ФАШИСТЫ.

Гитлеровцы вошли в их село ранним утром.

Вначале со страшным треском промчались мотоциклисты. На ходу обстреляли притихшие улицы. Потом, сотрясая грохотом стёкла окон, проехали танки.

Въехала колонна автомашин.

С гоготом фашистские солдаты облепили колодцы, кинулись по дворам. Защёлкали выстрелы. Постреляли собак, кур, гусей.

Целый день через Клушино проходили немецкие части. Одна из них стала в деревне.

Гагарины сидели на кухне. Накануне решили уходить. Анна Тимофеевна собрала тёплые вещи, связала в узлы, но заболел Алексей Иванович. Идти было нельзя.

Сейчас отец поднялся. Был бледен, пальцы едва заметно вздрагивали. Зоя и Валентин не отводили от него испуганных глаз.

Скоро затопали сапоги у крыльца. Послышался громкий чужой говор. Лязгая оружием, солдаты вошли в дом. Один заглянул на кухню, шутя нацелил автомат:

— Партизанен? Наин? Пуфф, пуфф! — загоготал он и ушёл в горницу.

В доме стоял такой треск, точно его крушили ломами. Солдаты лезли в сундук, в шкаф, рылись в вещах. Тащили всё, что им попадалось на глаза.

Пришёл опять тот солдат.

— Ам, ам… Ферштейн? Понятно? Млеко… Яйки… Ам, ам! Быстро, быстро! Шнель!

Анна Тимофеевна не поняла. — Чего это он?

— Не знаешь чего? — усмехнулся Алексей Иванович. — Жрать требуют. — И поморщился брезгливо: — Да дай ты им…

А солдат всё что-то лопотал по-своему, тыкал пальцем в грудь Алексея Ивановича. Потом отчего-то разозлился и вытолкал всех во двор. Наверное, ему не понравилась усмешка Алексея Ивано вича.

Во дворе тоже хозяйничали гитлеровцы. Сломали забор, за гнали грузовик. Командовал всем толстый ефрейтор с красной шеей.

Устроились ночевать Гагарины на огороде, в копешке сена. Ночью зарядил холодный осенний дождь.

Отец принёс лопаты, позвал Валентина.

— Будем рыть землянку. Не погибать же!

Солдаты менялись в доме Гагариных — одни уезжали, другие приезжали. А толстый ефрейтор пробыл долго. Звали его Аль берт. Был он механик, заряжал аккумуляторы для автомобилей. Юре запомнился он крепко.

Ударили первые морозы. Сыпала снежная жёсткая крупа.

Юра и Бориска чаще всего копались на огороде, искали прошлогоднюю картошку. Подступал голод. Все запасы, которые были в доме, гитлеровцы забрали.

Как-то Борис подошёл поближе к мастерской Альберта. Там горела лампочка, гудел мотор-движок, лежали всякие инструмен ты. Бориске это в диковинку!

Толстый Альберт оглянулся, увидел мальчика. Вдруг шагнул к Бориске, схватил за воротник кожушка, поднял и зацепил шарфом за сучок яблони.

Бориска повис. Закричал тоненько, задрыгал ногами и ру ками.

Юра был на огороде. Поднял голову и — обмер. Хочет крик нуть — и не может. Голос потерял.

А толстый Альберт расставил ноги, упёр руки в бока и хохо чет.

Бориска уже задыхается. Лицо посинело..

Из землянки выбежала на крик и шум Анна Тимофеевна, кинулась к сыну. А Альберт не пускает. Выхватил пистолет из кобуры, глаза выпучил. Грозит.

На их счастье вошёл во двор какой-то офицер. Что-то сказал Альберту. Тот вытянулся, щёлкнул каблуками, побежал выполнять поручение. На Бориску офицер даже не взглянул.

Анна Тимофеевна подхватила сына и бегом в землянку. Там еле отходили Бориску.

— Изверг! Душегуб проклятый! Погодите, придёт Красная Армия, отольются наши слёзы!..

— Не плачь, Бориска, — шепчет брату Юра. — Мы ему ото мстим! Вот увидишь! Не плачь.

Как-то вечером прокрались ребята к мастерской и насыпали в выхлопную трубу песка, трухи всякой, натолкали бумаг, тря пок.

Утром Альберт стал заводить свой движок, а он чихает, фыркает, никак не заводится.

Застопорилась у немца работа. Один посыльный прибежал, другой.

Начальник явился, кричит, перчатками по щекам отстегал. Толстый Альберт мечется возле мотора, всклокоченный весь, пот ручьями льёт, а в чём дело, понять не может.

…Ещё два долгих года жили Гагарины в оккупации. Тяжело было. Фашисты зверствовали. Но потом Красная Армия перешла в наступление и освободила Клушино.