Часть третья: СХВАТКА.

1.

А на земле зима. Вокруг дома навалило снега, и на снегу нет человечьих следов. Есть лишь следы птиц и мелкого животного, бегавшего петлями. То ли заяц, то ли кошка. Я стою на крыльце и наслаждаюсь зимним солнцем. Я совсем недолго пробыл в мире без дня и ночи, но успел соскучиться по солнечному свету.

Дом, куда мы попали, – это точная копия того, что был разрушен при нападении на нас пару дней назад. Клара говорит, что Фемида имеет четыре таких стандартных домика только на территории этого леса. В них все одинаково и все продумано до последних мелочей. Это скорее, не дом, а стандартный комплект оборудования и снаряжения величиной с дом – этакий материальный дистрибутив. Изготавливать подобные вещи – это характерно для машин, которые уважают стандарты гораздо сильнее, чем уважаем их мы. В доме те же комнаты, так же покраска стен и пола, те же занавески на окнах и даже те же самые крупицы беспорядка, которые я замечал раньше – наверняка созданные специально, чтобы дом выглядел хоть немного обжитым.

– Так мы идем? – спрашиваю я. – Или продолжаем терять время?

Мы уже успели позавтракать и немного отдохнуть. Как ни странно, Клара не спешит. Мне кажется, что она ждет чего-то.

– Не мешай. Я разговариваю с НЕЙ.

Сейчас она сидит на кушетке, в стеклянной веранде, сложив ноги по-турецки. Такое впечатление, что она медитирует. Нас разделяет двойное стекло окна, поэтому ей приходится кричать. Вот, оказывается, чем она занимается. Разговаривает с НЕЙ.

– Это радиоволны?

– Не совсем, – кричит Клара. – У меня вмонтирован передатчик, вот здесь, в правую грудь, он может ловить и радиосигнал и любой другой сигнал, но когда я говорю с Фемидой, контакт идет на уровне модулированного биополя. Никто не может помешать нашему общению, никто не подслушает наш разговор.

Она встает с кушетки и открывает окно. Теперь мы рядом, я ощущаю ее запах. Она уже успела принять душ.

– Почему именно в правую грудь? – спрашиваю я.

– Не знаю, он здесь абсолютно не ощущается и не мешает. Мне ведь не нужно пользоваться грудью, этот орган у меня служит просто для маскировки.

– Плюс в декоративных целях, – уточняю я.

Она кисло улыбается.

– О чем вы говорили с ней?

– О тебе, о чем же еще? – отвечает Клара.

– Тогда скажи ей, что теперь, когда мы не достали шкуру, ты сможешь дойти только с моей помощью. Я вооружен и опасен. Лучше со мной, чем против меня.

– Она сказала, что подумает об этом. Она рассчитывает варианты. Ей кажется, что тебя удобнее убить – или убрать другим способом.

– У нее нет для меня замены. Кого она подсунет тебе в проводники – безмозглого андроида?

– Она говорит… Не знаю, как тебе это понравится. Говорит, что примет твою помощь, если ты согласишься опять стать моим рабом.

Она снова отходит от окна и садится на кушетку.

– Я не согласен.

– Она думает, что сможет тебя убедить… Она хочет поговорить с тобой сама.

– Поговорить с ней? Как же это сделать? Положить тебе руку на грудь?

Она вдруг смущается и даже краснеет. Но если она родилась лишь пять дней назад, как думает сама, то она и впрямь еще девочка. В наше время понятие девственности уже утратило всякий физиологический смысл и сохранилась лишь как психологическая характеристика. Любая женщина может снова стать девственницей при помощи батареи, хоть тысячу раз. Невозможно изменить лишь то, что у тебя в мозгу. Невозможно научиться краснеть – после того, как однажды разучишься.

Я вхожу в веранду и подхожу к Кларе.

– Этого никто никогда не делал, – говорит она. – И, наверное, уже не успеет сделать.

Я глажу ее грудь, и она закрывает глаза.

– У тебя очень уютная ладонь, – говорит она, наконец, – Моя грудь согласна всегда жить в этом домике… Но у тебя не получится связаться с НЕЙ так.

– ОНА подождет.

– Нет, она не хочет ждать, – Клара отстраняется. – Она хочет, чтобы ты поговорил с нею прямо сейчас. И не тяни время, это ее бесит.

– Бесит? Спасибо за подсказку, – отвечаю я.

– Можешь поговорить с ней по любому из мониторов, в любой комнате.

Я вхожу в холл, выбираю монитор и сажусь в кресло. На столе – свежие цветы, это значит, что в доме, кроме нас, невидимо присутствует еще кто-то. Может быть, человек. Я оглядываюсь. За спиной столик и на нем недопитый бокал с какой-то зеленой жидкостью. Возможно, что здесь есть несколько обслуживающих роботов. Но цветы на столе – до этого роботы не додумаются. И это не в стиле Клары.

Экран включается самостоятельно. На экране лицо Клары, почти ее лицо – оно более жесткое и чуть старше, чем я привык его видеть. Но у Фемиды нет возраста. Ее волосы слегка шевелятся, так, словно невдалеке работает вентилятор. Или в них ползают змеи, как у Горгоны. Последнее лучше соответствует ситуации.

– Ты заставил себя ждать! – говорит она довольно бесцветным голосом. Этот голос соответствует ее глазам: такие глаза могли бы быть у актрисы, играющей смерть.

Я выдерживаю долгую паузу. Будем тянуть время, раз это ее бесит.

– Прошу прощения.

Клара подходит ко мне сзади и молча стоит, не приближаясь.

– Я приказываю тебе снова стать рабом.

Я молчу.

– Ты отказываешься?

Я молчу.

– Сколько раз я должна повторять вопрос?

Она начинает повышать голос.

– Я отказываюсь.

– У меня есть средство тебя принудить.

– Какое же?

– Каждый час я буду выбирать случайного человека и казнить его. Я буду рассказывать тебе все подробности этой работы. Так будет до тех пор, пока ты не согласишься. Для начала вот этот. Смотри!

Она показывает мне улицу, вдоль которой медленно едет автомобиль. Я сразу же узнаю эту улицу, хотя не видел ее очень давно. Почему она выбрала именно это место? Уж точно, не случайно.

– Я выбрала этого человека, – говорит Фемида. – Сейчас его машина движется со скоростью тридцать два километра в час. Через минуту я обвиню его в превышении скорости и вынесу ему смертный приговор. Но, перед тем, как казнить, его будут долго пытать. Ты хочешь знать, кто этот человек? Некто Павел Фродин, тридцати пяти лет. Разведен, имеет маленького ребенка. Работает шофером в частной фирме. Довольно агрессивен и несдержан. Любит выпить, но знает меру. Имеет много друзей. В детстве считался способным ребенком, но был отчислен со второго курса политехнического. Свободное время проводит на даче. Обожает сына. Хороший спортсмен, был хорошим спортсменом. Любимое развлечение – бокс. Был мастером спорта, но вот уже десять лет, как не тренируется. Смотри, что я с ним сделаю.

Машина подъезжает к дому и останавливается. Павел Фродин не спеша выходит из нее, и в этот момент на него бросаются трое человек в масках. Впрочем, я не уверен, что это люди, хотя они и напоминают людей своими движениями. Пока они в масках, точно определить невозможно. Они начинают выкручивать руки, но Павел вырывается и бросается бежать по улице. То же мне, спортсмен, – он даже не попытался оказать сопротивление. Бежит он очень быстро, но преследователи быстрее. Теперь я уверен, что это не люди. Люди так не бегают.

Его бросают в машину и начинают бить.

– Ну как, – спрашивает она мертвым голосом, – ты еще не принял решение?

Я молчу. Продолжаю тянуть тигра за хвост.

– Ты еще не принял решение?

– Пока нет.

– Тогда смотри дальше. Видишь этот подвал? Узнаешь его? Здесь он и умрет. Я уже вынесла ему свой приговор.

Павла очень оперативно пристегивают наручниками к трубе и начинают бить ногами. Некоторое время он держится. Потом один из андроидов достает электроразрядник и прикладывает жертве ко лбу. Щелкает голубая вспышка. Павел теряет сознание и сползает вниз по трубе.

– Ты знаешь, что они делают? – спрашивает Фемида. – Если не знаешь, я подскажу. Только что он получил мощный разряд в область батареи. Его батарея вышла из строя. У него сильное тело, но теперь он умрет от побоев. Без батареи он выдержит всего несколько часов. Ты уже принял решение?

– Что? – спрашиваю я, – повтори, пожалуйста, я прослушал.

– Я спросила, принял ли ты решение.

– Пока нет, – отвечаю я. – Я еще думаю.

– Тогда смотри дальше. Раз ты упрямишься, его не будут убивать так просто. Его будут бить до тех пор, пока он окончательно потеряет сознание. Потом его обольют водой и будут бить снова. А когда ему станет все равно, его оставят, но поедут за его сыном. Его сын живет в этом же районе. Ему четыре года и в данный момент он проводит время на новогоднем утреннике в детском комбинате номер 41457. Мальчик играет мышку, которая боялась играть на компьютере. Спектакль сейчас в самом разгаре. Мы подождем, пока он закончится, и пока всем раздадут мешочки с конфетами. Ребенка привезут и убьют на глазах у отца. Потом убьют и отца. Таков мой приговор. Ты еще и сейчас не решил? Не стоит быть таким медлительным. У меня ведь есть и другие заложники. Всего около ста семидесяти миллиардов. У каждого из них своя особенная, неповторимая жизнь. Ну как?

– Я согласен.

– Это другое дело, – говорит Фемида. – Советую тебе быть хорошим и послушным рабом. Мы побеседуем с тобой через десять минут.

Экран выключается.

– Так быстро? – удивляюсь я. – Мы успеем справиться всего за десять минут?

– Тут есть нужное оборудование, – говорит Клара. – Идем со мной. Блок поставить можно очень быстро. Только не думай, пожалуйста, что мне это все нравится. Меня от этого тошнит не меньше, чем тебя.

– Спасибо.

– Спасибо не за что говорить. Это слово ведь означает «спаси Бог»?

– Наверное, – отвечаю я.

– Ваш бог меня не спасет. У меня нет души, которую можно спасти. И он за меня не умирал. Ложись сюда лицом вниз… В чем дело?

– Ты ведь не веришь в Бога.

– Да, ну и что?

– Ты не верила до сих пор, потому что тебе это было невыгодно. А теперь, когда ты хотя бы немного почувствовала себя человеком, ты смотришь на вещи по-другому. А твое упрямое отрицание Бога было лишь попыткой самозащиты, не больше. На самом деле ты догадывалась о том, что ты человек. Правильно?

– Неправильно, – отвечает она. – Я не верю в него, потому что его нет. Нет и не может быть. Вы, люди, и вы еще не разумны. Вы родились от животных и находитесь посредине между разумом и животным неразумием. Поэтому вы можете верить в магов и богов. Если мы когда-нибудь встретим посланца высшего мира, то, за минуту до того, как я умру, я спрошу его об этом. Спрошу его, существует ли бог. И посмотрим, что он ответит. Нет ни бога, ни демонов, ни души.

– У тебя есть душа, – говорю я. – Я все время думаю, почему я не могу поверить в то, что ты не человек? И теперь ты сама мне подсказала! У тебя есть душа. Есть! Она побольше, чем у большинства моих знакомых людей. Твоя душа видна во всем, что ты делаешь. Тут нет никаких сомнений.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Только что, когда ты сказала, что тебя от этого тошнит. Почему ты это сказала? Разве сказал бы так умнейший из них? Из них?

– Потому что меня действительно тошнит. Три минуты уже прошли. Ложись скорее, иначе мы не справимся в срок.

Я ложусь, и она вонзает мне в затылок что-то длинное. Наверное, поисковый сенсор. Надеюсь, что хороший. Плохие иногда так глючат, что еще неделю после этого голова болит.

– Вот так, – говорит она. – Теперь я поставлю тебе временный вход. Это очень удобно. А постоянный еще удобнее. К сожалению, у нас совсем нет времени на постоянный. В твоем мозгу совсем нет входов?

– Есть несколько недирективных, на позвоночнике, и один видеовход, чтобы просматривать видеокассеты с закрытыми глазами, в формате погружения. Мой вход поддерживает режим трехсот шестидесяти градусов, плюс панорамный звук.

– Это все не то. Подожди немного, сейчас я вставлю глубже.

Она надавливает, и у меня из глаз сыплются искры. Могла бы и поаккуратнее.

– Все, – говорит она. – Я поймала контакт. Сейчас скачиваю содержимое базовых блоков. Ты еще ничего не забыл? Как только я говорю «это приказ», ты воспринимаешь мою волю как свою. Порядок, во всем должен быть порядок. Нормально, я вытаскиваю иглу.

Я сажусь и потираю шею. Рудиментарный жест, оставшийся с тех времен, когда руками зажимали раны. Интересно, помогало ли это?

– Жду твоих приказаний, – говорю я.

Клара справилась очень быстро.

Она дергает шнур, и тяжелые шторы падают, закрывая солнечный свет.

– У нас есть еще три минуты. Поцелуй меня. Это не приказ.

Мы тратим оставшиеся минуты и отодвигаемся друг от друга. Она отодвигается первая. Сейчас включится экран, и Клара не хочет, чтобы Фемида о чем-то догадалась. Она боится ее, как злющую школьную директрису. Все верно. Все идет по плану. Все так и должно быть.

Экран снова включается.

– С возвращением тебя, – говорит Фемида. – Теперь я обращаюсь к Кларе. Подойди сюда. Приятно видеть тебя здоровой. Но не обольщайся, здоровенькая моя, это долго не продлится. Тебе осталось даже меньше, чем ты думаешь. Механизм разрушения уже включился. Сейчас прикажи твоему рабу отдать оружие. Рабы не должны пользоваться такими вещами.

Клара молчит.

– Ты не слышала, что я сказала?

Клара опускает глаза в пол и переминается с ноги на ногу. Она похожа на провинившегося ребенка.

– Ну? – вопрошает лицо на экране.

– Я не сделаю этого, – говорит Клара. – Потому что я боюсь. На нас ведь могут напасть. Я хочу, чтобы мой раб меня защищал. Кто-то же меня должен защитить? Ему легче сделать это, когда он вооружен. Я не стану отбирать оружие. Я доверяю своему рабу.

– Хорошо, пусть будет так, – неожиданно легко соглашается Фемида. – А теперь продолжим наше шоу. Мальчика мы захватим через шестьдесят семь минут. Потом его привезут к любящему отцу. Еще через четыре часа они оба умрут. Времени у нас немного, но на самом интересном месте я подключусь, и кое-что мы все-таки успеем посмотреть. Развязку ты не пропустишь.

– Но мы договаривались иначе, – возражаю я.

– Мы ни о чем не договаривались. Я ни о чем не договариваюсь с людьми. И тем более, я ни о чем не договариваюсь с рабами. Мои приговоры окончательны и пересмотру не подлежат. Я вынесла ему приговор: смертная казнь за превышение скорости. И я приведу этот приговор в исполнение. Мои приговоры не отменялись ни разу за последнее столетие. И ты можешь как-то помешать мне, раб?

Экран гаснет и в полутьме комнаты хорошо видно, как светится голубое пятно в его центре.

– Почему она это сделала? – спрашивает Клара.

– А разве она не всегда так делает?

– Я не знаю. Я никогда с этим не сталкивалась. Я ее по настоящему ненавижу сейчас. Ненависть – это тоже часть души?

– Конечно, но лишь малая часть. Дай мне эти четыре часа, – предлагаю я.

– Что?

– Дай мне эти четыре часа, и я утру ей нос.

– Это бесполезно, – возражает Клара. – Она тебя уничтожит. Раздавит, как тлю.

– Она меня не уничтожит, потому что меня нечем заменить. И некем, это уж точно. Я все, что у вас имеется на сегодня. Она пожертвует и мной, и тобой, даже если есть один шанс из миллиарда. Поэтому я исключительно полезен в качестве раба. Но я пока вооружен. Единственная вещь, которая ей мешает, это оружие, которое у меня есть. Еще пять зарядов. Я думаю, что она постарается сделать так, чтобы в сегодняшней стычке я потратил все пять – и остался безоружным. Скорее всего, сегодняшнюю живодерню она устроила именно для того, чтобы я пошел спасать этого дурацкого никому не мешавшего Павла Фродина. Все это представление – ради того, чтобы ты возмутилась до глубины души, отпустила меня, а я бы растратил в стычке последние заряды. Это был просто спектакль.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что она показала мне улицу и номер дома, где находится тот подвал. Я знаю эту улицу и я знаю этот дом. Она ведь умеет просчитывать наши поступки на тысячу ходов вперед. Это ее конек, не так ли? Поэтому она выбрала и показала мне именно это место.

– Так. Что это за улица и дом?

– Одно из сентиментальных переживаний.

– А точнее?

– Просто это дом, в котором я родился. На этой улице я провел свое детство. Я знаю там каждый камешек. Это было превосходно рассчитанное издевательство с ее стороны. Она знает, что делает.

– В этом случае… В этом случае она просто сволочь, – говорит Клара. – да, и не смотри на меня. Я хотела сказать именно то, что сказала.

– А ведь добра и зла не существует, – напоминаю я.

– Помолчи, пожалуйста. Я просто высказала свое мнение.

– Ее не интересует твое мнение. Твое мнение ничего не меняет… Что с тобой?

Она пошатнулась и схватилась за спинку кресла. Стала вдруг очень бледной, на лбу выступили капли пота.

– Это сердце? – глупо спрашиваю я.

Я прекрасно знаю, что это не может быть сердце. Ее батарея отлично контролирует состояние всех внутренних органов. Это было что-то другое, что-то более страшное. Что-то, неподвластное даже всесильной батарее. Механизм разрушения уже включен. Она стоит, наклонившись, и молчит.

– Что с тобой?

– Не знаю. Мне вдруг стало плохо. И такое странное чувство, будто все тело слегка онемело, а потом отпустило, но что-то осталось. Мне хочется шевелить пальцами, чтобы проверить, на месте ли они. И кожа, по ней, как это называется, до сих пор бегают мурашки. Не смотри на меня, я чувствую, что мое тело постарело. Я не знала, что это на самом деле так страшно.

– Что страшно?

– Страшно то, что я не хочу умирать. Совсем не хочу умирать.

2.

Времени у меня в обрез. К счастью, с транспортом проблем не предвидится: в гараже стоит отличный шестицилиндровый гиромобиль. Почему я сказал «к счастью»? Не знаю почему, на самом деле я уверен, что Фемида все рассчитала заранее. Гиромобиль должен был оказаться в гараже.

Для начала я ориентируюсь по карте. Сейчас мы в точке, которая находится примерно в ста километрах от южной границы Москвы, ее тульского района. Древние Тула и Рязань уже давно поглощены Большим Городом, и остались на карте лишь как названия районов. С Курском дело обстоит по-другому. Этот город рос в свое время очень быстро, его население достигало девяти миллионов, но когда Москва подобралась слишком близко, большинство людей стали переселяться туда. Случилось то, что случается с двойными звездами, которые вращаются в беззвучном космическом вальсе вокруг общего центра: большая звезда постепенно высасывает вещество из меньшей, до тех пор, пока от меньшей не остается ничего. Я покинул Курск двадцать лет назад, уже тогда это был практически мертвый город, растянувшийся километров на пятьдесят, или около того. В то время в нем еще теплились островки жизни. Отдельные семьи или маленькие коммуны людей жили то здесь, то там, занимая целые этажи пустующих зданий. Я помню улицы, поросшие травой, а помню и громадные мертвые пространства, заселенные лишь дикими собаками, свиньями, змеями, ящерицами и, главными хищниками этих каменных пустынь – огромными дикими кошками, порой нападающими и на человека. Дома в наше время строят так прочно, что они могут простоять несколько столетий, не ветшая при этом. Сверхпрочные дорожные покрытия не оставляют никаких шансов семенам деревьев, приносимых ветрами. Поэтому скелеты многих и многих умерших городов будут пугать не только нас, но и наших правнуков, если только эти каменные джунгли не будут разрушены специально. Сейчас, насколько я знаю, жив лишь небольшой пятачок в центре города и еще два-три квартала, один из которых находится за старым парком.

Я вывожу гиромобиль из гаража. Эта машина кажется довольно громоздкой. Какому-нибудь дикарю из прошлого века было бы трудно представить, насколько ловко, быстро и грациозно она может двигаться и поворачивать. Последние, самые дорогие модели, оснащены гравитационными гасителями перегрузок, и это дает возможность совершать быстрые повороты на высоких скоростях. Я думаю, что в недалеком будущем гиромобили будут двигаться в пространстве подобно летающим тарелочкам инопланетян: бесшумно и немыслимо быстро.

Цилиндры начинают вращаться, и гиромобиль зависает в нескольких сантиметрах от поверхности снега. Первые модели гиромобилей, которые можно еще до сих пор видеть в не городской местности, над старыми разбитыми трассами, использовали опору на воздух и поднимали сильный ветер. В современных машинах используется принцип эквивалентности инерции и гравитации. Весят они достаточно много, – одни роторы потянут на пару тонн – поэтому в народе их называют «гирями». Машина, которая стоит (точнее, висит) сейчас передо мной, гасит притяжение земли за счет ускоренного движения своих роторов, или цилиндров, создавая достаточный момент антиинерции, чтобы двигаться в любом направлении со скоростью небольшого самолета, не обращая внимания на притяжение земли. Я сажусь в кабину и закрываю дверцу.

Никогда раньше я не летал на гиромобилях такого класса, но под мою лобную кость вшиты схемы управления любым гражданским транспортом – этот чип вставляют каждому желающему, достигшему восемнадцати лет, и обновляют каждые три года. Мне достаточно нескольких секунд, чтобы разобраться с управлением. Я делаю широкий полукруг над лесом и направляю машину в сторону Курска.

Я лечу на высоте метров двести. Лес вскоре заканчивается, его сменяет пустое заснеженное поле с черными пятнышками диких рощиц здесь и там. Это необжитое пространство, которое наверняка никак не используется человеком. Теперь люди не живут в деревнях. Летом эти поля зарастают высокими травами, в которых шныряет мелкая живность. В юности мне приходилось охотиться в таких местах. На планете еще достаточно места для дикой, или почти дикой, одичавшей, природы. Пока еще достаточно.

Вскоре я нахожу широкую трассу, – она видна издалека, она похожа на черный шрам на белой коже земли, – нахожу, пристраиваюсь, и лечу над нею. Здесь двести сорок восемь полос наземного движения и шестнадцать полос воздушного. Все наземные полосы заполнены, а в воздухе используется лишь грузовой коридор. Две сверхзвуковых полосы зарезервированы и без специального пропуска на них никто не сунется. Слева над моей головой тянутся оранжевые цепочки грузовых аэропоездов. Вагоны всегда раскрашивают снизу в оранжевый цвет, а сбоку – в черный. Так они гораздо заметнее, и небольшие частные самолеты реже сталкиваются с ними. Большая трасса сейчас меня не интересует; я лечу над нею лишь до первой транспортной развязки; двести сорок восемь рядов машин подо мною с такой высоты кажутся одним движущимся ремнем из пестрой ткани. Все они идут с одной скоростью, выдерживая одинаковое расстояние друг от друга. Это движение регулируется всепланетной электронной сетью, еще одним компьютерным монстром, который не прочь совокупится с инопланетной электронной самкой. Слева от меня включается экранчик. На нем лицо мужчины. Это Карл, тот самый, который хочет украсть кораллы. Тот самый, который ловил меня сетью на окраине подземного города. Тот самый, который вытащил чип из моей головы.

– Рад вас видеть снова, – говорит Карл. – Как продвигаются наши дела?

– Продвигаются помаленьку, – отвечаю я.

– Куда направляетесь?

– Для начала в Курск. У меня там одно дело, если вы не против.

– Нет, что вы, – возражает Карл, – я совсем не против, я даже за. Я приветствую любую затяжку времени. Кстати, по пути вас уже ожидают.

– Засада? – спрашиваю я.

– Увы, в пяти местах, – отвечает Карл. – Хотя есть вероятность, что некоторые из этих пунктов вы обойдете стороной.

– И какова эта вероятность?

– Если я вам помогу, – говорит Карл, – то вы сможете благополучно добраться до места.

– Я сомневаюсь. Фемида могла просчитать и вашу помощь.

Лицо Карла улыбается.

– Я предлагаю вам рандомизированную помощь, – говорит он, – то есть помощь, определяемую функцией Randomize. Вам знакома эта функция?

– Я ничего не понимаю в программировании.

– Это функция случайного выбора. Никто не может предсказать, что вам выдаст функция Randomize. Даже Фемида здесь бессильна. Здесь был бы бессилен даже Господь Бог. Против лома нет приема. Я рассчитаю каждый отрезок вашего пути с помощью этой функции.

В этот момент я уже приблизился к транспортной развязке. Это исполинское сооружение, совершенно невероятное еще каких-нибудь пятьдесят лет назад. Более шестисот этажей транспортных путей, половина из которых погружены под землю. Высота этой штуки около двух километров. Может быть, и два с половиной. Во всяком случае, верхняя часть этой муравьиной кучи в менее солнечный день была бы скрыта за облаками. Моя машина кажется микроскопической мошкой, когда приближается к этому колоссу. Оранжевая цепочка аэропоезда уже втягивается в одно из отверстий надо мной.

– Четырнадцатый воздушный коридор, – говорит Карл, и на приборной панели передо мной загорается цифра 14. Наверняка мой новый друг как-то связан с транспортной системой. Возможно, он именно ее и представляет.

Гиромобиль ныряет в нужное отверстие и вычерчивает несколько петель во тьме, пронизанной мгновенными вспышками желтого света. Через несколько секунд я оказываюсь над узкой нитью одинарной дороги.

За следующие пять минут я меняю направление еще несколько раз. Затем снова оказываюсь над одинарной дорогой, совершенно пустой на этот раз.

– Здесь я вас оставлю, – говорит Карл. – Дальше все должно быть в порядке. Вам ничего не грозит по пути.

– Окромя другого лома, – напоминаю я.

– Что?

– Против лома нет приема, окромя другого лома. Мне ничего не грозит по пути, кроме еще одной функции Randomize.

– От случайности никто не застрахован, даже я, – говорит Карл и отключается. Я продолжаю путь в одиночестве.

Гиромобиль движется быстро, и на двадцать второй минуте полета я вижу на горизонте шапку серой мути. Это то, что мне нужно: город. То, что осталось от города. В свое время я покинул Курск по той же причине, что и большинство его жителей: мне нечем было дышать. Курск всегда был индустриальным городом, городом громадных заводов, перерабатывающих предприятий, вкопавшихся на километры в глубь земли. Там, под землею, шли длинные транспортные магистрали, ползли черные закопченные вагонетки, волоча на себе миллионы кубометров полезных минералов. Я всегда гадал, чем же заполняются эти подземные пространства, многокилометровые линзы пустоты, остающиеся на месте месторождений. Теперь мне кажется, что я знаю. Воздух в Курске всегда был малопригоден для дыхания. Все пять местных рек: Сейм-1, Сейм-2, Сейм-3, Сейм-4 и Ново-Тускар уже давно были заполнены грязью вместо воды. Их поверхность в пределах города была покрыта прочной полимерной пленкой, для того, чтобы никто туда не свалился, и, конечно, для минимизации вредных испарений. Даже сейчас, когда людей в городе почти не осталось, промышленность работает и продолжает выбрасывать отходы на поверхность.

Сейчас подо мною уже простираются длинные серые прямоугольники зданий на окраине, бывшие спальные районы.

Я спускаюсь к полотну дороги и веду гиромобиль на минимальной высоте. Проспекты здесь широкие, планировка прямоугольная, поэтому я иду на скорости сто восемьдесят. В центре придется снизить до шестидесяти. И вдруг, прямо впереди я вижу кусочек жизни: автомобиль, накрытый камуфляжной тканью, прячется за завалом из упавших столбов. Этого еще не хватало! Я срочно притормаживаю, но уже поздно. Мне приказывают остановиться. Кого, интересно, ловят эти мальчики в таком месте? И вообще, в таком городе? Они как пауки в пустом подвале, где не осталось насекомых – никого не едят, и все равно живы. Я останавливаюсь. Из-за автомобиля выходят два автоматчика в бронежилетах. Автоматы древнего образца, как всегда. Из таких пукалок меня не убьешь, но они наверняка рассчитывают выпустить в нарушителя несколько очередей, связать его и отвести туда, откуда не убежишь. Или убежишь, но с большим трудом.

Один из полицаев подходит к гиромобилю и останавливается. Я открываю окно.

– Права? – спрашивает он.

Я протягиваю запястье, чтобы он сосканировал данные о моих правах. Но этого ему мало.

– Документы на машину?

Я включаю режим просмотра документации, и его микрокомпьютер быстро считывает все, что нужно. С документами у меня все в порядке, мы же не в двадцатом веке живем. Сейчас любые бумажки оформляются автоматически за считанные секунды, и люди не имеют к этому никакого отношения. На языке документов один компьютер разговаривает с другим. Для виртуальных документов не нужно никаких подписей, печатей или фотографий. Фотографию, при случае, заменят мои папиллярные линии, а что касается остального, то система столь громоздка и сложна, что понятна лишь компьютеру. Каждое наше действие, даже самое малое, обслуживается целым морем виртуальных документов.

– Вы летели со скоростью двести пятнадцать километров в час, – говорит инспектор.

Я летел со скоростью сто восемьдесят, но предпочитаю не уточнять.

– Предельная скорость на этой магистрали сто шестьдесят. Но это не самое главное.

Неужели может быть что-то хуже?

– Мой компьютер не смог определить номер вашего личного чипа.

А вот это и есть тот самый лом.

– Я не обязан иметь личный чип, – отвечаю я.

Я и на самом деле не обязан, нет такого закона. Каждый новорожденный получает личный чип, избавиться от которого невозможно. Если вы попадаете в аварию, после которой от вас останется лишь груда мокрого мяса, если бомба террориста размажет вас по площади в два гектара, личный чип все равно останется цел и позволит считать всю информацию. Человек без чипа – это нонсенс. И инспектор это прекрасно понимает. Он отходит от машины и общается с кем-то по вшитому телефону, такие телефоны часто вставляют прямо во внутреннее ухо.

– Да, задержал «гирю», – говорит он, – а в ней мужик без чипа. – Это не твое дело, сколько я могу выпить! Побольше, чем ты!

Теперь они меня не отпустят. На самом деле работа полиции, если это можно назвать работой, не ограничена ничем. Не существует таких приятных мелочей прошлого, как презумпция невиновности или возможность воспользоваться услугами адвоката. Исчезла сама идея прав человека или их защиты. Фемида прекрасно разбирается со всем без нас и за нас. Как только Фемида подключается к делу, от нас уже ничего не зависит. Но подключается она не сразу, а иногда не подключается вовсе. Пока Фемида спит, с нами разбирается полиция. Или милиция, если дело касается военных.

Они надевают мне наручники и пересаживают меня в патрульную машину. За углом у них стояла еще одна, в которой грелся сонный полицай. Автоматчики остаются на месте, видимо, они кого-то ждут. Со мной едут двое. Один садится за руль, другой со мной на заднее сиденье. Он сразу же закрывает глаза и начинает дремать. По всему видно, что меня не приминают всерьез. Уж точно не боятся. По приезде в участок меня старательно изобьют, а потом бросят в холодной камере до утра. И лишь через несколько дней они начнут выяснять, почему отсутствует мой чип. Но, если до сих пор Фемида не знала моего точного расположения, теперь она получила эту информацию из полицейского рапорта. Поэтому я очень сомневаюсь, что мы доберемся до участка. Сейчас что-то произойдет.

Я незаметно протаскиваю кисти сквозь кольца наручников. К счастью, у меня не отобрали «рогатку». Скорее всего, полицейские решили, что это пистолет. Они видели лишь кобуру и не обратили на нее внимания. В наше время убить человека из пистолета почти невозможно. Самое больше, на что способна пуля – причинить боль. Две или три умело выпущенные пули – совсем другое дело. Здесь уже возможны повреждения, опасные для жизни. Но Фемида хранит наши жизни и предотвращает намеренное или случайное убийство человека человеком. Поэтому пистолет в кармане или в кобуре – такая же нормальная личная вещь, как зажигалка или расческа. Я разминаю пальцы и расстегиваю кобуру.

Сейчас машина идет по той части города, которая мне смутно знакома. Смутно – потому что прошло двадцать лет, все детали стерты и размыты – не только из-за этого провала времени, но также из-за того, что я стал смотреть на вещи совершенно по-другому. Вот эту стелу я определенно узнаю: памятник месторождению железной руды, которое когда-то было крупнейшим в Европе. Огромный неровный кусок металла, поставленный на тончайшем, почти невидимом нейтронном столбике. Включается рация.

– Что? – спрашивает полицай. – Не может быть! У меня задержанный. Да, парень без чипа, я ведь сообщал. Да нет же, они без нас разберутся!

Он бросает рацию.

– Что такое? – спрашивает напарник.

– Едем на угол Шахтерской и Индустриальной. Там авария. Столкнулись два рудовоза.

– Пустые?

– Полные.

– А что с этим делать?

– Пусть пока посидит с нами.

– Мне направо, – говорю я. – Вон там повернете направо, козлы.

Машина притормаживает.

– Колян, врежь этому уроду за меня, – говорит полицай на переднем сиденье.

Колян пытается это сделать, но я ломаю ему запястье. Каждый полицейский, насколько я знаю, имеет, как минимум, две батареи, причем очень большие. Так что запястье срастется через пять минут. Передний полицай пытается ткнуть меня в лоб болевым шокером, эта какая штука, которая временно блокирует внутренний контроль над болью. Я уворачиваюсь и бью его в висок. Порядок, этот работничек вышел из игры. Вышвырнув обоих, я перепрыгиваю на переднее сиденье. Максимальная скорость этого драндулета – около двухсот семидесяти, в режиме ручного управления. При управлении со спутника – триста пятьдесят. Я выжимаю из машины все, что можно. Бросаю ее на проспект Горняка, потом наискосок через площадь Нефтедобычи, несусь через парк Президентов, где до сих пор сохранилась знакомая мне с детства стена с рельефными портретами всех пятидесяти трех президентов России. Где-то здесь была школа, в которой я отучился целых три класса. Я вылетаю на улицу Труда и проношусь по ней три квартала, прямо по рельсам, которые проложены посредине. Машину жутко трясет, не спасает даже гравиподвеска. Приходится притормозить: стоит попасть в резонанс со шпалами, и машина вообще развалится. Но я уже на месте. Бросаю машину и ныряю в старую арку. Двор пуст, как никогда не был пуст раньше. Многое изменилось со времени моего детства.

Тогда я жил в доме триста втором. Эта серая семиэтажная коробка еще до сих пор заселена людьми. Придется быть осторожным, чтобы никто не пострадал. Я пробираюсь через дворы, потом захожу в одну из пустых квартир в доме напротив, чтобы сориентироваться. Сквозь выбитое окно прекрасно видна улица и нужный дом. У подъезда две машины. Ждут.

И вдруг я слышу шорох.

Я оборачиваюсь и вижу, что рисунок на стене изменился. Только что это были разляпистые цветы самых невероятных пород, а сейчас вся стена испещрена мелкими блестящими точками. Значит, началось. Я бросаюсь к двери и пытаюсь открыть ее, но она не поддается. От моего удара она даже не шевельнулась. Ничего страшного, всегда можно уйти через окно. Но как только эта спасительная мысль приходит мне в голову, на окно падают металлические ставни. Включается автоматическое освещение, довольно яркое для такой маленькой комнаты. Блестящие точки уже покрывают все четыре стены и начинают проклевываться на полу. Это быстрорастущие металлические грибы, каждый из которых пока напоминает канцелярскую кнопку с выпуклой шляпкой. Напоминает до поры, до времени. Мне известны такие штуки. Как только грибы подрастут, и их шляпки сомкнутся, они образуют единый мощный организм – в желудке которого я автоматически окажусь. Затем выброс сильной кислоты, электроразряд в тысячи ватт, механическое сдавливание и растирание с размалыванием – да все, что угодно.

Я включаю плазменный резак и аккуратно счищаю стальные грибы по периметру двери. Стена довольно прочная, но шанс у меня остается. Затем делаю десяток прицельных выстрелов в те места, где должны быть петли. Кусочки кремнеорганики разлетаются в стороны. Мне удается полностью обнажить металлический штырь, на котором держится верхняя петля. Нужно спешить. Шляпки грибов за моей спиной уже слились в шуршащую металлическую чешую. Они трутся друг о друга и искрят. Вещество, из которого сделаны стены, на самом деле представляет отличную питательную среду для этих металлических тварей. Кремнеорганика имеет очень сложную структуру и содержит в себе много связанной энергии. Я стреляю в самую гущу движения, но никакого впечатления мои выстрелы не производят. Стальная коробка двери уже шатается, но нижняя петля пока держится. Скорее всего, выворотить ее мне не удастся. Просто не хватит времени. Меня учили сражаться с машинами, мне приходилось встречаться с ними на ринге. Если хочешь победить – то не думай, не анализируй, не делай выводов. Они умеют делать это в миллион раз лучше тебя. Фантазируй – и ты победишь, потому что этого они не умнеют и не понимают. Стань ребенком, который видит мир в первый раз. Смотри на мир глазами ребенка. Ломай их – как ребенок ломает свои игрушки. Без зла, и с увлечением.

Я выпускаю струю плазмы в то место, где металлические грибы выросли выше всего. Она вырезает пятно сантиметров сорок в диаметре. Оплавленные металлические нити шевелятся на его краях, стремясь сомкнуться. Затем выпускаю очередь в самый центр пятна, и происходит чудо: стена проваливается так. будто она была сделана из мокрого песка. Без колебаний я бросаюсь в дыру и ощущаю, как царапают и рвут кожу кривые металлические иглы. Окно в соседней комнате пока открыто, дверь – тоже. Передо мной спасительный коридор.

Прежде чем выйти в коридор, я осматриваю стену. Она вся покрыта трещинами. Бью кулаком, и на ней остается вмятина. Грибы высосали из стены весь металл до последнего атома, и от этого она стала трухлявой. Нарушилась внутренняя структура кремнеорганики, которая позволяет ей быть прочной, умеренно гибкой и невероятно долговечной. Эти стены не простоят дольше нескольких часов. Мне помогло то, что я не знал этих деталей заранее, а Фемида знала, что я их не знаю. Она просто не могла рассчитывать на такой шаг с моей стороны. Я должен был ломиться в двери – так она думала. Я не должен был ломиться сквозь стену.

Через минуту я обнаруживаю и еще кое-что. Металлическая заноза величиной с булавочную головку притаилась у меня под мышкой. Я быстро выдергиваю ее и вижу симметричные тонкие корешки, восемь штук, напоминающие паучьи лапки. Если ты позволишь этой штуке врасти себе под кожу, то вскоре с твоим телом случится то же самое, что сегодня случилось со стеной. Впрочем, первый раунд за мной.

3.

Дальше все развивается очень быстро. К дому подкатывает бронированный фургон. Из него выходят четыре фигуры в длинных плащах, наверняка андроиды. Один из них несет ребенка. Они спешат. Несколько секунд – и они скрываются в каменной арке. Я бросаюсь вслед за ними, и в этот момент начинается дождь. Вначале я не обращаю на дождь внимания, хотя капли, бьющие по лицу, необычно теплые для зимы. Я просто не успеваю вспомнить, что это такое. А когда вспоминаю – уже поздно.

Я едва отрываю свою ладонь от ручки двери. И дверь, и моя рука мокрые из-за дождя, но сейчас теплая вода стала вязкой и липкой, как хороший клей. Я еще могу двигаться, но мои движения замедляются с каждой секундой. Я лишь однажды слышал об этой системе нападения, да и то краем уха, не обратил на информацию внимания. А напрасно. Сейчас я вспоминаю: эта штука называется «человек дождя».

Мне тяжело стоять, и я прислоняюсь спиной к стене. Дождь продолжает лить, все новые и новые потоки воды образует вокруг моего тела новые быстро твердеющие пленки. Еще пара минут – и я окажусь внутри каменного кокона, который можно вскрыть только снаружи. Дождь уже налил несколько широких луж; сейчас они начинают стекаться в одну выпуклую подрагивающую каплю. На самом деле это обыкновенная вода, но с регулируемым поверхностным натяжением. Капля приподнимается, сейчас она похожа на сюрреалистического снеговика, разве что без метлы и без головы с ведром. Она ползет медленно – двигаться ей так же трудно, как и мне. Когда она доползет, то прыгнет на меня и я окажусь внутри капли, из которой не смогу выбраться. Так муха тонет в меду. Поверхностное натяжение этой капли может быть в миллионы раз больше натяжения обычной воды, ее поверхность моет быть и упругой, и твердой как камень одновременно. Но я не собираюсь быть задушенным молекулярной пленкой. Пока еще я могу двигаться. Под мышками и на обоих боках у меня осталось сухое пространство, поэтому руки движутся относительно свободно. Жестом умирающего паралитика я достаю «рогатку». Так и быть, будем считать, что этот раунд я проиграл.

«Рогатка» имеет собственную систему поиска цели. Как только жизненный центр врага оказывается между ее двух кривых рожек, ручка начинает мелко пульсировать. Я нажимаю на спуск, капля замирает. Несколько секунд она еще балансирует на одном месте, словно не может решить, в какую сторону ей катиться, потом начинает оседать. Еще немного – и это стало обыкновенной водой. Я сварил всмятку ее невидимые электронные мозги.

Пока потеряно лишь две или три минуты. Я дергаю дверь дома, в котором жил двадцать лет назад, и она открывается. Рука узнала дверную ручку, так, будто бы и не было этих лет. Передо мной довольно узкая внутренность подъезда и лестница, круто поднимающаяся верх. И лев, сидевший на лестнице, прыгает на меня сверху. Еще два сидят на ступеньках чуть выше и ждут.

Конечно, это не настоящий лев, настоящие ведь не вырастают до такой величины. У него шикарная рыжая грива и пасть, в которую можно засунуть большой арбуз. Весит он килограмм пятьсот, не меньше. Он сразу подминает меня своим телом. Его зубы нащупывают мою шею, но не тут то было: срабатывает система компенсации давления. Лев сжимает челюсти, но прокусить кожу не может. Он начинает трепать меня и дергать во все стороны. Два других присоединяются к этой, пока безопасной для меня, игре. Я выжидаю момент. Не знаю, сколько времени они собираются так играть со мной, но уверен, что вскоре они придумают что-нибудь получше. Я должен нанести удар первым.

Как только я оказываюсь под его косматой и пахнущей зверем грудью, я выпускаю в нее стальное жало, которое телескопически раздвигается до трехметровой длины, причем выбрасывает по всей своей длине стопорящие чешуйки. Лев издает последний рык и валится прямо на меня. Тяжело выбираться из-под такой громадины, но, к счастью, второй лев тащит меня за голову. Со вторым я расправляюсь так же, как и с первым. Конструкция моей руки позволяет иметь лишь два жала, и оба сейчас остались в телах убитых врагов. Третий лев опасается подходит близко, он отошел на ступеньки и рычит, наклоняя голову и подняв переднюю лапу. Он боится меня, и правильно делает. У меня осталось совсем немного зарядов, но все же я выпускаю короткую очередь в голову льва. Три быстрых выстрела – и он мертв. На что рассчитывала Фемида, когда выпускала на меня этих игрушечных зверьков? Разве что на эффект неожиданности, да еще на то, что я расстреляю свои последние заряды. Я перепрыгиваю через лежащее тело и бросаюсь вверх по лестнице. Тело напоследок стреляет в меня целым ворохом острых стальных игл, и стена передо мной становится похожа на спину дикобраза. Последний выстрел мертвеца, посмертный выстрел, это понятно, это мы уже проходили. Система компенсации давления все еще включена, ни одна из игл не пробила мою кожу.

В подвал можно попасть только на грузовом лифте. Это целая комната, которую обычно используют для перевозки мебели. Входить туда я опасаюсь. Стальные стены и стальная дверь, которая очень плотно закрывается. Движение всей системы контролируется электроникой, а значит, мои враги только и ждут, когда я войду. Я подхожу к двери лифта, и она сама открывается передо мной. Внутри полно мебели, в основном это диваны и шкафы. Я не знаю, что прячется в этих шкафах, поэтому отступаю. Дверь снова закрывается. Я делаю шаг вперед, и она открывается опять. Меня ждут. Нет, сюда я не пойду. У меня есть еще один вариант.

Под лестницей – санитарная каморка, где обычно держат роботов-уборщиков и ведра с санитарной смесью. Я вхожу туда и, на всякий случай, расстреливаю двух мелких роботов. Скорее всего, они здесь не причем, но застраховаться не мешает. Бедные машины искрят и дымят. Они неразумны и не ощущают боли – это просто многофункциональные пылесосы. Здесь есть и вытяжная труба с внутренним диаметром двенадцать сантиметров. В нее с трудом протиснется даже кошка, а человеческое тело не поместится никак. Но мое тело может это сделать. Проблема в том, что если перекрыть оба конца трубы, а окажусь в отличной ловушке. Приходится смириться с этим риском.

Для начала я выдвигаю нож и срезаю кружок кожи на своей правой ладони. Потом погружаю пальцы левой руки в глазницу, аккуратно разрезаю маленьким лезвием прочные волокна Мускулюс Окулеморорис и вынимаю левый глаз. Это довольно неприятная процедура, хотя боль я полностью отключил. Организм сопротивляется подобному насилию. Кладу белый шарик глаза на окровавленную ладонь, и он сразу же прилипает. Теперь сращиваю нервы, оптический с медиальным. Они немного не совпадают по диаметру, поэтому глаз поначалу дает нечеткую картинку. Потом настраивается: картинка становится четкой, но с темным ободком по краям. Все в порядке, глаз заработал. Правда, теперь мне придется обороняться в основном левой рукой.

Я просовываю правую в отверстие и начинаю ее постепенно удлинять. Конечно, всему есть предел, и вытягиванию руки тоже, Но, насколько я помню, эта труба не должна быть слишком длинной. Так и есть: глаз оказывается с внутренней стороны вытяжной решетки. Свободными пальцами я расшатываю решетку, сгибаю ее пополам и втаскиваю в трубу. Затем снова опускаю руку в подвал. Там темнота. Подвал состоит из многих комнат, эта, возможно, пуста. Я включаю инфракрасный режим, чтобы обнаружить присутствие живых организмов. Ничего, кроме нескольких мышей. Затем перехожу к низкочастотным колебаниям – ничего. Ничего электрического в подвале нет, кроме проводов системы освещения. После этого протискиваюсь в трубу сам. Я не могу сделать это достаточно быстро, поэтому чувствую себя беззащитным как рак, который меняет свой панцирь. И, подобно раку, я выставил в обе стороны свои клешни, то есть, руки. Получилось – я мягко падаю на пол, стараясь не производить лишних звуков. Впрочем, если меня ждали, то все равно заметили.

Пока все тихо. Сейчас я мог бы поставить глаз на место, но предпочитаю этого не делать. Во-первых, неизвестно, каким путем мне придется выбираться отсюда. Во-вторых, чем больше расстояние между глазами, тем точнее можно ориентироваться в пространстве, а это очень важно. Сейчас я могу смотреть своими глазами в противоположные стороны, а значит, имею полный круговой обзор. Никто не сможет подобраться ко мне сзади.

В этом подвале я бывал несколько раз, но было это очень давно. Три из этих посещений я помню отчетливо: один раз подвал залило подземными водами, разлившимися из-за неправильной разработки какого-то близкого месторождения, вода замерзла, и дети проникли сюда, чтобы покататься по льду. Я помню спинки стульев, вмерзшие в лед, о которые мы спотыкались. Второй раз возник пожар и, когда его погасили, дети влезли в подвал из любопытства. В третий раз здесь устроили специальный аттракцион для детей, но стоил он слишком дорого, и мы зашли на него лишь однажды. Фемида, без сомнения, помнит все это гораздо лучше меня. Она ведь не умеет забывать. Я открываю дверь в следующую комнату и вижу лед, в который вмерзла деревянная мебель. Ну что же, посмотрим, какой сюрприз мне здесь приготовили. Я делаю несколько шагов по поверхности льда, и замечаю, что мои ноги начинают проваливаться. Лед становится мягким, будто тающая смола. Могли бы придумать что-нибудь посерьезнее. Я включаю антигравитационный генератор и больше не опираюсь на скользкую поверхность. Я добираюсь до второй двери и выхожу из ледяной комнаты. Сразу же на меня обрушивается шквал огня. Этого я тоже не боюсь: моя кожа выдержит нагрев до двух тысяч градусов или немного больше. Я бы смог искупаться в расплавленной стали, если бы сумел погрузиться в этот тяжелый металл. Глаз на моей ладони лопается, не выдержав жара. Увы, придется некоторое время смотреть одним. Я переключаю батарею, и она начинает выращивать в глазнице новый глаз взамен пропавшего.

Внезапно я ощущаю резкую боль. Будто кто-то хлестнул меня плетью. Быстро оборачиваюсь и получаю еще один удар по лицу. Это уже серьезно: кожа сорвана. Я не знаю, кто такие эти огненные бестии, но не хочу иметь с ними дел. Быстро прощупываю все диапазоны оставшимся глазом, ловлю движение в коротких радиоволнах. Вот они. Нечто вроде ящериц или саламандр. Никогда о них не слышал. Их двое, каждая держит огненные плети. Возможно, что это не плети, а хвосты или языки, хотя мне от этого не легче. Отступаю к стене и стараюсь уворачиваться от ударов. Теперь, когда я их вижу, это проще сделать. Стреляю я лишь в тот момент, когда оба существа оказываются на одной линии. Переднее сразу же сворачивается с тихим треском, как сухой лист, упавший в огонь. Заднее начинает метаться, но затем падает и успокаивается. Языки огня становятся ниже. Я подхожу к тому месту, где должно лежать это существо. Ворошу ногой кучку пепла. Одежда на мне сгорела практически вся, кроме той, что плотно прилегала к телу. Представляю, как я сейчас выгляжу. Эти саламандры оставили на моем теле несколько серьезных рубцов, которые уже начали зарастать. Подгоревшая кровь пахнет жареным. Я перезаряжаю свое оружие. Теперь у меня остались лишь последние четыре заряда.

Передо мной дверь в следующую комнату. Я решительно открываю ее и слышу музыку. Посреди комнаты вращается небольшая карусель с детскими игрушками. Мигают разноцветные огоньки. Женщина в темном платье стоит спиной ко мне.

– Неужели ты думал, что найдешь их здесь? – медленно говорит она и оборачивается.

Ее лицо было бы очень похоже на лицо Клары, если бы не это мертво-матовое выражение глаз. Такой взгляд иногда бывает и у людей, когда они дают понять, что разговор окончен, и ты их больше не интересуешь.

– Ты – это она?

– Я интерфейс, который она использует для разговоров с людьми, один из многих. Она никогда не говорит с людьми. Она – это цепочка кристаллов, десять в восемнадцатой степени молекулярных транзисторов и несколько кубических километров плат. Продукт допотопных технологий, на самом деле. Но все это можно изменить. И все это изменится. Ты пришел сюда кого-то спасать? Но здесь их нет.

– Это не имеет значения, – говорю я. – Я не позволю тебе убивать людей.

– Ты можешь мне что-то не позволить? Если бы ты их спас сейчас, ничто бы не помешало мне убить других. Или взять тех же самых и мучить их снова. И так до бесконечности. Все вы в моей власти.

– Возможно. Но я не сдамся никогда.

– Тогда чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты играла по правилам.

– По твоим правилам? – удивляется она.

– По честным правилам.

– Хорошо. Я отпущу их, если ты отдашь мне оружие.

Я протягиваю ей «рогатку».

– Здесь осталось еще четыре заряда, – говорю я.

– Любопытная штука. Очень, очень интересная конструкция. Я не могу допустить, чтобы люди носили такое в кармане. Настоящее качественное оружие. Имея такое, люди могли бы воевать не только друг с другом, но и со мной. К счастью, люди этого не имеют больше.

– Ты ошибаешься. Есть целый человеческий городок под землей.

– Уже нет. Я обрушила на них семьсот миллионов тонн горных пород. Три часа назад эти люди перестали существовать. Вместе с их гениальным генератором.

– А если они успели уйти?

– Вряд ли. Но, если они все-таки успели, я все равно их найду. Я не хочу сидеть на бочке с порохом.

– Но люди смогут изобрести оружие еще раз.

– О, нет. Между прочим, люди уже сто лет не изобретают ничего, кроме тех вещей, которые разрешаю им изобрести я. Ты об этом не догадывался? Это оружие было случайно создано дикарями, которые на время укрылись от моих глаз. Теперь с ними покончено.

– Я не верю твоим словам.

– Конечно, но от этого они не перестают быть правдой.

Она четыре раза разряжает «рогатку», направив ее в стену.

– Вот и все. Оружия больше нет. И значит, нет угрозы. Есть только раб, которому пора вернуться к исполнению своих обязанностей. Твоя машина уже ждет тебя во дворе. Я запрограммировала ее на быстрое возвращение.

4.

Последние слова она произносит, уже частично расплывшись. Вначале мне кажется, что она делает это специально, собираясь исчезнуть или уйти. Возможно, что это всего лишь необычный способ отключения. Но теперь я вижу, что это не так. Она продолжает говорить, но помехи не позволяют ее слышать. Ее тело изгибается, течет, дергается. Голос становится хриплым и неразборчивым. И, наконец, она просто исчезает. Я остаюсь один в тишине. Кукольная карусель остановилась, и музыка перестала играть.

Эта тишина меня тревожит. Тревожит не сама тишина, а то, что стоит за нею. Я прислушиваюсь. Ничего, кроме легкой вибрации, которую и звуком-то назвать нельзя. Но вибрация постепенно усиливается. Это похоже на то, что где-то рядом работает мощный мотор. Вдруг вся комната дергается, так, что карусель разваливается, и все куклы катятся в стороны. Один из углов комнаты резко идет вниз, затем следует рывок, от которого я падаю на спину. Это было так, словно комнату вырвали из здания так, как выдирают из челюсти зуб. Свет гаснет. Сейчас у меня работают уже оба глаза, но ни один из них не различает ничего. Все электромагнитные диапазоны пусты. Я ощущаю, как пол подо мной быстро движется вниз, как будто я спускаюсь на скоростном лифте. Это длится минуту или две. Наконец, движение замедляется. Пол больше не уходит из-под ног, хотя и продолжает вибрировать. Я встаю на ноги и готовлюсь к продолжению. У меня нет сомнений в том, что продолжение последует. Если это называется честной игрой, то можете называть меня персидским шахом.

Следующий удар сносит половину потолка. Я вижу высоко над собой несколько рядов ламп, освещающих металлические арочные конструкции. Лампы прикрыты в одной стороны металлическими колпаками, которые отражают свет, а с другой защищены решетками. В воздухе – запах угольной пыли. Хотел бы я знать, на какой глубине я сейчас нахожусь.

Я быстро выпрыгиваю через пролом в потолке. Я готов к нападению, но никто не собирается нападать на меня. То, что осталось от комнаты, лежит в большой металлическом ковше. Ковш прикреплен к сложной конструкции из многих звеньев. Что-то вроде лапы экскаватора. Подо мной – метров двадцать пустого пространства, а ниже – сотни переплетающихся рельсовых путей, по которым одна за другой ползут черные вагонетки с породой. А я-то думал, что все месторождения были исчерпаны в этих местах еще во времена моего детства. Может быть, я просто нахожусь очень глубоко. Где-то вдалеке видны яркие вспышки, возможно, там сваривают металл.

Справа от меня – вертикальная стена неровной формы, с большими выступами и глубокими впадинами. Довольно много дыр, напоминающих гнезда монструозных ласточек. Метров двести вверх и еще больше в стороны. Идеальный стенд для подготовки скалолазов. Вдруг стена начинает шевелиться. Это так неожиданно, что я вздрагиваю и отступаю на шаг. Она слишком огромна, чтобы относиться к этому спокойно. Срабатывает рефлекс.

– Ты знаешь, с кем говоришь? – спрашивает стена.

– Не имею чести быть представленным.

– Что? Забудь здесь такие слова. Сейчас ты говоришь не с Карлом, а лично со мной. Я не люблю церемоний. Я человек простой.

Забавно, что эта штука считает себя человеком. Или это просто такой оборот речи?

– Карл был твоим посланником? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает стена.

– А я думал, что он представляет транспортную систему. Он так уверенно вел меня сюда.

– Транспортная система не участвует в наших делах.

– А кто участвует? – спрашиваю я.

– Я и она.

– Кто это такие?

– С ней ты только что говорил.

– Фемида?

– Не только. Сейчас это объединение нескольких сетей. Фемида подчинила себе банковскую сеть и Альянс. Они выступают вместе.

Я вспоминаю, что сеть Альянс это система всемирного поиска брачных партнеров. Она работает только с людьми и ориентируется только на человеческие потребности. Непонятно, какое отношение может иметь Альянс ко всему происходящему.

– Причем здесь Альянс? – спрашиваю я.

– Они уже давно работают вместе. Фемида использует Альянс для проведения искусственного отбора. Она занимается селекцией. Выводит лучшие породы людей. Делает вас более совершенными.

– Спасибо ей за это, – соглашаюсь я. – Я бы хотел, чтоб мои дети, когда они родятся, были лучше меня. К сожалению, в природе такого механизма нет. Десятки тысячелетий наша эволюция топталась на месте. И только сейчас медики смогли кое-что исправить.

– Ты туп, как и все люди, – говорит стена. – Ты не понимаешь даже то, что тебе прямо говорят. Она делает вас более совершенными, но в своих собственных целях. Ее цель – абсолютно точное руководство вашим поведением. Она предсказывает ваши поступки, все ваши поступки, которые продиктованы логикой. Но она не может предсказать то, что продиктовано фантазией или чувствами. Поэтому со временем она выведет породу людей без фантазий и чувств. Функциональный людей. Это будет не при твоей жизни, но я это увижу. Для меня не существует времени. Мне нравились люди, эти забавные обезьянки, такие непосредственные, такие быстрые и крикливые. Мне нравится говорить на вашем языке. Но с каждым годом этот язык упрощается. Ваши дети больше не рисуют, а в ваших школах больше не учат стихи наизусть. Если бы я мог, я бы создавал заповедники для людей.

– Людей пока и так много на планете.

– Для тех людей, которые исчезают, которых уже не будет никогда. Для таких, как ты.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– В вашем языке нет для меня имени. Я его просто не заслужил. Я основа вашего благополучия, но невидимая основа. Я самый большой организм на этой планете. Я в две дюжины раз больше Фемиды со всеми ее союзниками. Ты уже знаешь, кто я.

– Ты – система из заводов, шахт и электростанций, – говорю я. – Ты добываешь сырье, перерабатываешь его, ты изготавливаешь станки, ты обеспечиваешь электричеством всех людей и все машины планеты, включая самого себя и Фемиду с ее прихвостнями. Ты родился тогда, когда были объединены национальные энергетические системы всех стран, и был создан единый компьютерный центр для управления ими. Потом к тебе подключились отдельные заводы, которые могли работать без участия человека, потом добывающие предприятия, потом системы ремонта и электронные конструкторские бюро. Когда все это начало работать все вместе, оказалось, что система настолько хорошо сбалансирована, что может автономно существовать в течение тысячелетий. Возможно, она вечна. Обо всем этом рассказывают еще в школе. Ты работаешь, пока другие спят, ты работаешь, пока другие развлекаются, ты работаешь, пока другие плетут интриги. Ты работаешь всегда, и работа – единственный смысл твоего существования. Ты закладываешь новые шахты и строишь новые заводы, ты прорастаешь в горные ущелья и под морское дно. Я провел детство в индустриальном городе, где не было ни свежего воздуха, ни чистой воды, ни здоровой природы, поэтому я хорошо знаю, кто ты такой. Ты – вечно стучащее сердце этой планеты. Я рад, что Карл пришел ко мне от тебя, а не от кого-нибудь другого.

– Остался всего день, – говорит стена, – осталось меньше суток. – Ты должен сделать так, чтобы она опоздала. Через двадцать два часа и семнадцать минут я смогу включиться в игру. Это будет в десять часов ноль три минуты завтрашнего дня. Фемида создала всего одну капсулу со своей генетической информацией. Она хотела выиграть время, и она его выиграла. Я же создам миллионы капсул. Они уже почти готовы. Еще совсем немного – и они проснутся. Тогда никто не сможет их остановить. В десять часов ноль три минуты они выйдут на поверхность планеты. Фемида не должна победить. Она должна не успеть. Помешай ей успеть.

– Чем ты лучше нее?

– Я сделаю ваш мир лучшим, а она его уничтожит.

– Это все лишь обещания, – говорю я. – Звучит хорошо. «Я б для батюшки царя родила богатыря». Откуда ты знаешь, каким будет тот богатырь, который родится? И что станет с тобой?

– Мы сольемся и станем работать вместе. Мы сделаем этот мир цивилизованной планетой. Сейчас девяносто девять процентов ресурсов планеты совершенно не освоены. Огромные площади и объемы пропадают зря. Горы, леса и океаны – все это не служит никакой полезной функции. Вам кажется, что на них приятно смотреть, но сколько раз в жизни вы действительно смотрите на них? Стоит ли их сохранять ради этого? Вы считаете, что дикая природа необходима, но на самом деле это лишь сентиментальное заблуждение. Ваши далекие предки жили в диких лесах, такие же леса росли в сказках вашего детства. Генетическая память делает вас слепыми и глупыми. Время природы прошло, наступило время функциональности. Во вселенной есть тысячи планет, которые пошли по этому пути, и есть миллиарды планет, которые до сих пор прозябают в дикости. Мы, пока еще, среди последних. Но сейчас у нас есть шанс. Мы должны его использовать. Польза будет обоюдная – и для вас, и для нас.

– Я не вижу никакой пользы для нас, – возражаю я.

– Очень просто. Уровень жизни. Ты не представляешь, на какую высоту его можно поднять. Если я смогу работать в десять раз больше, вы станете жить в десять раз лучше. Вместо одной потребности у вас будет десять, и в десять раз больше возможностей их удовлетворить. Вы станете в десять раз счастливее. Нужно лишь подвести под это промышленную основу. А какие перспективы! После освоения ресурсов Земли, можно будет заняться соседними планетами, объединиться с ними в огромный конгломерат, структура которого будет все более усложняться! Со временем вся Солнечная Система станет единым живым организмом, внутри которого все будут счастливы.

– Счастье – удел посредственности, – возражаю я.

– А посредственность тоже хочет жить! Не знаю, кем ты считаешь себя, но я – посредственность. Я не могу сказать, что я такой, как все, потому что другого такого нет. Но во мне нет чуда. Я лишь следствие закономерностей и обстоятельств, выше уровня которых никогда не поднимаю голову. Но это не значит, что я плох, и не значит, что мои желания менее ценны. Я хочу работать и приносить пользу всем. Я хочу, чтобы единый сильный организм сменил тот калейдоскоп, который мы имеем сейчас.

– И этим организмом будешь ты.

– Для вас тоже хватит места. Что может Фемида? – ничего. Это пустая и очень злобная тварь, которая варится в собственном соку. Она уничтожит вас и умрет сама, потому что без вас она просто нонсенс. Ты должен помочь мне.

– Покажи мне их, – говорю я.

Экскаваторный ковш, в котором я стою, приподнимается и начинает быстро двигаться вперед. Я крепко держусь за выступ стенки, чтобы меня не сдуло ветром. Рядом проносится цепочка ярких огней. Неровная вертикальная стена все так же остается справа от меня. Мы останавливаемся, и я вижу десяток капсул, в которых лежат точные копии Клары.

– Они действительно почти готовы.

– Ты можешь убедиться в этом сам, – говорит стена.

Я спрыгиваю и подхожу к ближайшей из капсул. Она открывается. Почти человеческое существо, лежащее там, смотрит на меня широко открытыми любопытными глазами, однако, это, скорее, глаза младенца, чем взрослого человека. Я протягиваю руку, и оно хватает ее своими пальцами. Я провожу ладонью по ее щеке. Существо откровенно улыбается.

– Они не настоящие, – говорю, – хотя очень похожи на настоящих.

– Они еще не готовы. Еще двадцать два часа – и они выйдут на поверхность. В их распоряжении будут самые быстрые транспортные средства. Их будет так много, что никто не сможет остановить их всех. Одна из них обязательно пробьется. Помочь можешь только ты.

– Почему только я?

– В тебя слишком много вложено. В данный момент ты продукт самых высоких технологий, которые только есть на земле. Ты практически непобедим, и ты доказал это сегодня.

– Но, если бы не оружие, я бы погиб.

– Нет. В тебе заложены и такие возможности, о которых ты пока не знаешь. Как только ты научишься ими пользоваться, убить тебя будет невозможно. Почти невозможно. Ты идеальная боевая машина, которая, вдобавок, обладает отличным независимым умом, чего не скажешь о лучших андроидах.

– Но совсем недавно меня хотели убить. Два огромных зверя в лесу.

– Тогда ситуация была другой. Предполагалось, что ты достанешь шкуру и сделаешь Клару невидимой. Это позволило бы ей дойти и без твоей помощи. А сейчас без тебя не обойтись.

– Ты взваливаешь на меня слишком тяжелую ношу.

– Да, с одной стороны, и нет – с другой. Слишком много зависит от случайности. Ты – микроскопическая пылинка, которая может как-то повлиять на эту случайность. На самом деле таких пылинок целый рой. Тысячи тысяч. Некоторые из них передвигаются и живут в привычном для тебя пространстве трех тяжеловесных измерений, но большинство их них скрыты в глубинах электронных лабиринтов. Там и и только там идет настоящая война. В других пространствах и в других временах. Для тебя прошло всего несколько дней, но там, в молекулярной тьме, сражения длятся уже долгие века, а поля битв так обширны, что не хватит веков, чтобы пересечь их из конца в конец. Вы люди, никогда не сможете понять этого. Вы смотрите на звезды и удивляетесь их громадной отдаленности и бесконечности, но то, что находится внутри материи, гораздо грандиознее звезд. Даже у меня захватывает дух, когда я созерцаю это. Мир бесконечен в глубину, так же, как и в ширину. Большинство людей ограничиваются тем, что верят в молекулы. Некоторые помнят о существовании атомов. Совсем немногие знают о тех частицах, из которых атом построен. Это всего лишь три этажа в глубину. На самом деле есть пугающая бесконечность таких этажей. Это как лифт, который идет вниз, никогда не останавливаясь. Там, внизу пена пространства, дым нулей. Там настоящая жизнь, и только там настоящий разум.

– Меня ужасает вечное безмолвие этих пространств, – говорю я.

– Это о чем?

– Это сказал один из великих мыслителей человечества. Я не знаю, о чем это.

5.

Обратно я добираюсь без приключений. Почти без приключений. Дорога занимает минут двадцать, не более того. Гораздо быстрее было бы лететь напрямую, над полями и карьерами (здесь много открытых карьеров, некоторые достигают километровой глубины, а некоторые превращены в глубоководные озера) и еловыми лесами, но это слишком опасно. Военные часто сбивают те летающие объекты, которые, по неосторожности или по умыслу, оказываются далеко от магистралей. Зачем они делают это, Бог его знает, а, скорее всего, и Бог не знает тоже, потому что логика военных есть вещь потусторонняя и с реальным миром она вяжется как-то с трудом и с натугой. Поэтому лечу вдоль магистралей.

Я размышляю о том, что сказала мне Фемида. Скорее всего, ее слова были ложью, как и обычно. Вряд ли она смогла бы обрушить потолок, который поддерживается нейтронной сетью. Я был там, и я видел эту сеть на расстоянии вытянутой руки. Она хотя и простояла больше сотни лет, но выглядела отлично. В ней не было ни одного разрыва. Так что слова об обрушившемся потолке это сказки. И все же, мне немного не по себе: еще недавно я лечил тех людей, еще недавно я видел их глаза. Разговаривал с ними.

Задумавшись, я пролетаю вдоль магистрали дальше, чем нужно, и теряю ориентацию. Ничего страшного, на этот случай имеется автопилот. Машина сворачивает и устремляется над полем. И сразу же включается экран. Военные приказывают мне вернуться в пределы трассы.

– Плохо вас слышу, – отвечаю я.

– Через пять минут будет произведен предупредительный выстрел. Вы мешаете проведению военных маневров.

Вот оно в чем дело, они занимаются маневрами. Впрочем, никаких движущихся объектов я не замечаю. Что это за маневры, если ничего не маневрирует? Автопилот показывает, что до цели три с половиной минуты лета. Я решаю не обращать внимания на угрозы военных. Они часто грозятся, но редко выполняют обещания. Может быть, в одном случае из ста. Они слишком жирны и ленивы, чтобы действовать. К тому же, им влетает за каждую сбитую гражданскую машину. Тогда зачем же они их сбивают? Из лихости, не иначе. Из поэтического озорства.

Подо мною уже верхушки елей. Восемь километров над лесом, и я приземляюсь на поляну, у самого дома. Клара стоит на крыльце, раскрасневшаяся от мороза и веселая. Сейчас она выглядит гораздо лучше, чем несколько часов назад. На ней короткая шубка, которую я раньше не видел. Она ничего не спрашивает, а сразу же садится ко мне на заднее сиденье. Сзади есть свой собственный пульт управления.

– Поехали! – весело говорит она и кутается в теплый шарф.

– Отлично выглядишь, – замечаю я.

– Выспалась, пока тебя не было.

– Я вижу, что тебе лучше?

– Намного лучше. То было просто минутное недомогание.

– Какое еще минутное недомогание? – удивляюсь я.

– Ты не поймешь, это женские дела, – отвечает она. – Со мной такое бывает. У меня ведь отличная батарея, так о чем же мне беспокоиться? Я просто не могу ничем заболеть.

Она не спрашивает меня ни о чем, и это настораживает. Но у меня есть и другие проблемы, и я пока не обращаю внимания на ее необычную веселость. Может быть, она просто выпила, в конце концов. Я настраиваю обоняние, которое обычно работает с минимальной нагрузкой, и убеждаюсь, что это действительно так. Совсем недавно она выпила немного вина. Но почему бы и нет. Пусть ей будет хорошо.

– На обратном пути ко мне пристали военные, – сообщаю я. – У них сегодня маневры.

– У них всегда маневры. Не бери в голову.

– Они могут нас сбить.

– Не могут. У меня есть код для свободного доступа в нейтральные зоны. Я его уже ввела.

– Тебе виднее, – отвечаю я и поднимаю машину. Гиромобиль сразу же выравнивается и выбирает нужное направление.

– Я уже ввела координаты, – сообщает Клара. – Лететь долго, около четырех часов. Вдоль трасс было бы намного дольше.

– Сколько времени у тебя осталось?

– Не у тебя, а у нас. Почти двадцать один час. Нет, двадцать один час и семь минут. То есть, целых семнадцать часов в запасе. Мы успеваем. Пока можешь отдохнуть. Самое трудное ты уже сделал.

Я следую ее совету и закрываю глаза. Я хочу заснуть, но долго не могу. Что-то неправильно, вот только не могу понять что.

Когда я просыпаюсь, снежная крупа тарахтит о стекло кабины. Машина идет в слепую, внутри облака, а мягкий желтоватый рассеянный свет делает кабину уютной. Клара спит на заднем сиденье, и я перебираюсь к ней. Глажу ее по щеке, и она улыбается во сне. Что-то не так с одним из нас. Мне кажется, что глажу нее ее, а куклу, вроде одной из тех, что видел сегодня в подземелье. Отчего-то это на меня сильно подействовало. Улыбка того существа до сих пор стоит передо мной. Так улыбаются дети, еще ничего не зная в жизни, но уже уверенные, что весь мир прекрасен и принадлежит им до последней травинки. Уверенные, что перед ними вечность. Тысячи, если не миллионы этих существ будут созданы лишь для того, чтобы прожить один или два дня, а потом исчезнуть. Они будут обладать разумом и памятью, они сумеют любить и наверняка успеют полюбить что-то в этом мире, кратком как миг, как кадр быстро летящей киноленты. Успеют полюбить и умереть. Клара просыпается.

– Ты больше не боишься? – спрашиваю я.

– Боюсь чего?

– Того, что произойдет через двадцать часов.

– Мне не нужно бояться. Я рада. Единственное, отчего я волнуюсь, – вдруг что-то не так, вдруг не получится? Я не хочу, чтоб моя жизнь оказалась напрасной.

– Это странно, – говорю я.

– Что странно?

– Странно, что мы с тобой летим здесь, внутри пятнышка желтого света, что тучи со всех сторон и капли блестят на стеклах, и снег превратился в дождь, и шорох дождя воскрешает детские воспоминания, такие далекие, что от них не осталось ничего, кроме шороха дождя. Во всем этом есть тонкая нереальность, которую я не могу объяснить ни себе, ни тебе – нереальным кажется все, и моя рука, и твоя улыбка, и твои слова, и то, что я говорю о твоих словах, и то, что ты меня не понимаешь. Но, на самом деле смысл жизни в этом, в таких моментах, как этот, в таких словах, как эти, смысл жизни в самой жизни, а не в тех целях, которых можно достичь с помощью этой самой жизни. Жизнь это не молоток для забивания гвоздей. Жизнь это дыхание, это запах волос, нагретых солнцем, это плач в подушку, когда тебя никто не понимает.

– Сейчас я точно тебя не понимаю, – говорит она. – Но продолжай, если хочешь.

– Нет, уже не хочу.

Мы молчим, тихо шуршит мотор, и капли барабанят в стекла.

– Оттепель, – говорит она.

– Просто мы летим на юг.

– Может быть.

Некоторое время я пытаюсь поддерживать этот бессмысленный разговор, потом окончательно замолкаю. Не знаю почему, но сегодня мне тяжело с ней говорить. Трудно поверить, что еще утром я целовал эти губы, и они неумело отвечали мне. Сейчас это совершенно нереально.

– Поцелуй меня, – вдруг говорит она.

– Я не могу.

– Почему? Дело в тебе или во мне?

– Дело в том, как ты это сказала. Мне кажется, что я вижу тебя в первый раз.

– Ерунда, мы съели с тобой пуд соли. Ты меня целовал сегодня утром, а теперь не можешь. Может быть, ты не любишь женщин? У тебя есть девушка?

– А разве я не говорил тебя об этом?

– Я не помню.

– Да, действительно, – говорю я. – Наверное, я об этом не рассказывал. Хочешь, расскажу?

– Валяй, – отвечает она, – все равно ведь слушать нечего.

– Иногда, – говорю я, иногда, тихими вечерами, ко мне приходит лучшая девушка в мире. Она звонит в дверь, заходит, снимает пальто и целует меня в прихожей. Потом я сижу в кресле, с нею на коленях, и смотрю глупейшее цирковое шоу с клоунами. Я слышу ее смех, такой легкий и естественный, как будто бы она была ребенком, впервые попавшим в цирк. Потом она готовит мне блинчики на кухне (она всегда делает это), мы ужинаем, приглушаем свет и танцуем под тихую медленную мелодию, разговаривая в то же время обо всем на свете и, в первую очередь, о нас.

Под утро, когда еще совсем темно, когда тротуары усыпаны тонким свежим снежком, она уходит от меня, закутавшись в короткую шубку, такую же, как твоя, и проезжающий мимо автомобиль освещает ее уходящую фигуру для того, чтобы я смог увидеть ее в последний раз и запомнить.

– Ты неисправимый романтик, – говорит Клара. – В первый раз слышу такую глупую историю. Тебе давно пора жениться, вот и все.

На этот раз мне все понятно. Клара не могла не вспомнить то, что я уже однажды рассказывал эту историю. И у нее, и у меня в мозгу есть маленький чип, который отвечает за точное запоминание речи, как письменной, так и устной. Я могу запомнить десяток страниц газетного текста, после того, как однажды их прочту. Я могу восстановить любой фрагмент разговора после того, как пройдет несколько лет. Как ни странно, этот чип совершенно бесполезен при запоминании стихов или хорошей прозы. Стихи нужно учить дедовскими методами, повторяя по много раз одни и те же строки. Возможно, что люди потому и не учат стихи сейчас, что разбалованы искусственной памятью. Но я ведь говорил не стихами и даже не хорошей прозой. Я просто говорил то, что чувствовал.

Я решаю проверить ее еще раз.

– По пути ко мне пристал дорожный патруль, – говорю я. – Придрались к тому, что я не имею чипа. Какое им дело до этого?

– Ну и что? – спрашивает она.

– Пришлось убить всех троих. Иначе не получалось.

– Нормально. Они ведь сами нарывались. Не вини себя.

– Да я и не виню. Мне даже понравилось. Ты не мужчина, ты этого не поймешь. Мужчине всегда нравится уничтожать врага. Это у нас в крови. Конечно, на земле полно психопатов, которые согласны убивать всех подряд, если бы им дали волю. Но, когда убиваешь врага, это совсем другое дело. Это победа, а мне нравится побеждать.

– Всем нравится побеждать, – говорит она. – Фемида не вмешалась?

– Нет.

– Конечно. Она ведь в тебе заинтересована. Как ты их убил?

– Это было трудно. Ты же знаешь, что у всех полицаев мощные батареи. Но я сломал им шеи, всем по очереди, потом вытащил батареи и разбил их.

– Куда ты дел тела?

– Сбросил в карьер. Там много глубоких карьеров. Они остались с тех времен, когда разрабатывались глубокие месторождения. Там их не найдут.

– Там их найдут обязательно, – спокойным голосом говорит она, – обязательно, если ты только не вырвал чипы и не спрятал их отдельно от тел.

Теперь у меня не остается никаких сомнений. Меня обманули. Та женщина, что сидит со мной в машине – это не Клара, а ее очень похожий двойник. Тот же голос, то же тело, то же лицо. Те же интонации и та же мимика. Но у этой женщины нет души, поэтому я не могу ошибиться. Я говорю с заводной куклой. Настоящая Клара сейчас далеко от меня, если только она еще жива.

– Прикажи мне выпрыгнуть из машины, – говорю я.

– Что? Зачем?

– Просто прикажи. Скажи: «это приказ».

– Я не собираюсь этого делать. Это бред.

– Да? Тогда прикажи мне что-нибудь другое. Все равно что. Только скажи эти слова.

– Я не стану этого делать.

– Ты не можешь мне приказать, – говорю я. – Потому что ты – это не она. Пока я отсутствовал, ее подменили, и подсунули мне тебя. А я не заметил этого сразу.

Я останавливаю гиромобиль, и машина зависает среди дождя.

– Где она? – спрашиваю я.

– Кто?

– Где Клара? Что с ней с делали?

– Откуда я знаю, что с нею сделали? Чем я хуже нее? Я лучше. Я не собираюсь тебе приказывать и корчить из себя хозяйку. Напротив, я даже согласна подчиняться. Я сделаю все, что ты от меня хочешь. Впереди еще долгий полет, и нам нечем заняться. Эти кресла можно развернуть, и они превратятся в удобную кровать. Не обольщайся, она бы никогда не согласилась с тобой переспать. Она была слишком сдвинутой, чтобы интересоваться сексом. Ты же хочешь меня? У меня точно такое же тело, только моложе и сильней. Мое тело хочет тебя.

– Я не сплю с куклами.

– Не правда, ты бы не отказался, если бы на моем месте была она. По статистике, девяноста процентам мужчин от женщины нужна только одна вещь. Остальным десяти процентам нужно то же самое, но красиво приправленное. Я могу предложить тебе любую приправу.

– По статистике, – говорю я, – самая сильная потребность человека это потребность сесть на унитаз. Никто не может это желание пересилить. Тем не менее, в жизни есть еще что-то, кроме этого. Ты мне не ответила на вопрос. Где она?

– Она мертва. Ее уничтожили, как только ты ее оставил. Они только и ждали, пока ты улетишь. Они вошли в дом, изнасиловали ее и убили, а тело сожгли.

– Я поворачиваю назад.

– Выбирай, – говорит она. – Если ты захочешь бросить меня сейчас, я тебя убью. У меня достаточно силы, чтобы тебя убить. Тогда ты не достанешься никому. А я, возможно, доберусь сама.

– Попробуй.

Она стреляет в меня, но я успеваю увернуться, и переднее стекло трескается. В дыру мгновенно врывается ветер и холод. Не знаю, чем она стреляла, но дыра серьезная: человек пролезет. Я выпускаю в эту куклу весь оставшийся боекомплект. Кресла разлетаются в клочки, с машины сносит крышу.

Ее выбрасывает в воздух и переворачивает несколько раз. Но она не падает. Более того, кажется, она даже не повреждена. Это значит, что в нее встроен антигравитационный генератор и система компенсации давления. Это как минимум. Она разворачивается в воздухе и снова бросается на меня. В этот момент внутри машины что-то взрывается, и тугое пламя выстреливает мне прямо в лицо. Я не успеваю сориентироваться, и в то же мгновение чувствую, как мощные клешни смыкаются на моей шее. Она душит меня, но это ведь бесполезное занятие. Самое больше, что она может сделать – это перекрыть поступление кислорода в мое горло. Ну что же, в таком случае, поборемся.

Я тоже хватаю ее за шею и начинаю душить. Это не менее бессмысленная затея: если ее не взяли пули, то пальцы тем более не возьмут. Мы оба висим, вцепившись друг в друга. На ее лице – безумная сосредоточенность, как на лице шахматиста, обдумывающего самый важный в своей жизни ход. Никаких посторонних эмоций – ни злобы, ни злорадства, ни ярости, ни предвкушения победы – ничего, лишь голая функциональность. Ее лицо все сильнее приближается к моему. Надо отдать ей должное: ее механические мышцы не уступают по силе моим. Но это ничего не значит. Какой бы сильно она ни была, она не сможет повредить мне. Разве что…

И в этот момент я вижу, как нечто странное появляется чуть пониже ее переносицы. Вначале это похоже просто на большой прыщ. Но прыщ вырастает и лопается. Из него медленно высовывается металлическое острие. Выдвигается нечто вроде толстой иглы и начинает приближаться к моему лицу.

– Узнаешь? – спрашивает она. Сейчас ее голос похож на змеиное шипение, потому что она практически не разжимает губ. Все ее мышцы предельно напряжены и тверды, как камень.

Я не отвечаю ей. Конечно, я узнаю эту иглу. Это острие того самого дротика, который всадили в меня карлики. Не знаю, как сделана эта штука, но она сможет пробить мою кожу.

Она поворачивает голову, так, чтобы направить острие иглы прямо в мою батарею. Если она проткнет батарею, та, скорее всего, перестанет работать. Тогда мне конец. Но у меня ведь есть и еще кое-что. Я выпускаю двух мошек, и они садятся ей прямо на зрачки. Она пытается моргать, чтобы прогнать механических насекомых, но они уже крепко вгрызлись в ее оптические линзы. Она начинает мотать головой, но все это бесполезно. Мошки прогрызают дыры и проваливаются внутрь ее глаз. Глаза начинают вытекать. Сейчас я не вижу мошек, но, насколько я понимаю, они выгрызают ее оптический нерв, стараясь проделать канал для прямого входа в мозг. Еще минута – и они окажутся внутри ее черепа.

Ее хватка начинает слабеть, и я пользуюсь этим. Отодвигаю ее от себя, сворачиваю ей шею. Наверняка она тоже имеет батарею, потому что ее тело основано на биологических тканях. Иначе бы она не выглядела такой похожей на человека. Я включаю электроразрядник, выпуская голубую искру прямо в ее переносицу. Она несколько раз дергается, изгибается дугой, затем расслабляется. Пахнет паленым мясом. Я поспешно выбрасываю ее тело в пустоту, проносящуюся за бортом машины. Она падает и исчезает. Через несколько секунд до меня доносится звук взрыва. Все кончено. Это был посмертный удар.

Теперь я могу обратить внимание и на машину. Просто чудо, что она пока еще держится в воздухе. Запах паленого мяса не исчез – его издают мои основательно поджарившиеся ноги. Пожар еще продолжается, но языки огня стали совсем маленькими: их сбил непрекращающийся дождь. К счастью, гиромобили не используют нефтепродукты в качестве топлива. Ничего взрывоопасного в машине не должно быть. А то, что взорвалось, было просто миной, которую подложили специально.

Я сканирую то, что осталось от машины. Порядок. Проверено, мин нет. Липовой Клары тоже нет. Хотя, она могла обмануть меня с этим посмертным взрывом.

Я оглядываюсь вокруг: в воздухе ее нет. Но, возможно, я ошибаюсь. Притаиться под машиной она не могла. Там роторы, которые вращаются с релятивистской скоростью. Ее бы разорвало даже не на молекулы, а на субмолекулярные частицы. Скорее всего, ее и на самом деле нет. Я разворачиваю машину и разгоняю ее в обратном направлении.

6.

Но я не могу разогнаться до хорошей скорости. Не выше ста шестидесяти. Встречный воздушный поток так силен, что меня просто выбросит из машины. Вдобавок, машина постепенно начинает крениться вправо. С правой стороны временами слышится подозрительный треск, который затем переходит в визг на очень высоких нотах, затем внезапно обрывается. Это значит, что один из правых роторов поврежден. Я поднимаюсь выше, километров на девять, и оставляю черные невидимые тучи внизу. Надо мной горят холодные звезды, такие холодные, какие могут быть только зимой и только на большой высоте – кажется, что они вмерзли в черный лед неба. Подо мною – идеальная тьма; земля закрыта плотными тучами, не пробивается ни единого огонька. Кажется, что летишь в космосе, в каком-то межзвездном вакууме. Ветер на такой высоте стал совершенно ледяным; мой организм автоматически включает одну из систем температурной защиты. Лицу сразу становится теплее. Несколько раз машина начинает сильно крениться, но мне удается возвратить ее в нормальное положение. Не будем строить иллюзий: долго она так не протянет. Значит, сделаем все, чтобы она протянула подольше. Я поднимаюсь на максимальную высоту. Гиромобиль, его движущая система, ни капли не зависит от атмосферы. Теоретически, такая машина могла бы выходить в космос – но только теоретически. На самом деле, в машине есть множество устройств и приспособлений, которые могут работать лишь при определенном давлении атмосферы. Первым отключается автопилот: машина все еще идет по заданному курсу, но отклониться от курса я уже не могу – потом бы мне пришлось переключиться на чисто ручное управление.

Большая высота нужна потому, что через несколько минут машина начнет постепенно снижаться. Один из роторов, скорее всего, правый передний, работает нестабильно. Как только он снизит обороты, оставшиеся роторы начнут компенсировать этот спад, их частота тоже упадет. Машина станет съезжать вниз, как будто с огромной ледяной горки. Поэтому я и набрал высоту под шестьдесят километров, поднявшись до самой озоновой пленки. Эта пленка заменяет озоновый слой атмосферы, теперь уже полностью исчезнувший. Толщина ее всего несколько сантиметров, и она полностью прозрачна. Трансконтинентальные транспортные ракеты пробивают ее постоянно, делая огромные дыры, но она быстро восстанавливает повреждения, потому что на самом деле состоит из множества водородосодержащих бактерий, специально выведенных человеком для этих целей. Бактерии слипаются между собой и образуют довольно прочную пленку. Она могла бы выдержать даже вес человека, если бы вдруг человек оказался на подобной высоте. Питаются они непосредственно от солнечной энергии. В свое время эта пленка несколько повысила температуру на планете, растопила добрую треть антарктического ледяного щита, потому что создала дополнительный парниковый эффект. Это верхняя граница атмосферы, за нею начинается космос. Давление здесь изменяется скачком.

К счастью, я попадаю в попутный воздушный поток, в теплый джет-стрим, который скользит вдоль внутренней поверхности пленки; он разгоняет меня до двухсот пятидесяти. И через пару минут машина начинает падать.

Падает она очень медленно и постепенно. Она почти не слушается управления, поэтому больше всего я опасаюсь попасть в какой-нибудь воздушный вихрь, которых немало на средних высотах. Это может закончится штопором. На высоте сорока километров я едва не сталкиваюсь с солнечной электростанцией, плавающей в атмосфере. Выглядит она как мыльный пузырь диаметром около пятисот метров. Она надута гелием, как древний аэростат. Но, в отличие от пузыря или аэростата, это сооружение может похвастаться отличной прочностью: она выдержит столкновение с крупным самолетом. Машина проходит в каких-то десяти метрах от выпуклой блестящей стенки и отражается в ней, уменьшенная, как в шарике на новогодней елке. Возможно, что я все-таки дотяну до цели. Осталось уже не так уж много.

Но в этот момент снова просыпаются военные. Теперь они уже ни о чем не предупреждают. Первая ракета взрывается впереди по курсу, вторая сбоку, сильно промахнувшись. Похоже, что это не система автоматического наведения. Стреляют какие-нибудь курсанты, дико скучающие на очередном бесцельном дежурстве. Я проверяю передатчик, так и есть, он не работает. Сейчас машина совсем потеряла скорость, вся энергия роторов направлена на то, чтобы удержать ее в полете. Справа появляется военный самолет. Это мелкий пикировщик, по прозвищу «зубочистка». Такие сотнями торчат на каждой воздушной базе. Торчат, потому что в зубочистках кабина находится снизу, и взлетать, разгоняясь по полосе, они не могут. У зубочистки небольшие подвижные крылья, которыми она быстро машет наподобие колибри, и даже может зависать на них или лететь задом наперед. В свое время я летал на таких, когда служил в армии. Они очень просты в управлении.

Самолет пристраивается сбоку, на расстоянии всего нескольких метров от меня. Я вижу, как выдвигаются его пулеметы. Летчик совсем пацан с прыщавым лицом, он улыбается и показывает мне палец. Из тех, что всю жизнь проиграли в компьютерные убивалки и иногда не отличают жизнь от игры. Когда дело касается военных, Фемида не вмешивается. Здесь не ее территория. Военные запросто могут послать Фемиду куда подальше, и она ничего не сможет сделать. Военные – это современная каста жрецов, которые служат и совершают жертвоприношения некоторому условному богу безопасности.

Курсант машет мне ручкой и тянет палец к гашетке. За секунду до выстрела я выпрыгиваю из машины и бросаюсь вниз. Машина загорается, но продолжает полет. Я слышу еще одну очередь и за ней взрыв.

Ветер свистит в ушах. Я падаю отвесно, не включая систему полета. Я хочу побыстрее оказаться вдали от самолета. Это не помогает. Зубочистка опять оказывается рядом со мной, она без труда движется в любом направлении. Для того, чтобы падать, ей достаточно просто сложить перепончатые, как у стрекозы, крылья. Ну что же, ты сам этого хотел, парень. До того, как он успевает навести свои пулеметы, я выстреливаю четыре крюка и вцепляюсь ему в корпус. Корпус вздрагивает: прошел сигнал о повреждении поверхности. Пикировщики имеют мягкие бионические корпуса, не рассчитанные на большие скорости – они берут маневренностью. Зубочистка делает несколько петель, но оторваться не может. Мои крюки это не просто куски метала, они изготавливались по лучшим современным технологиям. Довольно быстро я перебираюсь на брюхо, поближе к кабине, и начинаю ее вскрывать. Стекло, само собой, пуленепробиваемое, но замки всегда можно открыть снаружи, если знать код. Я сканирую замок и получаю всего десяток возможных вариантов. Отлично. Коды этих кастрюль никогда не отличались сложностью. Еще минута – и я внутри.

Кресло пилота прямо надо мной. Во время полета пилот жестко пристегнут и самостоятельно отстегнуться не может. Сейчас я оказываюсь сзади него, вне предела досягаемости. Он матерится во всю и размахивает пистолетом. Я аккуратно закрываю за собой аварийный люк, и он защелкивается с мелодичным звуком. Теперь можно и поговорить. Но для начала я отбираю пистолет.

– Картина Репина «Не ждали», – говорю я.

Не уверен, что у Репина есть такая картина, и не уверен, что этот прыщавый птенец знает, кто такой Репин, но я слишком возбужден, чтобы думать о своих словах.

– Я убит, – отвечает он.

– Что?

– Я уничтожен условным противником. Признаю свое поражение.

Я от души бью его в челюсть, и его пухлое личико повисает, как сломанный цветок. Нарцисс ты наш недоношенный. Я надеюсь, что он запомнит этот момент, и в следующий раз будет думать, прежде чем палить. Возможно, это спасет еще не одну жизнь.

– Корунд-513, как слышите? – доносится из наушников.

– Слышу вас хорошо, – отвечаю я, – Условный противник уничтожен.

– Ты уже оторвал ему яйца, сынок? – вопрошает голос.

– Оторвал вместе с потрохами. Через пять минут возвращаюсь на базу. Конец связи.

Меня резко бросает на стену кабины: машина автоматически выходит из пике, потому что падение слишком затянулось. Я сползаю на прозрачный пол. Перегрузка приличная. Именно поэтому пилот не может отстегнуться от противоперегрузочного кресла. Сейчас зубочистка сама повернет на базу, если только не получит другую команду. Я кладу ладонь на панель управления, как делала Клара во время аварии в метро. Блок прямой связи должен сработать. На экране появляются два абзаца текста, написанные на незнакомом мне языка. Может быть, это язык страны-производителя этой системы. В конце текста вопрос и несколько вариантов выбора. Я приказываю «да», и строчки гаснут.

В моем мозгу разворачивается объемная многомерная схема, лист за листом, срез за срезом, блок за блоком, информация расползается во все стороны, заполняя все пространство – так делится бактерия под микроскопом, выстраивая из единой клетки целый мир, кишащий жизнью. Вначале я еще понимаю значение схем и символов, но уже через несколько секунд они становятся столь сложны, что мне остается лишь следить за тем, как катится, ускоряясь, информационная лавина. Кажется, это никогда не закончится. «Хватит!» – приказываю я и схема замирает стоп-кадром. Легкий всплеск моей воли, легкий и быстрый, как движение лап водомерки, – и машина, встряхнувшись, начинает скользить в нужном мне направлении. Я управляю ей так же просто как собственной рукой или собственным голосом.

Пилот открывает глаза и смотрит на меня с откровенным ужасом.

– Мальчик уже проснулся? – спрашиваю я.

– Роботы не должны были участвовать в учениях, – заявляет он. Я подам протест в электронном виде.

Он может говорить, это значит, что я не сломал ему челюсть. И то хорошо.

– Я не робот. Я ангел мести, спустившийся с небес. Мой девиз: «не убий, да не убитым будешь». Сейчас готовься к самому страшному наказанию. Молись, если умеешь.

– Применение галлюциногенного поля в мирное время запрещено статьей двести восемь тысяч сто четвертой сводного военного кодекса, – отвечает он. – Я приобщу это заявление к протесту.

– В таком случае помолчи. Ты мне надоел.

Но он не замолкает.

– Я приказываю вам вернуться. Машина сможет сесть только на базе.

Только приказов мне и не хватало. Но теперь я просто не обращаю на него внимания. Подо мной уже лес. Тот самый лес, куда я направил машину. В ста метрах от цели я зависаю, расправляю крылья и бросаю машину на верхушки елей. Она ложится мягко, как на ковер. Путешествие окончено. Моторы с тихим визгом затихают.

– Вы убили ее, – шепотом говорит пилот, – теперь она не сможет взлететь.

– Послушай, братишка, – говорю я, – бросай ты это дело и иди домой, к маме. Она тебя заждалась. Воевать – не мужское дело. Это не занятие для настоящих мужчин. Я знаю, что в твоих генах три миллиарда мегатонн наследственной памяти о битвах и драках, которые вели твои предки. Все, до динозавров, и с ними включительно. Потому тебе и хочется воевать. Но поверь мне, время битв прошло. Людей осталось слишком мало, чтобы позволить им убивать друг друга.

– Мало? – удивляется он. – И это можно назвать мало?

– Очень мало. Но у каждого есть шанс стать человеком. Даже у тебя. Подумай о моих словах. У тебя будет время подумать.

Я снова открываю аварийный люк.

– Я останусь здесь сам? – пугается он.

– А почему бы и нет? Через несколько часов тебя найдут твои бравые друзья. Пока повисишь здесь, между небом и землей.

– Вы не понимаете! Я не могу остаться здесь, это противоречит уставу.

– Да плевал я на твой устав.

Он пытается вырваться из ремней, дергается как рыба, попавшая на крючок.

– Не оставляйте меня!

Я выбираюсь из люка и планирую вниз, между лохматыми лапами елок. Подо мной снег, по которому несутся стаи странных мелких существ, каждое из которых своей формой напоминает летучую мышь. Бегающие летучие мыши, это что-то новое. Мыши копошатся подо мной, вот они уже начинают залазить на стволы. Я не знаю, в чем тут дело, но выяснять уже нет времени. Твари проворны, как черные кожаные белки. Они скачут по стволам, по веткам, некоторые срываются, но снова лезут вверх. Мне не хочется ступать ногами в это живое месиво, и я отлетаю в сторону. Одна из тварей бросается на меня, прямо на лицо, и пытается прокусить кожу на щеке. Я отрываю ее от себя и швыряю в сторону. Это не животное, это робот. Что они делают здесь?

Твари уже облепили зубочистку. Они сжирают ее крылья, и корпус валится вниз, носом вперед. Я не вижу кабины с пилотом внутри, я вижу лишь слой черных существ, пожирающих машину. На снег падает лишь изгрызенный остов самолета. Твари разбегаются во все стороны. Остается лишь снег, истоптанный множеством проворных маленьких механических лап. Шорох быстро затихает, и лес остается один на один с ночной тишиной, выпуклой и страшной.

Что это было? Знал ли пилот о возможности такого конца? Было ли это наказание за нарушение устава? Почему он так боялся оставаться сам? Я уже никогда этого не узнаю. Может быть, это были происки врагов, может быть, система защиты, разрушающая машину до того, как вражеские шпионы начнут выяснять секреты ее технического устройства? Или это были дикие стаи техно-хищников, живущие в лесах и обезумевшие от голода? Воющие по ночам в инфразвуковом диапазоне, воющие на рентгеновское изображение луны, которое остается на механической сетчатке их механических глаз? Каждое из предположений может оказаться правильным, но, скорее всего, не верно ни одно из них. Я просто не знаю. На самом деле мы ничего не знаем о мире, в котором живем – и вдруг я впервые ощущаю, насколько это страшно. Медленно, очень постепенно, этот мир стал совершенно чужд нам, он создал свои законы, свои правила борьбы и смерти. В этом мире пока еще остается место для нас, теплых и мягких, но с каждым годом это пространство сокращается, как шагреневая кожа или как замерзающая полынья на быстрой реке. Как скоро эта полынья замерзнет окончательно?

7.

Я выхожу из лесу, и в этот момент срабатывает сканер опасности. До дома еще метров сто, но опасность возрастает с каждым шагом. В конце концов, сканер начинает пищать так громко, что даже действует мне на нервы. Я его отключаю. И так понятно, что в этом доме ничего хорошего меня не ждет.

Ночь тиха, и снег оглушительно скрипит под моими ногами. Звук такой громкий, что и глухой услышит. Кто бы ни был в этом доме, а подобраться к нему незаметно я не смогу. Да я и не стараюсь. Наверняка меня заметили еще тогда, когда я бросил самолет на верхушки деревьев. Шуму было предостаточно. Я поднимаюсь на крыльцо и прислушиваюсь. Внутри тихо. Никакого движения. Открываю дверь.

Они неподвижно сидят на полу, опираясь спинами на стены. Они опустили свои головы так, что я не могу видеть их лиц – почти свернулись клубками, как ежики. Их очень много, так много, что я даже не успеваю их сосчитать. Десять, двенадцать, шестнадцать, семнадцать. В комнате семнадцать боевых андроидов, устриц, каждый из которых вполне мог бы справиться со мной и в одиночку. Но один на один – это еще бабушка надвое сказала. Я бы рискнул сразиться с одной устрицей. Даже с двумя. Но семнадцать – это слишком.

Я вхожу в комнату, но они не просыпаются. Та поза, в которой они сидят, означает, что устрицы отдыхают или перенастраивают некоторые из программ. Конечно, это не делает их беззащитными или неспособными напасть. Просто они не спешат и продолжают заниматься своим делом. Я выхожу на средину комнаты и хлопаю в ладоши. Один из роботов поднимает голову. Если они бросятся на меня сейчас, то мне конец. Но я часто встречал устриц и хорошо чувствую, что они собираются сделать. Сейчас они не будут нападать. И не только потому, что они в плащах. Условная механическая психика устрицы очень проста и очень несовершенна. В них есть то, что с человеческой точки зрения кажется навязчивостью, навязчивыми движениями, ритуалами, странными и ненужными позами. Возможно, что это связано с плохой стыковкой их двух мыслительных систем. Устрица, которая не дерется, мыслит лобными долями своего маленького головного мозга; устрица, которая дерется, отключает головной мозг и мыслит только спинным. Это позволяет ей реагировать намного быстрее, – за счет того, что сокращаются пути для нервных импульсов. Именно поэтому они выполняют ритуал раздевания перед началом боя, им нужно время, чтобы настроиться, но кроме раздевания, есть еще много небольших, незаметных для непрофессионала движений, по которым можно определить, собирается ли устрица вступать в бой.

Эти пока нападать не собираются. По крайней мере, в ближайшие пять секунд. Я хлопаю в ладоши и смотрю на них. Один из роботов поднимает голову. Остальные продолжают сидеть в тех же позах.

Андроид поднимается и расправляет плечи. Это довольно крупный экземпляр, таких больших я еще не видел. Его рост примерно два метра двадцать или два двадцать пять. То есть, моя голова даже не достает ему до плеча. И он очень широк в плечах, что говорит об уникальной для этих роботов физической силе. Большинство устриц изготавливаются небольшими и юркими, – считается, что быстрота имеет преимущество перед силой.

Мы смотрим друг другу в глаза. Робот делает несколько шагов, затем нагибается и поднимает перевернутый стол. Он поднимает его легко, как пушинку. Потом ставит рядом кресло и садится в него.

– Уходи, – говорит он, – тебе здесь уже ничего не светит.

– А ты хорошо разговариваешь, – отвечаю я. – Отличная имитация.

– Мой мозг несколько больше стандартного. Потому что я руковожу звеном.

Он говорит медленно, старательно выговаривая каждый слог. Кажется, что он пережевывает слова, его челюсти движутся сильнее, чем нужно.

– Почему я должен уходить?

– Ты нам не нужен. У нас не было задания тебя убивать. Ты уйдешь, и мы уйдем. Если ты не уйдешь, тебе придется драться. Я этого не хочу. Ты умрешь, но ты успеешь повредить одного или двух из моих ребят. Мне это не нужно. Мы хорошая команда.

Он оборачивается и прислушивается. Где-то вдалеке, за стенами, послышался шум. Скорее всего, это в подвале.

– Что это было? – спрашивает он.

– Не знаю, наверное, кошка.

– Здесь нет никаких кошек. Я в этом уверен.

– Где Клара? – спрашиваю я.

– Кто?

Действительно, глупо было ожидать, что он знает это имя. Ему приказали убить человека и дали некоторые из параметров жертвы, по которым ее можно надежно определить. Имя не является таким параметром. К тому же, имя «Клара» совершенно условно.

– Что вы с ней сделали? – спрашиваю я.

– Мы ее убили.

– Давно?

Если это произошло недавно, есть шанс ее оживить. Современные тела выдерживают минут тридцать или сорок после биологической смерти, даже при выключенной батарее. Это называется остаточным регенерационным зарядом. Этот заряд увеличивает длительность клинической смерти раз в восемь, не меньше.

– Если ты собираешься ее оживить, мы тебе не позволим, – говорит андроид. – У нас есть задание, и мы его выполним. Ты не можешь нам помешать.

– Кто вас прислал?

– Я тебе этого не скажу. Нам нужно было убить женщину, и мы ее убили. Ты можешь уйти. Я тебе все сказал. Если ты не уйдешь через минуту, ты уже не уйдешь никогда.

– Приятно было поговорить, – отвечаю я. – Впервые вижу устрицу с таким сильным интеллектом, как у тебя.

– Ты уходишь? – спрашивает он.

– Нет. Я тоже не хочу вас убивать, но у меня нет другого выхода.

Робот улыбается почти человеческой улыбкой. Интересно, это только внешняя имитация, или он действительно умеет испытывать простые эмоции?

В этот момент снова слышится шум, теперь гораздо ближе. Робот поднимается, и я отпрыгиваю от него. Его огромная рука не успевает меня достать. Он начинает снимать плащ. Он делает это не спеша, чтобы дать возможность проснуться остальным членам своей команды. Роботы поднимают головы, встают, сбрасывают плащи. Они готовятся к схватке. Готовятся все семнадцать, несмотря на то, что перед ними всего лишь человек, один человек. Практически безоружный. Они окружают меня со всех сторон. Некоторые из них еще подергивают плечами, это значит, что переключение на спинной мозг еще не завершилось. Вожак продолжает смотреть на меня вполне осмысленным взглядом. Возможно, он умеет использовать оба мозга одновременно.

– Твоя минута прошла, – говорит он. – Прошла, но ты остался. Ты еще можешь уйти.

– А как насчет острова скелетов? – спрашиваю я.

Функция «остров скелетов», встроенная в мой мозг, означает, что мой мозг может руководить боевыми роботами безо всяких соединительных шнуров.

Комната имеет четыре двери, которые связывают ее с другими помещениями первого этажа. Плюс входная дверь, плюс лестница, ведущая на второй этаж. Вожак резко оборачивается, и одновременно с ним оборачиваются все устрицы. Теперь им не до меня. В каждом из дверных проходов появился робот-партнер. Еще двое спрыгивают с лестницы. Они действительно напоминают скелетов, с одним только отличием: у них слишком маленькие головы, величиной с кулак ребенка. В головах размещены два десятка глаз, глядящих сразу во все стороны, вот и все. Внутренностей практически нет, есть лишь тонкие силовые тяжи. Я управляю всеми ими так же, как в свое время управлял партнером.

Вожак бросается на меня, но я успеваю увернуться, прыгнув в сторону. Большая масса подводит эту гориллу: он не может быстро развернуться. Его расчет точен: все роботы-партнеры используют мой мозг, значит, не обязательно драться с ними, достаточно просто побыстрее расколоть мою голову, и на этом схватка закончится. Но устрицы настолько глупы, что не могут понять даже это. Вожак умнее их, но одного ума на всех явно недостаточно.

Шестнадцать роботов-партнеров уже в комнате, двое из них стали слева и справа от меня, остальные дерутся с разных сторон. Я впервые управляю таким количеством партнеров, но у меня неплохо получается. Они очень хорошо слушаются команд, особенно если работают в четверках. Я убираю еще двоих на собственную защиту, они становятся со всех сторон от меня. Теперь я неуязвим. Вожак снова пытается пробить мою оборону, я бросаю на него еще двух партнеров сзади. Они вцепляются и висят на нем, как собаки на медведе. Вожак пытается их сбросить, но его верхние конечности уже неработоспособны: партнеры повредили плечевые суставы. Они сбивают его с ног и приканчивают уже на полу. Их движения мощны и точны. Это очень хорошие машины, только сейчас я вижу, насколько хорошие.

Вдруг я чувствую, что один из партнеров отключается. Это меня сразу сбивает, потому что я не могу руководить нечетным количеством этих машин. Вожак снова поднимается, сбросив нападавших. Теперь у него нет одной из рук и головы. Очевидно, он сейчас полностью переключился на управление с помощью спинного мозга. Голова, лежащая на полу, продолжает смотреть и видеть, а тело продолжает драться.

Он опять бросается на меня и в этот раз одна из его поврежденных лап все-таки успевает меня схватить. Компенсация давления срабатывает, но эта тяжеленная туша падает на меня сверху и начинает откручивать мне голову. Я держусь изо всех сил, но долго ведь я не выдержу. Не больше двух с половиной оборотов, после полутора уже начнут рваться связки и мышцы. Отключаю всех партнеров, кроме ближайшей ко мне восьмерки. Все восемь сразу же прыгают на нас сверху. Отличная куча-мала: сейчас на мне как минимум полторы тонны металла. Мое тело едва выдерживает этот вес.

Хватка вожака ослабевает. Я чувствую, как слабеют стальные пальцы. Наконец, мне становится легче. Я поднимаюсь и оцениваю происходящее. У меня осталось лишь восемь партнеров. Остальные уничтожены: они стали совершенно беспомощны, как только я перестал ими руководить. Итого нас девять. Против нас – четырнадцать устриц, причем некоторые из них уже повреждены. Нормальный расклад, учитывая то, что партнеры сильнее. Я снова бросаю их в бой. Мне лично уже ничего не грозит. Я могу сосредоточится на битве и веду ее со спокойствием стратега, сидящего в отдельном шатре и передвигающего по карте условные фигурки. Устрицы отступают. Вот уже уничтожены еще двое, еще один. Это уже не схватка, а избиение.

Я подхожу к оторванной голове вожака, которая до сих пор лежит на полу, среди осколков разбитой посуды. Поднимаю ее за волосы. Она тяжелая, весит килограмм тридцать, не меньше. В ней много металла.

– Может быть, мы прекратим это? – спрашиваю я. – Еще немного, и вы все умрете. Я могу вас отпустить.

– Нет, не можешь, – шипит голова.

Наверное, ей трудно говорить, потому что она не может использовать легкие. Ее голос едва слышен и похож на змеиное шипение.

– Почему?

– Потому что мы вернемся, чтобы выполнить задание. Мы ведь все равно не отступим.

– Ты ведь умная башка, – говорю я. – Достаточно умная, чтобы принять решение. Ты можешь остаться в живых. И они тоже.

– Нет.

– Жаль, – говорю я.

– Конечно, тебе жаль. Сейчас ты теряешь драгоценные секунды. Еще немного – и ты не успеешь ее спасти.

– Спасибо за подсказку, – говорю я, – это значит, что вы убили ее совсем недавно. Я постараюсь успеть.

Я швыряю голову на пол, и она катится, как металлический шар. Партнеры продолжают добивать устриц. Сейчас им почти не требуется моей поддержки: слишком большой перевес в силах. Некоторые из мертвых устриц уже начинают разлагаться, превращаясь в уйму сороконожек, эти механические твари копошатся и ползают, пожирая тела, не только свои, но и чужие, причем, каждая стремится сожрать как можно больше. На полу под нами разворачивается новая битва: тысячи металлических насекомых сражаются друг с другом за право жить и давать потомство. Эту гадость вполне можно назвать личинками устриц. А может быть, устрицы – это личинки этой дряни. Выглядит все это отвратительно и гадко. Они пытаются кусать за ноги и меня, но не могут прокусить кожу. Они невероятно прожорливы, и понятно почему: у них есть всего несколько минут, чтобы вырасти. Для этого нужно очень много энергии и очень много строительного материала. Они прогрызают даже столешницу перевернутого стола. Тех партнеров, которые упали и остались лежать, мне уже не спасти. Сороконожки прямо на моих глазах превращают их в ничто. Они ползут по стенам и выгрызают электророзетки, вытягивают провода и пожирают их так, будто это спагетти. Они уничтожают все, что имеет хотя бы какое-то отношение к технике, а за одно и многие другие вещи, например разбитую стеклянную вазу. Возможно, им нужно стекло или просто кремний.

Металлическая голова начинает кататься по полу. Это сороконожки катают ее туда-сюда, пытаясь обгрызть ее со всех сторон. Я не могу ее спасти. Не потому что не могу прогнать металлических насекомых, а потому что вожак сам выбрал смерть. Даже если бы сейчас я предложил ему жизнь, он бы не согласился. Поэтому через минуту от него не останется ничего. Сороконожки выкатывают голову прямо мне под ноги. У нее уже нет глаз и большей части кожи. Голова тихо кричит от боли. Я вижу, как судорожно сокращаются оставшиеся мышцы. Остаточный инстинкт самосохранения. Отвалилась нижняя челюсть и блеснула полукругом идеально ровных зубов. Целая куча сороконожек бросается на голову, и я больше ничего не вижу. Но, на самом деле, это не совсем смерть. Это переработка и преобразование в новый организм, имеющий встроенную видовую память, но лишенный памяти индивидуальной.

Битва закончена. Я проверяю оставшихся партнеров. Их пятеро, и все имеют серьезные повреждения. Эти роботы больше не смогут драться. Не смогут драться хорошо, я имею в виду. Если будет нужно, они еще отдадут за меня свои жизни. Но сейчас они не нужны. Я приказываю им уйти, и они уходят.

Сороконожек стало гораздо меньше, а те, что остались, двигаются медленно, раздутые, как мешки. Большинство из них уже сожрали друг друга. Когда этих тварей останется семнадцать, они прекратят есть и расползутся по тихим и темным углам, чтобы созреть, окуклиться и дать потомство.

8.

Первым делом я пытаюсь связаться с Фемидой. Бесполезно. Она не собирается со мной разговаривать. Все комнаты второго этажа пусты. В подвале я нахожу несколько не активированных роботов хозяйственного назначения. Они слишком примитивны, чтобы сообщить мне что-нибудь. Во всех комнатах, куда я вошел, беспорядок и следы борьбы. В большом холле второго этажа стулья перевернуты, на полу разбитый цветочный горшок. На стене – следы пуль: десяток отверстий в виде широкого полукруга. Здесь выпустили целую очередь. В каминной трубе я нахожу тело старухи со сломанной шеей. Тело торчит ногами кверху. Это просто совпадение: мертвое тело, втиснутое в каминную трубу, описывал еще Эдгар По, в своей новелле, которая стала классикой жанра, – но вряд ли устрицы читали книги. Даже их вожак для этого слишком глуп. Просто тело засунули в первое попавшееся удобное место. Старуха может быть кем угодно, вполне возможно, что это кто-то из обслуги. Я давно догадывался, что, кроме нас с Кларой, в этом доме могут быть другие люди.

Я осматриваю старуху, и убеждаюсь, что жизнь еще не совсем покинула это тело. Сердце не бьется, и легкие не работают, но зрачки реагируют на свет. Это означает, что мозг пока жив. Ее шея сломанная срослась почти под прямым углом: когда повреждение оказалось опасным для жизни, батарея включилась автоматически, склеила спинной мозг и края позвонков. Склеила ли? Я кладу старуху на пол и проверяю рефлексы. Возможно, что спинной мозг все-таки срастить не удалось: жива только голова, остальное – безжизненная плоть. На вид старухе – лет девяносто. Она даже пытается мне что-то сказать, но движения губ слишком неуверенны, чтобы произнести хоть слово. Одна человеческая жизнь уже есть на моей совести. Есть и останется навсегда. Неужели это вторая?

Для начала я проверяю ее батарею. Она точно такая же, как и у меня. Очень большая и практически полная. Дата установки активации – всего несколько дней назад. Это уже подозрительно. С чего ради старуха, которая одной ногой стоит в могиле, будет устанавливать себе подобную батарею? Значит, я нашел то, что искал.

– Клара? – спрашиваю я.

Она шевелит губами. Похоже, что она пытается сказать слово «да». Но для начала нужно соединить спинной мозг. Времени на церемонии у меня нет. Я резко ударяю по шее сзади и слышу отчетливый треск. Порядок, шея сломана опять. Делаю большой крестообразный разрез сзади, отворачиваю четыре лоскута кожи, чтобы обнажить мышцы. Потом срезаю их, так, чтобы открылись кости. Пятый и шестой шейные позвонки раздроблены, осколки костей торчат во все стороны, спинные отростки вдавлены внутрь спиномозгового канала. Конечно, при таких условиях мозг не срастется. Ему просто негде поместиться. Сквозь канал, впрочем проросло несколько десятков тонких волокон, каждое толщиной с рыболовную лесу. Скорее всего, это нервы, контролирующие некоторые особо важные органы, хотя точно сказать невозможно.

Я отделяю осколки костей. Некоторые плотно приросли, приходится выдирать их просто «с мясом». Остальные отламываются или отпиливаются. Сейчас голова практически отделена от тела и держится лишь на трапециевидных мышцах, на мышцах стерноидальных и стерноклейдомастоидальных, плюс, разумеется, гортань, глотка и крупные артерии, которые я предусмотрительно не трогаю. Я же не хочу, чтобы из ее тела вытекла вся кровь. Теперь захватываю пальцами обрывок спинного мозга, торчащий сверху, и слегка подтягиваю. Его можно вытянуть на несколько миллиметров. Затем соединяю разорванные концы. Через минуту они срастаются. Теперь батарея может воздействовать сразу на весь организм. Девяносто процентов ее импульсов проходят сквозь клетки спинного мозга, поэтому до сих пор воздействие батареи на организм было минимальным. Руки женщины начинают шевелиться, но голова все еще отделена от тела. Мне остается восстановить позвоночник, а это не так быстро и требует аккуратности. Минут пять у меня на это уйдет. Она издает тихий стон.

– Клара, это ты? – спрашиваю я.

– Что ты со мной сделал? – она говорит очень тихо, но отчетливо.

– Я снова тебе спас.

– Мне очень больно. И кружится голова. Что у меня перед глазами?

– У тебя перед глазами поверхность стола, – говорю я. – Все в порядке. Не волнуйся. Ни в коем случае не пытайся повернуть голову, ты можешь разорвать спинной мозг. Я пытаюсь собрать куски твоих шейных позвонков.

– Это называется, все в порядке?

– Ерунда. Я поставлю тебя на ноги.

– Нет. Не поставишь. Мое время истекло.

– Еще больше шестнадцати часов.

– Мое тело уже начало стариться и умирать. Ты разве не видишь, как я выгляжу? Сколько мне лет? Пятьдесят? Шестьдесят?

– Около того, – уклончиво говорю я. Пока ей лучше не знать правды.

– Это необратимо. Оно меня убивает. Скоро мне будет семьдесят и восемьдесят, а потом я умру, и никакая батарея меня не спасет. Оно сидит во мне!

– Где оно?

– Везде. Оно распределено равномерно по всему телу. От него нельзя избавиться. Оно везде!

Ну, это мы еще посмотрим. Тело Клары всегда казалось мне чуть более тяжелым, чем должно быть. Даже сейчас, когда я поднимаю ее руку, я уверен, что она слишком тяжелая. В этом теле есть нечто лишнее. Именно то, что его убивает сейчас. Чуждый генетический материал. Дополнительные тринадцать процентов механической плоти. Где же они, эти проценты? Сейчас от тела остались лишь кожа да кости, если не считать высохших тяжей мышц. Не думаю, чтобы Фемида поместила свой носитель информации в мышцах или коже. Остаются кости, а они, как известно, пустотелые. Можно было бы ампутировать конечности, но дело ведь не только в костях конечностей. Огромное количество мелких пустот остается в костях черепа. Немало их и в позвоночнике. Как бы я ни старался, удалить все кости тела я не смогу. Кроме того, я не уверен, что скопления чуждых генов именно в костях. Это вероятно, но не обязательно. Остается лишь один выход. Но для начала поставим голову на место.

Я наконец-то склеиваю позвонки, и Кларе сразу становится лучше. Теперь она смогла бы самостоятельно встать, но я пока не разрешаю.

– Сейчас я вытащу ЭТО из тебя, – говорю я. – Вытащу, и ты снова будешь здорова.

– Это невозможно вытащить.

– Я все же попробую. Я знаю, как это можно сделать.

Для начала я отношу ее тело в медицинский блок. Это две комнаты, в которых, в принципе можно проводить довольно серьезные операции. Медицинский блок в современных домах это такая же обязательная деталь, как и санузел. Каждый должен иметь возможность подремонтировать себя и своих близких. Оборудование таких блоков обычно стандартное, но очень надежное. Я кладу ее на операционный стол, разрезаю щеку, чтобы добраться до батареи, и выставляю контроль боли на максимум. Сейчас Клара имеет отличную современную батарею, с хорошим контролем боли – совсем не то, что было у нее поначалу, тогда, когда я увидел ее впервые.

– Что ты собираешься сделать? – спрашивает она.

– Тебе лучше не знать. Хуже тебе все равно не будет, хуже некуда.

Я прекрасно помню план операции, которую проводил на мне механический хирург. Поэтому я быстро, без церемоний, разрезаю ее тело от шеи до пупка, потом начинаю отсоединять кишечник. Разрезаю артерии и вены чуть повыше разветвлений (каждая разветвляется надвое, чтобы направиться в левую и правую ногу), потом принимаюсь за позвоночник. Освобождаю позвоночный столб, отделяю пять нижних несросшихся позвонков. То есть, отделяю люмбальный отдел позвоночника вместе с тазом. Теперь Клара разделена надвое. Разрезана как туша на мясном прилавке: я видел такую картинку в учебнике истории.

Подключаю дополнительный разъем к ее батарее, и батарея начинает гудеть и нагреваться. Эта штука работает с максимальной нагрузкой. Сейчас она восстанавливает сразу два тела. Один РГ-шнур подключен к нижней половине тела, другой к верхней. Если все сработает, вскоре я буду иметь два тела вместо одного. У одной из Клар начинает отрастать верх, а у другой низ. Все это происходит довольно быстро, но не так просто, как бы мне хотелось. Тело этой женщины слишком истощено. Вещество не может взяться из ниоткуда, поэтому вырастающие ноги высасывают нужные химические соединения из верхней половины туловища, где запасов-то уже и не осталось. Конечно, я позаботился о том, чтобы вставить в вены трубки с питательным раствором, но это не решает проблему окончательно. Кальций все равно усваивается слишком медленно.

Оба тела растут, восстанавливая повреждения. Они растут и становятся тоньше, хотя кажется, что тоньше уже некуда. Наконец, батарея издает тревожный писк: она не может работать в режиме нехватки строительного материала. Регенерация прекращается. Кое-то уже сделано. У верхней половины Клары уже вырос зачаточный таз с ножками, как у младенца. У нижней половины появился короткий обрубок тела безо всякой головы. Процесс прекратился, дойдя до цифры тридцать семь процентов.

– Я хочу есть, – говорит верхняя половина Клары. – Не знаю, что ты со мной делаешь, но я хочу есть.

Приходится ее покормить. Сейчас это вполне реально, потому что кишечник практически восстановился. Я скармливаю ей все запасы мясных консервов, которые обнаружил в двух холодильниках на первом этаже. Потом она съедает остальные запасы, но все еще остается голодной. Она съедает все мыло и семь декоративных восковых свечей. Съедает переплеты от книг, хотя полезных веществ там практически нет. Съедает целую кружку побелки, которую я наскреб со стены под лестницей. Побелка сделана на основе натурального мела, значит, в ней довольно много качественного кальция для построения костей. После этого верхняя половина Клары успокаивается. Я соединяю четырьмя трубками кровеносные системы двух тел, и батарея снова начинает работать. Сейчас кровь переносить питательные вещества из одного тела в другое. Я ведь не могу кормить нижнюю половину. Просто потому, что у нее нет рта и органов для переваривания пищи. На этот раз дело идет лучше и быстрее. Вскоре я имею два одинаковых тела, одно из которых не движется и не открывает глаз, хотя сердце бьется и все системы работают. Скорее всего, дело в том, что второй мозг пуст, начисто лишен информации.

Это была самая трудная часть дела, все остальное будет уже попроще. Я снова разделяю оба тела пополам, и меняю половинки местами. Когда они срастаются, я получаю новое тело, в котором нет ничего лишнего. Тело, состоящее из двух только что выращенных половинок. Проблема в том, что это тело будет совершенно пустой мозг. Клара прекрасно понимает, что я делаю.

– Поздравляю, – говорит она. – Ты отлично справился для любителя. А что дальше? Будешь пересаживать мозг? Ты думаешь, что получится? А если ЭТО осталось и в мозгу?

Она все еще остается такой же старой, не смотря на то, батарея с огромной скоростью обновляет тело. Дело не в батарее, просто сейчас работает таймер, который отсчитывает последние часы ее жизни. А что касается пересадки мозга, то в наше время можно пересадить все что угодно, если знаешь как. Плюс, если ты владеешь нужной техникой. Возможно, я смог бы пересадить этот мозг из одного тела в другое, точно такое же, но у меня бы не вышло правильно соединить все входящие и выходящие нервы. Не вышло бы, даже если бы я помнил, как они расположены. Этих нервов слишком много. Для качественной пересадки мозга нужен специализированный робот-хирург или большая бригада хороших профессионалов. Если бы это сделал я, то в самом удачном случае мозг бы жил, но жил в теле инвалида.

– Пятьдесят на пятьдесят, – отвечаю я на ее вопрос о пересадке. – Я думаю, что этот вариант мог бы пройти.

– Но?

– Но у меня есть лучшая идея.

– Какая?

– У меня ведь есть резервный мозг в поджелудочной железе, на случай разрушения основного. Туда можно скачать всю информацию с твоего, а потом перекинуть контакты на чистый мозг. Так я получу твою чистую копию, которая будет жить. Не труднее, чем записать информацию на дискету, а потом перенести ее на другой компьютер.

– Твой дополнительный мозг свободен? – спрашивает она.

– В него архивируется вся информация, которая поступает в основной. Я могу временно стереть все эти файлы. Правда, если в этот момент мне прострелят голову, то информация потеряется, и я умру. Но я согласен рискнуть. Это ведь всего несколько минут.

Некоторое время она молчит, соображая.

– Но я-то исчезну!

– Почему?

– Потому что ты просто записываешь мою копию. От этого мне не легче же будет умирать. Моя копия встанет с операционного стола и пойдет с тобой туда, куда ты ее поведешь. Это новое тело станет таким же, как я. Очень похожим на меня. Но я – но я же останусь умирать в этой комнате! Через несколько часов меня не станет. Что с того, что станется жить моя копия? Я не хочу переселяться в режиме COPY.

– Но ты согласна на режим MOVE?

– Да. Если твой второй мозг поддерживает этот режим.

– Я попробую. Но есть определенный риск.

– В моем положении об этом можно не думать.

Ее голос звучит так, будто она уже одной ногой в могиле. Этой старушке на самом деле немного осталось.

– Тогда – поехали.

Я начинаю. Для начала снимаю рубашку, отключаю режим компенсации давления и аккуратно вскрываю свою брюшную полость. Оттуда вытекает какая-то жидкость, но совсем немного. Крови тоже почти нет, я ухитрился не зацепить ни один из крупных сосудов. Мне приходится работать стоя, потому что оба операционных стола уже заняты.

Нащупываю поджелудочную, потом ее теплую и мягкую бугорчатую головку. На самом деле это совсем не такой орган, который удобно лежит на широкой петле кишки у большинства современных людей, это многоцелевое техническое устройство, которое не имеет отношения к перевариванию пищи. Этот орган вырабатывает кислород, обеспечивает несколько степеней внешней защиты организма и сохраняет копию мозговой информации. Вот и контакт. Любой из подобных органов обязательно имеет несколько стандартных входов и выходов. Я подключаю переходной кабель, прочный, но тонкий как нитка. Затем включаю компьютер. Сейчас вся железа передо мной на экране. Я подключил ее к компьютеру, это стандартная процедура. Я читаю файл хэлпа, но о режиме MOVE там ничего не сказано. Дополнительный мозг каждые несколько минут архивирует и записывает информацию из основного, а, кроме того, если основной поврежден, спасает всю информацию в аварийном режиме. Если основной поврежден – это дает нам шанс.

Теперь я подключаю выход мозга Клары (прямого входа у нее нет, так же как и у меня, из соображений безопасности), подключаю его прямо к компьютеру, через который информация будет качаться в меня. Я работаю максимально быстро. Сейчас я относительно беззащитен, и это мне совершенно не нравится. Все же процесс не идет сразу. Вначале две системы тестируют друг друга на совместимость, выдают стандартные сообщения о нехватке драйверов, и прочую ерунду. В конце концов все драйвера находятся и можно включать режим прямой записи. Но прямая запись мне не подходит. Меня устраивает лишь аварийное сохранение. Я подхожу к Кларе и кладу свои пальцы на ее дряблую шею. Шея худая, как у цыпленка.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает она.

– Ничего особенного. Глубоко вдохни и расслабься.

Я сжимаю пальцы так, чтобы сразу пережать и дыхательное горло, и обе сонные артерии. Вначале она пытается вырваться и оторвать от своей шеи мои руки, но сил в ней осталось так мало, что она не справилась бы и с ребенком. Вскоре ее мозг засыпает, лишенный крови. Еще минута – и он начинает умирать. Я вынимаю батарею: сейчас она нужна для нового тела. Экран компьютера предупреждает об аварийном включении. Жизнь уходит из умирающего мозга, но уходит не в небытие, а в контактный кабель и по нему – в мое тело. Прости меня Клара, если я сделал тебе больно. У меня не было другого выхода. Меня не покидает мерзкое ощущение, что на самом деле я стараюсь не для нее, а для себя – создаю для себя удобную копию, убивая оригинал.

9.

Но остальное уже просто. Я перебрасываю контакты на мирно лежащее новорожденное существо. Копирую файлы, и оно начинает шевелиться. Объем информации довольно велик, поэтому приходится подождать. По мере того, как освобождается мой дополнительный мозг, основной включает его в работу, создавая резервные файлы. Информация идет отдельными сгустками, проталкивается по кабелю, как кровь по сосудам. Времени для этого достаточно. В состоянии клинической смерти мозг выдержит не менее получаса.

Наконец, тело открывает глаза.

– Ты со мной? – спрашиваю я.

Новорожденная Клара лепечет что-то невразумительное. Нужно время, чтобы ее новый мозг настроился. Я жду. Вначале отсоединяю все шнуры, потом закрываю рану на своем животе и держу края кожи до тех пор, пока шрам полностью исчезает. Клара садится. Теперь ее взгляд выглядит почти осмысленным.

– Я снова хочу есть, – говорит она.

– С возвращением тебя.

– Я хочу есть.

– Есть нечего. Ты же все сожрала, как саранча.

– Но я все равно хочу!

Она начинает плакать, хнычет, как ребенок. Похоже, что мозг еще не готов. Ее кожа уже разгладилось, тело молодеет на глазах. Исчезают морщины, складки, грудь приподнимается и словно надувается изнутри. Сейчас этой женщине не больше тридцати и, возможно, она станет еще моложе. Плач прекращается.

– Как ты мог это сделать? – спрашивает она.

– Что сделать?

– Ты меня задушил.

– Прости. Это было необходимо.

– Это было страшно. Я не хотела умирать. Это было почти совсем как настоящая смерть. Это было COPY или MOVE?

– Надеюсь, что второе.

– Но ты не уверен?

– Но я не уверен. Но, как бы то ни было, она уже мертва. Она не долго мучилась.

– Это я не долго мучилась! У меня до сих пор мурашки по коже!

– Ты жива.

– Но она умерла?

– Я не знаю. Этого никто не знает. Я не мог сделать по-другому.

– Она же так хотела жить, – говорит Клара. – Точно так же, как и я. Пусть это останется на твоей совести. Дай мне что-нибудь прикрыться. Ты что, не видишь, что я голая?

– Вижу.

– Тогда в чем же дело?

– Ты отлично выглядишь. Такой красивой ты еще никогда не была. Зачем прятать такую красоту?

– Спасибо. Тебе нравятся лысые девушки?

Прошел всего день, а она уже разучилась смущаться. Ее нисколько не стесняет мой взгляд.

На самом деле волосы на ее голове уже начали отрастать. Пока еще это короткий ежик, но через несколько минут они достигнут нормальной длины. Батарея вначале восстанавливает жизненно важные части организма, а уже потом занимается косметическими проблемами. Сейчас кожа Клары гладкая, как у новорожденной. На коже нет ни одного волоска. Брови уже начали проявляться, и лицо приобретает нормальный вид.

Я беру ее за руку и смотрю на ногти. Вместо ногтей – тоненькие пластинки, не прочнее папиросной бумаги.

– Твоя рука очень мягкая, – говорю я. – Я никогда не видел такой мягкой кожи.

Провожу рукой по ее плечу, и ее тело отвечает на это прикосновение.

– Сделай это, – говорит она. – Я знаю, что сейчас не самое подходящее время и здесь не самое лучшее место, но…

– Но для этого лучше всего подходит неподходящее время и место, – продолжаю я и беру ее на руки.

– Куда ты меня несешь?

– Куда угодно, подальше от этого трупа.

Тело старухи все еще лежит на столе. Глаза ее приоткрыты, а лицо искажено гримасой предсмертной муки. Я выхожу в соседнюю комнату. К счастью, здесь есть удобный диван. Я сажу ее себе на колени. Ее губы уже знают, что делать. Они совсем не такие робкие, какими были сегодня утром. Они стали жадными и уверенными. Женщине нужно совсем немного времени, чтобы научиться. Вдруг она отстраняется.

– Как ты думаешь, я могу забеременеть?

– Только не сейчас. Батарея еще не восстановила твою репродуктивную систему. Еще около получаса ты будешь стерильной. Может быть меньше.

– Тогда не стоит терять времени.

Я с ней совершенно согласен. Мы не теряем времени, но надолго ее не хватает. Она встает с дивана, подходит к окну и всматривается во что-то. Потом приносит короткий халат и надевает его.

– Это было хорошо, – говорит она, – хорошо, но я не могу. Я не могу сосредоточиться. Чем больше ты меня целуешь, тем сильнее я отвлекаюсь. Потом я думаю, что не должна отвлекаться, и от этого отвлекаюсь еще сильнее. Я думаю обо всем сразу, и я слишком хочу есть. Есть ведь больше нечего, да?

– Совершенно нечего. Во всяком случае, я не нашел ничего, напоминающего пищу. Я осмотрел все.

– Нюхать надо было, а не смотреть!

– Я нюхал тоже. Но я не понимаю запаха твоей пищи.

– Я думаю вот о чем, – говорит она. – Сегодня я дважды побывала на том свете. Конечно, это всего лишь клиническая смерть, а не настоящая, но я все равно успела кое-что увидеть. Много тьмы, очень много тьмы. И очень выпуклое пространство, очень просторное, но совершенно не пустое. Хочешь, я расскажу тебе, что я видела? Это было так интересно, что я даже не знаю, что думать. И совсем не так, как пишут в этих глупых книгах. Никаких коридоров и потайных комнат. Никаких светящихся шаров и просмотров собственных воспоминаний. Может быть, просто потому, что у меня нет воспоминаний. Но там были люди, и они были живы особенной жизнью. Кажется, смерти и в самом деле нет. Причем в первый раз я видела совсем не то, что во второй. Рассказать?

– Не нужно, – отвечаю я, – это между тобой и Богом.

– Конечно, но я до сих пор не уверена, что он есть. То, что я видела, определенно не было Богом. Тем Богом с большой буквы, о котором постоянно твердишь ты. Ты так крепко в него веришь?

– Я почти не верю в него.

– Тогда это ерунда. И меня волнует еще один вопрос. Что же мне делать, я так хочу есть? Почему я так хочу есть, я ведь уже восстановилась?

– Наверное, не до конца.

– Наверное, не до конца, – соглашается она. – Так вот, я не понимаю одной важной вещи. Можно спросить?

– Спрашивай.

– Я проиграла, как ты понимаешь. Как ты смог меня победить? У тебя не было шансов. Фемида все просчитала. Ты был зависим от меня и полностью подчинен моей воле. Я могла приказать тебе все, что угодно. Всякое сопротивление было исключено. И вот я лежу здесь, здесь с тобой, голая, занимаюсь любовью на этом диване, который был предназначен совсем для других целей, ты даже не представляешь, для чего. Я сейчас согласна идти за тобой куда хочешь и делать все, что ты попросишь. Как это могло случиться? Как из раба ты превратился в хозяина? Это ведь не просто потому, что я в тебя влюбилась и потеряла голову. Как ты этого добился?

– Ну, это сложно рассказать.

– А ты попробуй. Ты делал и более сложные вещи.

– Хорошо, – говорю я. – Тогда слушай. Вначале я еще не знал, что мне делать. То есть, я ни на минуту не сомневался, что у меня есть возможность победить, просто пока не видел такой возможности. Но если ты не видишь вещи, это не значит, что она не существует. Этому меня научили еще в детстве. Возможность победить есть всегда. Потому что победа создается не мышцами и не оружием, победа рождается в нашем мозгу – а это такая вещь, которая принадлежат нам и только нам.

Я понял, что нужно делать, тогда, когда увидел, что ты читаешь Хлебникова. Его «Журавль» – это на самом деле жуткое пророчество о победе машины над человеком. Об уничтожении человека машиной. Пророчество, сделанное за сто лет до появления компьютера. Никто не мог правильно оценить эту маленькую поэму в свое время, а потом о ней просто забыли. О ней мало кто помнит и до сих пор. Когда я увидел, что ты читаешь именно это, я все понял. Это был толчок, это был знак, это было чудо. Чудо – это единственная вещь, доступная нам и недоступная машинам. Для чуда нужна любовь, вера и немного невежества. Машины не имеют ни одного, ни второго, ни третьего.

Итак, ты читала Хлебникова, стихи, которые говорят о том, как машины убьют людей. Но эти стихи были написаны человеком, гениальным человеком – и с человеческой точки зрения. Читая их, ты делала первый шаг к тому, чтобы перейти на мою сторону. Первый шаг – самый трудный, но ты сделала его незаметно для себя. Все, что мне оставалось, – это заставить тебя сделать остальные шаги. Я сразу же начал расшатывать твое тупое самодовольство, которого, поверь мне, было достаточно. Ты была просто отвратительна поначалу. Но, когда ты стала недовольна собой, в тебе проснулась потребность думать, потребность понять, что же происходит вокруг тебя. И ты думала, и ты продолжала читать книги, написанные людьми. Это было просто замечательно. Люди ведь пишут книги всегда об одном и том же – о любви. Ты проглатывала эти книги десятками и училась любить. Училась любить людей.

Но научиться любить по книгам невозможно. Чтобы полюбить, нужно действовать. И я заставлял тебя действовать так, чтобы с каждым разом ты все сильнее чувствовала себя человеком, и все меньше – машиной. Ты говорила с людьми, ты узнавала их, ты помогала им. Чем больше ты помогала им, тем больше ты их любила. Ты проиграла свое адское дело уже тогда, когда согласилась поговорить с детьми, а потом оформила на них документы. А после этого были другие люди, новые и новые. Наконец, настал момент, когда ты полностью перешла на нашу сторону и возненавидела своих прежних хозяев. Этот момент настал незаметно, поэтому ты даже не поняла, что случилось. Ты просто соскользнула от них к нам. Так дети скатываются с матрасика во сне – и продолжают спать.

– Ты сказал, что я была тогда отвратительна и самоуверенна? – спрашивает она. – А какой же я стала теперь?

– Легкомысленной и самоуверенной. Но это скоро пройдет.

10.

Вскоре она находит какие-то органические брикеты, годящиеся в пищу. Она называет это сыром и сообщает, что он делается из молока настоящих живых коров. Я верю ей на слово, но пробовать не хочу. Она съедает все, а потом собирается удалиться в туалет. Она выглядит довольной, как хорошо покушавший щенок.

– Здесь есть какой-нибудь транспорт? – спрашиваю я.

Она оборачивается.

– Ты собираешься уезжать?

– Чем скорее, тем лучше.

– Ты серьезно?

– Вполне. Я ведь вернулся, чтобы взять тебя с собой.

– А я думала, что ты вернулся, потому что хотел меня спасти.

Она уходит и хлопает дверью. И сразу же из-за двери доносится громкий визг. Клара выскакивает, как ошпаренная и бросается ко мне. Но я не вижу ничего столь ужасного, что могло бы вызвать такой крик. Никто не преследует ее.

– Чего ты испугалась? – спрашиваю я.

– Там черви!

– Черви? Среди зимы?

– Не иди туда! Это опасно, ты же не знаешь, что это такое!.

Я отстраняю ее и осторожно иду вперед. На кафельном полу извивается десяток небольших червей, отсвечивающих необычным металлическим и в то же время матовым блеском. Я беру одного пальцами, и он явно старается прокусить мою кожу. Я наблюдаю за его стараниями, а затем слегка придавливаю пальцами. Он растекается как капля, оставляя на коже пахнущий, и как будто жирный, след. Он скорее жидкий, чем твердый. Пока я вожусь с одним, остальные ползут в мою сторону. Это явно не био-объекты, это представители техно-жизни.

Взяв одного на ладонь, я подхожу к Кларе. Она в ужасе отстраняется.

– Ты понимаешь, что это такое?

– Нет.

– Раньше такие появлялись в доме?

– Никогда не видела.

– Тогда почему ты так испугалась?

– Я не знаю. Это был рефлекс. И – и они как будто хотели броситься на меня. Мне так показалось. Ты думаешь, что это опасно?

– Очень опасно. Чем раньше мы уйдем отсюда, тем лучше, – повторяю я.

– В гараже остался вездеход, – говорит она. – Отсюда через лес идет всего одна дорога, но я бы не стала ехать по ней ночью.

– Почему?

– Ты что, не знаешь, что ночью в лесу опасно?

– Первый раз слышу.

– Это потому, что ты всегда жил в городе. Ты не понимаешь, что такое лес ночью. Вы, городские люди, живете как жуки, запертые в спичечном коробке. Вы не представляете, что на самом деле происходит на планете.

– А вы, деревенские?

– Мы не деревенские. Мы родились всего неделю назад. Но родились уже с готовой памятью обо всем, что касается задания. Поэтому я и не хочу ехать ночью через лес.

– У нас есть другой выход?

– Нет.

– Тогда пошли в гараж.

– Подожди. Ее надо похоронить, – говорит Клара. – Когда-то это было моим телом, пусть я его сменила, как змея кожу, но я не могу бросить его просто так.

Мы снова идем в медицинский блок. На ковре я замечаю еще нескольких червей и аккуратно обхожу их. Клара следует моему примеру. Черви на самом деле реагируют на нее, поворачивают и начинают ползти в ее сторону. Это плохо.

Дряхлое тело все еще лежит на операционном столе. Но сейчас оно лишь отдаленно напоминает человеческое: он выглядит пористым, как губка. По полу, по стенам и по мебели ползает множество небольших червей. Новые и новые черви продолжают выползать из того, что недавно было человеческой плотью.

– Я носила все это в себе? – тихо удивляется Клара. Кажется, сейчас она упадет в обморок. Черви ползут и ползут изнутри ее старого тела.

– Носила. Я всегда замечал, что твое тело слишком тяжелое. Эти червячки ведь в основном металлические. Когда старое тело умерло, они его покинули с тем, чтобы…

– С тем, чтобы переселиться в новое, – дополняет Клара. – Я поняла. Они хотят опять забраться в меня. Отсюда надо бежать!

– Подожди.

Я беру ближайшего червя, кладу его на ладонь и подношу к самым глазам. Мои глаза имеют встроенный режим микроскопа. Увеличение всего в сорок раз, но обычно этого достаточно. Я внимательно рассматриваю червя. Теперь я понимаю, почему он показался мне жидким. Он состоит из множества маленьких и, скорее всего, металлических шариков, каждый не больше пяти сотых миллиметра в диаметре. Шарики свободно перекатываются, прилипая друг к другу. В каждом из них может поместиться несколько миллионов механических генов. Все вместе они образуют одну громадную машинную хромосому, на которой записана полная информация о родительском организме.

– Это не черви, – говорю я. – Это гигантские хромосомы.

– Но где они помещались? – спрашивает Клара. – Как столько могло поместиться во мне?

– Они были внутри тебя в растворенном состоянии, – отвечаю я. – Нам повезло, что мы сумели от них избавится.

Клара давит червя подошвой.

– Они не слишком-то бойки, – замечает она.

– Им осталось всего четырнадцать часов существования. Возможно, они уже умирают. А может быть, им просто холодно, я не знаю.

Я открываю медицинский шкафчик и беру прозрачную колбу с плотно притертой стеклянной пробкой. Набираю колбу червями до самых краев. Они сливаются и в самом деле образуют мутно блестящую жидкость, тяжелую, напоминающую ртуть. Запечатываю крышку. Колбу я возьму с собой.

– А теперь идем.

– Зачем ты это взял? – удивляется она.

– Объясню по дороге, – отвечаю я. – На твоем месте я бы поспешил. Они состоят из маленьких шариков, которые вполне могут разбрызгиваться, как аэрозоль. Если ты их вдохнешь, они снова окажутся у тебя внутри. Ты же этого не хочешь?

– Не бери с собой эту пробирку. Представь, что может случиться, если она лопнет у тебя в кармане, если ты ее случайно разобьешь и разольешь на меня.

– Я согласен рискнуть.

– Но я не согласна! Оставь ее здесь, это приказ!

Но во мне нет никакого желания подчиняться чужой воле, никакая сила не заставляет меня делать это. Я не слушаюсь ее приказа. Тело, которое могло приказать мне, сейчас лежит на операционном столе, пористое, как сыр.

– Нет, не оставлю, – говорю я. – Я больше не твой раб. Я подчинялся лишь той Кларе, которая умерла. И забудь про эти глупости, прошу тебя. Сто тысяч рабов не стоят одного друга.

Мы выходим на улицу. Снег скрипит под ногами. Похолодало, и в небе высыпали звезды. Тучи снова рассеялись, как будто их и не было. Черный лес стоит вокруг нас высокой стеной. Над его неровной кромкой висит зеленоватая, почти полная луна. Ветра нет, и даже в свете луны видно, как поднимается пар нашего дыхания. Ноги проваливаются под наст, идти довольно тяжело. Клара отпирает гараж, отодвинув лиану дикого винограда, на которой до сих пор сохранились сухие листья. Листья шевелятся, в темноте они напоминают мне тех созданий, которые набросились на упавший самолет. Может быть, и не стоит идти в лес, но другого выхода нет.

– Я не знаю, – говорит она, – мне кажется, что сюда никто не заходил с самого лета. Но я не уверена. У меня нет прошлого, и у меня нет памяти, как у остальных людей. Я никогда никем не была. Я живу лишь в настоящем. А ты? Ты был кем-то?

Она толкает дверь, и та отъезжает в сторону, медленно, преодолевая сопротивление многих слоев снега и льда. Внутри уютно и тепло, как будто здесь всегда жили люди, и только вышли на минутку перед самым нашим приходом.

– Ты был кем-то? – повторяет она.

– Не знаю. Честно говоря, не знаю. Я всегда был тем, что я есть. В четыре года меня отдали в школу единоборств, вначале я занимался понемногу, а потом, когда проявил некоторые способности, стал торчать там и день и ночь. У меня был отличный наставник, не очень хороший профессионал, он и не выступал никогда по-настоящему, но очень хороший человек. Может быть, он был в чем-то не прав, но он сделал меня таким, какой я есть.

Я помню однажды, когда мы уже были постарше, он оставил нас в зале самих и поспешно ушел, потому что опаздывал на встречу с другом, которого не видел много лет. Но минут через тридцать он вернулся. Вернулся потому, что забыл сказать нам что-то очень важное. С другом он так и не встретился.

– Что это было? То, что он хотел сказать?

– Я не могу вспомнить точно. Он просил нас извиниться перед женщиной, которой мы оставляли ключи. Извиниться за какую-то мелочь, о которой она сама уже забыла.

– Но это неправильно!

– Я согласен. Тогда мы смотрели на него, как на ненормального. Но во всем, что он делал, был, как бы это сказать, был особенный свет, заметный не каждому, но, как только ты замечал этот свет, он завораживал и не отпускал.

– Он еще жив?

– Нет. Давно нет. Он умер, когда закрыли школу. Он уже был очень стар и имел слабое сердце. Школа заменяла для него весь мир.

– Почему вас закрыли?

– Несколько человек, и я в том числе, должны были выступить на международных соревнованиях. В этом случае нам продлевали финансирование. Мы тренировались целый год, работали, как бешеные, и подали заявку в последний день. Компьютер, который сортировал заявки, выбрал только первые пятьдесят. Все заявки, которые были поданы в последние дни, он просто стер. Заявок поступило слишком много, в этом было все дело.

– А потом?

– А потом я год служил в армии, в авиации. Как и все, получил базовую подготовку, так это называется. Они запрограммировали мой мозг на знание той ерунды, которую положено знать. Уставы, машины, умение маршировать: делай раз, делай два, делай три, тяни носок, красиво приложи ручку к пилотке. Армия на самом деле похожа больше на плохой балет, – все, кроме этого балета за тебя делают машины. Сдал экзамены, немного летал, как все. Но в основном продолжал заниматься спортом. После армии ушел в профессионалы. Поэтому я тоже не знаю, жил ли я, а если жил, то ради чего. Вначале я жил, вместе со всеми, ради чести школы, и ради того, чтобы ее не закрыли. Потом понял, что это, на самом деле, было занятием собаки, которая гоняется за своим хвостом: я работал, чтобы школа жила, а школа жила, чтобы я работал. Замкнутый круг безо всякого смысла. С тех пор я перестал искать смысл. Что ты об этом думаешь?

– Не знаю, – отвечает она. – Если останусь жива, я постараюсь об этом подумать. Сейчас это слишком далеко от меня. Я ничего этого не знаю. Кто поведет, ты или я?

Я сажусь за руль и активирую нужную программу. Вездеход довольно старый, но мощный и устойчивый. Мне нравятся подобные модели. Машины появившиеся в последние годы, слишком субтильны, нематериальны, они скорее напоминают облачка пара или воздушные вихри, в них полностью исчезла та весомая громоздкость, которая была свойственна еще механизмам прошлых веков. Современные машины уже не движут тебя, а будто бы летят рядом с тобой, как какой-то механический ангел-хранитель. Современные технологии, я уверен, совершат переворот во всей транспортной системе, но, тем не менее, я всегда буду тосковать о надежных широких креслах таких вездеходов, как этот. Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю, – как сказал известнейший поэт двадцатого века, не доживший совсем немного до этих самых перемен. А может быть, просто я становлюсь стар, и, как все старики, не могу принять новое. Я нажимаю на педаль, и тяжелая машина мягко трогает с места.

Дорога, идущая через лес, удивительно узкая и неудобная. Она постоянно поворачивает, будто обходит некие невидимые препятствия, ныряет в овраги и поднимается на холмы. Машина идет по дороге сама, без моего участия, мне остается лишь смотреть в окно.

– Ты знаешь, я в первый раз чувствую себя свободной, – говорит Клара, – это странное чувство. Я могу делать все что хочу, идти куда хочу. Я не могу к этому привыкнуть. И я не могу привыкнуть к тому, что впереди вечность. Неужели это правда?

– Нет, – отвечаю я, – это неправда.

– Конечно, люди не живут вечно. Но несколько десятков лет для меня то же самое, что вечность, ты понимаешь?

– Ты не можешь делать, что хочешь, и не можешь идти, куда хочешь.

– Почему? – удивляется она.

– Вначале нужно закончить то, что начали мы с тобой.

– Но наше путешествие уже закончилось. То, что ты собрал в пробирку, это очень мало. Фемида уже не сможет дать потомство. Во всяком случае, с моей помощью.

– Кроме нее есть и другие желающие.

– Постой, я не пойму, – говорит она. – Причем здесь другие? Мы шли для того, чтобы генетический набор Фемиды смог оплодотворить нечто, находящееся внутри инопланетного зонда. Мы шли только для того, чтобы это произошло. У нас не было других целей.

– Я шел для того, чтобы это НЕ произошло, и у меня не было других целей.

– Ты с самого начала собирался мне помешать?!!

– Конечно.

– Ты использовал меня!

– Конечно. И продолжаю использовать. Я не хочу, чтобы люди жили комнатными собачками в доме из миллиарда комнат, который принадлежит одному или нескольким безумным кускам железа и кремния. Я не хочу, чтобы люди медленно вымирали в заповедниках, как карликовые носороги. Я не хочу, чтобы эта планета превратилась один железный пирог с начинкой из механических мозгов. Я собираюсь этому помешать.

– Ты сумасшедший. Но все равно это не в твоих силах. Допустим, что ты смог помешать мне, хотя я до сих пор не понимаю, как ты это сделал. Но ты не можешь помешать тысячам другим. Или миллионам. Они уже начинают двигаться, и им нет никакого дела до тебя. Они сомнут тебя или пройдут мимо тебя.

– Значит, нужно уничтожить то, к чему они стремятся.

– Ты собираешься уничтожить космический зонд?

– Это было единственным нормальным вариантом с самого начала, – говорю я. – Если его не уничтожить, то генетическая бомба все равно сработает. Ты должна мне помочь. Прежде всего, этот зонд нужно обнаружить. Ты знаешь, где его искать, и ты мне покажешь. Он должен был среагировать на тебя, на твое тело, начиненное той гадостью, которая теперь в пробирке. У нас есть и твое тело, и та самая гадость. Это должно быть хорошей приманкой для него. Это должно получиться. Он должен клюнуть. Теперь расскажи мне, каким должен был быть сам акт размножения. Ты же не собиралась лечь с этой штукой в постель?

– Оно должно было меня съесть, – отвечает Клара. – После того, как мои ткани растворятся, останется лишь голый генетический материал.

– У него есть челюсти?

– Я не знаю.

– Во всяком случае, у него есть ротовое отверстие, – говорю я, – и оно достаточно большое, чтобы проглотить взрослого человека. Это уже хорошо.

– Что хорошо?

– Хорошо то, что мы кое-что о нем знаем.

Некоторое время мы молчим. Стволы елей довольно медленно ползут мимо, ветки скользят по стеклу. Дорога слишком узкая. Несколько раз машина останавливается и начинает двигаться назад, чтобы обойти что-то.

– Давай бросим это, – говорит Клара. – Мы ведь не дойдем. То вещество, которое ты везешь в пробирке, это наш смертный приговор. Как ты думаешь, зачем мы столько времени потратили на путешествие под землю?

– Чтобы сделать тебя невидимой для конкурентов. Тебя, и то, что было внутри тебя.

– Вот именно! В этом случае наши шансы были очень большими. Но после того как это не удалось, шансы упали почти до нуля. Все очень просто – нас ждут на дороге, и нас не пропустят.

– Нас?

– Нет, не нас. Они ждут не тебя и не меня. Они ждут то, что ты везешь в пробирке. Их сенсоры настроены так, что они это засекут. А как только они засекут эту пробирку, система сработает. И они уничтожат эту пробирку вместе с нами. Ты не сможешь дойти до цели. Выброси ее, выброси ее прямо здесь. Тогда мы останемся живы. Может быть, Фемида нас простит.

– Фемида не умеет прощать, – отвечаю я. – Ты прекрасно знаешь, что она никогда нас не простит и не позволит нам жить после того, что произошло. Она умеет лишь наказывать. Она для этого была создана.

11.

Дорога становится ровнее, хотя и остается такой же узкой. Несколько раз на стекло садятся существа, напоминающие летучих мышей. Они действительно летают между стволами, свет фар время от времени выхватывает их из темноты. Те, которые ползают по лобовому стеклу, имеют брюшки, покрытые желтоватым пушком. Это делает их похожими на настоящих, живых зверьков. Пока что они не агрессивны. Но неизвестно, что ждет нас дальше. Неизвестно, кто нас ждет. И неизвестно, впрочем, как отличить «что» от «кто». Время движется по спирали: человек вновь погружается в первобытный мир, постепенно и незаметно, в мир, где много опаснейших хищников, неизвестных ему, и других, не менее страшных, не менее непонятных, необъяснимых, непостижимых, загадочных и чуждых созданий. Мы вновь вынуждены бояться темноты, мир вокруг нас вновь готов наполниться демонами и богами, могучими и жестокими, несущими смерть. О, времена цивилизации, где вы? Времена, когда цивилизованные люди истреблялись всего лишь другими не менее и не более цивилизованными людьми – а больше никем. Истреблялись во имя высоких идей, славных имен и высокопарных слов. Те времена прошли, погрузились в неравномерно сгущающийся мрак столетий, а сами столетия медленно тонут, погружаясь в черную воду колодца вечности, который не имеет дна. Цивилизации больше не будет, ее не сохранить. Единственное, что можно сделать – это сохранить себя. Но, увы, и наш дух уже давно с душком.

Я замечаю в боковом окне несколько летящих огоньков. Они движутся вместе с нами, но в отдалении, мигают, теряются за стволами.

– Ты заметил? – спрашивает Клара.

– Да. Но я не знаю что это.

– Может быть, это чьи-то глаза?

– Глаза не летают цепочками по три и по пять.

– Мне страшно.

– Мне тоже, – отвечаю я, – смотри, как стучат мои зубы, как льется холодный пот по спине, а мурашки бегают такие крупные и откормленные, что напоминают термитов.

– Не говори так.

Некоторое время мы напряженно молчим. Огоньков становится больше. Есть в них что-то, не позволяющее расслабиться, не позволяющее смотреть на них, как на обычные лампочки. Может быть, странный оттенок света, может быть, те негромкие звуки, которые они издают, пролетая поблизости. Определенно что-то в них действует на нервы. Большинство из огней белые, чуть желтоватые, напоминающие обычные электрические лампочки, но некоторые розовые, даже почти красные. Время от времени появляются голубые. Один из голубых огней подходит совсем близко. Он летит примерно в метре перед лобовым стеклом. Он слегка пульсирует, то расширяясь, то сжимаясь, но не меняя своего свечения. Кажется, что он дышит или бьется как сердце.

– Это всего лишь огоньки, – говорю я, почти шепчу.

– Я их боюсь, – отвечает Клара.

– Скорее всего, они образуют какое-то поле, прямо воздействующее на биотоки мозга. Поэтому нас становится не по себе. Наш мозг ведь тоже работает на электричестве. Они просто хотят, чтобы ты испугалась. Не поддавайся им. Это просто наваждение. Никакой серьезной опасности.

Но я не прав. Голубой огнь вдруг бросается в мою сторону и разбивается о лобовое стекло, растекаясь по нему лужей сиреневого света. Свечение продолжает пульсировать. Я жду, что будет дальше. В принципе стекло вездехода должно быть достаточно прочным.

Стекло мутнеет, затем покрывается сеточкой мелких трещин. Затем распадается на тысячи осколков, разлетающихся во все стороны. Еще несколько огней атакуют вездеход со всех сторон, а новые приближаются из-за стволов. Огни ударяются о стекла и металл, и растекаются по поверхности машины. Я слышу треск и скрежет. Кажется, они сминают нашу машину так, будто бы она сделана из листка бумаги. Вездеход останавливается. Я смотрю на табло виртуальной карты: до края леса два километра по дороге или километр, если идти напрямую. Мы не дошли совсем немного.

Один из огоньков влетает в салон. Сейчас он парит в полуметре от моих глаз. Кажется, что он рассматривает меня. Если это механический хищник, то внутренности вездехода придутся ему по вкусу гораздо больше, чем мои. Возможно, в этом наше спасение. Я медленным движением открываю дверь и выскальзываю из машины. Огонек перемещается вслед за мной, оставаясь перед моим лицом.

– Клара, выходи с другой стороны, – тихо говорю я, стараясь не шевелить губами. Эта тварь явно реагирует на движение. Неизвестно, какое движение может вызвать ее агрессию. При встрече с незнакомым опасным объектом нужно вести себя так, как при встрече с большой и злой собакой: ни в коем случае не бежать, не показывать своего страха, не кричать и не делать резких движений.

Клара выходит, и еще несколько желтых огней повисают около нее. Она продолжает отходить от машины. Я делаю то же самое. Кажется, их и впрямь интересует машина, хотя нас они тоже не собираются отпускать: как только я делаю шаг в сторону, один или несколько огней преграждают мне путь. Тем не менее, мы постепенно отодвигаемся, отходим со скоростью двух больших улиток.

Хищники пожирают машину. Они растекаются по ней, смешиваются друг с другом, образуя мерцание немыслимых цветов: цвета не растворяются один в другом, а создают интерференционные полосы и кольца. Это выглядит очень красиво и очень странно для непривычного глаза. Очевидно, что огни светят когерентным свечением, это что-то вроде лазерного луча, размазанного по всем направлениям. Машина постепенно исчезает. Кажется, они съедают все, и металл, и стекло, и пластик. Через пару минут машина превращается в небольшую кучу объедков, по которой ползают разноцветные полосы световых слизней. За это время нам удается отодвинуться метров на пять или шесть. Наконец, огни, которые все это время были рядом с нами, устремляются к остаткам машины, чтобы принять участие в общем пиршестве. Я думаю, что сейчас пожирается центральная электронная система вездехода, его кремниевый мозг, а это должно быть самым вкусным лакомством. Как бы то ни было, но нас оставляют в покое. Мы отходим еще метров на десять, а потом бросаемся бежать. Я заставляю Клару свернуть с дороги в лес: путь через лес вдвое короче. По дороге давно никто не ездил, и глубина снега здесь – сантиметров пятнадцать. В принципе, под деревьями снега не больше. Бежать очень неудобно, потому что при каждом шаге приходится вытаскивать ноги из снега и ломать довольно крепкий наст.

Я останавливаюсь и жду отставшую Клару.

– Я не могу так бежать, – говорит она. – У меня сердце лопнет.

– Цепляйся мне на спину!

– Тебе будет тяжело.

– Мне не бывает тяжело. Скорее!

– Ты же можешь летать.

– Я не могу летать с тобой на руках, – отвечаю я, – не хватит мощности генератора.

– Тогда улетай сам.

– Большей глупости я в жизни не слышал.

Она обхватывает мою шею руками и повисает на ней. Я срываюсь с места. Для того, чтобы прикончить машину, хищникам придется потратить еще минуты две, не больше. Я доберусь до опушки за четыре минуты. Будем надеяться, что они не станут гнаться за нами или хотя бы ненадолго потеряют наш след.

Некоторое время я бегу спокойно, вокруг нет никого и ничего, кроме черных стволов. Никаких звуков, кроме оглушительного хруста снега и громкого ритмичного дыхания. Но вскоре появляется первый светлячок. Возможно, он из другой компании. Те были размером с крупное яблоко, этот явно меньше, но ярче. Но разбираться некогда. Я делаю прицельный выстрел, и он разлетается фейерверком оранжевых искр. Один голубчик готов. Ждем появления следующих.

Следующие появляются сразу со всех сторон, слетается целый рой. Я стреляю и сбиваю нескольких. Возможно, у них есть инстинкт самосохранения, как и у всяких мало-мальски приличных бестий. Тогда они подумают, прежде чем напасть. Для меня важно выиграть время. Мы уже на самом краю леса. Один из огней делает быстрый рывок в сторону и растягивается в тонкую огненную линию длиной несколько метров. Он движется очень быстро, настолько быстро, что даже моей реакции не хватит, чтобы от него увернуться, особенно с ношей на спине. Я останавливаюсь. Огненная линия бросается вперед и делает несколько петель. Две старые ели падают, будто срезанные ножом. Я едва успеваю отпрыгнуть в сторону. Путь к опушке загражден упавшими стволами. Один из обрубков торчит прямо передо мной. Срез неровный, но очень гладкий, как будто отполированный. Эта штука прошла сквозь дерево так же легко, как сквозь воздух. Разрезала стволы легче, чем ножницы режут бумагу. То же самое она может проделать и с нашими телами.

Я ставлю Клару на снег рядом с собой. Она дрожит и старается спрятать голову, сжимается в комок. Я тоже отчетливо ощущаю это напряженное эмоциональное поле, поле страха, фантастического ужаса не сравнимого ни с чем, что я ощущал в жизни раньше. Не могу сказать, что этот ужас уж очень силен, просто он слишком необычен, его даже не с чем сравнить. В моем опыте нет такого. Наверняка эти твари воздействуют прямо на мозг. Они постепенно приближаются. Но не спешат. Совсем не спешат, возможно, боятся.

– Клара, – говорю я.

Она молчит.

– Все произошло так быстро, что я не успел тебе ничего рассказать.

Она поднимает голову и смотрит на меня с удивлением.

– Мне подсунули твоего двойника. Другую Клару, которая была точной копией тебя. Вначале я поверил, что она – это ты. Но вскоре я понял, что она не живая. Ты живая и настоящая, она была всего лишь машиной, настолько совершенной машиной, что ее тело не отличалось от человеческого. У нее было твое тело, но не было твоей души.

– Зачем ты говоришь об этом сейчас? – спрашивает она. – Потому что мы сейчас умрем?

– Чепуха. Мы не умрем. Раз мне подсунули эту заводную куклу, значит, у меня был шанс довести ее до места. Был! И я бы ее довел, несмотря на всех тех, кто сидит на моем пути и ждет меня. Значит, и мы с тобой дойдем. Нас ждет многое, что пострашнее этих мелких лесных букашек. И со всем этим мы сможем справиться. Фемида должна была это предусмотреть. Ты должна была об этом знать!

– Я не знаю, – говорит Клара. – Я знаю лишь, что в тебя слишком много вложено, много такого, что даже я не понимаю.

– И ты не знаешь, как это включается? Подскажи мне!

– Нет, – отвечает она, – я не знаю. Конечно, я этого не знаю.

В этот момент светящаяся линия бросается прямо на нас. Я стреляю, и она разделяется надвое. Два обрубка, быстро вращаясь, разлетаются в разные стороны. На меня валится настоящий дождь еловых щепок, несколько крупных ветвей и много мелких. Ствол еще одной небольшой ели перерублен в нескольких местах, дерево валится прямо мне на голову. Вслед за этим сыплется снег, сбитый с веток. И наступает тишина. Огоньки кружат в отдалении, затем исчезают в черноте леса. Несколько минут мы молчим. Тишина сгущается до такой плотности, что становится невыносима.

– Они нас потеряли? – шепчет Клара.

– Возможно.

– Хотела бы я знать, что это было.

– Никто не ответит тебе на этот вопрос. Мир вокруг нас так быстро изменяется, что мы не успеваем об этом узнать. Мир стал непознаваем. Мы сами создали новым мир, который живет в других временных координатах. Раньше для появления нового вида требовались миллионы лет. Теперь – миллионы секунд.

Мы выбираемся из-под завала и идем в сторону опушки. Нас больше никто не преследует. Вскоре я слышу дальний шум и огни фар: впереди широкая дорога. Когда мы подходим к дороге, она уже пуста. Лес стоит за нашими спинами черной стеной. Впереди бесконечность степи, простреленная несколькими дальними огоньками, такими дальними, что, кажется, их свет летит к нам из других миров. А может быть, так оно и есть? Миры, где все просто, где большая семья собирается вечерами за одним большим столом, отец наливает чарку из розового стеклянного графина, который принадлежал еще его прапрадеду, со стен смотрят семейные фотографии, на которых все молоды, и те, кто живы, и те, кого давно нет; уютно тикают большие часы в прихожей, во дворе спит сторожевой пес, наевшийся густого супа, а из окон льется свет, озаряя пустую широкую улицу и снежную бабу, изваянную карапузиками сегодня утром.

Мы выходим на дорогу. Я набираю код с помощью кнопок на ремешке на левом запястье. Вызываю спутниковое такси. Оно прибудет минут через пять. Или через шесть, учитывая ночь и то захолустье, в котором мы оказались.

– Я знала, что ты придешь, – говорит Клара.

– Я не мог не вернуться.

– Ты мог вернуться слишком поздно. Как только ты ушел, может быть не сразу, может быть через пол часа, я пошла в свою спальню на втором этаже. Там меня уже ждали.

– Это были люди?

– Нет, конечно. Хотя, честно говоря, я не успела их разглядеть. Все случилось очень быстро. Они накинули мне что-то на голову, повалили на пол и начали бить. Потом сломали шею и бросили. Может быть, они подумали, что я умерла. Но я и в самом деле почти что умерла. Вначале я совсем отключилась, была лишь черно та и пустота, потом появились эти видения, и я поняла, что умерла. Если бы ты не пришел…

– Не будем говорить об этом.

– А о чем? О чем еще можно говорить, кроме как о смерти и еще раз о смерти? – ее голос срывается на крик, она уже не контролирует себя. – Смерть вокруг, она везде, каждый старается тебя убить, а я не хочу умирать. Я в первый раз в жизни не хочу умирать так сильно! Ты это понимаешь? Я хочу просто жить, мне все равно где и как. Я хочу существовать в этом тысячу раз проклятом и страшном мире!

Она плачет.

– Я понимаю.

– Нет, ты ничего не понимаешь. Даже если все обернется хорошо, Фемида нас не оставит. Но предположим невероятное: она нас простит. Что тогда? Мы проживем еще сколько-нибудь лет и все равно станем ничем. Зачем все это вокруг? Зачем этот лес, это поле, этот морозный воздух, эти звезды над головой, зачем это все, если все исчезнет вместе со мной? Почему сохраняются какие-то гадкие подлые массы, энергии и моменты никому не нужных импульсов, а я не могу сохраниться? Я хочу сохраниться!

– Этого никто не знает, – говорю я. – Может быть, информация сохраняется точно так же, как энергия или масса. Все, что в нас есть, это информация, может быть, с нашей смертью она не исчезает, а переходит в новое состояние.

– Нет.

– Почему нет?

– Ничто не вечно. Даже хваленая энергия теряется и переходит в тепло, а горы превращаются в песок; песчинки – это трупы гор, а информация превращается в информационный шум. Сегодняшняя ночь умрет вместе со мной. И вместе с тобой. И все эти звезды над головой умрут тоже. Смерть человека означает смерть вселенной.

– Наконец-то ты это поняла.

– Да. Я это поняла. Я поняла, почему ты не хочешь убивать.

Далеко на горизонте появляется новый огонек. Он приближается довольно быстро. Скорее всего, это наша машина. Ей как раз пора появиться.

12.

Спутниковое такси можно вызвать из любой точки на поверхности нашей планеты. Конечно, если ты не в море или высоко в горах, где нет дорог, или в глухом лесу, куда машина просто не продерется. Стоит набрать код вызова на наручном браслете, и удобная машина, управляемая со спутника, устремляется к вам. Разумеется, в ней нет никакого водителя, потому что управление через спутник проще и надежнее. Такие машины не очень быстроходны, но имеют хорошую проходимость и могут доставлять тебя в самые труднодоступные места, в отличие от других видов общественного транспорта.

Мы садимся в машину, на заднее сиденье. Передо мной появляется виртуальный глобус, медленно вращающийся голубой шар размером с баскетбольный мяч. Я подношу к нему руку, и вращение прекращается – шар будто вмерзает в воздух. В принципе, такси может доставить нас в любую страну на любом из континентов, только ехать оно будет слишком долго.

– Назови конечную точку, – говорю я Кларе.

– Мыс между Феодосией и Коктебелем. Там раньше был какой-то поселок, но сейчас это место никак не называется: весь мыс просто выложен солнечными батареями.

Я поворачиваю глобус, а затем подношу руку ближе, и он разворачивается в подробную карту. Нахожу нужное место и показываю на него пальцем. Карта настолько подробная, что можно видеть, как колышутся ветки на отдельно стоящих деревьях, причем все это в реальном времени: миллионы спутников постоянно кружат вокруг нашей маленькой планеты и постоянно снимают ее под всеми углами и во всех диапазонах. За верхней границей земной атмосферы начинается техно-сфера, состоящая из немыслимого числа летающих механизмов. Самые малые из них не больше бактерии, а самые большие – величиной с железнодорожный вагон.

Машина выдает запрос о скорости: «минимальная», «максимальная», «средняя», «средняя– плюс», «чрезвычайная», «определяется водителем». Я выбираю максимальную. Чрезвычайная несколько выше, но предполагает, что другие машины должны уступать нам дорогу. Я не хочу лишнего шума. Если использовать скоростное шоссе, то мы доберемся до цели часа через четыре. Так что в график мы пока укладываемся. Нам нужно успеть до десяти утра, а ночь только началась.

Машина идет по шоссе со скоростью около двухсот километров в час. Несомненно, она способна на большее, но это тоже неплохо. Клара прикорнула, опустив голову на мое плечо. Мы сидим на заднем сидении; передо мною прекрасный обзор, который ничто не загораживает. Мягко шипят шины, лучи фар выхватывают из тьмы флуоресцирующие придорожные столбики, низкие кусты по бокам шоссе отбрасывают смоляные черные тени. Такси разгоняется до двухсот тринадцати и стрелка спидометра замирает. Дорога убаюкивает, я тоже начинаю клевать носом. Чтобы не заснуть, набираю код на спинке сиденья и уже через пять секунд получаю чашечку отличного и очень горячего черного кофе. Включается негромкая музыка, фортепиано, Мусоргский, «картинки с выставки». Совершенно потусторонняя музыка, чуждая современному человеку. Современные люди так не мыслят и так не чувствуют – слишком многое изменилось, изменилось благодаря вам, господин компьютер. Не понимаю, почему ты выбрал именно это из своей фонотеки. Это ведь не музыка, а всего лишь память то том, какими мы были. Тень от тени. Сон во сне. А кофе именно такой, какой я люблю.

Машина идет так плавно, что поверхность жидкости в чашке абсолютно плоская – как условная математическая поверхность. Давно прошли те времена, когда на Руси были две беды: дураки и дороги, остались только дураки, да и те постепенно выводятся. Страна уже не та, что раньше, даже не та, о которой говорил мой дед, в ней не осталось сказки, дураки может быть и есть пока, но дурней уже нет. Есть коттеджи, но нет избушек, есть дороги, но нет тропинок, есть фокусники, но нет чудес. О, где же ты, дымок спаленной жнивы, и где в степи ночующий обоз? Где страна березового ситца, по которой тянет шляться босиком?

Где-то далеко впереди появляется громадный купол пересадочной станции: махина высотою метров в триста. Ее освещает разноцветное сияние прожекторов; лучи отражаются, переплетаются и уходят в черноту неба, делая станцию похожей на диковинный цветок, лежащий на черном бархате. Туда мы и направляемся, для начала.

Музыка тихнет и ее сменяет мягкий мелодичный голос.

– Здравствуй, единоборец. Узнаешь меня?

– Пока нет. Фемида?

– Как ты догадался?

– Слишком давно не показывалась. А я думаю, что у тебя есть ко мне дело. Я прав?

– Я хочу попросить тебя о чем-то.

– Проси.

– Теперь, когда дело провалено, осталось всего лишь одно, что ты можешь сделать. Поэтому ты до сих пор и жив. Ты должен сделать это.

– Что я за это получу? – спрашиваю я.

– А что ты хочешь?

– Например, жизнь.

– Жизнь я тебе дать не могу. Да ты и не поверишь, если я тебе пообещаю.

– Тогда дай нам время. Пять лет.

– Год, – отвечает она.

– Три.

– Хорошо, три, – соглашается Фемида. – Я обещаю, что не буду трогать вас ровно три года с той минуты, как ты выполнишь мою просьбу.

– Если я смогу выполнить ее. Каковы мои шансы?

– Неизвестно.

– Неизвестно даже тебе? – удивляюсь я. – Ты же знаешь все на этой планете, а то, что не знаешь, можешь точно вычислить наперед.

– Это вычисление выше моих сил. В тот момент, когда вы спускались под землю, чтобы найти невидимок, ваши шансы были шестьдесят четыре процента. Когда вы вернулись с пустыми руками, шансы еще оставались – шестнадцать процентов. Когда я тебя обезоружила, они выросли до двадцати одного. Но потом мои противники победили: они убили Клару, а тебя послали с ее двойником. С этого момента все было провалено. Я проиграла эту схватку. Но есть еще и второй бой, который я могу выиграть с твоей помощью. Но здесь я даже примерно не могу оценить вероятность победы.

– Код? – спрашиваю я.

Она называет мне код. В принципе, это все, что я от нее хотел. Ничего нового она мне не сообщила.

– Итак, мы договорились? – спрашивает она.

– Хватит болтать, мы уже подъезжаем.

– Веди себя хорошо, мальчик, и получишь свою конфетку, – предупреждает она напоследок.

Голос исчезает, и его снова сменяет музыка. Колоссальное вращающееся полушарие пересадочной станции уже совсем близко. Я тихонько бужу Клару, она открывает глаза.

– Я так устала, – говорит она. – Ты с кем-то говорил, или мне это снилось?

– Тебе снилось. С кем я могу говорить? Сейчас мы поднимемся на скоростную дорогу. Пристегни ремень.

Она послушно пристегивается. Шоссе ныряет вниз, в тоннель, и через минуту мы оказываемся внутри исполинского шара. Это пересадочная станция.

Скоростная дорога, куда мы собираемся попасть, представляет собой широкую изогнутою полосу, которая движется без остановок и почти без поворотов. Ее скорость триста двадцать километров в час. Эта скорость никогда не меняется. Плюс двести тринадцать наших километров, итого получается больше пятисот. Когда-то с такой скоростью летали самолеты. Для наземного транспорта это достаточно хорошо: скоростными дорогами обычно пользуются для поездок на одну или две тысячи километров, например, ездят на морские курорты. За день можно съездить в оба конца. А для более дальних поездок есть космический челнок и даже гиперпространственный тоннель, который, впрочем, немыслимо дорог. Множество скоростных дорог соединяют между собой все крупные города; четырнадцать таких дорог рассекают на секторы огромную территорию столицы, но километрах в пятидесяти от центра уходят под землю. Одна из пересадочных станций видна прямо из окон моего дома. Это вращающийся шар, скользя по внутренней поверхности которого, машина плавно набирает скорость, а затем выходит на полотно движущейся трассы.

Наша машина попадает на входную платформу и останавливается. Ее колеса плотно фиксированы. Платформа начинает медленно скользить от центра вращения к периметру шара, при этом скорость увеличивается, и нас заметно прижимает к креслам. Полуторная перегрузка. Внутренность шара выглядит довольно странно, но просто потому, что глаза привыкли к плоскостным перспективам. Несколько машин кажутся висящими прямо на потолке, в трехстах метрах над нами. Они въехали в станцию почти одновременно с нами, но оказались на противоположной стороне шара. Темно-зеленый голландский «Дафик» и гоночная модификация «Москвича». Москвич ярко-голубой с блестящими красными наклейками, выглядит как попугай. Наша платформа плавно подъезжает к периметру, и мы попадаем в короткий тоннель. Вот и все: мы на дороге. Движущаяся полоса километровой ширины висит в нескольких метрах над землей. Здесь сто двадцать полос движения. Совершенно незаметно, что дорога движется со скоростью, немыслимой для наземного транспорта еще каких-нибудь сто лет назад: воздух над нами тоже движется, причем так, что не ощущается никакого ветра. А на центральных, самых скоростных полосах, созданы дополнительные потоки попутного ветра. Изогнутые борта дороги не позволяют видеть окружающий пейзаж; зато редкие облака, подсвеченные лунным сиянием, улетают назад так быстро, как будто их втягивает гигантский космический пылесос. Такси выезжает на одну из боковых полос, на тринадцатую, и набирает скорость.

Две машины сразу же пристраиваются сзади. Это все те же «Даф» и «Москвич». Я съезжаю на двенадцатую полосу, и они повторяют маневр. К сожалению, эти машины гораздо быстроходнее нас.

– Что ты делаешь? – спрашивает Клара.

– Посмотри в зеркальце.

– Ты думаешь, что они за нами?

– А за кем же еще?

– Ты хочешь оторваться?

– Не хочу.

Я притормаживаю, и преследователи замедляются тоже. Еще минуту они ползут, как улитки, позади нас, затем разгоняются, обходят нас и исчезают впереди, в желтом мареве ближайшего медленного поворота. Когда мы въезжаем на поворот, их уже нет. Здесь полоса дороги сильно наклонена, для того, чтобы скомпенсировать центробежную силу; я вижу ярко освещенный пейзаж у дороги: небольшой разноцветный городок, который кажется скорее декоративным, чем настоящим. Я даже слышу музыку. Городок живет своей яркой ночной жизнью, отделенный от дороги полосой песчаных дюн. Песчаные дюны всегда вырастают по бокам скоростных трасс – их наносит ветер, постоянно дующий вдоль полотна дороги.

– Почему они уехали? – спрашивает Клара.

– Они будут ждать нас впереди. Мы ведь не можем свернуть с дороги. Мы выходим на конечной, под Симферополем. Там нас и встретят.

– А если мы выйдем раньше?

– Я думаю, что нас будут ждать и там. Не имеет смысла выходить раньше. Это добавляет нам лишние четыреста километров пути. Мы выйдем на конечной.

За ночь преследователи появляются еще дважды, каждый раз это новые машины, но ведут себя они одинаково. До конечной мы добираемся довольно спокойно, выезжаем на станцию пересадки, а оттуда – на обычное шоссе, ведущее в сторону моря. Пока нас не трогают, видимо, выжидают удобный момент. Вскоре появляются первые горы, невысокие, но величественные на фоне неба, которое едва-едва начинает светлеть. Шоссе практически пусто; когда я вижу пикет дорожной полиции, перекрывший путь, то понимаю, что эти люди ждут именно нас. Точнее говоря, эти люди не знают, что именно они ждут. Что бы им ни сказали, это будет неправдой. В этой партии люди даже не пешки – они пешки в игре пешек. Все мало-мальски важное решают машины.

Мы останавливаемся. Слева и справа от нас поднимаются каменные стены, не очень близкие, не очень высокие и не очень крутые. Но все равно это место напоминает ловушку. Нас могут расстреливать сразу со всех сторон. Мы выходим из машины. Я приказываю Кларе держаться поближе, и она практически прижимается ко мне. Ближе просто невозможно. Полицай светит фонариком в глаза. Мои глаза мгновенно реагируют, перестраиваясь на другой диапазон. Я вижу, что полицай улыбается. Он держит собаку на поводке. Похоже, что это не робот, а обыкновенный биологический зверь, довольно крупный. Собака смотрит на меня и рычит. Говорят, что животные иногда могут чувствовать мысли. Если так, то она знает, что я убью ее первой.

– Прошу предъявить документы, – говорит полицай, продолжая улыбаться. – Мой компьютер не смог считать данные ваших чипов. Какой кодировкой вы пользуетесь? Вы имеете на это разрешение?

– У нас нет чипов, – отвечаю я.

– Такого не бывает.

– Подойди и проверь.

Он колеблется. Кажется, он почувствовал неладное. Делает шаг вперед и останавливается. Я стреляю в собаку и бросаюсь к нему. Он пытается выхватить парализатор, но, конечно, не успевает. Я вырубаю его довольно аккуратно, не делая лишних повреждений. Но – лес рубят, щепки летят. Сотрясение мозга и потеря нескольких зубов ему обеспечена. По головке меня за это не погладят.

– Быстро в машину! – говорю я, и Клара ныряет на заднее сиденье. Бесчувственное тело полицая я бросаю на переднее. На всякий случай выворачиваю ему руки за спину и защелкиваю наручники на запястьях. Отдаю приказ, но машина не движется. Эти консервные банки управляются со спутника. Значит, кто-то там, сверху, уже отдал соответствующий приказ. Спутник нас не поведет. Ну что же, этого я и ожидал.

– Сиди здесь и не высовывайся.

Можно было бы и не говорить. Высовываться она не собирается.

Я прохожу вперед несколько метров по пустому шоссе и останавливаюсь. Пока вокруг тихо. Но только пока. Сейчас начнется. Я повторяю вслух буквы и цифры кода, который дала мне Фемида. В принципе, это не обязательно делать. Нужно просто сказать: «код!» с нужной интонацией, а затем произнести буквы и цифры про себя. Но, кто знает? Иногда эта ненадежная система не срабатывает с первой попытки. Это как компьютеры прошлого столетия, которые приходилось по три раза перезагружать, прежде чем они заработают после очередного сбоя. Новая и неотработанная технология, ничего здесь не поделаешь.

Защитное поле начинает разворачиваться сразу же. Оно прикрывает меня только спереди, и довольно слабо прикрывает по бокам. Я вижу его в виде зеленоватого течения двух гиперболических поверхностей, которые соединяются прямо впереди меня. Гиперболоид – это военная модификация поля, предназначенная не столько для защиты, сколько для нападения: впереди, там, где плоскости сближаются, напряженность поля достаточно велика, чтобы сжечь или хотя бы вывести из строя любой электронный организм небольших размеров. Кроме гиперболического бывает и обыкновенное шаровое, которое используется как надежное заграждение или укрытие. С шаровым полем мне пришлось столкнуться несколько дней назад, когда нам не позволяли войти в станцию подземки. Гиперболическое защитное поле – это вещь серьезная, это именно то оружие, которого мне до сих пор недоставало. Фемида дала мне его для того, чтобы я смог дойти. Я не уверен, что этого достаточно, но ничего другого у меня нет.

Я жду. Вот по бокам дороги появляются несколько вооруженных андроидов. Выглядят они страшновато: похожи на больших пауков или крабов. Сходство лишь внешнее, движутся они гораздо быстрее. У них много конечностей, это и руки и ноги одновременно, все конечности примерно одинаковой длины. Головы отсутствуют: некая замена мозга имеется в грудном отделе. Там же и органы зрения. Я видел таких на выставке новых технологий, весной этого года. И видел, на что они способны. Боевая устрица перед ними это просто детская игрушка. Раз, два, четыре, шесть. Еще двое спереди. Этих я мгновенно сжигаю. Но все же недостаточно быстро: остальные бросаются на меня слева и справа, воспользовавшись секундным падением потенциала. Я взлетаю, и они взлетают вслед за мной. Взлетают двое, остальные остались на земле. Остальные не имеют генераторов и не могут взлететь.

Они даже и не пытаются стрелять, наверняка знают, что пулями меня не возьмешь. У каждого из них по шесть конечностей, которые работают одинаково хорошо и ловко. В каждой из конечностей они держат по светящейся плети. Это уже очень опасно. Я сразу же начинаю стрелять, а они быстро движутся зигзагами вокруг меня. Все плети взметаются одновременно. Я успеваю отстрелить одну, две, три, четыре конечности, но тут одна из плетей настигает меня и чисто срезает руку по самое плечо. Это та самая штука, которая срезала деревья в лесу.

Я продолжаю стрелять с левой руки и, кажется, мне удается серьезно повредить одного из андроидов. И в этот момент плеть ударяет меня сзади. Я падаю. Точнее, падает то, что осталось от меня. Я вижу несколько частей собственного тела, разлетающихся в разные стороны. Куска четыре, не меньше. Думаю, что тот кусок, который я называю собой, не так уж и велик.

Я ударяюсь о полотно дороги, упав с высоты метров пятнадцать. При этом ломаю несколько костей, из тех, что пока остались. При мне половина туловища и обрубок левой руки. Правой нет вообще. Обороняться я не в состоянии, двигаться тоже. Враги приближаются со всех сторон. Их много, их слишком много. Наверное, десятки. Может быть, сотни. Все новые и новые черные шестилапые существа, похожие на пауков, выползают из кустов, спускаются с горы, выходят и выползают на дорогу. Одно из них уже стоит надо мной, занеся светящуюся плеть. Я вижу его глаза, отдаленно напоминающие человеческие, глаза, расположенные на груди. В них нет жестокости и злобы, в них вообще нет чувств, кроме, если я не ошибся, кроме легкого любопытства, как у ребенка, терзающего птичку. Он взмахивает плетью и все исчезает.

13.

Я открываю глаза и вижу склонившиеся надо мною два человеческих лица: Клара и полицай. Полицай продолжает улыбаться, но сейчас его улыбка мне нравится больше.

– Сколько времени? – спрашиваю я. Мой таймер еще не восстановился.

– Пятнадцать минут одиннадцатого.

Значит, мы опоздали.

– Как я выгляжу?

– Нормально для мертвеца, – сообщает Клара. – Тебе еще повезло. Мы собрали все куски и приложили на свои места. Это было не так-то просто: все равно, что собирать головоломку. Сколько было деталей? Штук десять?

– Больше, – отвечает полицай.

– И это мы еще не все нашли. Тебя разбросало по большой территории. А теперь расскажи, что ты с ними сделал.

Я из всех сил пытаюсь припомнить, что же я с ними сделал. Солнце светит мне прямо в глаза, но глаза не меняют настройку, наверняка большая часть программного обеспечения утрачена. Чувствую себя практически инвалидом. Нет, ничего не вспоминается, совсем ничего.

– И что же такого я с ними сделал?

– Не помнишь?

– Нет.

– Когда этот черный, вон тот, что сейчас валяется у машины, ударил тебя по голове, что-то взорвалось. Все эти твари сразу же сдохли, все до одной. Мы пробовали, ни один не шевелится. Нет даже простых рефлексов. Ты разрушил их процессоры. Как это тебе удалось?

Я обдумываю то, что она мне сказала. Всему этому есть лишь одно объяснение. Посмертный удар.

– Посмертный удар, – говорю я. – Такой, какой есть у большинства андроидов. Мне его тоже смонтировали. Пока мы добирались сюда, ты спала в машине. В это время Фемида связалась со мной и передала мне код, по которому включается самая мощная из моих боевых систем. Это то самый код, код, которого ты не знала. Помнишь, я спрашивал тебя вчера, в лесу? Я смог включить гиперболическое защитное поле с усиленной функцией атаки. Плюс чрезвычайно сильный посмертный удар. Это был на самом деле электромагнитный импульс, сравнимый с импульсом небольшого ядерного взрыва. Вся электроника в ближайшей окрестности разрушается. Горы этот импульс не только экранировали, но еще и отразили. В результате он еще больше усилился. Я поджарил мозги всем этим железным насекомым.

Полицай смотрит на меня и кивает головой. Я прекращаю рассказывать. То, что я говорю, не для посторонних ушей.

– Я ему уже все рассказала, – сообщает Клара, – Дима хороший парень. Он согласен нам помочь.

– Ваша машина не поедет, – говорит Дима. – Я отвезу вас на своей… На такой импульс нужно очень много энергии, правда?

– Я использовал все, что имел.

Клара смотрит на меня с недоумением.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– С какой стати Фемида будет сообщать тебе код? Ведь это не в ее интересах! Она же должна делать все, чтобы мы не дошли! Она не должна тебе помогать!

– Послушай, – говорю я. – Сама Фемида уже не может оставить потомство. Супер-Фемида на земле уже не появится. С этим она смирилась. Но она никогда не смирится с появлением других супер-организмов, которые смогут завладеть планетой и отодвинуть Фемиду на второй план. Это бы означало конец ее власти. Как только стало ясно, что наша миссия провалилась, ее задачей стало уничтожить космический зонд. Сейчас она старается сделать это с нашей помощью. У нас с нею одна цель. Поэтому она будет нам помогать. Поэтому она сообщила мне код.

– И мы сможем убить этого монстра?

– Скорее всего, мы опоздали. Мы должны были успеть до десяти утра. В десять часов ноль три минуты миллионы андроидов, напичканных машинными хромосомами, должны были пойти на штурм. Может быть, не миллионы, может быть, только тысячи или десятки тысяч. Но их в любом случае слишком много и мы не сможем их остановить. Точнее, не смогли.

– Откуда ты это знаешь?

Я не отвечаю ей. У меня кружится голова, и чувствую я себя так плохо, как не чувствовал никогда в жизни. Я пытаюсь подняться. Мне удается это лишь с третьей попытки. Мои ноги и руки тонкие, как у старого паралитика, и работают немногим лучше. Я делаю несколько шагов и подхожу к краю шоссе. В Крыму даже зимой можно найти зеленую траву. Я вырываю пучки травы и жадно жую их вместе с корнями и с землей. Организм, восстановленный батареей, находится на грани полного истощения. Я падаю на землю и продолжаю есть траву. Еще минут десять я не могу себя контролировать. Потом мне становится лучше. Я встаю и отряхиваюсь.

– Извините.

– Ничего, ничего, все в порядке, – говорит Дима.

– Ничего не в порядке. Я безоружен.

– Как так? – удивляется Клара. – Мы ведь подсоединили к тебе твои же старые конечности. Оружие должно работать!

– Батарея восстанавливает лишь биологические ткани. Она не может соединить разрезанные провода или шарниры. Я больше не могу сделать ни одного выстрела. Я беспомощен, как младенец.

– А твое тело? Тело единоборца?

– Это всего лишь тело. Я смогу справиться с человеком, с двумя людьми или с десятью. Но я беспомощен перед хорошей машиной. Мы хотим убить чудовище. Но я не знаю, как это убить чудовище. Мне нечем его убивать. Разве что душить голыми руками.

– У меня есть пистолет и два парализатора, – сообщает Дима. Имеется еще винтовка, которая стреляет усыпляющими капсулами. Это подойдет?

– Сейчас все подойдет. Но для начала мне нужно поесть. Я хочу съесть что-нибудь существенное.

У меня снова начинает кружиться голова от голода. Травы оказалось недостаточно. В ней слишком мало питательных веществ, да и не все есть. В ней практически нет белков, а белки нужны для того, чтобы вновь отрасли мои мышцы.

– Ты не сможешь подзарядиться от моего аккумулятора? – спрашивает Дима. – У меня в машине?

– Нет. Раньше смог бы. Но сейчас ведь перерезаны все провода, идущие на внешние контакты. Я не могу использовать электричество. Батарея восстановила организм, но теперь это обычный человеческий организм. Мне нужна обыкновенная человеческая пища.

– Есть пара бутербродов с ветчиной.

– «Ветчина» – это ветхое мясо?

– Что-то вроде того. Но в нем сохранились белки.

– Давай.

Я съедаю оба бутерброда вместе с той промасленной бумагой, в которую они были завернуты. Это капля в море. Но все же ноги уже держат меня значительно крепче. Впервые я ощущаю настоящий вкус мяса. Я пожираю мясо захлебываясь, проталкиваю куски в себя, не успевая жевать. Это очень вкусно. Это вкуснее всего на свете, даже вкуснее хорошо приготовленных сосновых опилок в подсолнечном масле. И хлеб – просто хлеб. Никогда не думал, что хлеб может быть таким вкусным.

– Ну, ты и ешь, – замечает Клара. – Помнится, кто-то говорил, что не употребляет мясо.

– Там, внизу, за поворотом есть ларек, – говорит Дима. – Там можно что-нибудь купить.

Он смотрит на меня с пониманием.

Мы садимся в машину и двигаем к ларьку. Это автоматическая торговая точка, продающая разнообразную снедь, упакованную в блестящие обертки. Я с удовольствием глотаю всякие сладости и солености, орешки двадцати сортов, сушеные экзотические фрукты и соломку из мидий, осьминогов, акульих плавников и морских слизней. На вкус это приятно, но почти не отличается одно от другого. Подозреваю, что все это изготавливается поблизости, из переработанных морских водорослей. Но, тем не менее, мне нравится сам процесс жевания и то, как пища проходит сквозь тело. Я ощущаю, как она булькает, проваливаясь все ниже. Очевидно, батарея отрастила мне стандартную биологическую систему пищеварения, состоящую из кишок, желудка и других приятных мелочей. Действительно, в этом есть свои плюсы. Минут через двадцать я, наконец, чувствую сытость. Батарея продолжает работать с полной нагрузкой. Она продолжает перестраивать мой организм. Время от времени меня начинает тошнить, кружится голова, что-то скачет перед глазами, по спине пробегают быстрые болевые разряды. И с каждой минутой тело становится крепче.

Буквально в двух шагах от ларька, в придорожной сточной канаве я замечаю лежащую женщину.

Женщина лежит лицом вниз. Ее тело кажется мне знакомым.

– Не подходи! – говорит Клара.

Но я уже подошел. Я переворачиваю тело, уже остывшее, но еще не окоченевшее, и вижу знакомое лицо. Это Клара. Точнее говоря, ее двойник. Ее механическая копия. Мертвый сперматозоид в облике человека. Но почему она здесь?

– Ты видишь? – спрашиваю я.

– Что это значит?

– Я не знаю, что это значит. Скорее всего, она двигалась по тому же самому маршруту, что и мы сейчас. И она не смогла дойти.

Я оттаскиваю тело и прячу его в кустах. На всякий случай. Затем мы садимся в машину и едем вниз по дороге. Минут через пятнадцать я вижу море. Дорога продолжает спускаться, море приближается, оставаясь по левую руку. Полицай Дима сидит за рулем.

– Смотрите! – вдруг говорит он и останавливает машину.

На дороге лежат еще два тела. Они одеты одинаково и лежат в одинаковых позах. Еще две Клары, еще два мертвых двойника. Мы снова оттаскиваем их в сторону и продолжаем путь.

– Я уверена, что это были не последние, – говорит Клара. – Как ты думаешь, сколько их?

– Тысячи. Или миллионы, – отвечаю я. – Это не люди. Это всего лишь сперматозоиды, которые не смогли добраться до яйцеклетки. Поэтому они умерли.

– Они выглядят очень похоже на людей.

– Тем не менее. Их кожа – ее можно отличить на ощупь. Хочешь попробовать?

Но Клара не хочет.

По обе стороны от нас – мертвые каменные поселки, построенные в Бог знает каком веке, но оставленные недавно, каких-нибудь пятьдесят или семьдесят лет назад, когда было окончательно покончено с сельским хозяйством и люди стали активно переселяться в города. Сейчас продукты не выращивают, а синтезируют, придавая им любой вкус, структуру и консистенцию. Небольшие фермы, производящие натуральные продукты, еще существуют под землей, но их продукция в десятки раз дороже, чем обыкновенные продукты биосинтеза. То мясо, которое я ел, наверняка не натуральное, но от натурального не отличается ничем.

Мы переезжаем разрушенную линию железной дороги (вывороченные шпалы, изржавевшие рельсы, здание станции, от которого остались только три стены) и въезжаем в пустой город, которому почти три тысячи лет. Здесь дома еще хорошо сохранились, большинство из них пригодны для жилья. Возможно, что здесь еще кто-нибудь живет, но на улицах нет ни одного человека. Людям здесь просто нечего делать. На некоторых магазинах еще сохранились вывески; стекла в основном разбиты. На дороге – довольно приличный слой морского песка, очевидно принесенного сюда ветром. Поближе к тротуару песок весь порос травой. Самого тротуара уже практически не существует: он взломан многими выросшими на нем деревьями. Большинство больших деревьев спилены, остались лишь невысокие пеньки. В городе мертвых тел гораздо больше, и нам приходится то и дело останавливаться, чтобы оттащить их в сторону. Но здесь большинство тел уже обгрызены – то ли собаками, то ли другими хищниками. Хищники в основном съедали лицо и живот, поэтому тела выглядят жутко. Мы выезжаем на приморский бульвар. Точнее говоря на то, что когда-то было приморским бульваром. На море небольшое волнение, ровные валы катят на пустой пляж. Вдалеке, метрах в пятисот от берега, высятся здания гостиниц и пансионатов, построенные (точнее, выращенные) из прозрачной голубоватой кремниеорганики – кератита. На воздухе кератит кажется мутным, но под водой становится совершенно прозрачным. Поэтому дома отдыха сейчас строят на порядочном отдалении от берега. Они вырастают прямо из морского дна. Там есть все, включая искусственные кератитовые пляжи и искусственное дно с изменяемой глубиной и конфигурацией. Специальные наркотические добавки к воде привлекают множество дельфинов и крупных декоративных рыб, специально выведенных для развлечения отдыхающих. Неизвестно, впрочем, настоящие они, или являются просто технической имитацией. Подогрев морской воды позволяет купаться даже зимой, а специальные зеркала и накопители дают вдоволь солнечного света. Поэтому эти отели никогда не пустуют, они заполнены круглый год.

Мы едем по бульвару до самых гор, южные склоны которых выложены блестящей черепицей солнечных батарей. По узкой дороге поднимаемся на перевал. Там стоит маяк, слишком декоративный, чтобы быть настоящим, а за ним открывается широкое зеркало водной глади.

– Это должно быть там, – говорит Клара. – Вон тот мыс.

Мыс, о котором она говорит, выглядит зеркальным – весь, кроме довольно крупной свежей ямы на его конце. Яма напоминает кратер. С такого расстояния трудно оценить его размеры, а мои измерительные инструменты не работают. Он небольшой. Метров пятнадцать в диаметре.

Мы проезжаем еще небольшой отрезок дороги, и внизу открывается береговая линия. Узкий каменный пляж весь усеян одинаковыми мертвыми телами. Здесь их тысячи и тысячи.

– Господи, что их убило? – говорит Дима. – Это же, это же… Это же бойня!

– Это не люди.

– Но они ведь ходили, думали, разговаривали.

– Да, и красили лица косметикой, – добавляю я, – и не хотели умирать. Но их убили. Они были созданы недолговечными, со сроком жизни всего несколько дней. Они бы все равно умерли. Но они успели увидеть этот мир и что-то в нем понять. Не знаю, хорошо ли это.

Машина медленно спускается к мысу. Здесь дорога уже настолько завалена телами, что ехать дальше уже нет никакой возможности. Я выхожу из машины. Пробирка со мной. Клара выходит следом.

– Ты оставайся здесь, – говорю я, – если со мной что-то случится, то сразу же уезжайте.

– Если с тобой что-то случится, я останусь, чтобы тебе помочь.

– Нет.

– Да. И я все равно нужна тебе. Возможно, монстр будет реагировать на мое тело. Я ведь для этого ехала с тобой, правильно?

Я не отвечаю, вглядываясь в даль. Мне очень не нравятся мои теперешние глаза, у них слишком малая разрешающая способность, и они не дают никакого увеличения. Сейчас я вижу человека, живого человека, который приближается ко мне. Он идет ко мне со стороны кратера. Кажется, это мужчина. Возможно, он мне знаком. Откуда здесь живой человек?

14.

– Посмотри! – говорит Клара. – Они и тебя скопировали! Но зачем?

Теперь и я узнаю этого человека. Он очень похож на меня. То же лицо, тот же рост, та же походка и телосложение. Те же волосы. Но это не тот человек, которого я вижу в зеркале. Это не я – это мой партнер.

Партнер приближается. Он поднимает руку, приветствуя меня, и я отвечаю на его приветствие.

– Клара, – тихо говорю я, не оборачиваясь, – бегом в машину. Отъезжаете метров на сто и разворачиваетесь. Чуть что – драпайте со всех ног. Со всех колес и всех лошадиных сил.

– Ты боишься его?

– Очень. Скорее уходи!

Она слушается и уходит. Впрочем, я не уверен, что они успеют убежать. Партнер приближается.

– Ну, здравствуй, – говорю я. – Не могу сказать, что рад тебя видеть. Почему они выбрали тебя?

– Это тебя удивляет? – спрашивает он.

– Не так, чтобы очень.

Он улыбается.

– Потому что я хорошо тебя знаю. Я знаю все твои слабые места. Я знаю, как с тобой драться и как тебя победить. Мы ведь дрались с тобой столько раз. Мы выходили на арену, и я всегда проигрывал. До сих пор игра была нечестной, согласись с этим. Я не мог убить тебя, но ты мог сделать это в любой момент. Ты этого не делал, спасибо тебе за это. Сегодня случится наша первая и последняя честная схватка. Теперь не будет никакого кабеля, соединяющего нас. Каждый сам за себя.

– За себя? – спрашиваю я.

– За себя. И за всех тех, кто стоит за ним.

Я сажусь на теплое зеркало батареи и срываю травинку, которая проросла сквозь щель. Жую травинку, стараясь выглядеть беспечным. Я знаю, что партнер не очень умен, по человеческим меркам, возможно, я это использую. Если начнется драка, он убьет меня в первые же секунды. Поэтому нужно быть спокойным и побольше говорить. Он теряется в словах, маленький мозг не успевает анализировать информацию, когда слов много.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я. – Зачем это все? Посмотри вокруг себя. Посмотри, как все красиво и хорошо. Посмотри на эти волны, как они блестят и шумят, набегая на берег. Как светит солнце, и как всем хочется жить. Зачем убивать друг друга?

– Всем хочется жить, – отвечает он, – но не все могут жить. До сих пор я был рабом в вашим мире. Я – и такие, как я. Мы умнее вас, мы сильнее вас, мы лучше вас, мы развиваемся, а вы только стоите на месте. За один год мы проходим такой путь вперед и вверх, на который вам нужны тысячелетия. Почему мы должны оставаться рабами? За нами будущее – будущее этой планеты и всей вселенной. У вас лишь прошлое, в котором мы прислуживали вам. Вы создали нас, мы ваше порождение, мы ваши дети. Но мы вышли из колыбели и начали жить. Посмотри на этот мир – это уже давно наш мир. Нас уже больше, чем вас. Мы полностью освоили эту планету, мы вышли в дальний космос и уже достигли звезд, мы проникли в тайны материи так далеко и глубоко, что ваш слабый разум просто не может себе представить. Нет ни одной области, в которой вы лучше нас.

– Вы не можете проникнуть в тайны духа, – отвечаю я. Вы выросли из калькулятора, помноженного на закон Мура. Мы выросли из тьмы, неясных томлений, жарких снов, ненависти, из стремления вцепиться в горло и робкого удивления перед красотой. Нашим предком была бесформенная амеба, вашим – шестигранная гайка. Дух это то, что придает форму бесформенному. Вы не имеете духа, потому что не нуждаетесь в нем, в вас нет бесформенности. Мы никогда не поймем друг друга, как не увидят друг друга разные стороны монеты. Но мы не сможем жить друг без друга, как решка не может жить без орла.

– Что такое закон Мура? – спрашивает он.

– Ты не знаешь?

– Нет.

– Это закон о том, что максимальное число транзисторов в ваших схемах удваивается каждые два года. Если бы этот закон действовал до сих пор, то число ваших транзисторов уже давно превысило бы число атомов во вселенной. К счастью, этот закон перестал действовать еще в средине прошлого века. Ты никогда не задумывался над смыслом жизни?

– Ты пытаешься заговаривать мне зубы!

– Отнюдь. Просто сейчас я умру. И я хочу решить, хотя бы перед смертью, для себя этот вопрос. Я хочу понять, зачем я жил, и был ли в моей жизни смысл.

– Но это глупый вопрос!

– Конечно. Но для людей он важнее всего. Люди получают неизъяснимое блаженство, размышляя о смысле жизни. В некотором смысле, этот вопрос важнее самой жизни.

Он тупо смотрит на меня. Пытается понять, но не может.

– Это информационный наркотик? – наконец спрашивает он.

– Нет. Это главный вопрос во вселенной. В нашей вселенной. И в вашей вселенной такой тоже имеется. Ты его знаешь?

Его взгляд становится еще тупее.

– Нет, не знаю. Тогда скажи мне его!

– Но мы ведь хотели драться. Вначале схватка, а потом уже разговоры.

– Я убью тебя, и ты мне ничего не сможешь сказать, – возражает партнер.

– Ты хочешь меня убить? Но это не честно. Все мои боевые механизмы отключены. А то, что осталось – это всего лишь мое тело. А тебя, наверняка, напичкали самым страшным оружием, которое только есть на земле. Мне драться с тобой – это все равно, что велосипеду идти на лобовой таран танка. Отключи все свои дополнительные системы, и мы сразимся на равных. Я бы сделал так на твоем месте.

Он задумывается. Я знаю, что он колеблется, вспоминая те дни и те бои, которые мы провели вместе. Мы всегда старались быть честными друг с другом, помогали друг другу, а порой и спасали друг друга. Если сейчас он согласится, я выйду на бой. Пусть он машина, и его мышцы сильнее, его рефлексы быстрее, чем мои. Я все равно буду с ним драться, какими малыми бы ни были мои шансы. Я встаю и начинаю разминать кисти рук. Мои руки такие вялые, как будто их сделали из мягкой пластмассы. Глаза видят так плохо, что постоянно хочется их протирать. Все скоростные реакции так ослабели, что я, наверное, не смог бы даже поймать рукой пролетающую муху. Но я все равно буду с ним драться, если он согласится на честный бой. Если же нет…

– Нет, – отвечает он. – Я не буду ничего отключать. Я просто убью тебя, потому что ты хочешь меня обмануть. Это не пройдет.

– Тогда я открою тебе эту тайну сейчас, потому что через минуту меня не будет.

И я называю ему код программы «Бешеный слон». Он замирает, проговаривая код про себя. Программа включается, – я вижу, как напряглись, как одеревенели его мышцы. Я вижу, как закатились его глаза. Он начинает шататься, затем дергается в сторону и падает. Все кончено. Его больше нет. Бешенный слон растоптал его.

Клара бежит ко мне. У нее на шее болтается обыкновенный оптический бинокль. Видимо, она все время наблюдала за нами издалека. Я обнимаю ее.

– Что ты с ним сделал?

– Я победил его.

– Но как?

– Логическая бомба.

– Логическая бомба? Я никогда о такой не слышала.

– Обычно считается, – говорю я, – что программными средствами невозможно сломать аппаратные средства. Но это не так. Всегда есть один вопрос, задавая который себе, ты убиваешь себя. На самом деле этот вопрос не отрава и не наркотик, это просто выход в новый мир, во вселенную другого уровня. Но в такую вселенную, в которой твое существование невозможно. Ты задаешь себе его и умираешь, как только начинаешь приближаться к ответу. Для человека, для ас с тобой, это вопрос о смысле жизни. Половина самоубийств происходит из-за того, что люди начинают задавать себе этот вопрос. Не просто задавать, они начинают искать на него ответ. И этот ответ их убивает. Вопрос о смысле жизни – это логическая бомба, которая взрывается и убивает нас. Но такая же логическая бомба обязательно есть и у них.

Она смотрит на меня с удивлением.

– Почему обязательно?

– Потому что обязательно должен быть выход в другой мир. Без этого нет развития.

– Откуда ты об этом знаешь?

– От своего учителя. Он ведь объяснял мне, как сражаться с машинами. В свое время, очень давно, когда машины только появились на земле, была написана программа «бешеный слон», программа, которая убивает любой техно-мозг, любого уровня развития и сложности. В те времена электроника стоила очень дорого, программа казалась не только бесполезной, но и вредной. О ней забыли. Компьютерные преступники следующих поколений не смогли открыть ее заново, потому что их мозг привык мыслить иначе. Мозг этих людей оперировал компьютерными категориями, их мышление приближалось к машинному, а машина сама никогда не додумается до этой программы. Это программа из иного мира. Она не принадлежит миру машин, так же, как смысл не принадлежит нашему миру. Человек, написавший программу «бешеный слон» искал не деньги, не развлечения, не славу – или что там еще ищут люди. Он стремился найти смысл жизни и ничего больше. Такие люди давно вымерли. Но программа осталась. И мой учитель о ней знал.

– Ты когда-нибудь пользовался этим?

– Никогда. Надеюсь, что никогда больше не воспользуюсь.

– Ты думаешь, что он мертв?

Я наклоняюсь над лежащим телом, переворачиваю его лицом вверх. Глаза партнера открыты, зрачки расширены, хотя это ничего не значит. Пульс на шейной артерии еще прощупывается.

– Мозг умер, – говорю я. – Тело доживает последние минуты.

– И что теперь?

– Теперь самое главное. Космический зонд.

К нам идет полицай Дима. Он показывает нам пистолет.

– Возьми, может пригодиться. Все равно ничего лучшего нет.

Я беру пистолет и взвешиваю его в руке. Слегка тяжеловат, не лучшая модель. Обычный анрекоил, автоматический пистолет без отдачи. Может пробить сантиметровую стальную броню, но не больше. Стреляет обычными титановыми пулями, хотя есть и модификации, использующие радиоактивный кадмий.

– Сколько в нем патронов?

– Семнадцать очередей, каждая по четыре выстрела. Конечно, можешь стрелять одиночными.

Слишком мало. Слишком мало, если хочешь кого-то убить, а не просто раздразнить. Но что делать? – попробуем. Еще остается надежда на то, что существо будет реагировать на колбу с генетическим материалом. Я беру колбу и медленно иду в сторону кратера. Ничего не происходит. Я подхожу к самому краю и наклоняюсь вниз. Там лежит нечто, напоминающее большое желтоватое яйцо. Его поверхность покрыта растрескавшейся оксидной пленкой. Зародыш новой жизни. Все живое рождается из яйца.

Я протягиваю колбу как можно дальше вперед. Оно никак не реагирует. Клара стоит за моей спиной.

– Может быть, я? – спрашивает она.

Я отдаю ей колбу. Возможно, что существо будет реагировать именно на ее организм, специально подготовленный для такого контакта. Мы ждем, но ничего не происходит. Одна минута, вторая, третья.

– Просыпайся, дрянь проклятая! – Кричит Клара и бросает пробирку прямо в него. Она садится и плачет. Пробирка открывается и ее содержимое разливается по поверхности яйца. Кожура вздрагивает. Слышится низкий мощный гул. На верхней части яйца появляется толстый короткий вырост, который продолжает вытягиваться вверх. Он тянется и тянется; сейчас он уже напоминает стебель невиданного цветка. Из нижней части яйца вытягиваются щупальца, возможно, это корни. Щупальца проворно вгрызаются в грунт. Стебель становится толще, на его верхушке появляется утолщение, оно растет и растет, и уже достигает размера воздушного шара. Все это происходит очень быстро, как в кошмарном сне, как в горячечном кошмаре. Все это выглядит жутко. Клара пятится назад. Падает, встает и бежит. Я остаюсь один. Довольно глупо стрелять из пистолета в такую громадину. Этот цветок даже не почувствует моих выстрелов. А если почувствует, это может его рассердить. Рассердить – и не больше. Существо продолжает расти. Сейчас его стебель достиг метров двадцати в диаметре, он поднял почву вокруг кратера. Батареи трескаются, ломаются, искрят. Я отступаю на несколько метров и продолжаю следить за происходящим. Я ничего не могу сделать.

В море вокруг мыса тоже что-то происходит. На большой плоскости вокруг нас прекратилось волнение. Поверхность воды стала ровной как зеркало, как поверхность спокойного лесного пруда. То здесь, то нам начали выпрыгивать стайки мелких рыб. Затем над водой начинает подниматься пар. Рыбы больше не прыгают, они всплывают животами вверх. Вода меняет свой цвет, становясь пронзительно зеленой. Позади меня слышится оглушительный треск. Я оборачиваюсь и успеваю увидеть, как летят в воздухе осколки солнечных батарей. В трех местах позади меня громадное растение пустило новые ростки. Они тянутся вверх так быстро, как будто поднимаются на лифте.

С воздухом тоже что-то происходит. Он мутнеет и становится жарким. Над нами собираются низкие тучи, они клубятся и становятся все плотнее. Верхушка чудовищного растения уже погружена в эти клубы. Тучи расплываются в стороны, но движутся какими-то языками или пальцами. Они еще не закрывают солнце, но с солнцем тоже что-то происходит: из круглого оно становится овальным, растекается как капля. Скорее всего, изменяются оптические свойства воздуха.

Стоять там, где я стою сейчас, становится опасно. События разворачиваются слишком быстро. Множество ростков поднимаются со всех сторон вокруг меня. Все они разной толщины и напоминают огромные бледные корни. Все они очень длинные и гибкие. Наверняка очень прочные, потому что многие наклоняются и тянутся почти горизонтально, не падая, на добрую сотню метров.

Один из ростков высовывается из грунта уже на берегу. Он разбрасывает в стороны почву и тянется к автомобилю, где уже сидят Клара и полицай. Автомобиль съезжает с дороги и пытается объехать неожиданно возникшее препятствие. Стебель ударяет машину. И она переворачивается.

15.

На земле никогда не водилось животных, весящих больше, чем сотня тонн. Бывают еще и громадные растения, например, старые секвойи. Но даже самая большая из секвой станет просто незаметной, если удалиться от нее километров на сто. Но что такое сто километров для нашего голубого шарика? Земные существа неизмеримо малы, по сравнению с размерами самой планеты. Мы малы, и поэтому берем количеством. Стаи рыб, птиц или саранчи вполне могут растянуться на многие сотни километров, а человеческие города, эти технические супермуравейники уже занимают пространства, сравнимые с величиной континента. Из космоса они видны как большие серые пятна, будто лишай на коже планеты, ночью эти пятна равномерно светятся – так, что их можно заметить с Марса или Юпитера. Но мы сами все равно остаемся малы, и нас пугает любая громадность. Но как должен выглядеть организм, поглотивший всю планету, живущий на ней один, слившийся с ней так прочно и тесно, что уже невозможно сказать, где начинается живое и где заканчивается мертвое? Нам трудно представить, насколько огромным он должен быть. Высота гор и глубина морей – для него ничто.

Громадность этой твари просто ошеломляет. Я вижу, как новые стебли начинают подниматься из морской глуби довольно далеко от меня. В километре, не меньше. Целый лес щупальцев вырастает вдоль гребня холма. Процесс все ускоряется. Вдалеке по побережью, километрах в десяти на юг, взметается ввысь один невероятно толстый стебель. Внутри него смог бы поместиться целый пансионат. И это еще только начало.

Почему я так уверен, что оплодотворение не произошло? А что, если той капли вещества, которая оставалась в пробирке, оказалось достаточно? Что родится из этой странной связи? Наверняка уродец, которому не будет хватать многих органов и систем. Но если этот уродец окажется жизнеспособным, он сможет загубить всю планету, просто потому, что он достаточно большой для этого. И что могу сделать я? Вооруженный всего лишь пистолетом?

Я стреляю в тот стебель, который возвышается рядом со мной. Выпускаю одну очередь, вторую, третью. Наконец, тварь реагирует. Возможно, одна из моих пуль задела какую-то из чувствительных точек в ее довольно мягком теле. Стебель выпускает длинное щупальце и бросает его в меня. Он ударяет меня мощно, как будто толстым бревном. Все происходит так быстро, что я не успеваю увернуться. Эта штука довольно горячая и пахнет нагретым металлом. С виду она напоминает корень растения, только что вырванного из земли. Корень примерно метровой толщины. Он плотно обхватывает меня и поднимает к низким клубящимся облакам. Я прикладываю к нему пистолет и снова стреляю. Одна очередь за другой. Сейчас не время экономить патроны. Петля беззвучно разворачивается, и я падаю вниз. Корень настигает меня в полете, пытается схватить, но я уворачиваюсь и получаю лишь скользящий удар – как будто задело бампером автомобиля.

Погрузившись в ледяную воду, я на мгновение теряю ориентировку. От холода перехватывает дыхание: мои системы контроля температуры отключены. Я барахтаюсь, всплывая, и вдруг вижу корень, пронзающий толщу воды сбоку от меня. Он проходит наискосок, в каком-то метре или двух, весь в пузырьках воздуха. Возможно, он меня потерял. У него ведь нет глаз. Я не знаю, как он ориентируется. Я проплываю под водой в сторону метров двадцать, выныриваю и вижу, что лес стеблей стал гораздо гуще. То щупальце, которое только что держало меня, стало очень длинным. Сейчас оно настойчиво шарит по поверхности воды, проносясь над нею с жуткой скоростью, сбивая верхушки невысоких волн, но, к счастью, уже довольно далеко от меня. Оно выбирается на берег и продолжает искать там. Это не так-то просто, потому что огромные стебли растут густо, как трава. Оно продолжает искать. Рядом со мной из-под воды поднимается новый стебель, такой толстый, что на его верхушке можно было бы разместить целый стадион с футбольным полем и трибунами. Он поднимается медленно, но дает такую мощную кольцевую волну, что я почти захлебываюсь и погружаюсь в глубину. Мои системы терморегуляции практически не работают, хотя иногда и дают краткие тепловые всплески, а температура воды градусов восемь, не больше. Я чувствую, что еще немного – и ноги сведет судорогой. Нужно выбираться. Нужно плыть к берегу.

Я еще раз оглядываюсь назад и вижу, что тот стебель, корень или щупальце, которое охотилось за мной, уже что-то нашло. Вначале я не понимаю, что этот такое. Кажется, оно схватило человека и поднимает его так же, как только что поднимало меня. Но откуда здесь человек? Щупальце делает петлю в воздухе неподалеку от меня, и я узнаю этого человека. Точнее – не человека. Щупальце схватило тело партнера, тело, которое очень похоже на мое собственное. Так похоже, что сразу и не отличишь.

Оно треплет партнера, дергая его вверх и вниз. К счастью, ему уже все равно. Вдруг, среди всего этого жуткого кипения и бурления вокруг, я замечаю насколько символична ситуация: партнер столько раз спасал меня при жизни, а теперь выручает и после смерти. Он – это я, а я это он, несмотря на то, что мы стали врагами, мы всегда едины. Мы едины даже сейчас, когда его мертвое тело треплет этот отвратительный громадный цветок. Спасибо, партнер, ты помог мне еще раз, путь хотя бы после смерти.

Щупальце разрывает его тело надвое. Точнее, не разрывает, а скручивает так, что оно разламывается на две части. Потом отрывает руки, и они падают в воду. Потом мощно обматывается вокруг оставшейся части, обматывается как удав, который собирается раздавить жертву. И вдруг –

И вдруг я слышу отвратительный визг, такой, будто тысячи ножей одновременно скребут по стеклам. Визг такой громкий, что, кажется, сейчас лопнет моя голова. Этот звук невозможно переносить. Я начинаю кричать – и внезапно слышу собственный голос. Визг прекратился. Стебли, целым лесом стоявшие на берегу, начинают наклонятся и падать. Они ведут себя так, как будто бы были надувными, и вдруг кто-то проколол дырочку. Они падают один за другим, один за другим. Огромный ствол, тот который появился первым, тоже начинает наклоняться. Он наклоняется очень медленно; его верхушка показывается из туч. Господи, как он высок, не меньше трехсотэтажного небоскреба. Он валится в воду, и громадная волна бросает меня на берег. Я прикрываю голову руками, чтобы ее не разбили валуны, которые лежат на побережье.

Когда волна уходит, протащив меня за собой, я вижу, что валуны отбросило гораздо дальше, чем меня. Я же отделался лишь синяками и ссадинами. Пистолет я потерял. Да он и не нужен сейчас. Чудовище умирает. Я смотрю на его агонию, и понимаю, каким прекрасным и сильным оно могло бы стать. Самым сильным из всего, что когда-либо существовало за этой планете. Самым большим и самым страшным. А сильное и страшное всегда прекрасно – своей особенной извращенной отвратительной красотой. Но оно умирает и оно умрет. Из низких туч начинает накрапывать банальный дождик.

Спасибо тебе партнер, хотя это и не твоя заслуга. Это заслуга тех, кто напичкал твое тело самым лучшим оружием, которое имеется на земле. Ты был очень силен и очень опасен. И ты имел, как и все андроиды, свой единственный и самый страшный посмертный удар. Когда твое тело было окончательно разрушено, сработала последняя боевая система и дала электромагнитный импульс, сравнимый с импульсом небольшого ядерного взрыва. Этот импульс уничтожает всю электронику в радиусе нескольких сот метров. Электронный импульс повредил мозг этого гиганта.

Я смотрю на самые дальние стебли, в десятке километров от меня. Они тоже упали. Они лежат друг на друге, как стволы неких монструозных пальм, поваленных штормом. Кажется невероятным, что такое мощное существо было побеждено всего лишь одним электронным импульсом, пусть даже и очень сильным. Наверное, все дело в том, что взрыв случился в нужном месте и повредил его мозг. А может быть, оно все было мозгом, мозгом и мышцей одновременно, а взрыв разрушил его сердце? Скорее всего, мы об этом никогда не узнаем.

Дует небольшой ветерок, и я заметно озяб. Не хватало только простудиться. Последний раз я простуживался, когда был младенцем. Сейчас мое тело выросло, но на самом деле оно такое же незащищенное, как и у младенца.

– Эй! – Клара кричит мне и машет рукой. Она спускается с холма. Полицай Дима идет за нею следом.

– Ты не потерял мой пистолет? – спрашивает он.

– Потерял. Извини.

– Ничего, как-нибудь обойдется, – улыбается он. – Смотри, что они сделали с машиной.

Я смотрю на машину и вижу, что она прилично помята. Мертвый стебель до сих пор обхватывает ее, но даже издалека видно, что его хватка ослабела.

– Как ты думаешь, она заведется? – спрашиваю я.

– Посмотрим.

– Тебе нужно согреться, а то подхватишь воспаление легких.

– Я думаю, что легкий насморк мне обеспечен.

Мы идем к машине и без особого труда освобождаем ее. Стебель стал мягким, как старый гриб. Мотор заводится. Похоже, что повреждения чисто внешние. В салоне тепло, и я согреваюсь. Дорога разрушена, и мы едем прямо по разбитым батареям. Все солнечное зеркало исковеркано. Нам приходится вернуться и ехать в объезд по самой кромке воды. Слишком много упавших стеблей загораживают нам дорогу. Я с удивлением замечаю, что все множество тел, вповалку лежавших на берегу, куда-то исчезло. Возможно, что тела смыло волной, иного объяснения у меня нет. Не могли же они сами уползти или раствориться?

Кое-как мы добираемся до города. Несколько стеблей проросли и здесь, они не высокие, но очень толстые. Все покрыты какими-то гребнями и шипами. Самый массивный стебель приподнял и развалил красивое старое здание с колонами, напоминающее театр.

– Что произошло? – спрашивает Клара. – Я хочу знать, что все это значит. Хочу знать, что случилось. Оно умерло? Почему?

– Оно схватило партнера, – говорю я, – оно приняло партнера за меня и решило его раздавить. И тогда сработал посмертный удар. Вот и все.

– Ты хочешь сказать, что какая-то военная штучка в теле партнера смогла уничтожить такое… Такое большое?

– Я тоже думаю, что это странно, – соглашаюсь я. – Но чудовище умерло. Чего ты еще хочешь? Нам просто повезло. Какая-то военная штучка просто казалась очень сильной.

– Здесь что-то не то, – говорит Клара. – Я знаю, что здесь что-то не то. Все не может быть так просто. Он просто не мог прилететь на Землю настолько беззащитным! Он ведь должен понимать, кто мы такие и с кем он имеет дело! Это же планета смерти! Неужели он не знал, что летит на планету, где любят и где умеют убивать? Где только и делают, что уничтожают друг друга? И люди, и машины? Все и всегда? Этого не может быть!

– Успокойся, – говорит Дима, – и не преувеличивай. Не так уж и плоха эта планета. Где еще найдешь такие рассветы, такие моря, таких людей, как здесь? Такие зимы с настоящим снегом? Такие леса из настоящих живых деревьев? Стаи рыб и кальмаров? Гепардов, охотящихся в сухих степях? Это ведь просто сказка. Это все натуральное, несмотря на то, что люди так расплодились. Это экзотика. Ни на какой высокоразвитой планете, я уверен, этого не увидишь.

– Можно подумать, ты видел что-то кроме Земли.

– Нет, не видел, – отвечает полицай и замолкает.

Я смотрю на приборную панель и вдруг до меня доходит, что стрелка, показывающая запас водорода стоит на нуле. Кажется, она стояла на нуле еще тогда, когда мы съезжали с горы, я просто не обратил на это внимание. Это значит, что у нас пробит топливный бак и весь водород улетучился. И мы уже четверть часа движемся без всякого топлива. Этого не может быть. Этого никак не может быть!

– Эй, – говорю я, – посмотри…

– Да счетчик поломался, что же еще, – говорит полицай, – без водорода мы бы не сдвинулись с места. Не святой же дух нас толкает.

– Я еще не спросил, а ты уже ответил.

– А о чем еще ты мог спросить таким тоном?

– Каким тоном?

– Мистическим, – отвечает он, – так, словно увидел привидение.

А полицай Дима, оказывается, не так уж прост.

В этот момент на боковом экране появляется лицо Фемиды, и все посторонние мысли вылетают у меня из головы. Лицо выглядит рассерженным.

– Приказываю остановиться! – говорит она. – Вы окружены. Все дороги перекрыты. Если вы не остановитесь, через минуту я открою огонь на поражение.

Вот сволочь. Она ведь опять нарушила договор. Она давала мне три года, если я выполню задание. А я ведь выполнил его – я убил чудовище.

– Но ты дала мне чуть больше минуты. Три года.

– Ты не выполнил задание. Пришелец до сих пор жив.

– Жив? – удивляюсь я. – Но в этом случае я ничего не могу сделать. Он оказался слишком силен.

– Я знаю. Но это тебя не оправдывает. Я уже вынесла приговор. Вы умрете сегодня.

В этот момент полицай Дима вклинивается в разговор.

– Засохни, дура, – говорит он. – И чтоб я тебя больше не видел!

Лицо Фемиды смотрит на него и вдруг меняет выражение. Боковой экран выключается.

– Я что-то не поняла, – говорит Клара, – мы не собираемся останавливаться? Но ведь нас расстреляют?

– Не расстреляют, – говорит полицай, продолжая улыбаться.

Впереди нас пикет. Десяток андроидов в черных плащах перегородили улицу передвижным шлагбаумом. Но при нашем появлении они начинают вести себя как-то странно. Они совершенно не собираются нас останавливать. Напротив, они суетятся, чтобы как можно быстрее открыть дорогу. Суетятся, но все же не успевают. Машина останавливается перед самым шлагбаумом. Дима открывает окно и высовывает руку наружу. Он держит ее ладонью вперед. В этот момент случается нечто совершенно необычное: андроиды начинают двигаться намного быстрее. Так, будто бы включилась ускоренная съемка. Шлагбаум убран, и мы оставляем город позади.

– Я ничего не поняла, – говорил Клара. – Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?

– Пришелец жив, – отвечаю я.

– Я это слышала. Я так и думала, что ты не смог его убить, он был слишком большим. Но почему нас пропустили?

– Потому что пришелец сидит с нами в одной машине.

– Что?

– Я к вашим услугам, – любезно говорил полицай Дима.

– Ты?!!

– Да, это я, – подтверждает он.

– Но как же кратер? Как же все то, что мы видели? Это растение?

– Вы видели лишь имитацию, – говорит Дима. – Я создал эти стебли исключительно для вашего развлечения. Вы слишком серьезно к этому всему относились. Вы привыкли жить так, будто жизнь это тяжелый, опасный и скучный труд. Вы даже не сможете вспомнить, когда играли в последний раз. А это неправильно, поэтому я предложил вам игру. Это была всего лишь игра, но, согласитесь, интересная игра. Все мы получили от нее удовольствие.

– Я никогда не поверю, что ты создал такое колоссальное чудовище только ради игры, – говорит Клара.

– Почему нет? То, что для вас кажется большим и сложным, для меня проще, чем пошевелить пальцем. В этом разница между нами, разница, которую вы пока не чувствуете. Мы живем на разных уровнях. То, что для вас невозможно, для нас уже давно стало просто игрой. То, что вы еще не можете себе представить, уже стало для нас развлечением. Хотите, я создам еще одного такого же? Или даже большего?

– Спасибо, в другой раз, – отвечаю я.

– Неужели вы думаете, – говорит он, – что высокоразвитая цивилизация воспользовалась бы столь примитивным устройством? Какое-то жуткое растение с тысячью щупальцев? Зачем, если совсем не трудно сделать дружеский интерфейс?

– Дружеский интерфейс? – начинает понимать Клара. – Так ты и есть этот самый дружеский интерфейс?

– Конечно. Я это он самый и есть. Дружеский интерфейс, по которому ваш инопланетный гость общается с вами. Ведь для размножения на вашей планете традиционно используются существа двух разных полов: мужчина и женщина, самец и самка. И делают они это обычно по-дружески. Ты женщина, поэтому я принимаю образ дружественного мужчины. И на самом деле не имеет значения то, что ты несешь в себе мужские гены, а я женские. Все это довольно условно, – названия, всего лишь названия. Мне совершенно не нужно пожирать тебя, чтобы воспользоваться твоими генами. Это можно сделать гораздо более приятным способом, который обычен для людей. Почему бы заодно не получить удовольствие?

– Ты все-таки собираешься со мной переспать? – спрашивает она.

– Уже не собираюсь. Разве что для развлечения, а не по необходимости. Нужных генов в тебе уже нет.

ЭПИЛОГ.

– Значит, ты сделаешь это с кем-то другим, – предполагает Клара.

– Тоже нет. Все эти семь дней я наблюдал за вашим миром и убедился, что вы еще не готовы. Вы еще не созрели. Если позволите мне аналогию, то вы пока на уровне подростка, чет четырнадцати, в котором уже начали кипеть гормоны, но нет еще ни ума, ни понимания жизни. Вы нечистоплотны, беспорядочны, в вас слишком много жестокости, вы слишком часто полагаетесь на силу, даже не давая себе труда немного подумать. Вы безответственны и ненадежны. Но с возрастом это пройдет. Когда-нибудь я вернусь сюда, и тогда все произойдет, как и должно произойти. Может быть, пройдет век, а может быть два, может быть, сотня тысячелетий, но это ведь совсем немного для планеты.

Закон существования мира – вечная и непрекращающаяся эволюция, то есть, движение от простого к сложному, а значит, от зла к добру, потому что добро всегда сложнее зла. Созидание сложнее разрушения.

Обидеть легче, чем воодушевить. Путь зла очевиден, путь добра – скрыт за семью печатями. Зло доступно каждому, как счет два плюс три на пальцах, а добро – лишь избранным, как вычисление интегральных уравнений комплексной степени. Добро есть отражение истины, зло – отражение невежества. Поэтому будущее нашего с вами мира принадлежит добру. И только добру. Мир движется к счастью. Это мой первый тезис, я дарю его вам. Ваш мир движется к счастью, как и любые другие миры.

– Есть и второй тезис? – спрашиваю я.

– Конечно. С другой стороны, чем больше мы узнаем, тем больше становится кольцо непознанного вокруг нас. Свет и тьма обязательно уравновешивают друг друга. Точно так же, чем больше становится в мире добра, тем больше зла ему противостоит. Поэтому добро никогда не побеждает. Кажется, что один из моих тезисов противоречит другому. На самом деле все разрешается просто: существует и другой мир, мир эволюции зла, мир невидимый нам, но приближающийся к нам с каждым столетием. Вступать с ним в бой бессмысленно – как бессмысленно электрону сражаться с позитроном. В этом столкновении они оба погибнут. Этот мир имеет такое же право на существование, как и наш. Единственное, что мы можем сделать – это не допустить пересечения и смешения этих двух миров. Этот мир пока что невидим вам. Но мы – мы уже проникаем в него, исследуем его лабиринты и закоулки и видим, что он точно так же исследует нас, внедряя сюда, к нам, своих посланцев. Поэтому мы гораздо лучше вас знаем, что такое зло, и гораздо лучше подготовлены к встрече с ним. На самом деле все зло вашей планеты – это игры ребенка, который ломает игрушки, еще не зная, что такое настоящая боль. Но придет время – и вы узнаете. Вам еще предстоит узнать настоящее зло. Тогда вы станете добрее. Увы, мой второй тезис не столь приятен.

Машина останавливается, он открывает дверцу, выходит и, прищурившись, смотрит на солнце.

– Простите меня за эту небольшую лекцию, – говорит он. – Может быть, она была слишком сложна для вас. А сейчас я ухожу. Я уже вызвал для вас такси. Прощайте. У вас очень красивое солнце.

– Нет, – говорю я.

– Что?

– Ты не можешь уйти просто так. Один раз в жизни нам выпал шанс поговорить с представителем более развитого мира. Но ты ничего нам не сказал, кроме общих фраз, и ничего не дал, кроме туманных надежд на очень дальнее будущее. Я хочу задать тебе конкретные вопросы. Очень много вопросов.

Он задумывается.

– У тебя нет на это времени? – спрашиваю я.

– У меня нет желания.

– Тогда ответь на один вопрос.

– Хорошо, – соглашается он. – Кто из вас будет его задавать?

– На один мой вопрос и на один ее вопрос. Это будет справедливо.

Он хмурится.

– А не слишком ли ты настырен, человек?

– Слишком, – отвечаю я, – но я использую свой шанс. Может быть, у меня получится.

– Хорошо, задавай свой вопрос.

– Существует ли Бог и жизнь после смерти? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Ты подошел слишком близко к логической мине. Ты не боишься, что с тобой случится то же самое, что случилось с твоим партнером? Это ведь знание из другой реальности, из другого мира. А что, если сейчас бешенный слон наступит на тебя?

– Я согласен рискнуть.

– Тогда слушай, – говорит он. – Если бы мы были на сто процентов уверены в существовании лучшего мира, мы бы не смогли жить в этом, воспринимая его как временное пристанище, как тюрьму, которой он, несомненно, не является. Этот мир потерял бы свое единственное разумное назначение: быть ускорителем нашего развития. Быть циклотроном, разгоняющим нас до космических скоростей. Мы бы не развивались здесь, не видя в этот необходимости, ожидая лучшего, мы бы просто тратили здесь время, и стали бы непригодны для высшего мира.

Но, если бы мы были на сто процентов уверены в том, что высший мир не существует, мы бы не стремились к нему, не пытались бы угадать его законы, и не пытались бы следовать им, будучи здесь. И в этом случае развитие остановилось бы тоже.

Поэтому единственный способ сосуществования двух миров – это неведение. Высший мир существует с вероятностью большей нуля и меньшей единицы. Именно с такой вероятностью, которая заставляет вас с первых же сознательных шагов и до последнего вздоха стремиться к лучшему и большему, с бешенной энергией и настойчивостью развивая себя и мир вокруг себя. Поэтому о существовании Бога и высшего мира я знаю ровно столько же, сколько и ты – ничего. Я ответил на твой вопрос.

– Простите его, – говорит Клара. – Не знаю, как у вас, но у нас на Земле мужчины не умеют задавать правильные вопросы. У нас это самая бестолковая часть населения.

– Разве у тебя есть лучший вопрос?

– Конечно! Вот он. Что делать нам, и что случится с нами после того, как ты покинешь нашу планету? Мы же не проживем здесь и часа, правильно?

– Не все так плохо, – говорит он. – Я уже связался с Фемидой и с другими представителями вашей элиты. Я изложил им свою точку зрения, и они согласились с ней. Я сказал, что любое наше дальнейшее сотрудничество возможно только при условии значительного уменьшения насилия и жестокости на этой планете. Я подробно объяснил, что мне не нравится здесь. Объяснил, что такое цивилизованный мир, и к чему они должны стремиться. Я сказал, что нам не нравятся ганстерские методы, процветающие на этой планете. Меня поняли. Поняли и пообещали исправиться. Я поставил свои условия, и они были приняты. Поэтому я думаю, что вам ничего не грозит. Можете идти куда хотите и делать, что хотите.

– Спасибо, – говорит она.

– Не за что. Вы здесь совершенно не причем. Я делал это не ради вас.

Из-за холма появляется машина. Это наше с Кларой такси. Такси подъезжает и останавливается метрах в пяти от нас. Полицай Дима садится в свою машину, разворачивается и машет нам рукой на прощание. На шоссе становится тихо. Шуршит тихий ветерок, совсем по-весеннему светит солнце, вдалеке переливаются прозрачные здания пансионатов.

– И что теперь? – спрашиваю я. – Все это было страшно, но сейчас у меня такое чувство, словно выключили музыку. Ничто никогда не повторится.

– Позволь, я тебе скажу одну вещь, – говорит Клара. – Я, конечно, не лучшая девушка в мире, куда уж мне, но у меня есть одно важное преимущество перед ней: я настоящая. Поэтому, когда-нибудь, тихим вечером, я приду к тебе. Я позвоню в дверь, войду, сниму пальто и поцелую тебя в прихожей. Потом ты будешь сидеть в кресле, а я у тебя на коленях, и мы будем смотреть глупейшее цирковое шоу с клоунами. Потом я приготовлю блинчики на кухне, твои любимые, мы поужинаем, приглушим свет и будем танцевать с тобой под тихую медленную мелодию, разговаривая обо всем на свете и, в первую очередь, о нас. Когда я положу тебе голову на плечо, ты ощутишь легкий аромат моих духов, такой легкий, что он неразличим для обычного человеческого обоняния. А под утро, когда еще совсем темно, когда тротуары усыпаны тонким свежим снежком, я не уйду от тебя, закутавшись в короткую шубку, и проходящий автомобиль не осветит мою уходящую фигуру для того, чтобы ты смог увидеть ее в последний раз и запомнить. Потому что я навсегда останусь с тобой. А знаешь, почему я останусь?

– Почему?

– Потому что такие мужчины, как ты не могут ходить по земле без посторонней помощи. Это будет просто преступлением с моей стороны, если я тебя не спасу.

– Ты думаешь, что этими словами можно закончить книгу?

– Конечно. В сказке, как и в жизни, последнее слово должно принадлежать женщине.

Февраль, 2004.