.

До меча оставались считаные сантиметры. Чудовище осклабилось окровавленной харей, протянуло руку и…

Макаренко приподнялся, усилием воли прогнал туман перед глазами, рванулся вперёд и железным штырём, выдернутым из-под кителя, пригвоздил к полу ладонь одноглазого жреца.

* * *

Чудовище в бессильной злобе заскрежетало зубами. Макаренко усмехнулся:

– Что, паскуда, не нравится?

…Чёрный зрачок в единственном глазу монстра то сужался до почти невидимой точки, то расширялся, привораживая своей бездонной чернотой, затягивая в какие-то страшные, неведомые, бесконечно далёкие пространства. Заворожённый этим взглядом Андрей вновь почувствовал, как его собственное «Я» становится маленьким и незначительным, поглощаемое силой адского взгляда. Рука сама потянулась к штырю, намереваясь выдернуть его из пробитой ладони и освободить повелителя…

Вдруг чудовище взвизгнуло и страшно дёрнулось. Рука, пригвождённая штырём к полу, рванулась. Противно затрещала плоть, раздираемая железом. Располосованная надвое ладонь взметнулась вверх… и в ту же секунду пламя охватило тело Эндрю Мартина.

Макаренко отшатнулся назад, прикрывая лицо от нестерпимого жара.

Труп горел недолго. Буквально через несколько секунд унялся адский огонь, пожрав грешное тело жреца тёмного бога зла и превратив его в смердящую массу.

Андрей отнял руку от лица.

Над дымящимся трупом неподвижно стоял сержант Томпсон, сжимая в ладонях витую рукоять меча. С заметно удлинившегося клинка на пол стекала чёрная кровь бывшего гитариста.

Из-под ладоней сержанта шёл белёсый дым. Меч медленно пожирал мясо простого смертного, осмелившегося коснуться божественного оружия. Но Томпсон, видимо, не чувствовал боли. Он, не отрываясь, смотрел на обугленный труп убийцы его семьи и лишь крепче сжимал в руках черную рукоятку.

Андрей подскочил к напарнику и ударил его по руке. Меч, звеня, отлетел в сторону. Томпсон растерянно взглянул на свои обугленные ладони, потом медленно перёвел взгляд на Макаренко:

– I killed him… Я убил его… Я всё же нашёл его и убил, – прошептал полицейский.

Где-то этажом ниже уже слышались громкие голоса и топот ног бегущих омоновцев.

– Бежим отсюда, – Андрей дёрнул полицейского за рукав. – А то сейчас навалятся кучей и не будут разбираться, кто тут кого убил. Там вторая лестница должна быть.

Он почти что на себе поволок к двери ещё не пришедшего в себя от шока полицейского. У самого выхода он задержался на секунду, нагнулся, поднял что-то с пола и снова ринулся в коридор, таща за собой Джека Томпсона и спеша поскорее унести ноги подальше от этого страшного места.

* * *

Рейс Москва – Нью-Йорк отправлялся через сорок минут. Сержант Джек Томпсон стоял на балконе аэропорта «Шереметьево», положив на перила забинтованные руки, и глядел вниз на толпу людей с чемоданами, сумками и рюкзаками. Гости столицы, напуганные последними московскими событиями, решили поскорее вернуться домой.

– Н-да… Сдается мне, неспроста вчера народ на улицы вышел, – покачал головой Макаренко. – Похоже, кому-то за бугром это было сильно нужно. Ну убейте меня на месте, не поверю я, что наши студенты за просто так оторвутся от своих компьютеров и курсовых и пойдут митинговать. А вот ежели за это хорошо заплатить, то почему бы и нет?

Томпсон улыбнулся уголками губ:

– Это есть большой политика, и мы никогда не узнать, как оно там на самом деле. В Штатах сейчас тоже не все есть хорошо. Знаешь, я иногда думать, что если человеческий ненависть переполнить чашу, то в небо взлетят ракеты и это будет последняя война для всех. Может быть, мы с тобой немного уменьшили ненависть, убив чудовище. И прежде всего, уменьшили ее в нас самих.

– Типа, отдалили последнюю войну? – улыбнулся Макаренко. – Что ж, все может быть.

Они помолчали немного, потом Томпсон сказал:

– Я хотел… сказать тебе спасьибо, Андрей. Ты всегда можешь тоже ехать в Штаты. Я есть теперь твой большой должник.

– Ты это брось, – серьезно сказал Макаренко. – У всех нормальных людей есть один простой закон: помогай в беде другому человеку не думая о собственной выгоде. Тогда, возможно, когда-нибудь кто-то поможет и тебе в трудную минуту. Но за приглашение – спасибо. Только, сам видишь, у нас тут проблем невпроворот. А их тоже кому-то разгребать надо. Попозже, может.

Он полез в карман и, достав оттуда тяжёлый конверт, протянул его Томпсону:

– Держи, это тебе. На память.

Полицейский, с трудом шевеля забинтованными пальцами, открыл конверт и вытащил оттуда круглый металлический диск, украшенный драгоценными камнями. В середине амулета тускло поблёскивала серебряная звезда.

– В гостиничном номере на полу подобрал, – пояснил Макаренко. – Небось от того меча отвалилось.

Томпсон покачал головой и протянул назад амулет:

– Это очень дорогой вещь. Да я и не провезти ее через граница.

Макаренко хмыкнул:

– Бери-бери, всё равно проходить будешь без досмотра, по дипломатическому коридору. У нас ее точно какой-нибудь барыга к рукам приберет, а тебе хоть память будет.

Он взял украшение, завернул обратно в бумагу и почти силой засунул его в кармашек форменной полицейской куртки американца.

– Прощай, сержант. Может, свидимся ещё.

– Может быть, – улыбнулся в ответ Джек Томпсон.

…Самолёт взлетал, утробно завывая моторами. Сержант глядел в иллюминатор на стремительно удаляющуюся российскую землю, где он нашёл своего кровного врага и сумел отомстить за страшную смерть своей жены и ребенка.

Медленно достал он из кармана свёрток и вытряхнул на забинтованную ладонь серебряное украшение. В тусклом свете лампочки, расположенной над головой пассажира, матово блеснула звезда. И показалось Томпсону, что один из её лучей немного удлинился, выполз за пределы крылатого круга и попытался ткнуть острым кончиком забинтованную ладонь. Но пробить намотанные в несколько слоёв бинты у него не получилось, и металлическое жало нехотя втянулось обратно.

Томпсон зажмурился, встряхнул головой и взглянул снова.

Ничего.

Амулет смирно лежал у него на ладони, даже не думая шевелиться.

«Показалось, – подумал полицейский. – После таких дел и не такое покажется».

Он спрятал крылатый диск обратно в кармашек форменной куртки, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

* * *

Ольга быстро шла по коридору. Недавно завезённая администрацией гостиницы новая ковровая дорожка заглушала стук высоких каблучков, и оттого ей все время казалось, что идет она не по полу, а по слою мягкого лесного мха. Дорогой отель, респектабельные клиенты, ради которых администрация всегда готова на любые затраты, немыслимой цены мебель, скоростные лифты, вышколенная прислуга – всё самое лучшее, лишь бы только были довольны местные олигархи и иностранные гости.

Но холеные лица респектабельных постояльцев всегда раздражали Ольгу своими приклеенными улыбками, дорогими привычками, подчеркнуто вежливым обращением, при котором ты кожей чувствуешь, кто господин, а кто прислуга. Её бесила их купленная за огромные деньги железная уверенность в завтрашнем дне, их лоск и непоколебимое благополучие, которого у неё не будет никогда.

– Девушка, извините, можно вас на минутку?

Перед ней стоял худощавый человек в очках с золотой оправой на бледном лице. Кожаное пальто, чёрные перчатки, фирменные ботинки немыслимой цены. И конечно, в его речи неуловимо проскальзывало подчеркнуто вежливое обращение хозяина к рабу и та же непоколебимая уверенность в собственной исключительности.

«Поубивала бы», – подумала Ольга – и мило улыбнулась, как предписывали гостиничные правила.

У нее кончился рабочий день, она спешила домой и вовсе не была обязана останавливаться по первому требованию всяких там придурков, которые за годы работы и так уже встали поперек горла. Она еще раз вежливо улыбнулась и попыталась пройти мимо.

– Извините, я очень спешу.

Но незнакомец оказался настойчивым. Он преградил ей дорогу и ловко поймал за рукав куртки.

– Что вы себе позволяете? – взвизгнула девушка. – Я сейчас охрану позову!

– Ради всего святого, не волнуйтесь. Я оплачу ваше время, затраченное на меня.

В руке незнакомца появилась внушительная пачка долларов.

– Вы за кого меня принимаете? Да я…

– Нет-нет, вы меня не так поняли. Мне просто нужна некоторая информация…

Голос у него стал мягким и обволакивающим, в нем исчезли нотки превосходства. Он не требовал, он просил – и Ольга немного расслабилась. Похоже, незнакомец был не из тех, кто норовит затащить к себе вечером молоденькую горничную. Интеллигентный…

– Что вас интересует, – спросила она уже более спокойным голосом.

– Но мы ведь не будем разговаривать в коридоре? Я остановился в этом номере, – он указал на дверь рядом. – Может, вы зайдёте? Поверьте, больше чем на пару минут я вас не задержу.

Что-то в его манерах напомнило Ольге образ белого офицера из горячо любимых романов Булгакова, которыми она зачитывалась в школе. Вежливый, солидный, с обволакивающим, внушающим доверие голосом. Ну и деньги, конечно.

– Только имейте в виду, если что – я закричу, – предупредила она.

– Боже мой, за кого вы меня принимаете? – искренне изумился незнакомец. – Прошу.

И он распахнул перед ней дверь номера…

Девушка села в кресло.

– Что будете пить? – спросил загадочный постоялец.

– Давайте сразу к делу, – как можно мягче, попросила Ольга.

«Похоже, все-таки разговор будет о постели», – подумала она.

И ошиблась.

– Что ж, хорошо, – произнес незнакомец. – Как вам будет угодно.

Он сел в кресло напротив, снял с левой руки перчатку и слегка потёр ладонью лоб, покрытый сеточкой ранних морщин.

– Так вот, Оля…

Она вскинула брови.

– Не удивляйтесь и не сочтите за бестактность, но я навёл справки… Дело в том, что пару дней назад в соседнем номере произошло некоторое… Ну, скажем, недоразумение.

«Ничего себе „недоразумение“», – подумала Ольга, вспомнив изуродованную мебель, кровавые потёки на стенах и на полу, санитаров скорой помощи, выносящих тела, милицию… Нечасто происходят такие «недоразумения» в престижной гостинице.

– Так вот. Вы были одной из тех, кто наводил порядок в номере после происшествия. Правильно?

Ольга медленно кивнула и насторожилась.

«Проклятие! Так я и знала, что всё это плохо кончится».

– Скажите, вы ничего там не находили… необычного? Того, что могла пропустить милиция при осмотре места происшествия? Скажем, закатившуюся между половицами…

– Нет! – слишком быстро ответила она и встала с кресла, намереваясь уйти.

Человек улыбнулся краем рта. Он понял – то, что он искал, наконец найдено.

– Сядьте, – мягко сказал он, – я ни к чему не принуждаю вас. Излишне утверждать, что найденная вами вещь принадлежит мне. Тем более что это недоказуемо. Но зачем это вам? Всего лишь безделушка. А я могу предложить вам за нее неплохие деньги.

Услышав слово «деньги», девушка, поколебавшись немного, села обратно в кресло.

– А что, собственно, вы имеете в виду? – спросила Ольга, прикуривая длинную коричневую сигарету.

Незнакомец несколько смешался. Он и сам не знал толком, что могла найти прислуга на месте последней битвы представителей двух исчезнувших цивилизаций.

– Давайте начистоту, – сказал он наконец. – Если б у вас ничего не было, вы бы не стали продолжать разговор. Вы, кажется, спешили? Так вот – не будем тянуть ваше и моё время. Если да – я покупаю у вас эту вещь. Если нет…

Большие серые глаза за толстыми стеклами очков блеснули сталью.

– Если нет – ну что ж, значит, мы не договорились.

Ольга как-то вдруг сразу поняла, что «если нет» – кормить ей сегодня ночью мутировавших от всякой токсичной дряни рыбёшек на дне реки, вяло плещущей своими волнами совсем недалеко от гостиницы. И хоть зови охрану, хоть не зови… Выйдешь из здания, тюкнут по темечку чем-нибудь тяжёлым и сбросят с набережной, благо темнеет осенью рано. И принесут этому пучеглазому хмырю на блюдечке то, что она могла продать и остаться в живых…

– Десять тысяч долларов, – твёрдо сказала она, прикинув на глаз толщину виденной ранее пачки денег.

– Хорошо.

Похоже, сумма нисколько не удивила незнакомца. Он достал из кармана деньги и начал считать. Немного не хватило. Он распахнул пальто и вытащил из внутреннего кармана другую такую же пачку.

«Эх, продешевила», – пожалела Ольга и расстегнула молнию.

Там, под кофточкой, между тёплыми полушариями грудей, уютно спрятался маленький свернувшийся кольцами золотой змеёныш. Девушка расстегнула серебряную цепь на шее и потянула за нее. Медальон выскользнул из своего соблазнительного убежища, слегка царапнув нежную кожу. На груди Ольги выступила маленькая капля крови.

Покупатель на мгновение перестал считать банкноты и приклеился взглядом к роскошному бюсту девушки. Ольга быстро запахнула куртку и протянула ему украшение.

«Интеллигентный, тоже мне. Такой же кобель, как и все».

Покупатель с трепетом принял безделушку и уже не отрывал от нее восхищённых глаз.

«Точно, продешевила», – с досадой подумала Ольга. Она взяла со столика деньги и встала с кресла.

– Ну я пошла? – спросила она.

– Да-да, конечно… Не смею вас задерживать…

Он был уже не в этом мире. Золотое украшение полностью заняло его внимание. Новый хозяин медальона держал в руке цепь, крохотная фигурка, переливаясь, вращалась на ее конце, а незнакомец жмурился, словно кот на сметану. Создавалось впечатление, что с приобретением этой вещицы сбылась мечта всей его жизни.

Ольга фыркнула и направилась к выходу. Ещё ни один нормальный мужик не оставлял без внимания её соблазнительную фигуру и пышные русые локоны. А она-то подумала, что он на грудь пялится. По фигу ему грудь, ему эта змея нужна была… Ну и чёрт с ним. Офицер, тоже мне…

– Это… Девушка, подождите.

Она обернулась.

– Возьмите.

Он протягивал ей оставшиеся деньги.

– Возьмите, пожалуйста. И послушайте моего совета – поезжайте куда-нибудь на курорт, отдохните, наберитесь впечатлений.

Она шагнула обратно к креслу, на котором сидел странный любитель золотых змей. Нет, это не сон. Этот идиот протягивал ей оставшиеся деньги – ещё по меньшей мере семь-восемь тысяч долларов.

– Берите, не стесняйтесь.

Ольге не надо было повторять дважды. Она схватила деньги и быстро запихнула их в карман куртки. «Ну точно ненормальный», – стучало в её голове, пока она медленно шла к выходу, всё ещё боясь поверить в неслыханную удачу.

Девушка взялась за ручку двери – и обернулась, чтобы еще раз взглянуть на странного мужика. Кто знает, может, он все-таки глядит ей вслед? Увы, незнакомец по-прежнему смотрел не на ее круглый зад, а на свое приобретение.

– До свидания, – с некоторой досадой произнесла Ольга.

– Прощайте. Веселитесь от души…

Девушка открыла дверь и шагнула в коридор.

– …потому что очень недолго осталось вам веселиться, – послышалось за спиной.

Ольга резко повернулась.

– Что вы сказали? – спросила девушка – ей показалось, что она ослышалась.

Человек в пальто медленно повернулся в кресле. Сквозь толстые стекла очков на неё удивленно взглянули серые глаза:

– Я просто попрощался с вами. И только.

«Должно быть, действительно показалось», – решила Ольга и закрыла за собой дверь.

Царапина на груди слабо чесалась. Точь-в-точь как комариный укус. «Надо бы продезинфицировать на всякий случай», – подумала она – и тут же забыла. Приятная тяжесть внушительной суммы, оттягивающей карман, решительно не располагала к мыслям о всяких незначительных мелочах.

* * *

Человек сидел за столом и что-то торопливо записывал в толстую старинную книгу. Кожаный, местами потрескавшийся переплет слабо поскрипывал в такт движениям его руки. В слабом свете ночника поблёскивало рубиновыми глазами лежавшее рядом с книгой украшение – свернувшаяся кольцами змейка, покрытая зеленоватой глазурью. Правая рука человека представляла собой никелированный металлический протез, чем-то напоминающий щипцы для колки орехов. Этими щипцами он сжимал авторучку и довольно быстро выводил на чистой странице в конце фолианта неровные, прыгающие строки.

«Наконец-то я нашёл его! Сейчас передо мной на столе лежит великое счастье и великое горе для простого смертного – возможность прикоснуться к тайне могущества древних богов. Какой учёный откажется от такого? Но мне страшно. Кто были эти существа? Наши могущественные предки? Представители доисторических цивилизаций? Или пришельцы с далёких планет? Этого не знает никто. Но я попробую узнать. Сейчас я повешу медальон себе на шею… Боже, если ты есть, спаси мою душу…».

Валерий взял амулет, внимательно посмотрел в красные глаза свернувшегося кольцами бога Сетха и, с трудом манипулируя здоровой рукой и стальным протезом, застегнул на шее массивную серебряную цепь.