Глава 29. Цвет. Дверь с шорохом закрылась. Та самая комната. Мягкие стены, заботливо приглушенный свет. Изнутри – теперь, своими новыми сенсорами, я это чувствовала – ее омывали волны радиации. Скрытые в стенах коллиматоры жужжали, как пчелы. – А мои друзья… – начала я. – Они здесь не выдержат, их убьет. Если на то пошло, и меня убьет – дважды. Меня деактивирует, Рэйчел убьет. Боюсь, что тебе придется играть соло. – Знаю, – сказала я. И добавила: – Хорошо. – Влезай. – Талис похлопал по высокому столу. Алюминиевая поверхность была мне вровень с грудной клеткой. – Это унизительно. Я и вправду не хотела последние мгновения своего человеческого существования потратить на то, чтобы подпрыгивать и вскарабкиваться навстречу смерти. – А, да! Совсем забыл! Он зацепил ногой какой-то предмет, задвинутый под стол. И вытащил – табуретку для дойки! Ей было, наверное, уже несколько веков. Отполированная от долгого использования поверхность казалась сделанной из золотисто-серого стекла. Табуретка. Для дойки. Мне внезапно показалось отвратительным, что кто-то придумал такой способ поднимать нас на нужную высоту, готовя к смерти. Гамма-лучи ползли по коже. Я поставила ногу на табуретку, взялась за стол и села на него. – А с малышами вы как поступаете? – спросила я. – С самыми маленькими? Талис, поглощенный своими делами, повел плечом: – Им Всадники помогают. Это имеет какое-то значение? – Имеет. Должно иметь. – Ложись, – велел он. – Талис… – произнесла я, но так ничего больше и не смогла придумать. – Клади голову. – Он ткнул пальцем в то место, где яркое пятно от излучения, видимое только нам двоим, указывало место пересечения лучей. – Вот сюда. Я положила голову. Светящееся пятно оказалось ярче, чем виделось изначально. Я прищурилась, но то была другая яркость. Вспыхивали искорки ионизации, там, где высокоэнергетические частицы входили в ткани глаза. – Я же ослепну! – А? Талис стоял где-то около моего уха, я боковым зрением видела мелькание или неподвижную тень, он казался больше и кошмарнее, чем в действительности. Мне были видны деловито снующие руки, словно ткущие невидимую ткань, и черная татуировка на запястье. – А, ты про катаракту. Это тело столько не протянет, чтобы успела развиться катаракта. Не переживай. Легко сказать, не переживай. Потом у меня перед глазами резко возникло что-то твердое, будто махнули косой, так что я вздрогнула – но заставила себя посмотреть вверх. Каркас для крепления головы. Металлический обод, который опустился в пазы на столе под ушами. В него были по всей длине вкручены болты. «Прикрутим, – сказал Талис. – Именно болтом». Я готова. Раздался металлический скрежет, совсем рядом. «Элиан, – подумала я. – Питтсбург. Луисвилл». И еще, напомнила я себе: «Я выбрала. Я надеюсь. Будет что-то новое». Талис склонился надо мной; я видела его лицо перевернутым, рассеченным металлической дугой, как нимбом. Он положил мне руки на уши и чуть-чуть повернул вправо и влево, потом, держа ровно, навел перекрестье лучей. – Талис… Мне стало стыдно оттого, что я плачу от страха и не могу найти слов. – Грета! – Он пальцами стер мне слезы со щек. – Расскажу тебе, что узнал в молодости, от одного мудреца по прозвищу Бегающая Кукушка. Можно шагнуть со скалы, и воздух тебя удержит. Только не смотри вниз. Я попыталась понять. Надо было бы кивнуть, только страшно сбить центровку. Лю Лиэнь, которая ерзала. «Растаяла, как трубочка с мороженым». Я старалась лежать совсем-совсем неподвижно. У Талиса был пристальный и уверенный взгляд. – Слишком поздно сомневаться. Понимаешь? «Я выбрала. Не смерть. Что-то новое». – Да, – сказала я. Мне сдавило грудь. Талис начал регулировать болты. Я слышала, как они щелкают и поскрипывают, тихонько, как сверчки. «Тик, так, вниз». Один он поставил на выступающую кость за левым ухом. Другой – так же, но с правой стороны. Я еще могла сесть на столе; я еще могла… Еще один – в середину лба. Мне было видно, как плоское основание болта начало опускаться. «Я положил ее в этот пресс лицом вверх, чтобы видела». Края болтов были плоские, жесткие и холодные, как монеты на веках у покойника. Осталось еще четыре. Талис установил и их. А потом затянул. Вмятины. Потом углубления. Боли нет, но есть ощущение неправильности, которое никакими анестетиками не убить. Они – во мне! Не паниковать, Грета. Не паниковать. Радиация муравьями ползает по лицу. Проникает в глаза и уши. Я подняла руку и дотронулась до «нимба». Талис положил пальцы поверх моих. Я чувствовала, как наши сенсоры встретились, соединились в сеть, подобные с подобными. – Не смотри вниз, – сказал он. Я сглотнула. Медленно опустила руки по швам. И случайно коснулась чего-то кожаного. – Тебе не потребуются… – Я хотела сказать про ремни. По лицу Талиса мелькнула тень улыбки. – Тебе потребуются. – И он крепко пристегнул меня. Нагнулся надо мной, замешкался, словно от неуверенности, а потом сдержанно поцеловал меня в кончик носа. – Грета Стюарт, увидимся на той стороне! И вышел из комнаты. Я осталась одна. Мое одиночество эхом отдавалось от стен. Я сделала глубокий вдох и сосчитала его: один. Два. Моя вживленная база данных почувствовала, что я делаю, и принялась прокручивать миллисекундный отсчет. Три. Четыре. В груди все сжимается – от откровенного страха. «Да будет благословляемо, и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо, и почитаемо имя… о, помоги мне…». «Я выбрала это. Сила в выборе. Я заявляю. Заявляю». Пять. Шесть. Семь вдохов и выдохов и 25 172 миллисекунды спустя заработали лучи. Есть ли смысл описывать мою смерть от прохождения токов индукции через мозг? Были магниты; они направили токи; я умерла. «Это больно?» – спросила я у аббата. И в ответ он выбрал слово «исключительно». Больно было исключительно. Есть порог, до которого ощущение не является болезненным. Есть другой, о котором мало кто знает, – за ним боль становится не просто ощущением. Для нее нет слов, хотя некоторые люди называют это светом, белым светом, вызванным перегрузкой умирающего мозга. Возможно, мне надо назвать это цветом – говорят, он есть у кварков. Кварки связываются попарно и по трое, так что их цвета соединяются и дают белый. Убери одного из связки и держи отдельно от других – и напряжение, «неправильность» окажется столь велика, что само пространство разорвется на части. И создаст нечто новое. Боже милосердный. Магнитные поля проникают внутрь меня и вытаскивают каждый цвет по отдельности, единственный во вселенной. Золотая кожа на спине Да Ся, изогнувшейся от наслаждения. Оранжевые искры погребального костра, поднимающиеся в чернильно-темное небо. Кипрей – серебряный и белый. Высыхающая кровь Грего – винный. Слоновая кость: потертая керамика пальцев аббата. Серый: каменная дробилка яблочного пресса. Черный: глаз камеры. Цвета появляются быстрее и быстрее: оранжевые тыквы, синие орбитальные орудия, бежевая шубка Чарли, розово-красная тафта, ликующее многоцветье огоньков рождественской елки. «Нет, – сказала я, глядя в камеру, – конечно, я не боюсь». Рыжий: волосы моей матери, сверкающие бриллиантами. Голубой: глаза Талиса. Краснеющая Да Ся. Черные волосы Элиана, падающие ему на лицо. У него связаны руки. И у меня связаны. Иначе я бы вырвала себе глаза. Удар молнии. Ощущение накапливающегося заряда тянет и тянет. Она ударит в меня. Я превращусь в молнию. Я умру. На мгновение все цвета превращаются в белый, в тоннель, в ликующее приветствие. Я оглядываюсь через то, что когда-то было моим плечом, и вижу под собой на столе тело, в конвульсиях рвущееся из ремней. «Какая громадная! – кричит маленькая Да Ся, подпевая молниям. – Ты боишься?». «Да». Серая комната. Лучи исчезли. Коллиматоры и эмиттеры больше не стреляют, они – переохлажденные точки, синие, как звезды в моем приобретенном восприятии, – и света нет. Я одна плыву в темноте, среди звезд. Информация. Воспоминание о занятии любовью с Да Ся выводится в списке недавних обращений, под описанием происхождения термина «каскадный отказ» и теории квантовой хромодинамики. Часы. Двадцать девять минут пятьдесят четыре секунды. От какого момента? От момента поступления команды «Отсчет». Воспоминание, к которому было недавно совершено обращение: подсчет вдохов и выдохов. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь – неполный список цифр / действительных чисел / положительных целых чисел. Кто-то подсчитывал вдохи и выдохи. Грета. Пора проверить, как Грета. Не дышит. Исправить: команда «Дыхание». Она делает вдох. Осмотр состояния: перегрев хранилища данных; перенаправить лимфу для охлаждения. Сильные гематомы на лобных буграх черепа. Остаточный ток в индуктивном контуре. Гормональный дисбаланс: адреналин, кортизол, серотонин. Незначительные переломы: пястной кости левого большого пальца; ладьевидной кости левого запястья. Это… («Сохрани себя, Грета. Старайся изо всех сил».). Забавно, да? Почему? Воспоминание, к которому было недавно совершено обращение: попытка вырваться из ремней. Перелом. Сравнение. Дважды сломано. Забавно потому, что… Надо опять начать дышать, да? Я делаю вдох. И. Заявить, что… меня пытали. Быть «я» – значит заявить об этом. Повторный просмотр файла «Яблочный пресс»: страх, боль. Что выигрывается? Легче закрыть файл. Закрыть «я». На этот раз воспоминание приходит без моего обращения, возникает в органических структурах и накладывается на контур: голубые глаза Талиса, которые на самом деле глаза Рэйчел, а за ними – Талис, птица, запертая в клетке. «Упрямым, как мул, страдающий зубами. Сравнительно легко переносить боль. В целом, Грета…». И другой голос: «То, что останется от тебя, с большой степенью вероятности окажется неузнаваемо. Что ты, в любом общепринятом смысле этого слова, не выживешь». Неузнаваемо. Я узнаю́ это тело, тело Греты, оно надето на меня, как платье, и сковывает движения. «Ребрам не подняться… Не могу дышать. Я всего лишь картина, а все равно мне надо дышать. Тогда художник – а это Элиан, ну конечно, Элиан…». Элиан. И Зи – берет меня за руку. Узнаю по форме руки. Да Ся. Я не картина. – Грета? – Голос звучит нежно. Я слышу в нем слезы. – Грета? Ну пожалуйста… Я открываю глаза Греты. Они оба здесь, Элиан Палник и Ли Да Ся, каждый возится с застежками ремней на моих руках. К дальней стене, поджав ногу, прислонился Талис. Выглядит спокойным, но все сенсоры работают на полную мощность: пылает, как если бы падал из космоса на Землю. Застежка со стороны Да Ся расстегивается. Да Ся хватает руку, поднимает ее к лицу. Эта рука сломана. – Эта рука сломана, – говорю я. – Ой! – Покраснев, она кладет руку на место. – Я не… – Я преодолела боль, – говорю я. – Если хочешь, можешь держать. – Ой, – снова говорит она. Руку не трогает. Элиан освобождает мою вторую руку, но не касается меня. – Можно вытащить эти винты? – спрашивает он Талиса. – Это называется «нимб». – Талис выпрямляется и потягивается. – Правильно, мой ангел? – Я не ангел, – говорю я. Ангелы – чистые души без тела. Демоны – вселяются, а призраки – мертвецы, которые еще живы. Возможно, я демон или призрак, но… но… – Кто ты тогда? – тихо, между нами, спрашивает Талис, сияя сенсорами. Я знаю, что это важно. Мне не меньше, чем ему, интересно найти ответ. Мы ждем 3451 миллисекунду тишины, занятой обработкой информации. – Я монстр, – говорю я. И тогда на его лице расцветает улыбка, как вьюнок, оплетающий могилу. – Добро пожаловать в клуб!