15. Лебединая песня.

Расцвет блестящего давосского курорта пришелся на годы накануне Первой мировой войны. Тогда в Давосе образовался удивительный культурный климат, курорт стал средоточием международного авангарда. В Давос, разумеется, приезжали не одни только художники и поэты. И не все из них были больны чахоткой, иные приезжали в горы ради творческого отпуска. Компания собралась выдающаяся.

В 1880‐х годах композитор Петр Чайковский посещал в Давосе больного чахоткой друга. В конце XIX века сюда приезжали Роберт Льюис Стивенсон и сэр Артур Конан Дойл. Стивенсон бы родом из Шотландии. Он приезжал в Давос в конце 1880 года как пациент, вернулся в 1881 году в Шотландию, снова заболел и опять провел в Давосе зиму 1881–1882 годов. Здесь был начат роман «Остров сокровищ». Стивенсон всей душой ненавидел Давос, ненавидел холод и снег, безделье и даже речку, протекающую в долине. Уехав из Давоса во второй раз, он уже больше сюда не возвращался^[371].

Артур Конан Дойл Давос обожал^[372]. В 1893 году он привез сюда свою больную чахоткой жену и остался до 1895-го. Писать ему здесь удавалось мало, его слишком занимала общественная жизнь: он с триумфом обыгрывал курортное общество на бильярде, веселился на маскарадах в костюме викинга, играл в хоккей, был известен как страстный лыжник и всячески пропагандировал этот вид спорта. Дойл собирался в летний сезон ввести в Давосе моду на гольф, однако потерпел неудачу, так как, по его словам, местные коровы имели странную привычку съедать красные флажки, огораживающие игровое поле^[373].

Здесь лечились от туберкулеза французский сюрреалист Рене Кревель, тоскующий и противоречивый, и поэт Поль Элюар. Элюар познакомился здесь со своей будущей женой Еленой Дмитриевной Дьяконовой, которая позже стала женой и музой Сальвадора Дали под именем Гала. В декабре 1912 году она, в то время 17-летняя, с берегов Волги через европейскую часть Российской империи и Австро-Венгрию приехала в Швейцарию, в кантон Граубюнден — лечить свои слабые легкие и в надежде никогда больше не возвращаться на родину, которая ее тяготила. Томас Манн навещал свою жену Катю. Германн Гессе не болел чахоткой, но приезжал в Давос кататься на лыжах и читать на публике отрывки из своих книг. Еще один знаменитый гость — Эрих Мария Ремарк, автор «туберкулезного» романа «Жизнь взаймы». Людвиг Кирхнер искал в Давосе душевного покоя и вдохновения, он работал здесь с 1918 года до своего самоубийства в 1938 году и много раз изображал Давос на своих полотнах: пейзажи, деревенскую жизнь, пастухов, крестьян и курортников-спортсменов^[374]. Имена многих других некогда знаменитых гостей Давоса теперь не столь известны. Давос может похвастаться обществом и культурным ландшафтом, которому позавидовали бы иные столицы.

Первая мировая война стала роковым рубежом и для Давоса. Американцы и англичане стали уезжать из Давоса. Из тысячи британцев на курорте остались не более 30^[375]. Для русских положение оказалось наиболее фатальным: между Россией и Швейцарией были полностью прекращены финансовые отношения, многие больные не могли получить деньги из России и заплатить по счетам.

И всё-таки курорт пытался жить своей привычной жизнью и после начала войны. Все шло как будто своим чередом: всё так же играли оркестры, печатались списки гостей, процветали занятия спортом, приезжала публика из разных стран. В Davoser Blätter от 17 октября 1914 году значилось: «Курорт видит свою особую задачу в том, чтобы обеспечить мирное пребывание для гостей разных национальностей»^[376]. А 7 ноября 1914 году мы читаем: «Новоприбывшим гостям придется привыкнуть к мирной обстановке. На курорте не бывает сражений». Увы, новогоднее приветствие в газете накануне наступающего 1915 года звучало совсем по-иному: «Всемирная битва должна отгреметь. Во имя мира во всём мире и безымянной красоты»^[377].

Война привела в Давос доселе незнакомых гостей: не дворян, не богатых бюргеров, никаких страдающих художников и поэтов, вместо них — раненые солдаты и немецкие военнопленные. И тех и других между 1916 и 1919 годами побывало здесь великое множество.

Папа римский Бенедикт XV предложил нейтральной Швейцарии принять у себя раненых и больных солдат из Германии и Франции. Маленькую страну поделили на 20 регионов, из них 7 в центральной и восточной Швейцарии были предусмотрены для размещения раненых немецких солдат. Солдаты, больные малярией, отправлялись в Кур, сердечники — в Санкт-Галлен, эпилептики — в Цюрих, туберкулезники — в Давос и его окрестности^[378].

Интернированных размещали в санаториях, пансионах, гостиницах, что несколько поддержало курортную инфраструктуру Швейцарии, пострадавшую от войны. Впрочем, владельцам отелей запрещалось одновременно принимать у себя и солдат, и туристов.

Герман Гессе жил тогда в Берне и собирался отправиться добровольцем на войну. В германском консульстве в Берне его просьбу отклонили, а потом направили в комитет попечения о немецких военнопленных в Швейцарии. Здесь Гессе руководил книжным клубом для военнопленных и писал для немецкой газеты для интернированных.

Как сотрудник германского комитета попечения о военнопленных, в 1916 году Гессе сообщал из Давоса для берлинской газеты Der Tag: «Заселение нескольких сотен немецких больных, привезенных из французских лагерей для военнопленных, прошло совершенно спокойно. Удивительно по вечерам на центральной улице, среди ярко освещенных магазинов, среди элегантных дам, укутанных в меха, среди пестрых спортивных костюмов вдруг встретить немецкую солдатскую фуражку и серую шинель. Еще несколько месяцев назад они сидели в окопах, шли в атаку, попали в плен, еще сутки назад находились они в каком-нибудь лагере, и вот они высоко в Альпах, тихие курортники среди заснеженной долины в окружении сверкающих вершин^[379]. В апреле 1918 году в Давосе разместились 51 офицер, 138 унтер-офицеров, 807 рядовых и 114 гражданских интернированных лиц^[380].

После Первой мировой войны в Швейцарии санатории больше почти не строили. Иностранные гости возвращались на швейцарские курорты неохотно. Путешествия в Альпы были дороги, обследование и лечение — и того дороже. Русские, которые до войны приезжали в Давос со штатом прислуги, после войны и Октябрьской революции по политическим причинам не могли вернуться на родину, обеднели и вынуждены были с трудом выживать.

Аристократия и богатые буржуа не приезжали. И хотя после войны поток гостей всё же увеличился, никогда больше не собиралось в Давосе такого блестящего общества, не было больше таких выдающихся пациентов, как до 1914 года. Буржуазии, которая толковала чахотку как знак своей особенности и изысканного образа жизни, больше не существовало.

Если на курорте появлялись художники или поэты, то им едва удавалось оплатить свои счета, как уже упомянутому поэту-экспрессионисту Альфреду Хеншке, он же Клабунд. Он приехал в Давос в первый раз в 1916 году, долго лечился в разных местах и скончался здесь же в 1928 году. В первый раз ему пришлось уехать из «Лесного санатория», вероятно, не только оттого, что он не выполнял предписания профессора Фридриха Йессена. Из-за стесненности в средствах он переселился в более дешевый пансион «Штольценфельз». «Весь пансион (5-разовое питание, в том числе обширный обед и ужин), всего 8,50 в день»^[381]. Но ему зачастую не хватало денег даже и на пансион, о чем он писал в 1923 году владельцу заведения Эрвину Пёшелю: «К сожалению, мне невозможно более жить у вас, как бы я ни желал этого, но я, увы, теперь сделался нищим пролетарием»^[382]. Клабунд опубликовал рассказ «Болезнь» и написал множество стихов и историй о жизни больных туберкулезом.

В 1920‐х годах слава Давоса как здравницы пошла на убыль, и курорт превратился в центр горнолыжного спорта, и поддержать этот статус казалось важнее, чем принимать у себя страждущих от чахотки, к тому же еще и заразных, что отпугивало здоровых туристов. В 1926 году рекламный плакат транспортного объединения гласил: «Путь к силе и здоровью лежит через Давос!»^[383] Плакат изображал горное ущелье, через которое переброшен гигантский железнодорожный виадук. Выразительно выписанные рельсы ведут к сияющей белой долине Давоса, воплощению гигиены и чистоты. Рекламировать здоровье выгоднее, чем болезнь. Рекламный фотоальбом представлял курорт под заголовком «Давос. Город солнца на вершине гор»^[384]. Пропагандируемая картина белого города выражала новое мировоззрение, в то время как слоган «Давос — новая Мекка для больных чахоткой» 1874 года считался теперь отпугивающим и несовременным^[385].

Однако насыщенная духовная жизнь Давоса не прекращалась. Врач Фридрих Йессен, прототип надворного советника (гофрата) Беренса в «Волшебной горе» Томаса Манна, хотел сделать Давос еще и научным центром. В 1927 году он организовал высоко в горах «Давосские высшие курсы», весьма успешную образовательную программу для студентов, популяризации которой способствовал композитор Бела Барток^[386]. Барток привез тогда в Давос свою жену, где она лечилась от глазной болезни. Многих выдающихся ученых приглашали на эти курсы с докладами и лекциями. Там выступал Альберт Эйнштейн с докладом «Об основных понятиях физики и их развитии», а потом дал камерный скрипичный концерт: ведь он был и великолепный скрипач. Здесь выступали известный хирург Фердинанд Зауэрбрух, философы Мартин Хайдеггер и Эрнст Кассирер вели горячие дебаты о критике чистого разума Канта. Немецкий правовед Герман Канторович читал лекции о Веймарской конституции. В 1932 году из‐за экономического кризиса курсы были перенесены на один год, а после прихода к власти Гитлера прекратились вовсе.

Из-за экономического кризиса иссяк и поток туберкулезных больных из Германии. В 1929 году почти 30 % всех туристов в Швейцарии были немцы, но в течение трех лет их стало вполовину меньше^[387], лишь в 1937 году иностранные гости снова стали прибывать. Правда, ненадолго. Начало Второй мировой войны прервало и обозначило окончательный закат культуры буржуазно-аристократических санаториев.

Но Давос не желал становиться здравницей для малообеспеченных слоев населения. Уже в 1944 году давосские отели и пансионы начали готовиться к окончанию войны и объявили, «что рост числа народных лечебниц — требование времени, однако опасность пролетаризации, которую таит в себе это движение, должна быть своевременно предотвращена»^[388]. Все надежды были на туризм.

Открытие антибиотика стрептомицина после Второй мировой войны сделало легочные курорты излишними: туберкулез стали успешно лечить и без санаториев. Эпоха давосского туберкулезного курорта прошла, санатории превратились в отели или многопрофильные клиники, куда вместо чахоточных стали приезжать только астматики, аллергики и ревматики. Но чаще всех — горнолыжники.

Следы прошлого и остатки «города больных» стерлись. В 1950‐х годах бывшие легочные санатории стали сносить и перестраивать: в «Вальбелле» или бывшем «Лесном санатории» доктора Йессена один за другим убрали с фасада элементы модерна, и вскоре бывшие дворцы «югендштиля» стали больше напоминать простые административные здания^[389]. Декоративный бетон в 1957 году вытеснил башни, эркеры, бельведеры и деревянные веранды^[390].

Интерьер тоже больше не напоминал о присутствии болезни и смерти^[391]. В «Лесном санатории» комнату, где промывали плевательницы, заменили на кафе-фондю, ординаторскую для врачей — на подвальный бар. Операционные, лаборатории, рентгеновские кабинеты превратились в прачечные. Клинический белый цвет исчез под красками пастельных тонов.

Санаторий «Шатцальп» также стал отелем. Операционная стала бассейном, рентген-кабинет — курительным салоном. Санаторий доктора Турбана вовсе снесли и на его месте выстроили новую гостиницу.

За несколько лет Давос окончательно превратился в элегантный горнолыжный курорт. Модернизация прошла успешно. Но бывшая горная деревня навсегда утратила свое прежнее культурное и историческое значение.