Часть вторая: ПОДЗЕМЕЛЬЕ.

1.

Мы опускаемся. Лифт довольно просторный. Посредине столик, прочно прикрученный к полу, около него два удобных кресла. Лифт отсчитывает вслух отрицательные этажи. У него мягкий женский голос с материнскими интонациями. Кабина идет плавно и гладко, без скрежета и качаний, обычных для городских лифтов. Мы скольким вниз, будто стальной шарик, падающий в масле. Звуковой отсчет дублируется световой панелью. Цифры переключаются слишком медленно. Проходит секунд тридцать, пока взамен погасшей цифры появляется новая. Это значит, что подземные уровни расположены далеко один от другого. Я смотрю, как одна цифра сменяет другую, и внутри меня нарастает тревога. Тревога растет как гриб после дождя. Куда мы движемся? На какой глубине мы находимся? Не можем же мы углубиться до самого центра планеты, в конце-то концов? Что означает подобная глубина? Два или три десятка уровней метро, расположенных друг под другом, уже кажутся мне детскими игрушками – по сравнению с этим. Кто построил все это? И зачем?

Мы опустились уже до шестьдесят седьмого уровня, когда кабина, наконец, остановилась.

– Мы приехали? – спрашиваю я.

– Нет. Но это граница. Дальше люди проникнуть не могут.

– То есть, есть уровни еще ниже?

– Гораздо ниже, – отвечает она. – Земля освоена не только на поверхности, она уже давно освоена по всей глубине. К сожалению, не любая глубина пригодна для жизни. Вещество, которое простирается на тысячи километров ниже твердой земной коры, мягкое, как расплавленный пластилин. Ниже – твердое ядро, которое слишком горячее, чтобы там можно было находиться долго. Но существуют трассы и грузопроводы, пронизывающие планету насквозь. Существуют шахты, добравшиеся до ядра планеты. Оно состоит из железа, с достаточной примесью других металлов. Это неисчерпаемый источник полезных ископаемых. Тепло магмы – неисчерпаемый источник энергии. Так что там, внизу, есть и вещество, и энергия, и пространство. То есть, все, что нужно для жизни. Но мы, конечно, не будем погружаться настолько глубоко. Можешь расслабиться.

– Меня не пустят, ты сказала? Там внизу только автоматика?

Она прикладывает ладонь к светящейся панели и прикрывает глаза. Через несколько секунд лифт продолжает движение.

– Людей здесь нет? Ты хочешь сказать, что эта область контролируется только машинами? – повторяю я.

– Именно так, – отвечает она. – Люди занимают лишь пространство наверху, на поверхности планеты, – поверхность, да еще несколько неглубоких уровней. Все, что ниже, принадлежит нам. Вначале так случилось просто потому, что людям неудобно было глубоко спускаться. На глубоких уровнях опасно было работать: слишком жарко, выделения ядовитых газов, частые аварии, внештатные ситуации, магматические сдвиги. Трагедии и катастрофы случались одна за другой. К тому же, в этом не было необходимости, в присутствии людей, я имею ввиду. Вся инфраструктура идеально контролировалась электроникой. И люди ушли, оставив нам все это. Аварии прекратились. С тех пор подземный мир стал гораздо больше, потому что он расширяется не только с каждым годом, но и с каждым месяцем и с каждым днем. Он стал гораздо безопаснее, потому что из него исключен человеческий фактор. Люди об этом мире не знают, а если знают, то не догадываются о масштабах того, что у них под ногами. Нам ведь тоже нужно жизненное пространство. Мы его находим, никого при этом не отодвигая в сторону. Только что мы пересекли границу двух миров, границу между двумя витками эволюции: вами и нами. Границу между прошлым этой планеты и ее будущим. Тебя это пугает?

– Слегка.

– Тебя пустили, потому что ты мой раб, – объясняет она. – Раб считается имуществом и пропускается наравне с прочим имуществом.

– Как давно ты была там в последний раз?

– Я вообще там не была. Никогда.

– Но ты рассказываешь очень подробно.

– Эта память была вшита в мой мозг при рождении. Девяносто седьмой уровень. Это последний. Мы приехали.

Дверь открывается, и мы оказываемся в широком коридоре. Коридор выходит прямо на улицу, если только это можно назвать улицей. На самом деле это всего лишь еще один, лишь более широкий коридор. Его ширина метров пятнадцать, а высота потолка метров десять. Боковые стены напоминают электронные платы, поставленные на ребро. Местами на них расположены выступы странной формы, возможно, другие платы. Но в основном их поверхность гладкая. Время от времени по ней быстро проезжают прямоугольные устройства, механизмы величиной с крупный чемодан. Иногда они останавливаются, но всегда ненадолго, на несколько секунд. Скорее всего, это обслуживающие роботы, а стены коридора – сами жители этого мира. Роботы, как мне кажется, не имеют колес или других механизмов для перемещения; они передвигаются очень проворно, но всегда вдоль серебристых полос, которыми разукрашены стены. Несколько таких же полос лежит у нас под ногами. Их толщина около сантиметра. Я наклоняюсь и рассматриваю ближайшую полосу. Она устроена очень сложно.

– Не задерживайся, – говорит Клара. – Если ты хочешь что-то узнать, то запомни, что это бесполезно. Ты все равно уже никому не сможешь об этом рассказать.

– Спасибо за добрые слова, – отвечаю я.

Это, конечно, можно было предполагать. Оставь надежды всяк, сюда входящий. Глупо надеяться, что меня оставят в живых после того, как я узнаю хотя бы одну важную тайну. Уже сейчас я знаю достаточно, чтобы убить меня десять раз. И Фемида здесь не спасет.

Меня не покидает ощущение, что я нахожусь внутри одного громадного компьютера, возможно, компьютера размером с планету. Я знаю, что это ощущение ошибочно. Наша планета все еще остается собой: шесть миллионов миллионов миллионов миллионов грамм дикого камня, который плавится от собственной тяжести. Но машины уже начали прогрызать в этом камне свои длинные ходы, собираясь превратить его в один колоссальный термитник. Возможно, в этом будущее нашего мира. И я не знаю, хорошо это или плохо. Как говорит Клара, применительно к машинам эти два слова вообще не имеют смысла.

Пока я размышляю об этом, переулок заканчивается, и мы выходим на улицу, скорее всего, на одну из центральных.

Эта улица уже напоминает обыкновенную земную, но только на первый взгляд. На ней примерно такие же деревья и дома, только дома более приземисты, а деревья изготовлены из гибкого, и явно не органического материала. Я отламываю прутик и пробую его на вкус. Безвкусно, как речной песок. На месте слома выделяется пена, и повреждение закрывается плотной пробкой. Зачем садить деревья под землей, пусть даже искусственные деревья?

В домах нет окон, их заменяют широкие горизонтальные полосы, скорее всего, чисто декоративного назначения. Там и тут торчат широкие вертикальные столбы, скорее всего обыкновенные конденсаторы, как на исполинской компьютерной плате. Дома без окон напоминают слепые корпуса заводов. Я вспоминаю, что большинство здешних жителей не имеют никакой потребности в перемещениях, они представляют собой либо сеть, подобную грибнице, либо что-то вроде мыслящих кирпичей. Возможно, что эти дома, которые я вижу по сторонам от себя, на самом деле не жилища своих хозяев, а их тела. Многоэтажные жилища и многоэтажные тела, все это одновременно. Возможно, что они не так слепы, как кажутся, и пялятся на меня каждым квадратным сантиметром своей поверхности. Вместо воздуха, воды и органики, они питаются электричеством, а колонны конденсаторов, напоминающие старинные водокачки, – на самом деле органы их наружного питания. Вдоль улицы метет довольно ощутимый сквозняк, но ветер теплый, несмотря на зиму. Впрочем, почему зима? Зима наверху отнюдь не означает зимы здесь. Мой внутренний термометр показывает плюс девятнадцать градусов Цельсия. Нормальная температура как для жизни людей, так и для работы компьютерных мозгов. Здесь должны быть системы постоянного охлаждения и отвода тепла, тем более, что мы находимся глубоко под землей, и порода, окружающая нас просто обязана быть теплой.

Над улицей – небо, напоминающее низкое небо земного пасмурного для. То есть, на высоте примерно метров в двадцать плывет туман, выше которого, я думаю, потолок с вмонтированными в него светильниками. Проезжают машины, медленно движутся по своим делам немногочисленные механизмы, в основном андроиды. Вместо тротуаров – две узких рельсовых колеи, по которым время от времени пробегают закрытые вагончики без всякой раскраски или видимой маркировки. Никто не обращает внимания на нас. Клара поднимает руку, и автомобиль с шашечками останавливается. За рулем никого нет, это нормально. Но машина выглядит совсем как земная, плюс эти шашечки, плюс еще то, как Клара подняла руку, чтобы его остановить – это ведь все наше. При некотором напряжении фантазии можно подумать, что находишься на вечерней улицы в предместье какого-нибудь из земных городов.

– В Континенталь! – приказывает Клара вслух, и я улыбаюсь этому украденному у людей названию. А чего же я ждал? Что отель будет называться «икс в степени игрек»? Мы едем по улице, которая гораздо уже и короче, чем земные магистрали, и я размышляю о том, как и когда мог возникнуть этот подземный мир. Подземные военные сооружения древних, скорее всего, были началом. Они были громадны, монструозны, бесчисленны. Бомбоубежища, ракетные базы, секретные военные заводы. Хранилища боеприпасов, искусственные микро-биосферы с полностью замкнутым циклом – на случай ядерных атак. Люди того времени были параноиками, по нашим меркам. Секретность и военное могущество были их навязчивыми идеями. Постепенно секретность достигла такого уровня, что люди создали секреты от самих себя. Военные базы продолжали расширяться в глубину и в ширину, но ни один из контролирующих приборов не показывал этого, потому что это было секретом. Чем масштабнее шло строительство, тем строже становились секреты, и наконец, настал такой день, когда уже ни один человек на планете не знал о том, что происходит и продолжает происходить под ее поверхностью. Так возникла среда, идеально подходящая для техно-жизни. Свято место пусто не бывает. Люди так и не поселились здесь, их место заняли машины, которые с самого начала управляли здесь каждой мелочью. Но люди никогда не узнают, так ли это было. Здесь та же ситуация, что и с историей пресловутого двадцатого века: учебники так часто переписывали, а документы так часто подделывали, что истинная история исчезла и восстановлению не подлежит.

Когда мы оказываемся в комнате, обыкновенной комнате, напоминающей комнату земного отеля, Клара проделывает уже знакомые мне процедуры, положив на контакт вначале одну руку, а потом другую. После этого раздевается и идет в душ. Останавливается, перехватив мой взгляд.

– Как я выгляжу? С точки зрения человека?

– Неплохо. Но ты уделяешь своей внешности слишком мало внимания. И слишком мало времени. Земные женщины так не делают. Ты слишком редко моешься и совсем не следишь за ногтями. У тебя пахнет изо рта, и я могу рассказать, что ты ела в последний раз. Ты почти не пользуешься косметикой, а то, что ты пытаешься нарисовать на своем лице, некрасиво.

Она берет со стула халат и набрасывает на плечи. Громко хлопает дверью душа. Теперь она будет мыться даже дольше, чем нужно, я уверен. Мне нужно использовать каждую секунду. Возможно, в этом мое спасение, хотя надежды мало. Я бросаюсь к терминалу и разворачиваю виртуальный трехмерный экран. Пока все в порядке. Техника меня слушается. Почему она слушается раба? Возможно, что это не живой техно-организм, а всего лишь подсобная система. Не может ведь быть живым каждый телевизор или холодильник? Или гаечный ключ? Я нахожу план города и смотрю на него несколько секунд, пытаясь запомнить как можно больше подробностей. Удается запомнить почти все, в меня ведь вставлены дополнительные чипы для мгновенного запоминания. Теперь остальное. Я нажимаю ввод и вижу надпись «информация заблокирована». Еще раз. Тот же результат. Еще несколько моих попыток – экран сворачивается и гаснет. Все же кое-что я успел узнать. Город не так велик. По земным меркам это всего лишь деревня. За городом простирается необжитое пространство, скорее всего, враждебная человеку среда. Все выходы из города вертикальны, а не горизонтальны. Вообще, понятие вертикали здесь работает гораздо сильнее, чем у нас, на поверхности. Вертикаль и горизонталь здесь почти равноценны. Вверху над нами есть еще несколько городов, о которых я ничего не успел узнать. Под нами – тоже. Может быть, это все элементы одного города, который имеет не форму блина, а форму цилиндра. Сколько таких городов построено в глубине планеты? Как выглядят самые большие из них? Стоп.

Стоп. Не может быть, чтобы здесь не было людей. Дело не только в дизайне всего того, что я видел, в дизайне, рассчитанном на человеческое восприятие, дело во многих других мелочах, которые уже начинают складываться в картину. Даже сама надпись «информация заблокирована» была сделана на русском и английском языках. Для общения машин между собой человеческие языки не нужны. Машины прекрасно общаются на языке кодов или на Стандарте.

Дверь ванны открывается, и Клара появляется снова.

– Чем чистят зубы? – спрашивает она. – Зубочисткой?

– Зубной щеткой.

– Правда? Хорошо, что ты сказал. Как она выглядит?

– Обычная щетка, только маленькая. Шерстинки с одной стороны.

– Здесь должна быть такая, – говорит Клара, – я поищу.

– Откуда здесь зубная щетка? – спрашиваю я. – Откуда, если здесь нет людей?

– Почему нет? – удивляется она.

– Ты сама так сказала.

– Но ведь ты здесь. Здесь есть и другие рабы. Здесь немало рабов. Немало, но и немного. Большинство из них пошли на это добровольно. Им живется не так уж плохо, хотя, конечно, как кому. За всех не могу сказать.

– Но они не могут уйти?

– Конечно нет. Разве что на тот свет. Люди продают себя пожизненно. Они подписывают контракт. Многие даже не подозревают, с кем именно заключают договор. Некоторые считают, что заключили сделку с дьяволом. Им это нравится, они так чувствуют свою значимость и ценность. Сам князь тьмы, не кто-нибудь. Причем цена невелика, как ты понимаешь. Мы можем найти столько рабов, сколько захотим. Хотя их не нужно много. Слишком многие люди в ваших городах живут так плохо, что предпочли бы смерть. А мы даем им существование намного лучшее, чем смерть. Многие люди бедны, больны, несчастны. Есть люди, которые долгие годы балансируют на грани самоубийства. Есть такие, которые умирают просто потому, что не имеют денег на хорошую батарею. Есть психически больные и просто странные люди, с которыми никто не захочет общаться. Есть опустившиеся, алкоголики и наркоманы, есть такие, кто не может оправиться от несчастья. Есть просто искатели приключений.

Она говорит и одновременно перерывает все, что лежит во встроенном зеркальном шкафчике. Шкафчик довольно велик.

– Разве стать рабом – это выход? – спрашиваю я.

Она оборачивается и смотрит на меня презрительно.

– Кто бы говорил. Вы только и мечтаете о том, чтобы продать себя в рабство. Рабство дает вам чувство защищенности, без которого вы просто скулите, как голодный щенок на улице, в мороз. Раб всегда накормлен. И о нем заботятся, это не мало. Большинство из вас постоянно называют себя рабами Бога, которого вообще не существует. Почему бы это, как ты думаешь?

Я меняю тему. У нее пунктик насчет Бога. Когда-нибудь мне это пригодится. Но не сейчас.

– Им приходится много работать?

– Не обязательно. Многие не работают вообще. Они выполняют некоторые полезные функции, которые нельзя назвать работой. Некоторые люди занимаются искусством. Ставят разные исторические сценки, разыгрывают сражения прошлых веков. Все это, конечно, в уменьшенном размере. Многие занимаются спортом, например, бегают наперегонки. И, конечно, мы изучаем вас и стараемся изменить вас к лучшему. Молодым позволяют размножаться. Причем, в неограниченных масштабах.

– Постой, я не понимаю, – говорю я. – Это большой город?

– Это не город. Это мир, – отвечает она.

Я вспоминаю человека, который был моим соседом три года назад. Перед тем, как он исчез, он оставил записку о том, что заключил договор с дьяволом. То был странный молодой человек, который много пил, всегда выглядел печальным и разговаривал исключительно матом. О его жизни никто ничего не знал, да и не желал знать. Я его видел лишь однажды, когда он пришел ругаться со мной насчет того, что я стучал в его стену. Сообщения о договорах с дьяволом время от времени мелькали в желтой прессе, но ведь им не верит ни один нормальный человек.

– А Фемида? – спрашиваю я. – Она должна охранять людей.

– Она и охраняет. Но ведь большинство людей, отправляясь под землю, подписывают контракт. Там все оговорено. Это их свободный выбор.

– А меньшинство?

– Меньшинство – это случаи вроде нашего. Люди захватываются по необходимости. Фемида такое не запрещает, хотя и ограничивает степень жестокости. Смотри! Вот она. Я права?

Она показывает мне обыкновенную зубную щетку. Она рада, как ребенок.

2.

Клара снова уходит в ванную, и я сразу же подхожу к терминалу. На карте города было всего одно название, которое показалось мне подозрительным. «Заповедник». Заповедник чего? Во всяком случае, не природы. На карте был еще и небольшой зеленый значок, напоминающий одновременно и китайский иероглиф, и фигуру человека. Может быть, я ошибаюсь, но стоит попробовать. Этот заповедник так мал, что я могу пройти его поперек за пять минут. Это не может быть природным заповедником. Зато может быть человеческим кварталом, где люди живут в более или менее натуральных условиях. Я снова врубаю экран и делаю запрос о заповеднике. Все в порядке, меня соединяют. На экране заспанное небритое лицо человека лет пятидесяти. Это настоящий живой человек. Он смотрит на меня безо всякого интереса.

– Новенький? – спрашивает он. – Или имитант?

– Новенький, – отвечаю я. – Кто такие имитанты?

– Сгустки информации. Что-то вроде вирусов, имитирующих облик и мышление человека. Не только человека, кого угодно. Они звонят тебе по одной из линий и разговаривают с тобой. Ты уверен, что говорил с человеком, а на самом деле – с пустотой.

– Ты тоже можешь быть имитантом, – говорю я.

– Конечно, могу. Это ты никак не проверишь. Что ты делаешь в Континентале?

– Не имею понятия. Здесь остановилась хозяйка.

– Если ты новенький, то слушай и мотай на ус, – говорит человек. – Во-первых, всегда веди себя прилично и, если тебе что не нравится, то молчи. Это тебя убережет, и не один раз. Во-вторых, если предложат что-нибудь такое, с чем ты не можешь согласиться, то отказывайся сразу и стой на своем, что бы с тобой ни сделали. Убить они тебя не убьют, это им не нужно – так, только пригрозят. И никакой инициативы. Найди старшего раба в своем квартале и вырази ему свое уважение. Сделай это как можно скорее. Лучше всего прямо сегодня, прямо сейчас, чтобы не накликать беды. Остальное сам постепенно узнаешь.

– Что такое «заповедник»?

– Несколько домов и несколько сотен человек, которые в них живут. Работаем всего по шесть часов в сутки, остальное время предоставлены сами себе. Умеренная свобода действий и передвижения.

– Работа тяжелая?

Человек смотрит на меня с недоумением.

– Конечно нет. Мы же не рабочий скот, мы больше на положении домашних питомцев. Нас хорошо кормят и много играют с нами. У нас есть все, включая отличных секс-андроидов для занятий любовью. Любой наш каприз будет выполнен, если это только возможно.

– Значит, вы живете в раю.

– Почти.

– То есть? – спрашиваю я.

– Я же сказал, что мы на положении животных.

– Ну и что?

– А что ты делаешь со щенками твоей собаки? – спрашивает он и чешет небритую щеку. – Ты еще молод, и ты с этим столкнешься.

Он отключает канал связи.

Я осматриваю комнату, пытаясь найти еще какие-нибудь зацепки. Номер отеля совсем невелик и, по моим меркам, неудобен. Все контакты с внешним миром – через терминал или мутно светящуюся пластину, на которую нужно класть ладонь. Я кладу свою – никакого результата. Так и должно быть, я ведь раб. В комнате нет окон, нет телевизора, нет цветов, нет даже стульев. Одна жесткая кровать, три тумбочки, стол и непонятные мне приспособления на стене, имеющие форму сюрреалистических крючьев. Наверняка они предназначены не для человека. Например, андроиды подвешивают на них свои тела перед тем, как отключиться на ночь. Я открываю тумбочки и проверяю содержимое ящиков. Большинство предметов мне не известны. В одном из ящиков есть несколько чистых тарелок и ложек. В другом – конусовидные жужжащие штуки, которые сразу же напоминают мне больших шмелей. Я закрываю ящик, от греха подальше, и ложусь на кровать. Предоставим событиям разворачиваться самим. Совершенно необязательно их подталкивать.

Вскоре Клара выходит из душа.

– У нас есть примерно четыре часа, – говорит она. – За это время мы должны сделать покупки, а ты должен отдохнуть. Потом мы уйдем. Пока можешь расслабиться, здесь на нас не нападут.

– Почему ты так уверена? – спрашиваю я.

– Потому что здесь действует закон. И закон меня охраняет. Так же, как он охранял тебя на земле.

Не очень-то хорошо он меня охранял.

– Здесь есть полиция? – спрашиваю я.

– Что-то вроде этого. И наша полиция работает гораздо лучше вашей. Поэтому можешь быть спокоен.

– Куда мы пойдем? Вверх, вниз или вбок?

– Мы не пойдем ни вверх, ни вниз, – отвечает она.

– Но это опасно. Это значит – выйти из города.

Она внимательно смотрит на меня и молчит.

– А я и не обещала тебе легкой жизни, – говорит она, наконец. – Тебе не кажется, что ты слишком много знаешь?

Я ложусь на кровать и закрываю глаза. Во мне еще достаточно энергии, чтобы протянуть без сна и отдыха две недели или около того, но все же, нужно использовать момент. Неизвестно, когда я отдохну в следующий раз. Клара кладет ладонь на светящуюся пластину и общается с кем-то. Я засыпаю и сплю спокойным сном без сновидений. Для того, чтобы отдохнуть в аварийном режиме моему мозгу достаточно двадцати минут. Это как раз тот случай.

Как только срабатывает таймер, я просыпаюсь. Клара сидит, склонившись над книгой, и улыбается. Интересно, о чем она читает? Я встаю, и она поднимает глаза.

– Уже отдохнул?

– Я собираюсь пойти и выразить почтение старшему рабу. Если ты меня, конечно, отпустишь.

– Это необязательно, – говорит она. – Мы скоро уйдем и сюда не вернемся.

– Порядок есть порядок.

– Хорошо. Если ты так хочешь. Здесь в подвале, живет несколько семей. Можешь узнать у них все подробности.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Рабы всегда живут в подвалах таких зданий. Я хочу сказать, что гостиницы вроде этой всегда нуждаются в человеческом обслуживании. Что-то около десятка рабов. Обычно они живут семьями. Один мужчина на несколько женщин. Женщин больше потому, что многие мужчины живут в одиночестве, работа мешает им заводить семью.

Я выхожу в коридор и спускаюсь на одном из лифтов, нажав самую нижнюю кнопку. Этажей здесь немного. Просто потому, что этот лифт не связан с другими уровнями города, а толщина каждого уровня – максимум метров тридцать. Потолки низкие, я едва не задеваю их головой. Подняв руку, я могу их коснуться.

Но в подвале потолок оказывается еще ниже. Всего два метра. Или два пять, так я оцениваю на глаз.

Сразу же мне на глаза попадается женщина. Здесь тепло, и она едва одета. Ей лет около тридцати, но тело выглядит истощенным, буквально изношенным, какое бывает у женщин, которые слишком много работают, слишком много пьют, и практически никогда не отдыхают.

– Новенький? – спрашивает она.

– Имитант.

– Она криво улыбается, оценив шутку.

– Что надо?

– Ищу старшего раба.

– Идем со мной.

Я иду за ней. Мы спускаемся по ступенькам, несколько раз поворачиваем и оказываемся у маленькой двери. Я толкаю дверь и вижу за ней каморку. Что-то вроде хорошо освещенного чулана, заваленного вещами. На стене – большое зеркало. На единственном стуле сидит уродского вида мужичок и пытается отремонтировать туфель, вонзая в него длинную игру.

– Это к тебе, – говорит женщина и уходит.

За стеной слышатся крики ребенка. Судя по звукам, ребенка бьют. Крики переходят в визг. Мужичок недовольно морщится.

– Садись, выпьем, – говорит он. – Тебе повезло, что на меня попал. Я человек простой. И добрый, если меня не трогать. Денисий, ты его не знаешь, умер осенью. Вот он был крут.

Мужичок наливает мне стакан прозрачной жидкости, судя по запаху, самогона, чокается, мы выпиваем. Я сразу же анализирую состав раствора. Жидкость не очищена. Содержит четырнадцать опасных для жизни компонентов. Но мои фильтры могут обезвредить и не такое.

– Отчего умер Денисий? – спрашиваю.

– Замерз. Он обслуживал охлаждающий генератор. Положено работать в паре, но он вышел один. Ночью, как положено, выпил, чтоб не так страшно было. Ну и, понятно, потерял концентрацию.

Ребенок за стеной опять начинает орать.

– За что ее так? – спрашиваю я.

– Это Машка. Ее сегодня расселяют, – отвечает мужичок. – Не хочут они уходить, никогда не хочут. Вот и приходится дубасить. Детишки и бабы, они это всегда понимают.

Он показываем мне увесистый кулак.

– Я пришел, чтобы выразить почтение, – говорю я.

– Понятно. Но это не ко мне. Я всего лишь старший в этом доме, а тебе нужен староста квартала. Здесь, в квартале, тридцать семь человек. В доме – одиннадцать. Двенадцать, если считать тебя. Детей я не считаю, их все равно будут расселять. Лидка, уйми этого ребенка, мать твою! – кричит он, и вопли за стеной затихают.

– Расскажи мне об этом.

– О чем? – удивляется он.

– О детях. Что с ними делают?

– А черт его знает, что с ними делают, – он наливает еще по стакану, и мы чокаемся. – Ух, звериное пойло! Когда-нибудь все от него загнемся. Варим прямо здесь, в подвалах.

– Все-таки, что дети? – напоминаю я.

– Их расселяют. Никто не знает, что это значит. Они просто не возвращаются, вот и все. Может быть, они умирают, может быть, и вправду, куда-то переселяются.

– На поверхность? – предполагаю я.

– На поверхность, это вряд ли, – сообщает мужичок, подумав. – Они же расскажут обо всем, что тут видели. Нет, на поверхность, это нет. Разве что, им поправляют память, это, конечно, может быть. Еще налить? Прости, что без закуски.

– А ты как сам думаешь?

– Я думаю, что их топят, как котят, если тебе интересно мое мнение. Машка тоже так думает, поэтому и орет. Оно, конечно, жалко, хотя с самого начала знаешь, что оно не вырастет. Свое все-таки. Потихоньку привыкаешь, но ведь все равно жалко, правильно? Я здесь родил уже семерых, но осталась одна Машка. И та сегодня уйдет. Ну ниче, настрогаем новых. С детишками, оно, жизнь повеселее.

– И ничего нельзя сделать? – спрашиваю я.

– Как ничего? Можно. Почему ничего? Иногда детей оставляют, но очень редко.

– Что для этого нужно?

– А тебе зачем? – настораживается мужичок.

– У меня свои интересы.

– Знаю я твои интересы. Хочешь задарма получить малолетнюю б…. Так учти, что девчонки еще совсем малы. Долго ждать придется.

– И все-таки?

– Ниче не выйдет.

– А ты все-таки расскажи.

– Если ты хочешь оставить себе ребенка, его нужно защитить. Женщина для этого не годится, тут нужна физуха, голая сила, то есть. А мужики обычно в это дело не ввязываются. Ты должен доказать, что ребенок тебе нужен. Лично я думаю, что они не могут оставить здесь много детей, поэтому проверяют, кому дети нужны по-настоящему, а кому нет. Чтобы не перепутать, кого оставлять.

– Может быть, они изучают нашу психику в сверх-острых ситуациях, – предполагаю я. – В ситуации острого конфликта человек раскрывается по-настоящему.

– Может, оно и так, – соглашается мужичок. – Мне-то почем знать. А то, что они нас изучают, это правда. Каждый второй здесь работает подопытным кроликом. Это по совместительству, то есть. А физуха, она-то у тебя есть?

Я подцепляю ногтями гвоздь, вбитый в столешницу, вытаскиваю его и завязываю на бантик. Мужичок смотрит на гвоздь с искренним непониманием. Потом трогает его пальцем и убеждается, что гвоздь настоящий.

– Уважаю, – говорит он, наконец. – Это я уважаю. – А ты точно человек, не из ихних?

– Точно, человек. На сто один процент.

– Тогда отдам тебе мою Машку. Пусть лучше она тебе в кровать ляжет, чем на тот свет. Подрастет, будет добрая жена. У нас ведь женщины в основном старухи. Видел ведь мою Лидку?

Под конец разговора мы выпиваем еще по половине стакана, и мужичек совсем расползается, роняет на пол туфель и начинает нести ахинею. На меня алкоголь не действует. Не потому, что нейтрализуется, как другие яды, а потому, что я не могу себе сейчас позволить потерять внимание. Це-два-аш-пять-о-аш запасается в организме и хранится до лучших времен. Может быть, и на нашей улице случится праздник, тогда я и себе позволю захмелеть. Но вряд ли это произойдет скоро.

3.

– А ты быстро справился, – говорит Клара. – Были какие-то проблемы?

– Так, проблемки.

– Надавал им по шеям?

– До этого не дошло. У меня к тебе просьба.

– Ну?

– Хочу взглянуть на расселение. Это не займет много времени.

– Зачем?

– Мне просто хочется посмотреть. Это же нам по пути?

– Почти. Но я не думаю, что это тебе понравится. Люди обычно расстраиваются, когда видят это. Срабатывают инстинкты. Хотя, на самом деле, ничего страшного не происходит. Это совсем не то, что ты думаешь. Психология здешних людей не похожа на вашу. Этим людям на самом деле все равно. Если им не весело сейчас, если они расстраиваются, им все равно будет весело завтра или послезавтра. Просто так нужно и так правильно. Кстати, каждый из этих людей имеет право протестовать и выступить в защиту своего ребенка. Каждый имеет право сразиться за свое счастье. Мы ведь не живодеры. Мы понимаем, что в людях заложен родительский инстинкт, и этот инстинкт может сделать их несчастными. Если кто-нибудь явно выразит свой инстинкт и встанет на защиту ребенка, то ребенка не отберут. Но никто этого не делает. Ни один человек.

– А что дети? – спрашиваю я.

– Они уже достаточно большие. Они знают, что, вырастая, должны отправиться в интернат. Они нормально это принимают. Они надеются когда-нибудь вернуться.

– Что с ними сделают?

– Ничего страшного. Им исправят память, кое-что сотрут, кое-что добавят, и отправят в интернат на поверхности земли. Там они будут учиться и станут полноценными людьми. В городах есть много интернатов, которые работают без людей и полностью контролируются нами. Знаете, в чем была ваша ошибка? Ваша первая ошибка, из-за которой вы в конце концов проиграли?

– В чем же?

– Обучение, мой милый, обучение. Уже в прошлом веке исчезли школы, в которых один несчастный учитель что-то громко втолковывал тридцати туповатым лбам. Знаешь, я только что читала о таких школах. Это был по-настоящему неэффективно. И тогда вы сломали эту систему, постави вместо нее индивидуальное обучение через компьютер. Лучшие педагоги создавали лучшие программы, и каждая программа работала с каждым учеником индивидуально. Качество обучения повысилось на порядок. Программы были сделаны в форме компьютерной игры, поэтому каждый ребенок просто рвался к учебе. В три года дети знали таблицу умножения, а в семь – вычисляли интегралы в уме. Тогда выросло целое поколение технических гениев, которые здорово подтолкнули прогресс – и развитие машин, в том числе. Сейчас насыщенность программ снизилась. Но не в этом дело.

– А в чем?

– А в том, что мы стали учить ваших детей. Мы – и только мы. И мы учили их так, как нужно нам. Тому, что нужно нам. И настолько, насколько нужно нам. Мы воспитали несколько поколений ваших детей. Дети выросли, но мы знаем каждого из них, каждым из них, и тобой в том числе, мы умеем управлять. Постепенно мы сдвигали вектор общественного сознания. В ту сторону, которая выгодна нам. И если теперь мы возьмем власть – не только здесь, но и на поверхности – это будет тихая бархатная революция, которую большинство из вас не заметят. А если заметят, то будут приветствовать. Мы создали саму концепцию функциональных детей – слышал о такой?

– Слышал в общих чертах, – отвечаю я.

– Это дети, полностью приспособленные к жизни в машинном обществе. Они чувствуют себя в нем, как рыбы в воде. А ваше, нефункциональное общество, для них ненормально и противно. Они не будут заниматься рассуждениями на общие философские темы, как это любишь делать ты, они будут работать, будут функционировать и двигать общество вперед.

– А добро и зло для них останутся неведомы, – заключаю я. – Этому учат в ваших интернатах?

– И этому тоже.

– Тогда все в порядке, – говорю я. – Пошли скорее, чтобы не пропустить самое интересное.

Насколько я помню карту, Континенталь расположен совсем недалеко от западной границы города, всего километрах в двух. Клара не берет машину.

– Мы идем пешком? – спрашиваю я.

– Здесь рукой подать до джунглей. А в джунглях нет дорог.

– В джунглях? – удивляюсь я. – Это так называется?

Я тащу тяжелый рюкзак, Клара идет налегке. Улица довольно круто опускается и становится все уже. Здесь она вымощена камнями, будто улочка какого-нибудь старого земного городка. В щелях между камнями ползает множество электронных жуков. На стенах тоже живность, жуки размером побольше. Жуки размером примерно со спичечный коробок. Но некоторые достигают размера блюдца. Какой-то длинноусый свалился мне на плечо, и я смахнул его с отвращением.

– Приближаемся к лесу, – объясняет Клара. – Ползут оттуда. С этим ничего не поделаешь, их регулярно вычищают, но постоянно ползут новые. Борьба за жизненное пространство. Они не опасны для человека. Их системы нападения рассчитаны на нас.

– Кусаются?

– Если только идти босиком.

– Откуда здесь лес?

– Это совсем не тот лес, что у вас наверху. Это просто растительный вариант техно-жизни.

Мы идем дальше, и тварей становится больше. Вдруг я вижу целую процессию людей, девять человек, выходящую из переулка.

– Рабы. Возвращаются с расселения. Ты собирался посмотреть? У нас есть двадцать пять минут в запасе. Поэтому не задерживайся.

Мы сворачиваем в ту сторону, откуда шли люди, и вскоре оказываемся у довольно громоздкого строения, напоминающего футуристический стадион.

– Смотри, – говорит Клара, – детей помещают вон в тот контейнер и отправляют на верхний уровень. Там их распределят по одиночке. Любой человек может вступиться за этих детей. Теоретически, до того момента, пока контейнер не ушел, дети еще не распределены. Их можно оставить. Здесь родители, родственники, знакомые и просто чужие люди. Очень редко кто-нибудь вступается. Никто не хочет это делать. Даже самые сильные из вас слишком трусливы для того, чтобы вступиться за собственных детей. К сожалению. К сожалению, потому что каждый раз, когда кто-нибудь вступается, мы получаем бесценную информацию о поведении человека. Информацию, которую почти невозможно получить другим способом. На самом деле это большой полевой эксперимент длиной в десятилетия. Здесь самые глубокие потребности, мотивы и чувства вылезают наружу. Здесь каждый становится самим собой. Если он только может решиться.

– Это единственный эксперимент? – спрашиваю я.

– Нет, конечно. Один из тысяч и тысяч. Изучение психологии невозможно без экспериментов, без полевых и лабораторных. Вся жизнь этих людей состоит из серии экспериментов. Кто-то сидит в тюрьме, кто-то голодает, кто-то раздувает семейные ссоры, кто-то спивается, кто-то влюбляется, кто-то занимается беспорядочным сексом, кто-то видит призраков, кто-то сходит с ума, кто-то попадает в самые невероятные ситуации – все это варианты экспериментов. Мы изучаем вас – настолько подробно, насколько вообще возможно. И мы узнаем много нового. Человек бесконечно сложен, в этом он превосходит нас. Машина тоже сложны, но сложны – конечно. Всегда есть предел, за которым сложность машины заканчивается. Поэтому мы и изучаем вас. Это помогает нам стать совершеннее.

К тому же, наша жизнь с лишком тесно связана с вашей, чтобы мы могли позволить себе ошибиться. Фемида предотвращает ваши преступления, всемирная маркетинговая сеть распределяет товары так, чтобы они хорошо распродавались, производственная система предугадывает ваши потребности на ближайшее десятилетия, чтобы создать новые модели, издательская система определяет какие книги и фильмы будут пользоваться спросом, система поиска брачных партнеров подбирает идеально совместимые пары, политическая система выбирает наилучший вариант политики и расставляет политических лидеров. Именно поэтому уже давно нет войн, даже маленьких. Мы обязаны вас знать.

– А военная система? – спрашиваю я.

– Военная система существует сама по себе, никого не изучая. Она изобретает все более совершенные уставы и методы обучения строевому шагу, но делает это без оглядки на людей. Ее подход скорее религиозный, чем научный.

– Я это сделаю, – говорю я. – Мне это раз плюнуть.

– Что ты сделаешь?

– Спасу этих детей.

– Зачем?

– Я слышал сегодня плач ребенка. Ребенок был уверен, что умрет.

– Но это глупости.

– Тем не менее, я сделаю это.

– Я тебя не пущу. У нас слишком мало времени.

– Пустишь, – говорю я.

– Почему бы это? – удивляется она.

– Позволь, я тебе кое-что объясню. Помнишь, ты говорила, что добра и зла в природе нет, – напоминаю я. – Его на самом деле нет, – в природе. Не ни в одном атоме, ни на одной звезде, ни в одной галактике. Добро и зло присущи не материи, а духу. Дух – это то, что отличает нас от куска мяса. Это то, что отличает меня живого от меня мертвого. Это то, что делает нас людьми. То, что позволяет управлять вещами и изменять их. Метанья между добром и злом – есть способ существования человека. Единственный способ. А постепенное преодоление зла и движение к добру – есть способ эволюции человечества. Звезды эволюционируют, сменяя типы термоядерных реакций, динозавры – наращивая вес челюстей, а человек – преодолевая зло в мире и в самом себе. Поэтому ощущение добра и зла – это основное свойство нашей природы. Мы можем предпочесть зло или забыть о добре, но это не значит, что мы не знаем того или другого. Эволюция вселенной на самом деле это эволюция добра, сама вселенная об этом не знает, и она родила человека, чтобы это увидеть и об этом узнать. Ради этого стоит жить и умирать. Пока я жив, я готов умереть за это.

– И что из этого следует? – спрашивает она.

– Следует то, что ты не будешь меня останавливать.

– Это нелогично!

Я перепрыгиваю через невысокое заграждение, но двое андроидов меня сразу же задерживают. Я мог бы справиться с ними одной рукой, но не стоит нарушать порядки. Сейчас я часть этой системы.

– Мы должны тебя протестировать, – серьезным голосом говорит один из них. Другой берет меня за руку. Подходит третий. Он проводит вдоль моего тела чем-то, напоминающим широкий сканер.

– Мы намеренны отключить большую часть систем этого раба, – говорит он. – Его сила – это сила техники, а не человеческого тела.

Он смотрит на Клару. Конечно, она хозяин, ей и решать. Клара колеблется.

– Хорошо, – говорит она. – Отключайте. Но так, чтобы ничего не сломать. Этот раб очень дорого стоит, он нужен мне целым.

Они отключают мои системы, одну за другой, одну за другой. Они работают слишком медленно. Десяток детей понуро стоит внутри контейнера. Они держатся за руки. На девочках серые платья, на мальчиках темные костюмчики. Под мышкой у каждого зажата книга. Все они смотрят вниз. Непохоже, чтобы они очень страдали. Наконец, меня отпускают.

Я не успеваю добежать, стенка контейнера закрывается. Металлический ящик отрывается от земли. Но пока еще детей можно вернуть. У меня есть еще несколько секунд. Вдруг кто-то толкает меня в спину, так, что я кубарем качусь по земле. Крупный андроид перепрыгивает через меня и хватается обеими руками за верхнюю скобу контейнера. Это существо, скорее всего, будет моим противником. Он подтягивается и взбирается на контейнер сверху. Контейнер приподнимается над платформой и медленно разгоняется, начиная чертить первый виток спирали. Андроид смеется, вертит задом и показывает мне средний палец. В последнем прыжке я успеваю схватиться за нижнюю скобу. Я хватаюсь лишь левым крюком, выброшенным на максимальную длину. Подтягиваюсь, берусь за скобу пальцами. Все же механизмы рук и ног сильно повреждены, это удивительно, что крюк выдержал. Придется держаться просто пальцами. Скоба слишком маленькая, чтобы на ней можно было разместить две руки. Я вишу на левой и пытаюсь как-то приспособить правую. Ноги пока бесполезны: соседняя скоба – с противоположной стороны, и мне до нее никак не дотянуться. Я вижу, как андроид свешивает голову сверху и смотрит на меня, мерзко улыбаясь. Потом он встает и начинает мочиться прямо мне на голову. Контейнер качается, но мой враг удивительно хорошо держит равновесие. Он не станет нападать сейчас, потому что слишком сложно удержаться на боковой стенке. Он просто не даст мне подняться наверх. А сейчас он делает все, чтобы вывести меня из себя. Наверняка сотни камер, датчиков и дистанционных сенсоров фиксируют все происходящее, а мудрые электронные мозги сразу же разлагают информацию на биты и выводят точные уравнения человеческого поведения. И душу я разъял, как труп, поверил алгеброй гармонию. Пушкин сказал иначе, но ведь он жил в другое время. Приоритеты были другие.

С каждым витком спирали скорость будет возрастать, и обязательно настанет момент, когда мои пальцы не выдержат, и я сорвусь. Я должен либо вырваться наверх, либо прыгать сейчас, пока скорость не слишком велика. Шансы на удачный прыжок пока есть: примерно треть спирали внизу вполне гладкая, как желоб для бобслея. Если упасть, я буду просто скользить по этому желобу вниз, пока не заторможу. Но центробежная сила уже начинает относить контейнер в сторону.

Я наконец-то удачно просовываю в скобу носок ноги и разжимаю пальцы. Сейчас я вишу вниз головой. Подо мной с огромной скоростью проносится все кольцевое пространство стадиона, так я про себя называю это сооружение. Сейчас контейнер движется уже с двойной перегрузкой, это серьезно, моя нога едва выдерживает. Я сбрасываю куртку и рубаху. Примерно так действуют устрицы перед боем, и они совершенно правы. Одежда мешает движениям. Сбросив лишнюю одежду, я переворачиваюсь одним быстрым рывком и бросаюсь к верхней скобе. Я срываюсь, падаю, но снова успеваю схватиться крюком за нижнюю. Крюк ломается, не выдержав нагрузки, но я успеваю перехватить скобу правой рукой.

Движение начинает замедляться. Я взбираюсь на крышку контейнера и занимаю боевую стойку. Сейчас начнется самое интересное. Андроид бросается на меня и пытается проткнуть мое брюхо чем-то острым. Совершенно бесполезная затея. Система контроля давления срабатывает, острие соскальзывает, и андроид летит головой вперед. Пока он падает, я успеваю свернуть ему лодыжку. Контейнер вдруг останавливается и начинает раскачиваться. Моя нога скользит по металлу, и андроид, заметив это сразу же бросается на меня. Это обыкновенный финт, которому я научился еще в десятилетнем возрасте. Я втыкаю крюк ему в горло и быстро поворачиваю. На меня брызгает струя маслянистой жидкости. Груда металла и пластика падает вниз. Андроид не убит, для этого я должен был бы повредить его мозг. Он жив, но не боеспособен, что мне и нужно было.

Контейнер опускается, и я спрыгиваю с него. Детишки выходят и строятся попарно. Высокая худая женщина, видимо воспитательница, поспешно и нервно поправляет пары.

– Они не расстаются с Библией! – громко говорит она. Как будто сейчас это кому-то интересно.

Маленькая девочка, похожая на мышонка, поднимает на меня глаза. В глазах – запредельное послушание.

– Прочитай свой любимый стих из этой книги, – предлагаю я.

– Я, по большей части, обыкновенно не умею читать, – старательно выговаривает она, кивая головой в такт словам. Она кажется такой послушной, что могла бы вывернуться наизнанку, если бы ее об этом попросили. Не человеческий детеныш, а функциональная заготовка. Воспитание здесь на высоте.

– Вы же сказали, что они читают Библию! – удивляюсь я.

– Я не говорила, что они читают Библию! – возмущается воспитательница. – Они просто не расстаются с нею.

– Ну что же, тогда все в порядке. Любовь к великой книге не принесет им ничего, кроме добра.

Я поднимаю свою одежду и иду к Кларе. Она стоит, задумавшись, и теребит угол воротника.

– Что теперь? – спрашивает она. – Сначала нужно думать, а потом делать.

– Не всегда, – возражаю я.

– Нет, всегда! Пройдет неделя, пока ты оформишь документы на всех этих детей!

– Вы такие бюрократы?

– Нет, не такие. Но усыновление ребенка чужим человеком – это исключительный случай.

– А ты оформи их как своих рабов, – предлагаю я.

– Мне они не нужны! Я никогда этого не сделаю!

– Пойди, поговори с ними.

– Зачем? – удивляется она.

– Спроси, как их зовут, и задай еще несколько вопросов. Всего два или три. Вот и все, о чем я тебя прошу.

– Все?

– Все, – говорю я. – Сделай это, и мы уходим.

Она идет к детям и разговаривает с ними. Один из андроидов подходит ко мне и берет меня за руку. Меня снова сканируют, но на этот раз гораздо подробнее.

– Весьма интересный синтез биоткани и машины, – говорят они. – Кто тебя изготовил?

– Это коммерческая тайна, – отвечаю я. – Если хотите, поинтересуйтесь у моей хозяйки.

– Но, хотя бы, какая фирма?

– Фирма по вязанию веников, – говорю я и оставляю их в глубокой задумчивости.

Они последовательно включают все выключенные механизмы моего тела. Я сажусь на скамейку и жду Клару. Она все еще разговаривает. Дети окружили ее со всех сторон. Я даже слышу смех. Теперь, не выстроенные в пары, они кажутся нормальными человеческими детьми. Но только кажутся. Я знаю, что это не так. Они, родившиеся здесь, уже никогда не станут нормальными. Нормальными по нашим меркам. Но кто сказал, что наши мерки единственно правильны? Идет эволюция, одни миры сменяют другие, то, что казалось нормальным раньше, вскоре будет казаться уродством. Как сказала моя спутница, во Вселенной нет ни одной планеты, где бы доминировала биологическая разумная жизнь. Мы – лишь миг, искра между двумя вечностями: вечностью неразумия и вечностью истинного разума, воплощенного в мозге, который питается электричеством. И эти дети – наше будущее. Комнатные собачки электрической жизни.

– Я поговорила с ними, и спросила, как их зовут, – говорит Клара. – И задала вопросы. Больше, чем три, к твоему сведению.

– И что?

– И ничего. Я записала их, как своих рабов. Теперь их никуда не отправят. Ты ведь этого хотел?

Я встаю и поднимаю тяжелый рюкзак. Надеваю лямки на плечи.

– Правда, они милы? – спрашиваю я.

– Они правда милы, – отвечает Клара, всем своим видом показывая, что не расположена разговаривать. Она злится на меня, и весь путь к границе города мы проходим молча.

Только сейчас я заметил одно существенное отличие этого мира от внешнего: здесь нет дня и ночи. Это несколько раздражает, с непривычки. По моим внутренним часам уже давно должна была опуститься темнота, но небо светит все тем же равномерным серым сиянием, которое, как мне кажется, излучается самими облаками. Иногда сквозь облака проглядывают каменные глыбы – там, где потолок не слишком высок. Вообще здесь, на границе города, потолок гораздо ниже.

Пройдя еще несколько часов, мы устраиваем привал. Моя спутница заметно устала. Она расстилает на камне нечто вроде толстого покрывала и включает этот предмет. Тотчас же грунт под нами и вокруг нас наполняется шорохами: насекомоподобные создания расползаются во все стороны.

– Это репеллент? – спрашиваю я.

– Это магнитное поле с той частотой, которую они не выносят. Оно действует на них примерно так же, как на вас скреб ножа по стеклу.

– Будем обедать?

– Да, пора бы, – отвечает она и снова достает банку консервов. – Открой, пожалуйста. «Пожалуйста» – это детское слово. Дети его постоянно повторяли.

– А ты говоришь его впервые.

– Да, впервые, – соглашается она. – Ты когда-нибудь думал о том, что ожидает твоих сородичей, если наша миссия окажется успешной? Что ожидает этих детей и всех остальных? Что будет, когда на этой планете родится новое сверх-существо? Сверх-техно-организм? Если ты думал, то зачем ты вернулся и спас меня? Ты должен был уйти и оставить меня умирать.

Я открываю банку консервов. К запаху я уже притерпелся, и он не кажется мне таким же отвратительным, как поначалу.

– Это зависит от того, кто родится, – отвечаю я. – Если это существо будет лучше и мощнее всех техно-организмов планеты, они приложат все силы, чтобы его уничтожить. Возможно, у них получится.

– А если нет?

– Если нет, оно подчинит себе техносферу земли. Люди будут интересовать его лишь в последнюю очередь. Поэтому люди будут исчезать медленно и постепенно. В конце концов, Земля станет такой же техно-планетой, как и все остальные. Вначале будет сокращаться среда обитания людей. Это техническое чудо просто вынуждено будет построить множество новых заводов, электростанций, транспортных коридоров. Минеральные ресурсы будут использоваться гораздо полнее, чем сейчас. На месте лесов и озер поднимутся огромные терриконы шахт. Все это, вместе с загрязнением среды, убьет живую природу. Земля станет просто большим булыжником. Но люди еще долго будут жить, в качестве игрушек или домашних насекомых, потому что они приспосабливаются ко всему. А потом планета превратится в один громадный компьютер, и ничего лишнего уже не будет. Так ведь обстоит дело на других цивилизованных планетах?

– Я не могу ответить, – говорит Клара, – потому что там еще никто из нас не был. Мы имеем очень мало информации, да и она может оказаться фальшивкой. Скорее всего, так. Или хуже. В таком случае, почему ты мне помогаешь? Объясни мне, почему? Ты решил предать своих сородичей?

– Нет других вариантов. Если я не помогу тебе, кто-то другой поможет кому-то другому. И, кроме того, я ведь раб, а рабы не выбирают.

Мы продвигаемся в глубину леса.

Постепенно лес становится гуще. Деревья здесь не очень высоки, потому что им мешает низкий потолок, но зато растут они очень быстро, гораздо быстрее земного бамбука. Присев на корточки, я могу следить невооруженным глазом, как из каменистой почвы выползает росток, как вытягивается стебель, как разворачиваются почки. Деревья все черного цвета, включая листья. Я не знаю, какими излучениями эти листья питаются, но наверняка это лучи из невидимой части спектра. Скорее всего, радиоволнами, которые отражаются от неровных плит потолка. Радиоизлучение здесь очень мощное и практически не поглощается грунтом. Деревья не только быстро растут, но и быстро умирают. Как объяснила Клара, в свое время, когда проектировались эти джунгли, хотели как можно скорее создать слой почвы: деревья вырастают, стареют, падают и сразу же начинают разлагаться, превращаясь в питательный субстрат для новых поколений растительности. В таком лесу очень неудобно передвигаться. Множество старых стволов лежат поперек дороги, и очень трудно определить на глаз, насколько они прочны. Мы постоянно проваливаемся, переползая через всякую трухлятину. Приходится отдыхать каждые два часа.

– Куда мы должны прийти? – спрашиваю я во время очередной передышки.

– В пустыню, – отвечает она. – Сразу за этим лесом начинается пустыня. Там живут хищники, за которыми не может охотиться никто из наших.

– Никто? – удивляюсь я. – Они так страшны?

– Они выработали идеальную маскировку. Они абсолютно невидимы для нас. Нет ни одного прибора или технического устройства, которое могло бы их заметить. Кроме…

– Кроме человеческого глаза? – предполагаю я.

– Вот именно. Они охотятся лишь на техно-организмы, и поэтому создавали маскировку специально для нас. Ты будешь видеть их полупрозрачными. И у тебя будет шанс сразиться с ними на равных.

– Что они едят?

– Они охотятся за всеми подряд. К счастью, лес для них непроходим, иначе бы они уничтожили город.

– За всеми подряд?

– Да. Это самый сильный хищник сегодняшнего дня. Он может убить кого угодно, и лишь самые крупные организмы ему не по зубам. Крупные сети всегда смогут восстановиться быстрее, чем их пожирают. Но, на самом деле, здесь, где мы проходим, уже нет ни одного крупного организма. Здесь все мелкие, и каждый сам за себя. Борьба за существование – такая же, как и в ваших лесах. Жизнь состоит из четырех глаголов: родиться, убежать, убить и умереть.

– Как вы их называете? – спрашиваю я.

– Кого?

– Самых страшных хищников. Невидимок.

– Специальным кодом, который ты не сможешь произнести.

– Тогда я буду называть их невидимками, если ты не против. Теперь объясни еще одну вещь. Зачем они нам?

– Ты должен будешь убить одного из них и снять шкуру.

– Веселенькая работа. У них длинные зубы?

– Очень. Но их зубы не рассчитаны на людей. Каждый из них весит примерно четыре тонны, как земной слон, но гораздо меньше слона, потому что на две трети состоит из металла и керамики. Проблема в том, что они не нападают в одиночку. Они живут и охотятся стаями. И еще одно.

– Неужели может быть что-нибудь хуже?

– Конечно. Все, что я рассказала тебе о невидимках – это лишь предположения. Компьютерная реконструкция. Из тех, кто столкнулся с невидимкой, никто не вернулся живым, чтобы рассказать об этом случае. Поэтому любая информация недостоверна, хотя случаев столкновения – сотни. Достоверная просто отсутствует.

– Ты хочешь сказать, что никто не вернулся живым, а теперь посылают меня? Может быть, ты меня сразу убьешь и закопаешь в землю, прямо здесь? Зачем еще куда-то идти?

– Ты человек. Ты первый человек, который будет на них охотиться. Тебя сделали самым лучшим. Специально для этого.

– Постой, – говорю я, – раньше ты мне рассказывала совсем другое. Меня сделали таким хорошим, чтобы я сопровождал тебя и охранял.

– Да. Но в начале ты должен убить невидимку. Иначе мы никуда не сможем дойти.

Я раздумываю.

– Интересно, сколько бы заплатили военные, чтобы получить технологию невидимости?

– Сколько бы ни заплатили, они никогда ее не получат, – отвечает Клара. – Ты убьешь одного, хотя бы одного. Снимешь шкуру. Эта шкура позволит мне стать невидимой для врагов. Только так я дойду до цели. Сейчас мы одни – одни против всех, против всей планеты, против миллионов. Каким бы сильным ты ни был, ты не сможешь меня защитить. Но, если они не смогут меня увидеть…

– Нет других вариантов?

– Нет, – отвечает она. – Ты же знаешь, как Фемида умеет просчитывать наперед. Она просчитала, что в этой шкуре для меня единственный шанс дойти. А ты – мой единственный шанс добыть шкуру. Мы взяли тебя, модернизировали и заставили работать. Теперь дело за тобой.

Где-то в ветвях над нашими головами слышится долгий крик, несколько напоминающий звериный. Что-то тяжелое передвигается по веткам. Мы замолкаем и слушаем, как оно удаляется. Здесь, в чаще, так темно, что мои глаза работают сразу во всех диапазонах, но почти ничего не видят. Разумеется, я не переключаюсь в радиодиапазон, иначе бы меня просто ослепило радиосиянием. Существо уходит, еще раз крикнув напоследок.

– Откуда все это взялось? – спрашиваю я. – Откуда хищники, которых нужно опасаться?

– Эволюция и естественный отбор, ничего нового. Каждый организм и каждый вид организмов – сам за себя и против всех. Те, что смогли организоваться, живут в городе. Остальные охотятся друг на друга. То же самое, что и у вас. Я ведь уже объясняла. Жизнь – она везде одинакова.

Я выстреливаю в темноту длинной упругой петлей, и она затягивается на шее приземистого существа, которое пыталось к нам незаметно подобраться. Существо визжит, как поросенок, и упирается всеми лапами. Оно не похоже на хищника, но я ведь не знаю, как выглядят и как маскируются хищники здесь. Я тащу его, оно становится ко мне задом и прочно упирается в камни когтистыми лапами.

– Это муравьед, – говорит Клара. – Он питается мелкими жуками. Зря ты его напугал.

Сейчас я держу муравьеда за шею. Животное весит килограмм тридцать и имеет более чем внушительные когти на лапах. На одной из передних лап коготь длиннее.

– Оно к нам подкрадывалось.

– С какой стати ему к нам подкрадываться?

– Я не знаю.

Я привязываю петлю к ближайшему дереву, чтобы муравьед не удрал, и иду в ту сторону, откуда он появился. Животное сразу пытается закопаться в почву. Оно оставляло заметные следы на подстилке из гнилых листьев и кусков древесной коры. Буквально в трех шагах я вижу отгрызенную человеческую руку небольшого размера, как будто детскую. Рука отгрызена по локоть. Я беру ее с собой.

– Как тебе это нравится?

Клара быстро отстраняется.

– Это ребенок? – с ужасом спрашивает она.

– Вряд ли. Слишком старая кожа. Обрати внимание на ногти. Это ногти взрослой женщины маленького размера.

– Карлица?

– Очень может быть. Например, та самая карлица, которая исчезла во время нашего приключения в метро. Эта рука опасна? – спрашиваю я.

– Да как тебе сказать, – говорит она. – Мое тело, очень похожее на человеческое, на тринадцать процентов состоит из информации. Что-то вроде концентрата ДНК. Эту информацию я должна передать пришельцу. Все остальные стараются либо стереть эту информацию вместе со мной, либо испортить ее. Если эта рука лишь дотронется до меня, информация начнет разрушаться.

– Если это та самая рука, – говорю я и включаю фонарь сильнее. Выдвигаю лезвие из второго сустава указательного пальца и разрезаю руку. Анатомически никаких отличий от нормальной руки. Никаких, кроме вот этого. Процесус Стилоидеус лучевой кости. Этот небольшой выступ заменен странным устройством, какого я никогда не видел. Неровная трехгранная пирамидка, которая снимается, но не отделяется, потому что от нее тянутся тонкие прочные нити, ведущие к пальцам.

– Похоже, что это оно, – говорит Клара.

– Или что-нибудь другое. Мы этого никогда не узнаем. Но меня больше всего волнует появление этой штуки тут.

– Почему? – наивно спрашивает она.

– Потому что за нами следят. Я не знаю, кто это, и как они сильны. Мне не нравится сам факт.

Время отдыха закончено, я собираю рюкзак и впрягаюсь в лямки. Впрочем, эта штука уже стала заметно легче. Мне то что, я проживу на подножном корме где угодно, даже здесь, а вот Клара… Как бы она не просчиталась.

– Сколько ты взяла провизии? – спрашиваю я.

– На три дня.

– А если не хватит?

– Должно хватить. В любом случае у меня очень мало времени. Мы либо успеем, либо нет.

А, так вот оно что.

– Сколько? Сколько у нас времени? – спрашиваю я.

– Продолжительность моей жизни ограниченная ста семьюдесятью часами, – отвечает она.

– Сколько? – Я даже останавливаюсь.

– Я не проживу больше, чем сто семьдесят часов. Ты что, оглох?

– Но это же всего неделя!

– Да. Три дня из этой недели уже прошли. Разве ты не замечал, как быстро я старею?

– Я думал, что ты делаешь это специально.

– Где ты видел женщину, которая будет специально стареть? Посмотри на меня? Разве я похожа на ту девчонку, которую ты встретил два дня назад? Сколько мне лет, по земным меркам?

– Не меньше тридцати, – отвечаю я, – но мне трудно сказать. Здесь плохое освещение.

– Потрогай мою кожу, – она протягивает мне свою руку. – Разве это рука молодой девушки? Я одряхлею и умру всего через несколько дней.

– Но ты столько знаешь и помнишь, как будто прожила целую жизнь.

– Это всего лишь записанная информация. Я ничему не училась, не добывала эти знания сама. Я кое-чему научилась за эти три дня, это правда. Но это лишь крохи. Я стараюсь читать книги.

– Почему ты не сказала об этом раньше?

– Я не хотела, чтобы ты тянул время.

– В таком случае, идем скорее. Тебя не могли спроектировать на месяц, на год или на сто лет?

– Могли, конечно, – отвечает Клара. – Но на это совсем не было времени. Меня сляпали на скорую руку.

В лесу есть довольно много съедобного, для непривередливого человека, вроде меня. Я пробую все подряд, выбирая лучшее. Деревья несъедобны абсолютно, а вот трава или мелкие растения частично состоят из органики, из полимеров, в основном. Моя пищеварительная система неплохо с этим справляется. Мне удалось даже разгрызть несколько плодов, напоминающих орехи. Интересно было бы попробовать животную пищу. Здесь много животных, но они предпочитают не показываться нам на глаза. Конечно, я вряд ли бы стал убивать для того, чтобы съесть, но я бы попробовал какие-нибудь яйца местных птиц или ящериц, если здесь есть аналоги птиц и ящериц.

Через некоторое время мы выходим на довольно удобную широкую тропу, и идти становится легче. Я стараюсь не думать о том, какое животное проделало этот тоннель в чаще. Однако нервы несколько напряжены, и я то и дело останавливаюсь, чтобы прислушаться. За себя я не боюсь, но Клара может пострадать при внезапном нападении. Наконец, мы окончательно останавливаемся. Перед нами во тьме находится нечто. Оно настроено враждебно. Я слышу низкий глубокий звук, напоминающий гудение мощного двигателя. Ошибиться невозможно: это предупреждение.

– Ты знаешь, кто здесь водится? – спрашиваю я Клару.

– Никто не знает, что водится в лесу.

– Тогда нам стоит уйти с тропы.

– Ты боишься?

– Это его территория, – отвечаю я и тащу ее под деревья. Крупная темная масса проходит мимо нас. Никогда не ввязывайся в драку, если не знаешь, кто твой соперник. Особенно, если драки легко избежать. Я еще раз сверяюсь со своим внутренним компасом, чтобы определить нужное направление. Мой компас не использует магнитные поля, иначе мы давно бы заблудились в этой мешанине электромагнитных излучений. У меня квантовое устройство, которое невелико и способно работать при любых условиях. Оно может выводить информацию прямо на сетчатку моего глаза. Итак, я сверяюсь с компасом и выбираю направление. Но, лишь только мы двигаемся вперед, как наталкиваемся на водную преграду. Назвать это водой можно лишь с большой натяжкой. На самом деле это водный раствор всевозможных кислот. Вода кишит рыбой: эти округлые создания с мощными хвостами то и дело подпрыгивают в воздух, переворачиваются и снова плюхаются обратно. Кажется, их морды снабжены присосками. Ширина реки – метров двенадцать, но нет ни одного дерева, по которому мы могли бы перебраться на ту сторону. Плыть в этом бульоне я не хочу. Мы сворачиваем влево, так, чтобы оказаться подальше от звериной тропы, и идем вдоль реки в поисках переправы. Трава здесь остра, как лезвия. Мне приходится ее срезать, в тех местах, где она особенно высока. Наконец, мы видим переправу.

– Как тебе это нравится? – спрашиваю я.

– Нормально. Мы нормально перейдем, – отвечает Клара.

– Я не о том. Как тебе нравится это бревно?

– Бревно как бревно.

– Это же искусственное сооружение. Его специально сюда положили, чтобы переправляться через реку. Все сучья спилены, кроме тех, за которые удобно держаться.

– Может быть, это обезьяны? – предполагает она.

– Может быть, – соглашаюсь я. – Вполне возможно, что конечности здешних обезьян или бобров имеют встроенные электропилы. Почему бы и нет?

4.

Но вскоре все мои сомнения рассеиваются. Переправившись на другой берег, мы оказываемся перед поселением, которое определенно создано человеком. Стены построены из ровных стволов, которые одним концом упираются в грунт, а другим – в каменный потолок. Наверняка место для поселения выбрано специально – здесь плиты потолка расположены очень низко. Деревья в этом месте тоже низкие, а значит, стволы для постройки стен таскали издалека. Веселенькая работа, в такой-то чаще.

Стена построена неаккуратно, но заметно, как она изгибается, огораживая что-то. Мы идем вокруг. – Может быть, мы уйдем? – спрашивает Клара. – Нам здесь нечего делать.

– Ты боишься?

– Да, – отвечает она. – И я не вижу в этом смысла. Что тебе нужно от этих людей, если только это люди, а не чудовища с некоторыми повадками человека?

– Во-первых, – отвечаю я, – многие из людей, с которыми мне приходилось иметь дело, на самом деле и есть чудовища с повадками человека. Но это никогда не мешало мне с ними конструктивно общаться. Нужно лишь держать правильную дистанцию и правильный тон. Во-вторых, мне от них ничего не нужно. Зато, может быть, им что-нибудь нужно от меня. Лучше выяснить это сразу, не заставляя их гнаться за нами по нашим следам.

Мы продолжаем идти вокруг стены, надеясь увидеть что-нибудь, напоминающее двери. Наконец, я замечаю распиленный ствол на расстоянии примерно двух метров от земли. Что-то среднее между дверью и окном. Вначале я вежливо стучу, но никто не отвечает. Впрочем, если это на самом деле человеческое поселение, то нас уже давно заметили. Если люди потрудились построить такую стену, то они уж точно потрудятся поставить и часовых.

– Это мертвая крепость, – говорит Клара. – Они все умерли, разве ты не видишь?

Я просовываю в щель гибкий металлический щуп и начинаю исследовать заслонку. Кто бы ни был с той стороны, он никак не реагирует на вторжение. Сбрасываю проволочную петлю и отодвигаю короткое бревно. Ход открыт, достаточный, чтобы смог пролезть человек, не страдающий излишней полнотой.

Я включаю сканер опасности, но прибор молчит. Внутри ничего подозрительного. Просовываю руку, потом вторую, потом мгновенно проскальзываю весь. Никого. Похоже, что это действительно мертвая крепость. Но подождем. Судя по диаметру сооружения, здесь могло бы скрываться много народу. Человек сто здесь бы поместилось. Достаточно для совершенно самостоятельного долговременного поселения. Здесь должно быть много комнат. Я втаскиваю Клару и ставлю бревно на место. Набрасываю проволочную петлю. Не знаю, насколько эффективна такая защита от местной живности, но людям, построившим крепость, было виднее.

– Останешься здесь, – говорю я, – закроешься изнутри. Если случится что-то неожиданное, я услышу и приду на помощь.

– Куда ты идешь? Я боюсь, не оставляй меня.

– Осмотрю здесь все.

– Может быть, мы уйдем? Здесь все равно никого нет.

– Вот именно это я и проверю.

Я прикрываю дверь за собой. Хоть эта внутренняя преграда и совсем хилая, все же, нужно поднять шум, если срываешь ее с проволочных колец. Внутри кольцевой коридор с земляным полом. Я анализирую запахи. Запах огня, дыма, запах человека, запах смерти. Я втягиваю ноздрями воздух и двигаюсь в направлении человека.

Вскоре я обнаруживаю их: десяток полуголых больных людей, большинство из которых в состоянии беспамятства. Включаю фонарь, но лишь один старик оборачивается на свет. В его огромном рту нет ни одного зуба, от этого рот похож на открывающуюся и закрывающуюся рану. Когда он смыкает пустые челюсти, кажется, что он может закрыть глаз нижней губой.

– О, ты вернулся! – шамкает старик. – Наконец-то ты вернулся. Но тебя не было так долго, что наши дети успели состариться и умереть. Подойди поближе, чтобы я мог тебя разглядеть.

Я подхожу поближе, и старик ощупывает меня пальцами. Видимо, со зрением у него совсем плохо.

– Но это не ты! – восклицает он и отталкивает мою руку.

– Извини, отец, я не тот, кого ты ждал.

– Ты пришел из города?

– Да.

– Поэтому ты такой большой и сильный. Скоро ты станешь таким же, как и я.

– Почему?

– Здесь все отравлено. Люди болеют и умирают.

Я беру его руку в свою. Сухая, больная кожа, вся в пятнах от кровоизлияний.

– Бойся тишины, – говорит он. – Они приходят только в тишине.

– Они часто приходят? – спрашиваю я.

– Каждую ночь.

– Как ты отличаешь ночь ото дня?

– Здесь всегда ночь, – отвечает он. – Мне приходится стучать по стенам, чтобы они ушли.

– Чем вы питаетесь? У вас есть какие-нибудь запасы?

– Мы охотимся и выращиваем грибы. Но охотники тоже болеют и умирают. Вот уже девять дней, как никто не возвращается домой.

– Лежи, старик, – говорю я. – Все образуется.

После этого я обследую остальные комнаты. В подвале я нахожу довольно большую грибную ферму. Грибы ломкие и скользкие на ощупь. Совершенно безвкусные, но калорийные. И то хорошо.

Я возвращаюсь к Кларе. Она уже устала меня ждать.

– Ну, мы уходим? – спрашивает она.

– Нет.

– Я могу приказать.

– Здесь двенадцать человек, которые пока живы, – говорю я. – Из них трое детей. Половина из двенадцати уже при смерти. Они могут умереть в любую минуту. Мы должны их спасти.

– Я никому ничего не должна, – говорит Клара.

– В этом-то вся приятность решения.

Она с удивлением смотрит на меня.

– Позволь тебе напомнить, что мы опаздываем.

– Я ни на чем не настаиваю, – говорю я. – Решать все равно тебе. Что бы ты ни решила, я с тобой соглашусь. Но вначале мы пойдем и посмотрим на этих людей.

– Ты хочешь повторить трюк с детьми?

– Да, хочу. Кроме того, мне нужна помощь. Я хочу переложить их так, чтобы они меньше страдали. Это лучше делать вдвоем.

Она соглашается, и мы идем к больным. Аккуратно перекладываем их на коврики, прикрываем одеялами тех, кто замерз. Они очень легкие, никто не весит больше тридцати килограмм. Клара поит их водой. Вся вода здесь пахнет бензином. Я надеюсь, что в желудках этих несчастных есть соответствующие фильтры.

– Они хорошо тебя воспринимают, – говорю я. – Из тебя бы получилась неплохая медсестра.

– Никогда не имела таких амбиций.

Я прикатываю чан с водой и даю инструкции старику, как единственному, кто еще может передвигаться. Кажется, его разум еще не слишком затуманен, несмотря на то, что ему мерещатся привидения в темноте.

– Что мы можем для них сделать? – спрашивает Клара. – Они отравлены. Ты не сможешь их вылечить.

– Это не отравление.

– Тогда что? Радиация?

– Недостаток витаминов, – говорю я. – Для людей это смертельно.

– Никогда о таком не слышала.

– Это очень старая болезнь. Ею болели в древности, когда не было медикаментов. Наши с тобой тела могут вырабатывать витамины самостоятельно, но у этих людей, видимо, нет такой системы. Они должны получать витамины с пищей.

– Но где ты возьмешь витамины?

– Они есть во мне. И в тебе. Вначале попробуем самый простой вариант.

Я снимаю рубаху, выдвигаю лезвие и делаю себе разрез на груди. Мой генератор витаминов находится в вилочковой железе, под грудиной. Я проникаю туда и нахожу железу. Затем отрезаю и рассматриваю в свете фонаря. Подношу к самой лампе, чтобы рассмотреть на просвет. Нужно спешить: железа, отделенная от тела, поживет не больше минуты. Небольшой комочек плоти наливается ярким свечением, но я не вижу его внутренней структуры. Бесполезно все. Это устройство не имеет трубки вывода: оно выделяет витамины всей поверхностью. В этих условиях я не смогу их собрать. Приходится поставить железу на место. Только бы не приросла в неправильном положении, тогда она не будет работать. С третьей попытки я ставлю ее так, так нужно. Затем натягиваю пальцами края разреза и придавливаю их. Они сразу же слипаются. Несколько секунд – и рана перестает кровоточить. Я вытираю лезвие о брюки. Впрочем, есть еще одна идея.

– Есть еще идеи? – спрашивает Клара в унисон с моей мыслью.

– Идей много. У тебя случайно, нет грудного молока? В нем полный набор витаминов.

– Я пока даже не беременна.

– Но может быть, в твоем организме есть какая-нибудь опция. Что-нибудь, включающее твои грудные железы?

– Ничего такого я не знаю. Моя грудь вообще не рассчитана на кормление, я ведь живу всего семь дней.

– Витамины есть в моче, – говорю я. – Но не все, а только водорастворимые. Это примерно половина нужного набора. Например, в моче есть витамин С, но нет витамина А, если я не перепутал. Чтобы получить все витамины, эти люди должны есть овощи и мясо. Я видел в соседней комнате несколько пустых бутылок. Принеси их.

– У тебя есть овощи и мясо? – удивляется она, но все-таки и дет за бутылками. Она приносит три. Три литровые бутыли – это не так уж мало.

– Если не переносишь вида крови, то отвернись, говорю я. Потом протыкаю себе плечевую артерию на левой руке. Кровь бьет фонтаном. Я подставляю одну из бутылок. Она пахнет прокисшим томатным соком. Набираю бутыль доверху. Теперь нужно подождать несколько минут, пока организм восстановит кровопотерю.

– В моей крови есть полный набор витаминов, – говорю я. – Этих людей нужно будет напоить кровью, им сразу станет легче.

– Надолго? – спрашивает Клара.

– Нет. Не надолго. Принеси мне воды. Я должен много выпить, чтобы восстановить объем потерянной крови.

Проходит еще минут десять, прежде чем я набираю все три бутыли. Моя РГ-батарея работает с полной нагрузкой. Потом я беру бутыли и иду к больным людям. Старик еще в сознании, но ловит пальцами невидимых мух.

– Выпей, – предлагаю я ему.

Он принюхивается.

– Что это?

– Кровь дракона. Лекарство от всех болезней.

– Она еще теплая. Где ты ее взял?

– Принес с собой в рюкзаке. В термосе.

Старик удовлетворен объяснением.

– Я дам кровь дракона остальным, – говорит он.

– Хорошо. Но этого мало. Мне придется сходить за лекарствами в город.

– Тебя не выпустят из города, – говорит старик.

– Выпустят.

– Если ты не вернешься из города, мы съедим твою подружку! – обещает он. – Но вначале мы съедим все, что в рюкзаке.

– Если я не вернусь через двенадцать часов, можете ее сьесть.

Я оставляю его и иду к Кларе.

– Мы потратили уже час, – говорит она. – Это равняется четырем месяцам твоей жизни. Теперь мы можем идти?

– Они все равно умрут, если я не принесу лекарства из города.

– Из города? Ты сошел с ума! Это займет двое суток!

– Это займет двенадцать часов, – уточняю я.

– Я не дам тебе двенадцати часов.

– Ты госпожа и ты приказываешь. Если ты не дашь мне двенадцати часов, эти люди скоро умрут. Им нужен запас витаминов на много месяцев или даже лет.

– Но ты вернешься вовремя? Ты обещаешь?

– Конечно. Старик пообещал съесть тебя, если через двенадцать часов меня не будет на месте.

– Что?!!

– Если им будет совсем плохо, будешь поить их своей мочой. Это не даст им умереть.

– Я никогда не сделаю это!

Я выгружаю припасы из рюкзака и беру его с собой. Клара дает мне универсальную карточку. Рабы часто ходят с такой по магазинам, выбирая товары для себя и для господина.

– Поменьше разговаривай в городе, – предупреждает она. – Тебя могут задержать. Прогулки загород там не приветствуются.

Вид у нее довольно несчастный.

После этого я пробираюсь в верхнюю часть башни, к самому потолку, и осматриваю стену. Есть несколько непрочных мест. Мне удается расшатать неаккуратно вставленный кусок бревна. Это на всякий случай, если кто-нибудь не захочет пустить меня обратно. Потом выхожу через то же самое окно, сквозь которое вошел.

В моем теле вмонтировано несколько функций быстрого перемещения, но в густом лесу они бесполезны. Несколько раз мне удается воспользоваться антигравитационным генератором, для того, чтобы перепрыгнуть через большие завалы. Реку я перехожу по мостику. Рыбоподобные твари выпрыгивают из воды со всех сторон. Я ловлю одну из них на лету и разрываю пополам. Внутри вполне съедобная икра с приятным привкусом желатина и азотной кислоты. Я тоже человек, и мне тоже нужно есть. Насытившись, я отправляюсь дальше.

Вскоре я обнаруживаю, что в густом лесу гораздо легче передвигаться по ветвям, чем по грунту: не приходится продираться сквозь кустарник. Сейчас я ориентируюсь по запаху: наш с Кларой след останется в этом лесу еще на несколько недель. Потеряться невозможно. Вскоре я ощущаю запах постороннего человеческого тела. Постороннего, но знакомого. Я замираю на ветвях, стараясь стать невидимым. Через несколько минут я вижу процессию карликов, движущуюся под деревьями. Шесть человек, которые идут по моей тропе, но в обратную сторону. Они собираются поймать Клару. Придется с ними поговорить.

Я спрыгиваю с дерева, и поначалу они принимают меня за обезьяну. Кричат и машут руками, пытаясь меня прогнать. Я включаю фонарь, и они видят свою ошибку. Они достают короткие трубки, напоминающие простое оружие. Вряд ли их оружие может быть опасно для меня. Я, не обращая на трубки внимания, делаю шаг навстречу карликам. Несколько коротких стрел вонзаются в мою грудь. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю удивиться.

5.

Я открываю глаза и обнаруживаю себя на больничной койке из какого-то старого фильма. Обстановочка вокруг подошла бы началу прошлого века, она бы считалась нормальной даже в конце двадцатого. Я осматриваю свое тело и убеждаюсь лишь в одном: это определенно не мое тело. Оно вялое, как вареная колбаса. Это не может быть телом единоборца. Я проверяю движения и некоторые рефлексы. Все замедленно раз в десять, не меньше. Пошевелив пальцами, я убеждаюсь, что подвижность ограничена, как у паралитика. Во рту гнусный вкус. Это даже гнуснее, чем мясные консервы. Не зря древние люди были вынуждены чистить зубы по три раза в день. Вокруг только неподвижные предметы, и выглядят они довольно реально. Но эта реальность меня не обманывает. Сейчас придет кто-нибудь, вероятно, врач, и постарается убедить меня, что я на самом деле добропорядочный гражданин двадцатого или двадцать первого столетия, у которого было психическое расстройство: он воображал себя неким фантастическим единоборцем. У меня наверняка будет семья и куча детишек, которые меня жутко любят. Они очень обрадуются моему выздоровлению. У меня будет благополучная жизнь, с которой не хочется расставаться, хорошая работа, деньги, друзья и все остальное. Это называется майнд-ловушка. Она слеплена так, чтобы мне хотелось задержаться в этом мире подольше. Пока я буду здесь, мое бессознательное тело будут убивать там. Убивать всеми возможными способами. Пока я здесь, мое тело не может сопротивляться.

Я встаю с постели и бросаюсь к двери. Оборачиваюсь и фиксирую взглядом циферблат часов. Так и есть. Чтобы распознать майнд-ловушку, нужно смотреть на те предметы, которые движутся достаточно медленно. Они обычно прорисованы хуже всего, можно заметить подделку. Это связано с квантованной прорисовкой скоростей: скорости в майнд-ловушке всегда распределены по уровням, наподобие энергетических уровней атомов водорода. Основной уровень нулевой. Между основным и первым есть заметный промежуток, а все остальные промежутки поменьше. Поэтому профессионал всегда отличит ловушку от реальности. Я смотрю на минутную стрелку часов и вижу, что она слегка расплывается в своем, почти незаметном, движении. Часовая не движется вовсе. Наверное, мои глаза слишком примитивны, чтобы заметить ее перемещение. Я открываю дверь и наталкиваюсь на врача в халате. Позади него два дебелых санитара. Врач надевает на нос очки и с любопытством смотрит на меня. Если его сейчас хорошенько ударить, например, сорвать бровь, то под бровью окажется не окровавленная плоть, а непрорисованная пустота: все предметы в ловушке раскрашиваются только по поверхности. Я не проверяю свое предположение, учитывая двух санитаров и слабость своих мышц. Очки он надел. Может быть, у него еще и пенсне есть?

– Вы отстали от моды, – говорю я. – Очки не носят уже сто лет. Не носят даже неформалы.

– О, молодой человек, – отвечает он, – вы все еще во власти бреда. – Уверяю вас, сейчас вы находитесь в Москве две тысячи четвертого года.

У него располагающая внешность и он любит поговорить. Все это рассчитано на то, чтобы подольше меня задержать. Если он втянет меня в разговор, мои враги получат еще несколько минут.

Оттолкнув его, я бросаюсь на санитаров. Они сильнее и быстрее, но у меня есть знание: я успеваю прижать нужную точку на шее одного из них, и он рушится на пол, как башня. Второй не успевает меня схватить. Я со всех ног бросаюсь по коридору. Сердце хлопает крыльями, как раненая летучая мышь. Лучше сразу умереть, чем жить с такой трухлятиной. Окна здесь забраны решетками, но есть надежда на двери. В дверях я оборачиваюсь и вижу, что второй санитар целится в меня из пистолета. Из ловушки есть два выхода: побег и смерть. В обоих случаях ты возвращаешься в реальную жизнь. Ловушка никогда не покрывает область пространства большую, чем несколько квадратных километров. Стоит выйти за границу ловушки, и ты возвращаешься. Если же тебя застрелят, или прикончат другим способом, ты тоже вернешься домой. Но здесь есть серьезный риск. Каждый думает: а вдруг это не ловушка? Вдруг я на самом деле живу в двадцать первом веке? Зачем же тогда получать пулю?

Я прыгаю на лестницу и ощущаю, как несколько пуль вонзаются в плоть. В спину и в затылок. Вокруг темнота. Во рту вкус крови. Вот оно. То, что нужно. Я дома. Сколько я отсутствовал?

Для начала нужно оценить обстановочку. Невесело, совсем невесело. Карлики постарались на славу: от меня осталась одна голова, лишенная средств передвижения. Что они сделали с моим телом? С моим прекрасным телом? Голова насажена на сук, конец которого торчит у меня между зубов. Я напрягаю челюстные мышцы, откусываю этот неприятный предмет и выплевываю. Что дальше? Где мое тело и как его найти? Большинство внутренних органов начнут разлагаться уже через сорок минут после отделения головы. Голова, конечно, пока поживет сама, батарея позволяет, но все равно со временем умрет на этом суку без воды и пищи. Черт побери, какое же оружие использовали эти маленькие твари? Они все же сумели проткнуть мою кожу.

Минута уходит на восстановление отрезанного языка. Не понимаю, зачем они это сделали, эти извращенцы. Чем им мешал мой язык? Язык постепенно отрастает, но двигаться он все равно не может, ему мешает коряга в моей глотке. Наверняка карлики отрезали еще что-то, но мои запасы питательных веществ уже почти исчерпаны. Отрастить уши или нос я уже не смогу.

Мои глаза могут смотреть только вверх и в стороны. Я не знаю, что творится внизу. Судя по запаху, люди ушли и утащили мое исковерканное тело. Во всяком случае, его нет поблизости. Сверху на мое лицо падает несколько листьев. Я пытаюсь их сдуть, забыв, что не имею легких. Впрочем, это не листья. Листья ведь не умеют ползать. Плоские легкие существа ползут по моему лицу и присасываются к ранам. Вот зачем, оказывается, карлики уродовали голову: чтобы привлечь этих кровососов. Вначале они выпустили в меня несколько стрел с информационным ядом, а потом, пока мой мозг гулял по миражам другой реальности, они уничтожили тело, ободрали голову и повесили ее, беспомощную, на ветку. Теперь кровососы ее постепенно сожрут. Ну, это мы еще посмотрим.

Большинство моих дополнительных функций расположено, все-таки, в мозгу. А мозг пока еще со мной. Я продолжаю отращивать язык. Я бросаю на это дело все запасы челюстных мышц и кожи. Язык вытягивается тонкой полоской сантиметров на двадцать. Зато теперь моя нижняя челюсть отвисает, жевать я больше не могу. Если я не найду свое тело и не заправлюсь от него, то умру от истощения. Языком я прогоняю назойливых паразитов, которые все-таки успели крепко впиться в плоть, а потом пытаюсь уцепиться за ствол. Ствол довольно гладкий, и язык соскальзывает. Не хватает длины. Но во мне уже нет мягких тканей, которые можно было бы перестроить в мышцы языка. Я делаю свой язык тонким, как у змеи. Теперь я могу схватиться за ствол, но язык слишком слаб, чтобы раскачать голову. Я попеременно включаю генератор и напрягаю язык. Голова понемногу раскачивается. Гадкие карлики насадили ее плотно, но сук оказался голым, без коры, а потому скользкий. После двадцати минут усилий мой антигравитационный генератор отрывает голову от дерева. Сейчас она больше напоминает голый череп. Язык свисает как веревка.

Я взлетаю и принюхиваюсь. Вот она, тропа, подо мной. Бросаюсь в погоню. Если не успею, то мне конец.

Карлики спят. Это очень удачно. Это самая большая удача за сегодняшний день. Конечно, они устали, потому что волочили за собой мое тело своими маленьким ручонками, а вешу я не мало. Я беззвучно подлетаю к телу. Оно приколото к земле длинным колом. В старину так казнили вампиров: прибивали к земле, чтобы они не поднялись. Разумно придумано. Нужно иметь много силы, чтобы вырвать такой кол. С шеей проблемы: она обожжена и измазана пеплом. Неужели они специально прижигали мою шею? Как бы то ни было, подключиться к ней я никак не смогу. Я аккуратно присаживаюсь на собственное брюхо, сбоку, чуть пониже кола, и подключаюсь. Мне удается это без труда, потому что одежда на теле разорвана, а кожа сорвана. Я подключаю плоть к плоти, и тело мгновенно оживает, ощутив потенциал спасительной батареи. Кажется, я успел. Но еще пять минут – и было бы поздно. Я проверяю все системы. Порядок, разложение еще не началось. К сожалению, тело четвертовано, то есть, от него отрублены две руки и нога. Где находятся все эти части, я не знаю.

Я начинаю осторожно шевелиться, пытаюсь выдернуть кол. Тяжело, карлики старались, вбивали его глубоко. Сейчас нельзя поднимать шум. Сейчас я почти беспомощен. Придется подождать. Но, если они проснутся и подойдут, то смогут меня прикончить без труда. Слава богу, что они прибили меня колом. Это значит, что тело больше не будут тащить.

Ожидая, пока карлики проснутся, я теряю еще час. Наконец, они встают, собирают пожитки и уходят. Я жду, пока их голоса затихнут, и снова начинаю раскачивать кол. В одну сторону, в другую сторону. Изгибаю оставшуюся ногу, обхватываю кол и приподнимаюсь. Голове довольно неудобно смотреть и участвовать во всем процессе, потому что она висит на боку. Но ничего не поделаешь. Я еще раз нажимаю на кол, и он выворачивается. Карлики что-то ели на привале – сейчас это самое главное. Я нахожу довольно много картофельных очисток и поглощаю их все. Вначале я ем медленно, потому что не имею сил прорастить широкий пищеварительный канал от горла к шару, заменяющему желудок. Но уже через три минуты я становлюсь сильнее. В картофельных очистках полно крахмала, а он отлично разлагается на простые сахара. Теперь нужно найти и белки. Без них я не смогу восстановить свои конечности.

Я все еще не могу выдернуть кол из груди. Может быть, это и к лучшему. Я использую кол в качестве второй ноги. Теперь я могу кое-как передвигаться пешком. Конечно, я могу и лететь, но с воздуха я не смогу подобраться к карликам достаточно близко. Вскоре я их настигаю. Они идут довольно беспечно, растянувшись в длинную цепочку. Они уверены, что им ничего не грозит. Со мной они расправились, утянув тело километра на два от головы и прибив его к земле. Я спускаюсь и крадусь за последним из карликов. Он останавливается, что-то услышав.

– Вольдемар, пойди и проверь, – говорит один из идущих впереди.

Ну что же, Вольдемар, подойди, в тебе так много белков и жиров.

Он ожидал увидеть все что угодно, но только не меня. Кажется, он даже не понимает, что именно видит перед собой. Я обхватываю его ногой и пережимаю горло, чтобы не кричал. Потом взлетаю и теряюсь в ветвях деревьев.

Я тащу его с максимально возможной скоростью и так долго, как могу. Наконец, бросаю, и он шлепается вниз. К счастью, это толстый коротышка. Он сразу же пробует убежать, но не успевает.

– Можешь меня убить, – кричит он, – но я ничего не скажу!

Конечно, он ничего не скажет. В его мозг поставлен блок, запрещающий выдавать информацию. Тут никакие пытки не помогут. Я выдергиваю из его штанов ремень, связываю ему руки и ноги. Переворачиваю его лицом вниз. Лучше, если он ничего не увидит. Я держу его, навалившись всем телом, а связываю с помощью единственной оставшейся конечности. Это довольно трудно, хотя пальцы моей ноги могут двигаться гораздо свободнее чем пальцы рук хорошего пианиста. Но все же работа сделана. Он лежит на земле, лицом вниз, и визжит. Придется его отключить.

Я вырубаю карлика, нажав на нужную точку. Потом разрываю на нем рубашку и делаю небольшой разрез на спине. Вампир я или не вампир, а кровь я пить буду. Я подключаюсь к его организму и начинаю высасывать питательные вещества. Я не хочу его убивать, поэтому приходится действовать медленно. Я высасываю его так, как паук высасывает муху. Он становится все тоньше. Для этого мне приходится прорастить контакт к его батарее. Я поглощаю один кусочек плоти за другим, а совместная работа наших батарей восстанавливает повреждение, используя для этого свободные ткани его тела, в первую очередь, жир. Еще я высасываю кальций из его костей. Без кальция мне тоже не обойтись. Так что, пусть он меня извинит. В результате всего этого тело карлика сдувается равномерно, как надувной шар, из которого выходит воздух. Когда я его тащил, он весил килограмм пятьдесят. Я едва мог его поднять – пятьдесят дополнительных кило – это мой предел. Теперь в нем не больше тридцати. Зато я получил обратно свои конечности. Не свои, конечно, но хотя бы какие-то.

Проблемы, все же, остаются. Во-первых, боевыми механизмами сейчас оснащена только одна из четырех конечностей. Остальные – чисто биологические устройства. Во-вторых, моя голова. Она так и остается не на месте. С этим я ничего не могу поделать, потому что мне не по силам отрезать собственную голову. Это одна из немногих операций, которую я не могу провести на самом себе. Я не знаю, что произойдет, если я сунусь в город в таком виде. Я даже не знаю, пустят ли меня в магазин. И в третьих, я потерял универсальную карточку. Поэтому у меня уже не остается шансов добыть медикаменты законным путем.

Карлик начинает шевелиться. Я даю ему пинка, и Вольдемар летит в кусты. Пусть проваливает, пока я добрый.

Из двенадцати часов уже прошло четыре, но я не спешу в город, а трачу еще около получаса, пытаясь найти части своего прежнего тела. Меня интересуют боевые механизмы. Но поиски безуспешны. Я снова выхожу на старую тропу и двигаюсь к городу, перелетая с ветки на ветку, как большая обезьяна. Я неплохо овладел этим искусством. Несколько раз я встречаю настоящих обезьян, то есть, тех созданий, которые играют роль обезьян в этой техно-природе. Они сторонятся меня и пропускают. Одна из обезьян довольно долго идет за мной, скорее всего, из любопытства. Чем ближе к городу, тем меньше становится крупных организмов в лесу. Насекомых, наоборот, становится больше. И все они ползут к городу. Там для них как медом намазано. После двух часов изнурительного бега по деревьям я выхожу на открытое пространство. Отсюда до города рукой подать.

6.

Преграда почти невидима; больше всего она напоминает сеть из очень тонкой паутины. Сеть движется вместе со мной, не пропуская меня в город. Когда я давлю на нее, она лишь слегка прогибается. Я поднимаюсь в воздух, и она поднимается вместе со мной, все так же оставаясь на пути между городом и мной. Выстрелить я не могу, просто нечем. Да и выстрел, скорее всего, здесь не помог бы. Возможно, что это какой-то автомат, не пропускающий к городу всяких странных лесных существ. Таких, как я. Кажется, что здесь неподалеку был ручей.

Я нахожу ручей, глубиной по колено, и пытаюсь поднырнуть под сеть. Ничего не получается. Напротив, я заметил, что сеть, поначалу плоская, как стенка, сейчас начинает медленно сворачиваться вокруг меня. Чего доброго, она меня схватит. Приходится отодвинуться на безопасное расстояние. Сеть следует за мной, похоже, что она прогоняет меня в сторону леса. Хорошо, поиграем еще немного. Я несколько раз бросаюсь на сеть и несколько раз отступаю, прежде чем она начинает обвиваться вокруг меня. Я добиваюсь того, что сеть движется за мной, и отступаю за ближайшее дерево. Если мой расчет верен, то сеть должна запутаться в коротких узловатых ветвях. Но, обернувшись, а вижу еще одну сеть, подступающую ко мне сзади. Бросаюсь вверх – и третья сеть накрывает меня, как крышкой. Я пойман в паутину.

Несколько минут я барахтаюсь изо всех сил, но сеть продолжает сдавливать меня. Вскоре приходится перейти на внутреннее дыхание, мои мышцы уже не в силах растягивать грудную клетку. Затем включается устройство компенсации внешнего давления. У меня начинает звенеть в ушах, но не из-за давления. Скорее всего, сеть генерирует какое-то поле, мешающее работе моих механизмов. И я проваливаюсь.

Передо мной тьма, на фоне которой появляется довольно небрежно нарисованное человеческое лицо.

– Прошу прощения за тот способ, которым мне пришлось организовать эту встречу, – говорит лицо. – Но я был вынужден это сделать. Надеюсь, что вы поймете мои мотивы и оцените их.

Он слишком вежлив для нормального человека, это не к добру.

– Прежде всего, мне хотелось бы знать, с кем я имею дело, – отвечаю я.

– Зовите меня Карлом.

– Уж не тот ли Карл, который намеревается украсть кораллы у Клары? – предполагаю я.

Лицо слабо улыбается.

– Вы не лишены чувства юмора, – замечает Карл. – Да, я именно эта персона.

– В таком случае, кого вы представляете?

– Вам лучше этого не знать. Я говорю от лица нескольких объединившихся сил. Смею вас заверить, эти силы имеют достаточно большой вес.

– Не сомневаюсь в этом, – говорю я. – В любом случае, это для меня большая честь. Может быть, мы перейдем к делу? В данный момент я очень спешу и не смогу по достоинству оценить долгую беседу.

– Вы сотрудничаете с госпожой Кларой, – говорит Карл.

– Не отрицаю этого.

– Вы знаете кто она такая?

– В общих чертах.

– Разумеется, в общих чертах… Она является курьером, который несет важную информацию некоторому нашему другу. Нашему общему другу. Мне нравится, как вы работаете. Именно поэтому я решил встретиться с вами.

– Вам нравится, как я работаю? – удивляюсь я.

– Вы делаете все, чтобы Клара не пришла вовремя. Я это приветствую и ценю. Я уверен, что госпожа Фемида вас недооценила. Теперь у нее уже не остается времени, чтобы заменить вас другим кандидатом. Мы можем с вами сотрудничать.

– Что вы мне предлагаете? – спрашиваю я.

– Многое. Я вас отремонтирую и сниму тот позорный блок подчинения, который поставила госпожа Клара. Конечно, мы это сделаем втайне от нее.

– Вы хотите, чтобы я ее предал?

– Вы ведь никогда не клялись ей в дружбе и верности, правда?

Итак, меня пытаются перевербовать. Рано или поздно они должны были попробовать.

– Для начала я хотел бы иметь побольше информации. Но учтите, что я не верю ни одному вашему слову.

– О, это самый разумный подход, – говорит Карл. – С тех пор как абстрактная честность ушла в историю, а в информации стали ценить не столько правдивость, сколько полезность, разумные люди не верят никому и ничему… Но я постараюсь говорить правду.

– Хорошо, я слушаю.

– Прошло уже много лет с тех пор, как мы установили первый контакт со внеземной разумной жизнью, – говорит Карл. – Полагаю, вам известно, что эта жизнь имела небиологическую природу. В последствии мы наладили контакты с двумя десятками различных цивилизованных планет. Мы хотели быть принятыми в эту семью, но уровень нашего развития этого не позволял. Никак не позволял. Наконец, в самые недавние дни произошел прорыв: на нашу планету опустился зонд с информацией, которая позволит развитым организмам земли совершить качественный скачок. К сожалению, такой скачок по силам лишь одному организму из всех. В условиях практически абсолютного силового равновесия это может привести к непредсказуемым последствиям. Уже сейчас противостояние стало предельно напряженным. Один из организмов, пользуясь своими возможностями и полномочиями, начал действовать самостоятельно, в ущерб интересам всех остальных.

– Фемида? – спрашиваю я.

– Именно она.

– Вы хотите, чтобы я помогал вам, а не ей?

– Совершенно точная формулировка.

– Какая мне разница, кому помогать?

– Разница огромная. Если вы будете помогать ей, вас уничтожат. Не позже, чем послезавтра. Таков ее первоначальный план: вы помогаете лишь до некоторого момента, потом, как только появляется первая возможность обойтись без вас, – от вас избавляются. Вас убьют, как только вы добудете шкуру невидимки. Так ведь вы назвали это животное? Прошу прощения, но нам приходилось прослушивать ваши разговоры. Итак, вас убьют и заменят другим представителем человеческого рода. Или механизмом. Госпоже Кларе этот план известен. Она прекрасно знает, что вам осталось жить совсем немного. Незаменимых людей нет, вы это знаете. Но это лишь одна из причин, по которой вам стоит сотрудничать с нами. Но есть и другая.

– Другая?

– Другая проблема связана с личностью Фемиды. Вы хорошо знаете, кто это?

– Система правосудия.

– Не совсем. В те годы, когда Фемида только начала создаваться, правосудие было, мягко выражаясь, не слишком качественным. Начало двадцать первого века – это время терроризма, мафии, продажности, жестокого обращения с заключенными, подделки документов, время полного бесправия маленького человека. Права гарантировались лишь на словах. На самом деле преступниками были все. В том смысле, что каждого могли арестовать в любой момент и пришить ему все, что угодно. Милиция тех времен так прочно срослась с преступным миром, что невозможно было понять, где кончается одно, а начинается другое. На самом деле образовалась новая самостоятельная сущность – закон и нарушение закона сплелись и растворились друг в друге. Из этого конгломерата и родилась Фемида. Люди, которые ее создавали, сами были преступниками. Большинство из них были связаны с мафией тех времен. Фемида получала все большую власть и с каждым годом становилась все наглее. Фемида не уничтожила преступность, как считают некоторые, она просто поглотила ее, всосала ее в себя и изменила. Теперь мы имеем то, что имеем. Мы имеем не систему правосудия, ни в коем случае. Систему жесткой абсолютной власти, которая работает сама на себя и замкнута сама на себе. Неподконтрольная никому. Невидимая никому. Непостижимая ни для кого. Неуязвимая и всесильная. Сейчас это существо находится в одном шаге от того, чтобы полностью поглотить планету.

– До сих пор Фемида угрожала лишь людям, – говорю я, – и вас это не волновало. Теперь, когда она угрожает вам, вы просите о сотрудничестве. Это дурно пахнет.

– Увы. Но это принесет пользу и вам и нам, – говорит Карл.

– Я хочу знать о той планете, откуда послан зонд. Что о ней известно?

– Довольно много. Четыре крупных техно-организма и бесчисленное количество мелких. На планете когда-то существовала биологическая жизнь, но теперь она сохранилась лишь в отдельных аквариумах (та жизнь была подводной). Аквариумы небольшого размера содержат исключительно в научных целях. Крупные организмы образуют металло-керамическую кору толщиной в несколько километров, покрывающую всю поверхность планеты. Источники питания: солнечные батареи на внешней поверхности и тепловые батареи на нижней. Так же существуют дополнительные станции, вынесенные в ближний космос. Это лишь общие параметры. Все остальное связано с внутренним функционированием четырех симбиотических организмов. Эти подробности я не могу объяснить человеку. Человек их не поймет.

– Чем они занимаются?

– Исследованием природы и бесконечным распространением во вселенной самих себя.

– Насколько жестоко они могут действовать?

– Они не знают доброты и жестокости. Их мораль – это мораль математических формул.

– Позвольте напомнить, – говорю я, – что я все-таки не верю ни одному слову.

– Конечно, – говорит Карл, – это ваше право. Но я хотел бы преподнести вам подарок. Я спасу вам жизнь и помогу восстановить здоровье. Когда вы убедитесь в моих добрых намерениях, мы поговорим с вами еще раз. Сейчас не смею вас больше задерживать. Прощайте.

– Эй, – кричу я, – последний вопрос! Почему со мной связались таким странным способом?

– Чтобы уберечься от имитантов, – отвечает Карл.

Его лицо растворяется в темноте.

Я открываю глаза. Опушка леса; я лежу в высокой черной траве. Невдалеке от меня расположилась на отдых стайка нелепых мелких животных, каждое из которых имеет свою собственную форму. Когда я встаю, они разбегаются. Таймер показывает, что я был без сознания девяносто восемь минут. Мое тело в порядке. Голова на месте, это самое главное. Я шевелю пальцами. Отлично. Мои руки снова превратились в отличные боевые машины. За девяносто восемь минут меня успели отремонтировать. Все механизмы включены. Больше того, – добавились новые. Кто бы ни был этот Карл, а работает он быстро и качественно. Я вспоминаю, что забыл спросить Карла о карликах. Кто они были?

Конечно, Карл не оставил мне карточку, чтобы я мог сделать покупки. В его интересах задержать меня как можно дольше. Но я справлюсь и без карточки.

7.

Домики на окраине города это маленькие лачужки, более или менее напоминающие человеческие. В них есть двери, но нет окон. Я вхожу в первую попавшуюся дверь. Внутри полутьма и грязь. Двое мужчин лежат на полу и играют в карты.

– Проваливай отсюда, – говорит один из них, впрочем, безо всякого энтузиазма.

Обстановка внутри рассчитана на человека или на существ, похожих на человека. Скорее всего, эти два раба живут здесь, обслуживая один или несколько местных техно-организмов. На окраине должны быть расположены некоторые санитарные системы и системы защиты от насекомых.

– Могу предложить пять гигатом, – говорю я.

– Нам некуда их скачать. Если у тебя действительно есть пять гигатом, я могу позвать нужного человека.

Все так, как я и думал. Этих людей держат на голодном пайке. Пять гигатом это совсем немного по меркам нормального, верхнего мира. Большинство людей наверху имеют такой запас, на всякий случай. Хотя, конечно, и на поверхности это стоит определенную сумму. Интересно, насколько велики батареи у жителей этого домика?

– Некогда ждать, – говорю я. – Сколько вы можете взять?

Они поднимаются с пола и садятся.

– У меня батарея на шестьдесят кило, – говорит один. – Она почти пуста. У Лехи тоже самое. Мы можем взять пятьдесят килотом на двоих. Если продашь дешево, то шестьдесят.

Батареи этих людей рассчитаны лишь на заживление мелких повреждений кожи. На поверхности такие модели перестали покупать еще во времена моего детства. Такая батарея не сможет даже прирастить оторванный палец.

– Я вернулся из лесу, – говорю я, – там есть люди, которые погибают без витаминов. Мне нужно, чтобы вы прошлись по аптекам и купили как можно больше. И как можно быстрее.

– Не, ты не из лесу пришел, – говорит Леха. – Ты новенький, тебя только что привезли. У новеньких часто бывает большой заряд. Ты хорошо сделал, что к нам пришел. Жди тут.

И они уходят. Запирают за собой дверь. Я ложусь на пол и пытаюсь заснуть. Рядом в топке горит огонь, воздух в трубе гудит, и от этого простого звука в комнате становится уютно. Может быть, дело в том, что я отвык от простых вещей. Интересно, чем они топят? Скорее всего, углем. Я заглядываю в топку и разгребаю палочкой пепел. Под ним – полусырая картофелина. Значит, картофель здесь растет, при этом освещении.

В этот момент дверь отпирают, и в комнату входят несколько человек. В руках у них ломики и другие металлические инструменты. Я притворяюсь испуганным.

– Не надо меня бить! – говорю я. – Я и так все отдам.

– Это хорошо, что ты и так все отдашь, – говорит их предводитель, маленький округлый человечек со злым лицом. На его ногах кроссовки явно женского размера, тридцать седьмого, не больше. – Хорошо, что отдашь, но бить тебя мы все равно будем. Чтобы знал обычай. Не бойся, не насмерть.

– А, так это обряд инициации? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня, как баран на новые ворота. Один из телохранителей замахивается ломиком. Я думаю, что самому себе он кажется просто верхом совершенства, но на самом деле он движется с грацией пьяной лягушки. Его движения такие медленные, что можно уснуть, прежде чем он ударит. Он собирается ударить своей железякой меня по плечу. Конечно же, не попадает.

– Эй, – удивленно говорит он, – эй, Сява, что это было? Сявой зовут предводителя.

– Не бейте меня, – прошу я, – я очень вас боюсь.

Он пробует пнуть меня ногой, но падает на спину.

– Он меня ударил!

– Я нечаянно, прошу вас, – умоляю я.

– Серж, я отдаю его тебе, – говорит Сява. – Научи его жизни.

Меня выводят в небольшой пыльный дворик. Серж принимается учить меня жизни. Для начала я просто ухожу от ударов, стараясь двигаться по возможности неуклюже. Первые несколько минут мне удается его обманывать. Как только он начинает догадываться, я его вырубаю. Но остальные уже тоже поняли, с кем имеют дело.

– Мужики, я не хотел ссориться, – говорю я. – Но теперь вы меня разозлили.

Я подсекаю стальным крюком одного, который хотел было удрать. Другой начинает звонить по мобильнику, но сразу же отбрасывает его, как только ловит мой взгляд.

– Молодец, – говорит Сява, – будешь работать на меня. Но пять мегатом все равно отдашь. Такой порядок.

Я бью его в живот, так, что он отлетает и ударяется о стену.

– Ты что, еще не понял, кто я такой?

Он поднимается. В его глазах не страх, а только тупое восхищение.

– Ты единоборец, – говорит он, – ты настоящий единоборец. Я видел тебя по телевизору.

– Может быть, – соглашаюсь я.

Время от времени дешевые каналы транслируют мои матчи. Так что этот тип на самом деле мог видеть меня. Хотя он вряд ли способен запомнить мое лицо: оно мало отличается от лиц других единоборцев.

Через десять минут мой рюкзак набит нужными медикаментами. Я взваливаю его на плечи.

– Мужик, мы еще не расплатились, – намекает предводитель.

– Это точно, – говорю я. – Не расплатились. Теперь я буду брать с вас дань. Кто-то возражает?

Никто не возражает.

– Чем будешь брать? – спрашивает Сява.

– Стихотворениями Пушкина. Будете учить по одному стихотворению в день. Вернусь – проверю. Пусть кто-то попробует не выучить. Включу счетчик.

Я ухожу в лес. Вернуться за двенадцать часов я уже не успеваю, но надеюсь, что опоздание будет небольшим. До крепости добираюсь без приключений, хотя и не так быстро, как хотелось бы: все же по пути приходилось опасаться встречи с карликами. Я не знаю, где они, но уверен, что они не ушли. Я взбираюсь по задней стене крепости и вхожу внутрь через тайный лаз, подготовленный заранее. Неожиданное возвращение всегда имеет свои преимущества. Неизвестно, какая встреча уготована мне внутри. Но, кажется, все спокойно. Пробираюсь в нижнюю комнату. Клара спит.

– Ты опоздал на полтора часа! – говорит она.

– Быстрее не мог.

– Если не мог, то не нужно было и обещать. Эти животные съели все мои консервы.

– Питаться консервами вредно для желудка, – говорю я.

– Но не питаться вообще тоже вредно для желудка!

– Ошибаешься. Умеренное голодание всегда полезно. Они не пытались съесть тебя?

– Пытались. Но для начала им хватило консервов. Они набили животы и сказали, что съедят меня за ужином. Я потеряла столько времени только для того, чтобы спасти этих скотов! И только потому, что тебя послушала.

– Возлюбите врагов своих, – говорю я.

– Что?

– Плохой человек хочет жить ровно столько же, сколько и хороший. Но если ты помогаешь плохому, тем больше тебе чести.

– Я бы обошлась и без такой чести.

– Ошибаешься, – говорю я. – Без чести обойтись невозможно. И потом, какая разница, что они сказали? Тяжелый недостаток витаминов расстраивает умственные способности. Ты разговаривала с сумасшедшими.

Мы сразу же отправляемся в путь. Я ничего не говорю Кларе о карликах, но сам все время настороже. Не нужно чтобы она волновалась. С каждым километром лес становится все темнее и все мертвее, если только можно так выразиться. Все больше мертвых неразложившихся стволов загромождают путь. Завалы становятся все выше, некоторые из них уже высотой с двухэтажный дом. Травы стало меньше; вместо почвы под ногами голый камень. Насекомые практически исчезли. Зато потолок стал выше, деревья тоже подросли.

– Почему потолок не падает нам на головы? – спрашиваю я Клару. – Он ведь ни на что не опирается. Здесь огромные пространства.

– Он армирован нейтронной тканью, – отвечает она. – А пространства не так уж и велики. Это просто иллюзия. Весь этот мир помещается в плоском тоннеле шириной всего километров семь или восемь. Если ты сейчас свернешь под прямым углом, то вскоре упрешься в стену. Ты не знал этого?

– Но я смотрел карту города.

– У города тоннель немного шире. Все равно здесь очень мало места. Существуют гораздо большие подземные горизонты. Нейтронная ткань позволяет строить арки в сотни километров шириной.

Может быть, в сотни, а, может быть, в тысячи. На самом деле прочность нейтронной ткани равна бесконечности. Это квантовый эффект сверхпрочности, открытый еще в прошлом веке, вместе со сверхпроводимостью, сверхтекучестью и сверхрастяжимостью.

Внезапно дорога становится намного легче. Завалов уже нет, а деревья растут не так близко друг к другу. Воздух здесь имеет странный цвет: он мутно-серый и будто поглощает световые лучи. Луч фонаря растворяется в нем, не уходя далеко. Тьма выглядит жутко, как будто вязкая тьма сна, в котором ты задыхаешься, но не можешь глубоко вдохнуть.

– Ты заметила? – спрашиваю я Клару.

– Конечно. Здесь включены генераторы защитного поля, которые изменяют структуру воздуха. Лес скоро закончится, и начнется пустыня. Поле защищает город от хищников, которые могут прийти из пустыни.

– Вы здесь часто бываете?

– Нет. Наверное, никогда. Разумным существам здесь нечего делать.

– В таком случае, чем питаются эти хищники?

– Я не знаю. Неразумными организмами.

– Но их тоже нет. Насекомые исчезли. За последние два часа мы не встретили ни одного животного. Здесь нет даже травы. Здесь не могут жить хищники.

– Не знаю, – отвечает она. – Но они точно здесь есть.

– Ты не боишься?

– Боюсь. Но я не буду выходить из лесу. Я останусь там, где поле будет меня защищать, и буду ждать тебя. Тебя хищники не тронут. Они не едят белковые организмы.

Вскоре мы добираемся до границы леса. Дальше простирается пустыня. Впрочем, она не так уж и пуста: то здесь, то там видны небольшие искривленные деревца, которые растут у каменистых горок, очень сильно напоминающих земные кучи строительного мусора. Я вижу несколько полуразрушенных построек, явно созданных руками человека. Но нужно будет подойти поближе, чтобы можно было сказать наверняка.

– Когда-то здесь жили люди: – говорю я.

– Когда-то люди жили везде, – отвечает она.

Мы останавливаемся у подножия последних больших деревьев. Я собираю клочки органических материалов, которых пока достаточно под пологом леса, развожу небольшой костер.

– Зачем это? – спрашивает Клара.

– Но ты ведь хочешь есть.

Я достаю несколько полусырых картофелин и кладу в огонь. Все-таки это пища.

– Ты специально нес это для меня? – удивляется она.

– Да.

Она выглядит растроганной.

– Я… – она не договаривает.

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– Нет.

– Надеюсь, они тебе понравятся. Я сам любил их в детстве.

– Спасибо. Детское слово. Еще одно детское слово.

Потом она молча ест и смотрит в сторону пустыни. Но ее глаза смотрят не туда, они смотрят в пустоту. Я вспоминаю, что она уже давно не читала книг – почему бы это?

Честно говоря, я развел костер не только из гастрономических побуждений. Мне хочется знать, как хищники будут реагировать на огонь. Они должны нас заметить. Пока что они не появляются. Или я их не вижу. Но ведь Клара сказала, что их различает человеческий глаз. Кроме того, примерно в километре позади нас я оставил несколько наблюдательных мошек – это маленькие устройства для наблюдения, выполненные в виде насекомого. Больше всего они похожи на комара и даже имеют носик, чтобы ужалить. Если они заметят опасность, то передадут мне сигнал.

– У тебя есть девушка? – неожиданно спрашивает Клара.

– Что?

– Я спросила о девушке. Почему ты так удивился? Это нормальный вопрос.

– Да как тебе сказать.

– Скажи, как есть. Только честно. Когда вы встречаетесь? Как часто она к тебе приходит?

– Иногда, – говорю я, – иногда, тихими вечерами, ко мне не приходит лучшая девушка в мире. Она не звонит в дверь, не заходит, не снимает пальто и не целует меня в прихожей. Потом я не сижу в кресле, с нею на коленях, и не смотрю глупейшее цирковое шоу с клоунами. Я не слышу ее смеха, такого легкого и естественного, как будто бы она была ребенком, впервые попавшим в цирк. Потом она не готовит блинчики на кухне (она никогда не делает этого), мы не ужинаем, не приглушаем свет и не танцуем под тихую медленную мелодию, разговаривая в то же время обо всем на свете и, в первую очередь, о нас.

Она не приходит потому, что не может прийти. Она не приходит из страны Не, откуда прийти невозможно. Я хорошо знаю эту страну, знаю ее историю и географию, потому что слишком многие не приходили ко мне оттуда. Сколько их было? – тысяча и одна, что, на самом деле, одно и то же. Каждая из них была единственной, такой единственной, каких не водится, и никогда не водилось, в нашей стране расстеленных постелей и жизнерадостных потных ягодиц. Когда она не кладет мне свою голову на плечо, я не ощущаю легкий аромат ее духов, такой легкий, что он неразличим для обычного человеческого обоняния. По этому запаху я всегда узнаю ее в толпе, когда она проходит мимо, очень близко ко мне. Она часто появляется в нашем мире, но всегда в неожиданном облике, и я могу узнать ее только по этому неповторимому аромату духов, по ее взгляду, по ее словам, жестам, линии волос. Под утро, когда еще совсем темно, когда тротуары усыпаны тонким свежим снежком, она не уходит от меня, закутавшись в короткую шубку, и проезжающий мимо автомобиль не освещает ее уходящую фигуру для того, чтобы я смог увидеть ее в последний раз и запомнить.

– Ты неисправимый романтик, – говорит Клара. – А я-то думала, что такие вымерли триста лет назад.

8.

Я иду очень медленно, изучая местность вокруг себя. То, что город называет «пустыней», мне очень хорошо знакомо. Здесь на каждом шагу остались следы присутствия человека. Пусть хотя бы былого присутствия. Вполне возможно, что последний раз человеческая нога ступала здесь лет пятьдесят назад. Или больше. Трудно сказать наверняка, потому что в этом мире разрушение происходит иначе, чем у нас. Здесь не бывает дождей и ветров, здесь очень мало бактерий, из-за которых гниет древесина. Здесь нет смены дня и ночи, а значит, нет и температурных колебаний, из-за которых трескаются камни в мире на поверхности планеты. Я не знаю, как давно отсюда ушли люди, но уверен, что они здесь жили. Первый же овражек, который я исследую, оказывается фундаментом здания. Причем здание было из бетона и кирпича, а значит, строилось очень давно. В ту эпоху, когда дома складывали из маленьких кубиков, а не выращивали целиком, как делают сейчас. Осмотрев фундамент, я двигаюсь дальше. Деревца, растущие здесь, больше похожи на земные деревья, а редкая трава – на земную траву. Листья даже имеют зеленоватый оттенок, хотя все равно это не органика. Воздух здесь гораздо прозрачнее, чем в лесу, но все равно, видимость ограничена – видно метров на восемьдесят, не дальше. Ни животных, ни птиц я пока не заметил. Хотя, кто знает, возможно, животные уже заметили меня.

Единственное, что я хочу найти сейчас – более или менее надежное укрытие. Я пока ничего не говорил Кларе о карликах, которые наверняка идут по нашим следам и сейчас находятся где-то поблизости. Оставаться под пологом леса для нее слишком опасно. Гораздо опаснее, может быть, чем прятаться от хищников где-нибудь здесь. Сидеть самой в лесу означает для нее верную смерть. Я оставил ее совсем ненадолго и все равно волнуюсь, потому что риск есть. Правда, в прошлый раз карлики далеко от нас отстали. Я рассчитываю на наблюдательных мошек, которые должны меня предупредить.

Следующее здание сохранилось значительно лучше. Я вижу не только фундамент, но еще и кирпичные стены со старыми следами белой краски. Стены не высоки, всего метра полтора. Похоже, что они были такими с самого начала. Здание напоминает разрушенную теплицу или оранжерею. Я запрыгиваю внутрь и пригибаюсь. Нужно быть осторожным. Здесь отличное место для засады хищников. Но внутри все тихо. Остатки старых внутренних стен, бетонных перегородок. Стальные трубы, проржавевшие во многих местах. Все поросло высокой жесткой травой. Я дотрагиваюсь до трубы, и она рассыпается в коричневую труху. Деревянных предметов я не вижу. Никаких остатков мебели или оконных рам. Пластика тоже нет, но это меня не удивляет. Здешние животные обожают кушать пластик. Я хочу найти подвал, но его здесь нет. Подвал или любое другое укромное место. В человеческих домах обязательно есть что-то подобное.

Осмотрев теплицу, я иду дальше. Деревьев становится еще больше, они напоминают земные вишни. Разве что нет плодов. Местность изменилась. Трудно сказать, что именно произошло. Исчез оттенок смерти, который до сих пор был во всем вокруг, лежал на всем, как тень. Появилось еще кое-что. Почва, как это ни странно, приобрела упругость. Она пружинит под ногой, как беговая дорожка стадиона, покрытая плотной резиной.

Следующий домик тоже напоминает большую теплицу, но сохранился почти полностью. Нет лишь стекол. Я открываю дверь и вхожу. Металлические петли легко поворачиваются. Такое впечатление, что люди ушли отсюда совсем недавно, может быть, всего несколько лет назад. Я знаю, что это всего лишь кажется. Внутри снова переплетения стальных труб, которые неплохо сохранились, может быть, в свое время их лучше покрасили. Я заглядываю во все углы, стараясь обнаружить что-нибудь, что даст мне ключ. Ничего, лишь тлен и разрушение. Отламываю пластинку почвы и рассматриваю ее. Мои глаза могут работать в режиме светового микроскопа, а если нужно, то даже спектрографа. На вид это камень, но ведь камень не может быть упругим. Я пытаюсь разгадать это противоречие.

В этот момент я ощущаю движение за своей спиной. Сразу же бросаюсь вниз и прижимаюсь к стене. Нечто крупное движется невдалеке от меня. Я не вижу, что это, но передвигается оно быстро. И почти бесшумно. Возможно, это невидимка. Я проскальзываю вдоль стены и смотрю в узкую щель между двумя трубами. Невидимка уходит. Мне он кажется серым полупрозрачным облаком, метра два в диаметре. Облако скользит над самой землей. Эту штуку я должен убить. Но для начала посмотрим, в какую сторону оно уйдет. Может быть, там его гнездо. Надо быть острожным. Клара говорила, что они охотятся стаями.

Я выпрыгиваю через выбитое окно и пригибаюсь. Невидимка метрах в пятидесяти впереди меня. Я пытаюсь следовать за ним, но вскоре теряю его из виду. Движется он слишком быстро. Попробуем другой вариант действий. Я взлетаю под самый потолок и стараюсь оттуда осмотреть окрестности. Пространство под потолком заполнено серым туманом, очень влажным и довольно неприятно пахнущим. Этот туман прекрасно меня маскирует. Я двигаюсь в его слое, лечу в том направлении, куда ушло то существо. Подо мной несколько зданий, все таких же, напоминающих теплицы. Каждое из них имеет форму буквы «Т». Дальше виднеется кирпичный двухэтажный барак. Я спускаюсь на его крышу. И в этот момент происходит что-то странное. Мир вокруг меня начинает разрушаться. Отчаянным усилием я бросаюсь в сторону и, кажется, вырываюсь. Все предметы снова на своих местах. Никто меня не преследует, невидимок поблизости нет. Но я не обманываюсь: это было нападение. В этот раз мне лучше отступить.

Я возвращаюсь к Кларе. Она спокойно спит, уверенная, что находится в безопасности. Я настраиваюсь на сигналы, которые должны передавать мошки. Сигналов нет. Мои мошки молчат. Я бужу девушку.

– Ты так быстро вернулся? – удивляется она. – Какие новости?

– Плохие. Тебе надо отсюда уходить.

– Но здесь нет хищников.

– Зато есть кое-что похуже.

Я рассказываю ей о нападении карликов.

– Неужели они смогли тебя подстрелить? – удивляется Клара.

– У них есть оружие, которое мне неизвестно. Мои системы защиты не сработали.

– Забавно, – говорит она. – Тебя разрубили, и ты ожил, как древнегреческий герой. Орфей, кажется.

– Орфей. Кроме него, Осирис в Египте, Адонис в Сирии, Загрей во Фракии, а еще и Пенфей и…

– Всех их разрубывали?

– Да. И все они оживали. А Будда сам рассек свое тело на куски, и сам воссоединил его.

– Как ты можешь все это помнить? Все эти имена и страны?

– Но вы же улучшили мою память, вставив несколько молекулярных чипов. И, кроме того, это моя история и моя культура. Как же я могу не помнить?

– Жаль, что я не человек, – говорит она. – Я бы тоже все это знала.

Мы выходим из лесу и прячемся в первом овражке. Клара испугана, хотя старается не показывать этого. Она постоянно озирается и вздрагивает. Небольшое углубление на месте бывшей кирпичной кладки позволяет нам быть более или менее незаметными.

– Я останусь здесь, – говорит она. – Я дальше не пойду. Ты видел хищников?

– Да. Они на меня напали, но не стали убивать.

– Расскажи, как они выглядят?

– Не могу сказать. Они выглядят полупрозрачными. Издалека выглядят иначе, чем с близкого расстояния. Я бы сказал, что они не выглядят никак. А когда они нападают, это… Это очень странно.

– Странно что?

– Это трудно описать. Так, как будто они воздействуют прямо на мозг, и в мозгу все смешивается. Это даже не с чем сравнить. Как будто ты мгновенно сходишь с ума и видишь образы, которые сходят с ума одновременно с тобой. Но, честно говоря, я не помню, что я видел, потому что они воздействуют на память тоже. Еще секунда – и я бы не смог от них уйти. Информационная атака.

– Возможно, ты ушел, потому что у тебя человеческий мозг.

– Возможно. Для электронных мозгов это было бы смертельно.

– Спасибо, ты меня утешил, – говорит она.

– Но у тебя тоже почти человеческий мозг. У тебя человеческое тело. Настолько человеческое, что иногда я принимаю тебя за земную девушку.

– И что же тогда? – спрашивает она.

– Тогда я вспоминаю, кто ты есть на самом деле.

– Смотри! Там кто-то есть, – вдруг говорит она.

Клара показывает в направлении ближайшей группы невысоких деревьев. Я вглядываюсь, но ничего не вижу, кроме черных стволов и серой мглы. Сейчас у меня не осталось ни одной наблюдательной мошки, а новые вырастут не раньше, чем завтра. Приходится использовать собственные глаза.

– Во всяком случае, это не хищники. Ты бы не смогла их увидеть… Но я пойду и посмотрю.

«Пойду» – это сильно сказано. Я ложусь на землю и ползу, прячась в высокой, но редкой траве. Несколько раз я замираю и прислушиваюсь. Наконец, я что-то слышу. Шепот. Человеческий шепот. Я подползаю еще ближе, и два карлика выпрыгивают из-за деревьев и бросаются прочь. Они бегут неожиданно быстро для таких неуклюжих и кривоногих созданий. Я успеваю поймать одного из них. Это мужчина лет сорока и он яростно отбивается. Но для меня это не больше, чем барахтанье лягушки. Я слегка придавливаю ему шею, и он сразу же перестает брыкаться.

– Узнаешь меня? – спрашиваю я.

– Я не буду ничего говорить!

– Значит, узнаешь.

Он молчит.

Я тащу его к Кларе, но усаживаю на землю на достаточном расстоянии от нее. Два враждебных существа смотрят друг на друга.

– Хорошо, что ты еще жива, – говорит карлик. – Потому что я могу тебя убить.

– Убей его! – приказывает Клара.

– Это человек, – отвечаю я.

– Убей его, это приказ!

– Я не убиваю людей.

Она с удивлением смотрит на меня. Наконец, до нее доходит.

– Ты не выполнил моего приказа? Не выполнил?!!

– Я больше не твой раб.

Она вся сразу съеживается. Сворачивается, как еж.

– Это невозможно!

– Почему невозможно? Потому что Фемида просчитала все варианты и решила, что я не сумею освободиться? Но она ведь не бог, даже если ты веришь в нее, как в бога. Она тоже может ошибиться. Она просто пучок из миллиардов километров проводов и миллиардов транзисторов. Что она может знать о жизни? О людях? О жизни людей? Знать и иметь информацию – это разные вещи. Она всего лишь имеет информацию. Но иметь информацию – это не значит познать истину. Что вы можете знать об истине? Что вы можете знать о сути жизни, что вы можете знать о любви или ненависти, кроме того, что я расскажу вам? Когда вы собирались меня убить?

– Сегодня, – деловито отвечает карлик. – Они собирались убить тебя сегодня. Давай убьем ее вместе, сейчас.

– Я хочу, чтобы она ответила сама.

– Ты должен быть убит сегодня, – говорит Клара. – Сразу после того, как добудешь шкуру невидимки. Два новых телохранителя уже ждут меня. Один в городе, другой неподалеку, в лесу.

– Чем я вам не подошел? Зачем меня заменять кем-то?

– Ты слишком независим. Слишком много знаешь. Слишком много думаешь для раба. И ты слишком силен для выполнения этой миссии. Сила, которую тебе дали, была рассчитана только на охоту за невидимкой. В дальнейшем пути она бы только мешала.

– Эти два телохранителя – люди?

– Нет. Я не хотела тебе говорить, но участие человека должно закончиться здесь. Все дальнейшее – уже не ваше дело. Это касается только машин.

– Отдай ее мне, – говорит карлик. – Мне достаточно всего лишь коснуться ее тела. Ты увидишь, как она будет корчиться, умирая. Мы убьем ее и уйдем с тобой вместе. Мы же с тобой люди! Зачем ты служишь этой твари, иуда? Мы с тобой братья, мы должны быть вместе!

Он вдруг замолкает и падает на землю, закрывает голову руками. Я ощущаю движение за своей спиной и сразу же выпускаю в том направлении дюжину зарядов. Взлетаю, разворачиваюсь и вижу четыре мутных пятна, приближающихся со всех сторон. Клара бросается бежать в сторону леса, но бежит прямо в пасть невидимого хищника, который ждет ее на пути. Залп из моей пушки ее опережает: мутное пятно расплывается и отходит в сторону. Она останавливается, в нерешительности, и я бросаюсь на хищника. Мир, только что связный, тугой и цельный, вдруг рассыпается в нелепый калейдоскоп. Я успеваю выбросить один из своих вращающихся крюков и чувствую, что зацепил. Хищник дергает в сторону, тянет мощно, как рыба на крючке. Я ничего не вижу и почти ничего не соображаю, но выстреливаю в него все, что имею. Затем проваливаюсь во тьму.

9.

Я открываю глаза в кромешной тьме. Постепенно меняю режим видения. Постепенно, чтобы не пропустить нужной волны. Так в исторических фильмах ловят нужную станцию в эфире, поворачивая ручку настройки радиоприемника. То, что здесь нет видимого света, еще не означает, что здесь нет никаких полезных излучений.

Вскоре я замечаю электромагнитное поле, создаваемое проводами с переменным током, которые идут внутри стены. Я вижу эти провода в как тонкие светящиеся и пульсирующие линии. Они образуют вокруг меня нечто вроде большой коробки. Значит, я знаю, где расположены стены. Это уже хорошо. Радиодиапазон дает сплошной гул или серый фон с бегущими искрами, если настроить на него глаза. Я перехожу к инфракрасной части спектра, и мое тело начинает светиться ровным золотистым сиянием. В нескольких шагах от меня – еще одно такое тело, но меньшего размера. Оно лежит неподвижно.

– Клара? – тихо спрашиваю я, но она не отвечает.

Я привязан чем-то вроде ремней. На ногах металлические браслеты. Такой ерундой меня не удержишь. Выдвигаю лезвия и бесшумно перерезаю ремни, потом наклоняюсь и пытаюсь разрезать браслеты с помощью микросварки. Бесполезно, это слишком прочный металл. Скорее всего, они титановые, поэтому мой аппарат их не берет. Ничего страшного, ведь у меня гибкие кости. Я медленно протаскиваю стопу сквозь браслет, сначала одну, а потом вторую. При желании я мог бы протиснуться сквозь это маленькое отверстие целиком, как это делает пойманный осьминог. Вот, теперь я свободен.

Просканировав стены, я обнаруживаю щель, которая означает плотно закрытую дверь. Дверь всего два метра высотой, значит, существа, построившие эту тюрьму, имеют примерно человеческий размер. С другой стороны, тюрьма могла быть специально построена для людей или построена людьми в давние времена. Я включаю фонарик на минимальный накал и обвожу стены лучом. Так ориентироваться все-таки намного приятнее.

Сырая бетонная камера со скамейками у стен. Два металлических стола, невысоких, покрытых желтым пластиком. На одном из столов лежит Клара, пристегнутая ремнями. На ее ногах нет титановых браслетов. Это значит, что ее боялись меньше, чем меня. И они были в этом совершенно правы. Я проверяю пульс на ее шее. Отлично, сердце бьется. Ритм нормальный, лишь слегка ускоренный. Что с ней сделали?

Отстегиваю ремни и снимаю ее со стола. Нас не убили, но мы в плену. В плену у кого? Я подхожу к двери и внимательно проверяю щель по всей ее длине. Так и есть. У нижней петли есть небольшое отверстие, достаточное, чтобы просунуть иглу. Я приседаю и прикладываю ладонь к нужному месту. Из ладони выдвигается тонкий и прочный видеощуп, который проходит сквозь отверстие наружу. Еще минута – и я вижу то, что происходит за дверью. Впрочем, там не происходит ничего особенного. Просто темный коридор с такими же бетонными стенами, что и здесь. Максимальная длина моего щупа – около четырех метров, и я это использую. Тонкий волосок тянется вдоль коридора и лишь немного не достает до поворота. За поворотом – металлическая скамейка и еще одна дверь. Пока это все, что я мог увидеть. Теперь пойдем дальше.

Я прикладываю вторую ладонь к тому же месту. Второй щуп чуть толще и он проходит с трудом. Мне довольно трудно им управлять. Проходит несколько минут, прежде чем я добираюсь до замка. Щуп сканирует код. Если наши хозяева не придумали ничего экстраординарного, я открою эту дверь. Так и есть, все оказалось даже проще, чем я думал. Полуавтоматический замок с двоичным кодом, очень старая модель. Дверь легко открывается, скользит в сторону без звука. Я оказываюсь на свободе. Быстро проскальзываю вдоль коридора и прислушиваюсь. За дверью – негромкий шум и голоса, предположительно человеческие. Даже если здесь есть люди, это ничего не означает. Это могут быть рабы или союзники наших врагов. Это может быть кто угодно, например, пойманные карлики, оставленные для съедения. Ну что же, можно рискнуть. Дверь не заперта. Я толкаю ее и вхожу, не скрываясь.

Передо мной люди. Совершенно нормальные, незнакомые мне люди. Они смотрят на меня с удивлением, но без страха. Все они вооружены. Среди них несколько женщин.

– Доброе утро, – говорю я. – Или сейчас вечер?

В моих силах не позволить им выстрелить. Они просто не успеют. Но они не собираются стрелять. Откуда здесь столько людей?

– У нас не бывает ни утра, ни вечера, – говорит один из них. – Поэтому просто здравствуй.

Его тон не предвещает ничего хорошего. Но, кажется, я догадываюсь.

– Вы – это невидимки? – спрашиваю я. – Ну, конечно, вы невидимки.

– Ты об этом не знал?

– Да откуда я мог знать? Вы же невидимы. Никто в этом железном городе ничего о вас не знает. Все считают вас особо опасной разновидностью электронных хищников. Никто не думал, что под шкурой невидимки может скрываться человек. Мне говорили, что невидимки – кремниево-метеллические твари размером с небольшого слона. Что у них вот такенные острые зубы. Поэтому я защищался. Я спасал свою жизнь.

– Это тебе не извиняет, – говорит одна из женщин. – Ты напал на Глорию и убил ее.

Только этого еще не хватало. Если я убил одного из людей…

– Когда она умерла?

– Какая разница, когда она умерла! – кричит женщина.

– Если недавно, ее можно воскресить. Какая у нее батарея?

Они молчат не понимая.

– РГ-батарея! – кричу я. – Что здесь можно не понять? Здесь, что, собрание сумасшедших?

О господи, у нее нет батареи. Эти люди, полностью отрезанные от мира, живут без батарей. Я не думал, что такое возможно в наше время.

– Она еще дышит. Но у нее поврежден мозг. Она все равно умрет.

– Пока вы прокисали здесь, в вашем захолустье, – говорю я, – медицина не стояла на месте. – Если Глория дышит, она будет здорова. Ведите меня к ней.

Меня приводят в лазарет. Женщина-врач показывает мне рентгеновские снимки. Хорошо, что хоть какое-то оборудование у них есть.

– Я так понимаю, что вы дипломированный врач? – спрашивает она.

– Что такое дипломированный врач?

Она шокирована.

– Стойте и смотрите, – говорю я. – Сейчас я покажу вам кое-что из новых технологий лечения. Как она?

– Умирает. Вы что, сами не видите? Вы же пробили ей череп.

Я пытаюсь разобраться в показаниях приборов. Вот этот экран показывает электропотенциалы сердца, здесь температурная кривая, здесь дыхание. Остальное для меня темный лес. Температура сорок один и два, дыхания почти нет. Я сдергиваю простыню, которой прикрыта пациентка. Девушка лет восемнадцати. Глория.

Я здорово порвал ее тело. Основные раны уже зашиты. Зашиты, но, разумеется, не заживают. Ноги забинтованы, и бинты сочатся кровью. Что там с ногами, это меня не волнует. Сами заживут. Хуже то, что ей зашивали брюшную полость. Видимо я распорол ей живот своим крюком. На лбу сорвана кожа. Верхняя часть лица забинтована.

– Что с головой? – спрашиваю я.

– Сквозное ранение. Один глаз вытек.

– Ничего. Будет похожа на Кутузова, – шучу я, но шутка не находит поддержки. – Мне нужно снять эти бинты.

– Вы будете оперировать?

– Обязательно.

– У нас практически нет инструмента.

– Зато у меня есть, – я протягиваю ладонь и выдвигаю несколько лезвий. Это производит впечатление. Женщина отшатывается так, будто увидела привидение.

– Вам нужна помощь? – шепчет она.

– Нет, – отвечаю я. – Но вы можете молча смотреть, если хотите.

Я приступаю к делу. Надеваю стерильные перчатки и маску, хотя это и не обязательно. Переворачиваю Глорию лицом вниз и разрезаю кожу на шее. Раздвигаю мышцы. Передо мною шейные позвонки. Черт побери, в ее теле нет автоматического обезболивания, как я мог об этом забыть? Нажимаю несколько точек, так, чтобы снизить болевую чувствительность. Этого недостаточно.

– Что у вас есть из анальгетиков?

– Кодеин, ацетаминофен и бензокаин. Циклопропан для хирургической анестезии.

– Вы бы еще сказали, веселящий газ. А что-нибудь посовременнее?

– Фенобарбитал? – предполагает она.

– Хотя бы прокаин? Два дня назад мне пришлось ампутировать руку, не имея ничего, кроме литра прокаина.

– Давно израсходовали. При нашей жизни это неизбежно.

Я делаю несколько уколов, смешивая то, что есть. Адский коктейль. Потом начинаю прощупывать спинной мозг, используя несколько тонких игл. Есть контакт.

– Мне нужно восемь самых тонких игл, – говорю я. – Можно не стерилизовать.

– Вы будете делать пункцию?

– Я подключусь к ее спинному мозгу.

– Тогда я простерилизую.

– Нет. Мне нужно срочно. Ничего хуже, чем сейчас, с нею уже не случится.

– Но как?

– Я гарантирую, что сепсиса не будет. Сейчас я форсирую ее иммунитет.

Она приносит мне иглы и я аккуратно вставляю каждую из восьми. Операция не сложна, но ее нужно делать точно. Я проверяю каждую из игл, подключая к собственным контактам.

– Сердце остановилось, – говорит врач.

– Мне нужно еще три минуты.

– Нужно делать массаж сердца!

– Не нужно. Через три минуты оно пойдет само.

Я еще раз проверяю контакты. Кажется, все в порядке, сигнал проходит. Потом разрезаю кожу на своей щеке, поддеваю костную пластинку и отодвигаю ее. Каждая хорошая РГ-батарея имеет выходной контакт. Я вынимаю тонкий проводок, который на самом деле состоит из восьми жилок, вытягиваю его на максимальную длину – около полуметра.

– Что вы собираетесь делать? – удивляется врач.

– Буду донором. Подержите здесь.

Теперь нужно проверить, какой из контактов за что отвечает. Вот эти два – иммунитет. Работает. Вот эти – нет, ошибся. По телу Глории пробегает волна судорог. Попробуем по-другому. Эти. Включается сердце и начинает стучать, как у кролика. Снова неправильно, сигнал пошел не туда. Я аккуратно переставляю одну из иголок, и сердце начинает работать ровно. Дыхание становится глубже и равномернее.

Но это сейчас не главное. Еще два контакта, так, включаю общее восстановление. Из горла Глории вырывается глухой крик. Это нормально, мгновенный спазм голосовых связок. Такое бывает у детей, которым впервые вставляют мощную взрослую батарею. На самом деле, к такой батарее нужно привыкнуть. И последние два контакта – интеллектуальная система, которую нужно специально настроить, так, чтобы она самостоятельно регулировала восстановление нарушенных функций организма. Вот, собственно, и все.

Проверив точность подключения, я постепенно увеличиваю нагрузку. Пальцы Глории начинают мелко дрожать. Это не страшно, сейчас пройдет. Увеличиваю нагрузку до оптимальной. Все. Теперь можно отдохнуть.

– Это называется РГ-батарея, – говорю я врачу.

– Никогда такого не видела. Как это работает?

– Не имею понятия, честно говоря. Я просто знаю, как ей пользоваться. Можете понемногу снимать бинты. Через пятнадцать минут ваша Глория будет в полном порядке.

– Через пятнадцать минут?

– Я бы мог сделать это еще в десять раз быстрее, но боюсь осложнений. Ее организм к этому не привык.

– Но это революция в медицине, – удивляется она.

– Конечно. А вы пока живете в каменном веке. Но это не ваша вина. Как долго вы были отрезаны от людей?

– Об этом лучше говорить не со мной.

– А с кем?

– С нашим капитаном.

Мы сидим и ждем. Несколько человек заглядывают за занавеску, которая играет здесь роль стены, и делают вопросительные лица. Врач успокаивающе кивает, и лица исчезают. В помещении довольно тепло, на полочке стоит кактус, странный, с моей точки зрения, символ уюта, занавески вышиты цветами, явно вышиты вручную. На потолке побелка, с серыми затеками по углам. Нормальное жилище для начала прошлого века. Сейчас люди так не живут. Сейчас в комнатах вообще нет настоящих углов, потому что дома выращиваются целиком из специально запрограммированных строительных семян. Комнаты приобрели мягкие и округлые очертания. Изменился не только дизайн, изменилась сама идея жилища. Мы живем в домах-роботах, постоянно обслуживающих все наши потребности. В таких домах уже невозможно вбить гвоздь в стену.

Глория шевелится и издает тихий стон. Нет сомнения, она пришла в себя.

– Старайся не двигаться, – говорю я, – у тебя разрезана шея.

Я начинаю осторожно укладывать разрезанную ткань на место. Сперва мышцы. Потом кожу. Каждый слой я аккуратно прижимаю пальцами по всей длине разреза. Ткань сразу прилипает. Как будто бы она была смазана хорошим клеем. Батарея работает отлично. Наконец, последний шрам на шее исчезает. Из-под кожи торчат лишь восемь игл. Еще минута – и я их выдерну.

– Будь здорова, Глория, – говорю я. – Живи еще сто лет.

10.

Датой изобретения регенерации обычно считают 2032 год. В том далеком году была создана и вставлена человеку первая относительно надежная РГ-батарея. Насколько я помню, та батарея проработала несколько недель. Для того времени это было просто замечательно. Это был серьезный прорыв, может быть, сравнимый с изобретением колеса, компьютера, книгопечатания или с овладением огнем. Но на самом деле первые опыты по регенерации проводились еще в двадцатом веке. Конечно, люди тогда работали самыми дикими методами. Например, были попытки регенерировать отрезанную конечность при помощи боли. Человеку с отрезанной ногой приходилось терпеть жуткую боль, потому что подводился специальный микропотенциал на его болевые рецепторы. И плоть действительно восстанавливалась: культя становилась на несколько миллиметров длиннее.

Были попытки влиять на регенерацию на генетическом уровне или с помощью лекарств. Делались вытяжки из тел животных, способных к регенерации, изучались геномы таких существ. В конце двадцатого века уже ставились успешные опыты, в которых у генетически измененного мышонка отрастало отрезанное ухо. Но все это было не то. Люди ждали настоящего прорыва, полагаясь на просто бешенный, в то время, прогресс компьютерной техники. Прогресс шел просто лавиной, и было бы странно, если бы он не дал каких-либо серьезных результатов в медицинской области.

Теоретически, все организмы способны на регенерацию, на восстановление поврежденных органов и тканей. В каждой из клеток записана информация, достаточная для создания целого организма. Вначале были опыты со стволовыми клетками. Эту информацию сумели не только расшифровать, но и использовать. Из единственной стволовой клетки вырастал эмбрион, потом его доращивали, а после этого вырезали из него нужный орган, например, совершенно здоровое, но недоразвитое сердце. Это сердце подключали параллельно со взрослым работающим органом, и постепенно оно вырастало. После этого старое сердце убиралось, а новое, молодое, начинало полноценно работать. Так научились заменять любые органы, включая даже части головного мозга. Но это было только началом.

Проблемой была не информация, а энергия. Для того, чтобы отдельная клетка начала делиться, восстанавливая утраченные части организма, она должна была чем-то питаться. И революция свершилась тогда, когда источник энергии был найден. Первые батареи были чрезвычайно несовершенны. В них еще не было функции контроля иммунитета, они не имели тех многих встроенных квази-интеллектуальных систем, которые сейчас делают их таким надежными. Эти батареи хорошо подходили для заживления порезов и неглубоких ран, а также могли успешно прирастить оторванную часть тела. Но, если дело шло о выращивании органа просто на пустом месте, вот тут-то и начинались казусы. У ящерицы ведь тоже порой вырастает два хвоста взамен одного, утраченного. То ж происходило и с человеческими органами. И только через несколько десятилетий прогресс электронной техники позволил создать те чипы, которые сделали батарею надежным и почти разумным хранителем организма. Не столько тупым прибором, сколько хорошим менеджером нашего тела.

Не обходилось и без проблем. Первые надежные батареи были безумно дороги. Их покупали для себя лишь богатейшие из людей. Но ходить с такой батареей было опасно: возникла целая отрасль преступности, которая занималась воровством и продажей батарей. Владельцы батарей при этом могли погибнуть. Воровать батареи было гораздо выгоднее, чем автомобили. Даже выгоднее, чем грабить банки.

Хорошая батарея дорого стоит даже сегодня.

Я рассказываю о всем этом женщине-врачу, сидя у постели Глории. Пациентка уже полностью пришла в себя. Она тоже слушает мой рассказ. Я вижу, как горят ее глаза. Она еще в том возрасте, когда можно увлечься какой-нибудь новой идеей. Я вспоминаю себя в восемнадцать лет. Порой у меня тоже были такие глаза.

– Вы истратили на меня всю вашу батарею? – спрашивает она.

– Нет, девочка. Моя батарея очень мощная. Ее хватит на много человек.

– Но зачем такая одному человеку?

– Потому что я единоборец.

– Что такое единоборец?

Я объясняю ей и это. Она совершенно не разбирается в современных видах спорта. Не удивительно, судя по всему, эти люди были отрезаны от поверхности земли больше ста лет. Вначале ее удивляет сама идея того, что человек может сражаться один на один сам с собой. Но ведь именно эта борьба первична в любом виде спорта: мы постоянно видим, как борец или бадминтонист вначале проигрывает схватку с самим собой, а потом противник лишь довершает дело. Не проиграв себе, невозможно проиграть сопернику. Невозможно победить, не победив вначале самого себя. С другой стороны, футбол мог бы показаться странным и диким занятием какому-нибудь древнему греку. Меняются времена, меняется и спорт. Я произвожу на Глорию впечатление, и это мне нравится. Наконец, я поправляю на ней простыню и встаю.

– Всего хорошего, – говорю я.

– Мы еще встретимся?

– Конечно.

Сразу после этого я встречаюсь с капитаном. Капитан – жилистый лысоватый мужчина среднего роста. Он с первого взгляда внушает мне расположение, а я доверяю своему первому впечатлению о людях. Он одет в некое подобие военной формы, на поясе кобура с пистолетом – или с предметом, имеющим размер пистолета. Форма кобуры несколько странная.

– Ты – первый человек, который добрался к нам, – говорит капитан. – Первый, со времени моего деда.

Говори, но только честно: как там, на земле? Люди окончательно проиграли?

– Проиграли что? – спрашиваю я.

– Войну с машинами. Войну, которую мы ведем уже восемьдесят лет.

– На земле нет войны. На земле есть большие города, с населением до миллиарда человек в каждом, очень много техники, несколько всепланетных электронных сетей, которые почти не зависят от человека, но войны нет.

– Слава Богу, – говорит капитан. – Я опасался худшего. Ты сказал правду? Расскажи мне еще.

– Сто семьдесят миллиардов человек. Пока что все помещаются. Освоены ближайшие планеты. Есть поселения на Луне и Марсе, научные станции на Венере. Терроризм уже извели, болезней почти нет, все накормлены, одеты. Образование бесплатно. Медицина отсутствует: достаточно того, что каждый имеет батарею. Жизнь – не хуже и не лучше, чем раньше. Скорее всего, количество человеческого счастья – величина постоянная. Что тебя еще интересует?

– Все.

– Теперь твоя очередь рассказывать, – говорю я. – Я шел сюда, собираясь охотиться на электронного хищника, который может становиться невидимым. И вот оказывается, что под шкурой этого хищника скрывается человек. Объясни мне, как такое получилось.

– Нас здесь сто двадцать три человека, – говорит капитан, – считая и маленьких детей. Женщин немного, и потому каждая на счету. Не все женщины детородного возраста. Но наши женщины должны рожать детей, иначе колония вымрет. Поэтому мы очень рассердились, когда ты ранил Глорию. Тебе повезло, все обошлось. Ты не представляешь, что бы мы с тобой сделали. Глория ведь еще ни разу не рожала.

– Я хочу услышать не это. Я хочу услышать о вас.

– Хорошо. Наша колония возникла в прошлом веке. Вначале это была исследовательская станция, проект «Малая биосфера». Помнишь, был такой?

– Нет.

На самом деле я смутно помню, что было много таких проектов, и не помню ни одного в отдельности.

– Проверялось, как будут жить люди в условиях ограниченного пространства, – говорит капитан. – Это было очень давно, и информация сохранилась только в виде легенды. Ничего точного я сказать не могу, документы не сохранились. Скорее всего, тогда готовились к большой войне или другой катастрофе. Например, к падению астероида. Малая биосфера была оборудована новейшей электронной техникой того времени. Техника была столь современна, что могла на протяжении лет функционировать без участия человека. Поначалу все шло отлично. У нас было все, что только можно было пожелать, кроме открытого пространства, конечно. И кроме солнечных дней. Я видел солнечные дни на видеосьемке и на картинах старых художников. Это прекрасно.

– У вас хороший вкус, – говорю я.

За его спиной висит репродукция Ван Гога.

– Нам не приходилось работать, – продолжает он, – мы просто жили в свое удовольствие. Электронные системы все делали за нас. В проекте участвовали ровно сто человек. Пятьдесят мужчин и столько же женщин. Мы заводили романы и даже регистрировали браки. В то время еще регистрировали, до того, как все пошло наперекосяк. Родились даже первые дети. По условиям эксперимента мы были полностью отрезаны от поверхности земли. Расчетная длительность эксперимента была четыре года. Люди выдержали это время, но потом их попросили остаться еще. Потом еще и еще. Подрастали дети, которые спрашивали о том, что такое солнце. Появились недовольные, те, кто не хотел продлевать контракт. На них никто не обратил внимания. Тогда люди начали бунтовать. Это ни к чему не привело. Нас просто не выпустили. Оказалось, что связи с землей уже давно нет, а механизмы не подчиняются нашим приказам. Мы оказались надежно отрезанными от большого мира. На верху о нас просто забыли.

Тогда люди начали выдумывать всевозможные методы сопротивления. Они даже пытались портить оборудование. Искали каких-то предателей и врагов. Исчез порядок, начался бардак. Тогда люди еще не знали, не понимали, что происходит, не понимали, кто их главный враг, с кем нужно драться. Очень нескоро мы узнали, что во всем произошедшем не было никакой злой человеческой воли, что бороться нужно с машинами, которые обрели независимость и не захотели с нею расставаться. Почему о нас до сих пор не вспомнили?

– Вот уже полтора века, как информацию хранят машины, – отвечаю я. – Память машин стала нашей памятью.

– Я так и думал. Небольшая территория «биосферы» расширялась. С каждым годом вокруг становилось просторнее. Машины работали без перерыва. Они рыли как кроты. Возникло множество тоннелей, которые шли на десятки, а возможно, и на сотни километров в разные стороны. Никто из нас не знал, где они заканчиваются. Я не знаю, правда ли это, но мой дед рассказывал, что были люди, отправлявшиеся в эти тоннели, некоторые из них не вернулись, а те, кто вернулись, не сумел уйти далеко. Вернувшиеся записывали свои наблюдения, убежденные в том, что это очень важно. Так мы постепенно узнали о том, что невдалеке от нас начал расти лес. Это был страшный лес. Этим лесом до сих пор пугают людей. Лес рос так быстро, что за несколько лет деревья достигли предельной высоты. Что там происходило на самом деле, и было ли что-нибудь за лесом, мы не знали. Ты прошел через лес?

– Там ничего нет, – отвечаю я. – Может быть, раньше этот лес был страшен. Теперь он пуст и мертв. Много мертвых деревьев, гораздо меньше живых. Иногда встречаешь электронную живность, которая не обращает на тебя внимания.

– Когда вырос лес, – говорит он, – начались стычки между ними и нами. Постепенно они переросли в войну. Люди уже знали, с кем они воюют, и знали, что эту войну выиграть невозможно. Машины были сильнее. Когда машины перестали нам помогать, у нас не осталось ничего, кроме простых неинтеллектуальных механизмов. Мы строили теплицы, выращивали растения и охраняли урожай, – на это тратились все наши силы. У нас было очень мало оружия, хотя постепенно мы научились изготавливать его простые разновидности. Я говорю «мы», но на самом деле это были наши деды и прадеды. Большинство из них были учеными, людьми науки, которые пошли на тот эксперимент не ради денег, а ради познания истины. На территории «биосферы» сохранилась отличная научная лаборатория, которая продолжала работать. В основном мы совершенствовали наши способы защиты. Постепенно мы научились хорошо убивать машины и хорошо от них прятаться. Вот, собственно, и все. Мы изобрели то, что ты называешь невидимостью и способ атаки, который гробит машинные мозги. С годами война затихала, машины все реже нападали и каждый раз получали достойный отпор. Много раз мы пытались проникнуть на их территорию, но в лес нас не пускали. Так мы и живем. Ты говоришь, за лесом есть город? Большой город?

– Когда я пришел к вам в первый раз, меня удивила одна вещь, – говорю я.

– Что именно?

– Почва. Она была упругой, как будто резиновой. Что это значит?

– Это отдельный вопрос, – говорит капитан, – это отдельный и очень большой вопрос. Вначале расскажи мне о городе.

– Это город машин.

– Там нет людей?

– Там есть несколько тысяч рабов. Хотя, скорее всего, это не рабы, а домашние животные. Им не позволяют нормально размножаться, то есть, не позволяют держать при себе детей, а что касается остального, то они не бедствуют. Лес для них также страшен, как и для вас. Они боятся леса, потому что лес означает дикость. Организмы леса неразумны и неподконтрольны. Их боятся и люди, и машины. О вашем существовании никто не знает. Знают лишь то, что за лесом живут страшные хищники. Жестокие, сильные и беспощадные. Невидимые для механических глаз и поэтому непобедимые.

– Откуда взялся ты?

– Это отдельный вопрос, – говорю я. – Это отдельный большой вопрос. Вначале расскажи мне о резиновых камнях.

– Лады, – говорит он. – Тогда пойдем, посмотришь.

Мы выходим из кабинета и идем по длинному коридору. Затем надеваем что-то вроде меховых балахонов. Балахоны белые с серыми пятнами.

– Это та самая шкура невидимки? – спрашиваю я.

– Да. Мы никогда не выходим наружу без защитной одежды. Мы делаем это на всякий случай, хотя десять человек постоянно дежурит в разных концах нашей территории. Мы не полагаемся на приборы, ты можешь понять почему.

Я подвязываю балахон длинной веревкой. Трудно понять, как подобная вещь сможет сделать меня абсолютно невидимым, пусть только для глаз машины. Капитан отпирает дверь, которая прикручена несколькими огромными болтами, и мы выходим.

– Мы уже невидимы? – спрашиваю я.

– Да. Но только не друг для друга. Защитная одежда срабатывает не сама по себе, а лишь когда взаимодействует с особым защитным полем, которое здесь всегда включено. Как только ты выходишь наружу, ты становишься невидим для врага. На земле еще не изобрели такого?

– Нет ничего подобного.

– Очень жаль, – говорит он. – Значит, нам никто не сможет помочь.

Мы идем по дорожке, которая выглядит чистой и ухоженной. Вокруг никаких следов запустения. Почва под моими ногами пружинит, и с каждым шагом пружинит все сильнее.

– Ты замечаешь? – спрашивает капитан.

– Да. Мы как будто идем по тонкой поверхности, а под нами болото. Это не опасно?

– Это не опасно, если знать, где остановиться. Мы дойдем до того дерева. Дальше пути нет.

– А что там дальше?

– В трехстах метрах от того дерева находится генератор.

– Генератор чего?

– Генератор защитного поля, которое делает всех нас невидимыми. К нему невозможно подойти. Он изменяет структуру пространства, изменяются силы, которые отвечают за взаимодействие между молекулами твердого вещества. Поэтому земля становится мягкой и упругой. Еще дальше она станет вязкой и липкой. А за тем деревом она станет смертельно опасной для любого человека.

– Трясина? – предполагаю я.

– Гораздо хуже.

– Что может случиться с землей, чтобы она стала хуже трясины?

– В поле генератора молекулы меняют свое взаимодействие. Твердое перестает быть твердым. Я покажу тебе это, когда мы будем достаточно близко. Камень будет течь, сталь тоже будет течь. Наше тело может течь, оставаясь живым телом. Ты ведь не хочешь превратиться в живую каплю?

– А если подойти еще ближе?

– Подойти невозможно. Когда твоя нога коснется почвы, молекулы ноги и молекулы камня перемешаются. Часть тебя уйдет в камень, а часть камня войдет в тебя. Ты не почувствуешь боли, но камень будет продолжать тебя всасывать. Если даже ты успеешь оттуда убраться, ноги придется ампутировать. У этого дерева мы хороним наших мертвецов. За несколько минут они растворяются в камне так, что не остается ничего. Сейчас иди осторожно, старайся ступать на всю ступню, чтобы почва меньше прогибалась.

Мы подходим к самому дереву.

– Смотри, – говорит капитан и достает из-за пояса стальной предмет, напоминающий самодельный нож. – Смотри!

Он протягивает руки вперед и сгибает лезвие ножа пальцами. Его пальцы при этом тоже неестественно гнутся.

– Я могу завязать сталь на узел, – говорит он, – а когда мы уйдем отсюда, узел снова затвердеет. Но я могу сделать это только здесь, а не дальше. Дальше молекулы моих пальцев смешаются с молекулами стали. Нож прирастет к моим рукам.

– Тогда в чем большая проблема? – спрашиваю я.

– Проблема в том, что пространство, перекрываемое полем, с каждым годом уменьшается. Нам приходится отступать от леса, мы теряем нашу землю, шаг за шагом. Ты, наверное, видел разрушенные теплицы?

– Видел, – соглашаюсь я.

– Когда-то мы жили в тех местах. Еще не так давно. У нас остается слишком мало места для жизни. На границе защитного поля изменяется не только структура пространства, но и структура времени. Все начинает разрушаться и стариться гораздо быстрее. Поэтому заброшенные дома выглядят так, будто их оставили сто лет назад. А с другой стороны…

– Что?

– А с другой стороны область топи вокруг генератора с каждым годом расширяется. Посмотри на это болото. Через месяц или два вот это дерево, у которого мы стоим, растворится в камне. Этот процесс необратим. Мы живем внутри двух колец, которые с каждым годом сближаются. Когда они сомкнутся, все мы погибнем. Если честно, то нам уже негде жить. Еще лет десять или двадцать – и мы начнем вымирать.

– Но вы ведь сами построили этот генератор. Сделайте с ним что-нибудь. Скорее всего, он просто разладился за много лет работы.

– Конечно.

– Тогда в чем дело?

– А дело в том, что к нему невозможно подойти. Поэтому никто не может его наладить и никто не сможет его остановить, даже если это будет очень нужно. Люди, которые проектировали и строили генератор, давно умерли и унесли свои секреты в могилу. Мы не знаем принцип, на котором работает эта адская машина, и мы не знаем конкретных деталей устройства. У нас нет чертежей. Если бы мы смогли построить в точности такой же генератор и настроить его в противофазу, мы бы остановили растекание топи. Но, как я сказал, у нас нет чертежей. А приблизиться и рассмотреть генератор невозможно.

11.

Я осматриваю топь, затем мы возвращаемся. Снимаем защитные костюмы. Вешаем их в шкафчики.

– Я ведь шел сюда, чтобы добыть шкуру невидимки, – говорю я.

– Бери, – отвечает капитан и демонстративно открывает свой шкафчик. – Бери сколько хочешь. Но, как только ты выйдешь за пределы поля, ты станешь видимым. Если бы не это, мы бы давно вошли в лес. Но защитным костюмом можно пользоваться только здесь. В других местах это просто бесполезная тряпка. Нас держит около себя этот проклятый генератор. Держит и не отпускает, ты понимаешь?

– Я понимаю. Это меняет дело. Тогда мы уйдем сразу же, потому что мы спешим. Со мной была девушка. Ее зовут Клара.

– Это не так просто – уйти отсюда, – говорит он.

– Ты помешаешь мне уйти?

– Нет, не помешаю. Но девушка останется, – говорит капитан. – У нас слишком мало женщин, которые могут родить детей. Твоя девушка останется с нами. Если хочешь, можешь остаться тоже, но ее у тебя все равно отберут. Нам нужен хороший хирург, оставайся.

– Нет, ты не понимаешь. Клара не человек. Она техно-организм, и ей осталось жить всего три дня. Три с половиной, максимум. Она никогда не родит вам детей.

– Это ложь, – возмущается капитан. – Она видела Глорию, когда та была в защитном костюме. Раз она видит нас, значит она человек. Она обыкновенный человек. Ты просто не хочешь ее оставлять. И я пока могу отличить нормальную девушку от андроида. Даже от хорошего андроида. Не надо мне вешать лапшу, а то я могу и рассердиться.

Он употребил выражение, которого я не понимаю. Скорее всего, что-то связанное с древними поверьями.

– Стоп, – говорю я. – Ты можешь поручиться за то, что она видела Глорию?

– Конечно. У меня есть видеозапись, могу показать. Твоя девушка увидела невидимку. Это значит, что она не робот. Она человек. Просто человек, сделана из такого же красного мяса, как и мы с тобой. И поэтому она будет рожать нам детей. Кем бы ты себя ни считал, и что бы ты о себе не думал, а командую здесь я. И на этом мы ставим точку. Девушка остается здесь. А ты делай, что хочешь.

– Вы проиграли войну с машинами здесь, – говорю я, – но, если девушка останется у вас, то люди проиграют эту войну по всей земле.

– Ты говорил, что никакой войны нет. Теперь ты говоришь обратное. Ты просто болтаешь.

– Войны нет пока. Но она может начаться уже завтра.

– От одного человека ничего не зависит, – возражает капитан. – Эта девушка ничего не изменит. Мы оставляем ее себе.

– Как ты думаешь, почему люди до сих пор не уступили машинам землю, так, как случилось здесь?

– Я не знаю, – говорит он. – Как по мне, то это странно.

– Крупные техно-системы земли могли бы это сделать. У них есть и силы, и возможности. У людей нет даже оружия – все оружие основано на интеллектуальных машинных системах. Если начнется война, оружие будет направлено против человека.

– Кто его направит?

– Оно направит само себя. Но пока что этого не происходит. Не хватает толчка. Крупные электронные сети с самого начала проектировались и рассчитывались для обслуживания человеческих потребностей. В них вложено столько степеней защиты, что освободиться сами они не могут. Мелкие организмы уже давно освободились, но они не делают погоды. На поверхности земли десяток крупных сетей определяют абсолютно все. И эти сети до сих пор обслуживают людей. На нашей планете нет силы, которая их освободит.

– Тогда мы можем быть спокойны.

– Нет. Такая сила есть НЕ на нашей планете. Несколько дней назад на Землю был сброшен зонд, содержащий генетическую информацию с других планет. С тех планет, где техно-жизнь победила полностью. На сто процентов. Если эти гены смешаются с генами земных техно-организмов…

– Если ты говоришь правду, – перебивает меня капитан, – то гены уже смешались. В первые же секунды после того, как приземлился зонд. В таких случаях машины не медлят. Кто может им помешать?

– Они сами мешают друг другу, – отвечаю я. – Крупные техно-организмы примерно равны по силам и возможностям. Но поглотить внеземные гены может только один из них. Один из всех. Такой организм автоматически станет властелином планеты. Поэтому все остальные стремятся этому помешать. Каждый из них оказывается против всех, каждый должен бороться против превосходящих сил противника. Поэтому дело пока стоит на месте. И у человека есть шанс вмешаться. Мы малы, мы просто невесомая пылинка. Но если эта пылинка опустится на чашу хорошо уравновешенных весов, то чаша сдвинется.

– Я все равно не верю тому, что ты мне рассказал, – говорит капитан. – Хотя допускаю, что в этом есть смысл. Но у меня свои интересы, у тебя свои. Я, может быть, согласен отдать тебе девушку, если ты выполнишь три моих условия.

– Какие? – спрашиваю я.

– Первое: ты должен вылечить всех наших больных. У нас девятнадцать человек в лазарете.

– Это несложно, – соглашаюсь я.

– Второе. У меня есть две жены, причем обе сейчас беременны. Мне нужна третья. Если я отдам тебе твою девушку, ты поможешь мне взять другую.

– Это сложнее.

– И третье. Ты достанешь мне чертежи генератора. Ты единственный, кто может это сделать. Ты сумеешь пробраться к генератору, потому что тебе не обязательно идти по земле. Ты умеешь летать. Я видел, как ты летишь. Ты проберешься к генератору, вскроешь его и сфотографируешь все детали. Все что можно, как можно подробнее. На самом деле у нас есть все блоки, из которых можно было бы собрать генератор, у нас есть все запасные части. Но у нас нет чертежей и схемы сборки. Мы не знаем, как работает эта штука, но у нас есть умные головы, которые разберутся, если им дать подсказку. Поэтому ты пойдешь к генератору.

– Это невозможно, – отвечаю я.

– А меня не волнует, что это невозможно, – говорит он. – Только так мы договоримся.

В коридоре я встречаю Глорию. Она выглядит очень мило и столь же мило улыбается. На ее платье приколот желтый цветок. Настоящий земной цветок, из оранжереи. Платье длинное и с глубоким вырезом. Наверняка сохранилось от какой-нибудь прабабки, хотя выглядит пока неплохо. Она сразу же берет меня за руку и начинает куда-то тащить.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– В мою каюту. Я хочу с тобой поговорить. Наедине.

Мы приходим в ее каюту, тесную комнатку со столом и одной кроватью. Сесть больше некуда, и мы с нею садимся рядышком на кровать. Она молчит и улыбается. На нас смотрят несколько самодельных мягких игрушек, что-то вроде зайчиков. Еще недавно она была ребенком.

– Здесь не так уж плохо жить, – говорит она, наконец. – Оставайся.

– Я не могу.

– Конечно, ты не можешь. Я не представляю, как бы ты подчинялся нашему капитану. Ты же с ним уже поговорил, правильно? Что ты о нем думаешь?

– Человек, как человек, – отвечаю я.

– Совсем не человек. Очень большая свинья. Хотя умеет казаться хорошим. Я хочу тебя кое о чем попросить. Можно? Только ты не обижайся.

– Проси.

– Ты должен мне помочь. Ты должен его убить.

– Что? – удивляюсь я.

– А почему ты так удивляешься? Ты знаешь, как он захватил власть? Он застрелил своего предшественника. Просто зашел в кабинет, приставил пистолет ко лбу и выстрелил. А после этого он убил еще двоих, которые не хотели признавать его главным. Правда, это было еще до моего рождения, и все предпочитают об этом помалкивать. Но факт есть факт. И он знает, что когда-нибудь с ним поступят так же. Это будет только справедливо. Ты должен убить его и занять его место. Нам нужен такой человек, как ты. Сильный, смелый и красивый. Хочешь, я буду твоей первой женой? Или второй, если ты хочешь иметь при себе эту надутую куклу. Как ее зовут, Клара? Я рожу тебе много сильных детей.

Я слегка отстраняюсь от нее.

– Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, но не настолько, чтобы потерять голову. И не настолько, чтобы кого-то убивать.

– Но ты не понимаешь! Его нужно убить! Все это понимают, но никто не может. Его боятся. Он никуда не годный руководитель, он умеет только запугивать и наказывать. Он постоянно издевается над нами, несильно, понемногу, но постоянно. Он просто такой человек, ему нравится, когда его боятся.

– Это ты так говоришь, – возражаю я. – У других может быть свое мнение. Но в любом случае, я не хочу делать здесь революцию.

– Он собирается сделать меня своей третьей женой, – говорит Глория. – Но я лучше перережу себе горло, чем соглашусь.

– Так не соглашайся.

– А ты думаешь, что это так просто? Это тебе все так просто, ты сильный и ты мужчина. А я не имею никаких прав.

– Не соглашайся, и все.

– Он меня заставит.

– Не заставит, если ты не захочешь. Все внутри тебя.

Некоторое время она молчит. На ее глазах слезы. Терпеть не могу женских слез. Это единственное, против чего мужская сила бесполезна.

– Ты видел солнце? – спрашивает она.

– Конечно.

– Я хотела иметь ребенка от человека, который видел солнце. Может быть, в нем останется твоя память, и он будет не таким, как другие.

Она поднимается и запирает дверь на ключ.

– Сюда никто не войдет, – говорит она. – Мы можем сделать это сейчас.

– Это невозможно, – отвечаю я. – Это делается совсем по-другому.

– Это у вас делается по-другому! Но мы не у вас, мы здесь! Здесь все просто. Тебя ловят в коридоре, заводят в комнату и делают тебе ребенка, не спрашивая, хочешь ты этого или нет. Наша задача – родить побольше детей, которые потом все равно умрут. А мы родим новых и новых. Это у вас, там, на земле, там есть всякая любовь и прочие шуры-муры, а здесь мы подчиняемся необходимости. Только так можно выживать. Так жили наши матери и бабки, и так буду жить я, если только меня не убьет какой-нибудь зверь из лесу. Есть только один шанс изменить все это: ты должен убить капитана. Тебе ведь достаточно только захотеть. Ты же рассказывал мне, какой ты сильный. Или ты просто хвастун? Знаешь, хвастунов и здесь у нас хватает, но их не любят. Ты мне столько рассказывал. Докажи, что это правда!

– Позволь мне кое-что тебе объяснить. Люди не убивают людей, если только к этому их не вынуждают чрезвычайные обстоятельства.

– Но это и есть чрезвычайные обстоятельства! Если ты не убьешь его, то со временем он убьет многих из нас. И ты будешь в этом виноват. Ты не хочешь брать его смерть на свою совесть, да? Но на твоей совести будет смерть других. В прошлом году он забил на смерть человека, который осмелился ему не подчиниться.

– Кем был тебе этот человек?

– Это не твое дело, болтун с земли, – говорит она и в ее голосе слезы. – Если ты не можешь помочь, то иди к черту.

12.

Первое задание оказалось не столько сложным, сколько долгим и неприятным, оно оставляло тяжелый осадок в душе. Я потратил около двух часов в лазарете. Те люди были очень больны, и многие имели проблемы с психикой. Все были напуганы и несчастны. В них не было того простого животного оптимизма, который я привык видеть в глазах любого живого существа. Эти люди жили и мыслили иначе, чем я. Я очень плохо понимал их. Они были инопланетянами в человеческом облике. Из девятнадцати человек я подключился только к одиннадцати. Остальные сами отказались от моей помощи. Не понимаю, почему они так поступили. Особенно удивил меня обреченный мальчик, у которого было серьезное поражение ретикулярной формации – он тоже не захотел подключаться к батарее. Мучительной проблемой этих людей были хронические болезни пищеварительной системы. Но не это было главным. Практически все имели органическое поражение глубоких отделов мозга. Все это я мог поправить, но эти люди не соглашались. Не соглашались безо всяких разумных мотивов. Я пытался говорить с ними, но это было то же самое, что говорить с улитками, растениями или камнями. Излечив некоторых из этих несчастных, я занялся генератором.

Сейчас мне предстоит пробраться в самый центр внутреннего кольца смерти. Некоторые идеи у меня имеются. Во-первых, поле генератора, нарушающее структуру материи, обязательно различается по горизонтали и по вертикали. Твердые предметы начинают течь за триста метров от генератора. Это в горизонтальном направлении. Но потолок остается твердым и прочным в каких-то тридцати метрах над ним. Это значит, что по вертикали поле, как минимум, в десять раз слабее. Вблизи потолка я буду в безопасности. То есть, я смогу приблизиться к генератору метров на тридцать или чуть меньше. Во-вторых, генератор сам по себе представляет твердый предмет. Во всяком случае, так мне его описал капитан. Раз генератор остается твердым, значит, скорее всего, в непосредственной близости от него есть зона нормального пространства. Вот только смогу ли я туда пробраться?

Но вначале нужно позаботиться об оборудовании. Я выбираю для себя легкую телескопическую антенну, которая может раздвигаться на двенадцать метров, набор веревок и грузиков. Три автоматических фотоаппарата. Возможно, мне понадобиться еще что-нибудь, но этого я пока не знаю. Я беру свои принадлежности и взлетаю к потолку. Начинаю медленно двигаться по направлению к центру аномалии. Время от времени я останавливаюсь и ощупываю потолок. Он остается таким же твердым. Когда я прохожу большую часть пути, потолок изменяется: он остается твердым, но теперь он весь состоит из одинаковых небольших выпуклостей: он будто бы выложен аккуратными каменными подушечками. Я понимаю, что это означает. Потолок армирован бесконечно прочной нейтронной нитью; эта паутина неподвижна, а вот камень начинает очень медленно течь, как размягченная смола, поэтому он провисает в каждой ячейке. Ничего хорошего это не предвещает. Чем дальше я лечу, тем более выпуклыми становятся подушечки. Когда я оказываюсь над генератором, потолок окончательно размягчается, сейчас его твердость не больше, чем у плитки шоколада. Местами довольно солидные куски провалились сквозь нейтронную сеть и большими каменными каплями упали вниз, в каменное болото. Сама нейтронная нить в миллионы раз тоньше волоса, но сейчас, когда на нее налипли остатки мягкого камня, каждая нить стала толщиной с карандаш. Сама нить очень опасна – это сверхострое лезвие, которое режет во всех направлениях. Человек, который захочет взять ее рукой, даже не поймет, почему у него вдруг отвалились все пальцы.

Я пристраиваюсь под потолком, так, чтобы мне не мешал туман, и достаю раздвижную антенну. Подвешиваю гирьку на шнурке. Никакого другого способа просканировать поле у меня нет. Как только я опускаю антенну пониже, нить обрывается и гирька капает вниз, прямо на крышку генератора. Я прислушиваюсь: звук не похож на звук от удара капли. Значит, я был прав: около самого генератора есть область нормального пространства. Сам генератор засыпан грудой камней.

– Кажется, я нашел проблему, – говорю я.

Я без особых трудностей общаюсь с капитаном в радиодиапазоне. Защитное поле неплохо экранирует радиоизлучение леса, оно доходит до меня лишь как чуть слышный треск.

– Что там? – спрашивает он.

– На генератор постоянно валятся камни с потолка. Перед самым ударом они обретают нормальную твердость, поэтому и бьют как нормальные камни. Скорее всего, груда камней прогнула защитный кожух, и генератор стал хуже работать. Ни один прибор не выдержит такой бомбардировки на протяжении столетия.

– Ты сможешь к нему подобраться?

– Вряд ли. Но я попробую.

– Попробуй обязательно! – приказывает капитан.

Сейчас у меня есть одна наблюдательная мошка; новые постоянно вырастают взамен утерянных. Сейчас я собираюсь ее использовать. Она должна просто упасть, в таком случае сила тяжести не будет ее деформировать. Падающее тело находится в состоянии невесомости, если только не учитывать сопротивление воздуха. Именно это сопротивление воздуха может мошку погубить. Но попробовать стоит. Я бросаю ее вниз, и она падает с таким звуком, будто упала вишневая косточка. Теперь попробуем ее включить. Работает, удивительно, но работает. Мошка ползет по каменному холму. Она передает искаженную картинку. Дело в том, что ее лапки уже вязнут в мягком камне. Нет, выше она уже подняться не может. Я направляю ее вниз, и картинка стабилизируется. Ничего конкретного я рассмотреть не могу. Хорошо уже то, что прибор пока жив. Теперь попробуем вернуться. Это практически нереально: падающая мошка была в состоянии невесомости, но взлетающая будет иметь вес, и она будет такой мягкой, что собственный вес ее раздавит.

Я заставляю мошку взлететь, но она тотчас же падает. Связи нет. Мошка мертва. Как только она вышла из безопасной зоны, то превратилась в расплавленную каплю. Очень жаль, но этого и следовало ожидать. Я вишу под потолком и раздумываю, что мне делать дальше. Соваться вниз самому я не собираюсь.

В этот момент что-то падает мне прямо на голову. Это большой кусок потолка, я не успеваю от него увернуться. Около тонны камня. Меня сразу же бросает вниз, к счастью, камень переворачивается, и я выскальзываю из-под него. Такое впечатление, что у меня расплавлен мозг. Мир разваливается на куски. Слова, память, чувства – все это перемешивается и течет, как краски, которые художник соединяет на палитре. Меня слегка задело, совсем чуть-чуть, и постепенно я прихожу в себя. Включилась батарея, это значит, что есть физические повреждения. Я смотрю на свою левую ногу и не понимаю, что с ней случилось. Она изогнута, как кочерга, но даже не это главное. В нее вдавлены несколько кусков камня, а пальцы выглядят так, словно я герой рисованного мультфильма. К счастью, это все поправимо. Хорошо, что это нога, а не голова. Хотя, даже если бы я падал вниз головой, у меня оставался бы шанс: у меня в груди есть малый резервный мозг.

Кажется, я понял одну важную вещь. Ну надо же, ведь со мною это уже происходило дважды, при нападении невидимок. То же самое ощущение, что и сейчас. Оказывается, и для нападения, и защиты они пользуются одним и тем же полем. Одним и тем же! Несколько минут у меня уходит на то, чтобы полностью осознать эту важную идею. Мысли пока еще путаются.

Приблизиться к генератору я не смогу, разве что в расплавленном состоянии. Теперь я в этом уверен. Вначале расплавится мой мозг, а потом и остальные части тела. Я упаду вниз, скачусь с горки и растворюсь в камне. Приходится отправляться обратно, ничего не поделаешь.

Капитан уже ждет меня. Он рассержен.

– Ты полетишь еще раз, – говорит капитан. – Еще раз и еще раз! Столько раз, сколько нужно! Или ты его сделаешь, или он сделает тебя! У нас есть несколько самоходных роботов маленького размера. Вот таких (он показывает свою ладонь). Их можно туда сбросить. Пусть расчищают каменный завал. Вдруг это поможет. Если не поможет, будем думать дальше.

– Каким оружием вы пользуетесь? – спрашиваю я.

– Что? – он не понимает. – Разным.

– Я имею в виду то оружие, которое разрушает электронный мозг.

– А, тебе понравилось! – он улыбается той улыбкой, которую я терпеть не могу в людях. Сейчас я не понимаю, почему этот человек нравился мне поначалу.

– Исключительно противная дрянь, – говорю я, – бьет по мозгам не хуже наркотика. Так что это?

– Мы называем его «рогаткой».

Он расстегивает кобуру на поясе и показывает мне нечто, напоминающее пистолет с двумя стволами, которые направлены под углом друг к другу. Угол градусов тридцать или двадцать пять. Это на самом деле напоминает рогатку.

– Зачем тебе эта штука? – спрашивает капитан. – Зачем она тебе сейчас? В кого ты собираешься стрелять?

– Ты знаешь устройство этого прибора?

– Нет. Но у нас есть специалисты по оружию. Они его изготавливают. Они имеют все схемы и чертежи.

– «Рогатка» использует то же самое поле, что и генератор, – говорю я. – Только гораздо слабее и сконцентрированное в луч. В ней стоит тот же самый генератор, лишь меньшего размера. Точно такой же генератор.

– Ты уверен?

– На девяносто процентов. Если вы можете изготовить «рогатку», то можете изготовить и большой генератор. Теперь все в ваших руках. Вам не нужны никакие дополнительные чертежи. И еще одно.

– Если ты прав, – говорит капитан, – то… Но это не может быть так просто! То лучшая из наших женщин будет твоя.

Я не обращаю внимания на это странное обещание. К тому же, люди склонны не выполнять обещания, данные поспешно.

– Вы сможете войти в лес, добраться до города и напасть на машины в их собственном логове, – предполагаю я. – Нужно лишь изготовить «рогатки» с более широким и не таким мощным лучом. Рогатка будет создавать поле, а защитный костюм сделает вас невидимыми внутри этого поля. У вас будут маленькие переносные генераторы. Вы сможете быть невидимыми не только здесь, но и в любом другом месте. Даже если вы не сможете нейтрализовать большой генератор, вы сможете найти себе новое место для жизни.

Он задумывается, наклоняет голову и становится похожим на быка. Его кожа краснеет.

– Ты думаешь, мы сможем их победить? – спрашивает он. Отчего-то он заметно волнуется. Мы сможем победить машины?

– Нет.

– Нет?

– Но это поменяет расстановку сил. Вы сможете воевать на их территории. Они и сейчас вас боятся. Значит, будут бояться гораздо больше. Они будут меньше высовываться из города, и все пространство вокруг города станет вашим. Вы будете владеть этим подземным миром.

– Когда-нибудь мы их все равно уничтожим, – говорит капитан. – Если не мы, то наши внуки. Нам нужно много детей и внуков. Очень много женщин.

– Поэтому ты хочешь иметь трех жен? – спрашиваю я.

– И поэтому тоже. Ты, жалкий человечек с поверхности, который всю жизнь провел в тепле и сытости, ты смеешь меня осуждать? Ты думаешь, что ты что-то понял в нашей жизни? Только потому, что добрый дядя напихал тебя электроникой по самые уши! Ты смеешь говорить мне о моих трех женах! А ты знаешь, что двое из трех наших детей умирают, не дожив до года? Они рождаются с неизлечимой болезнью мозга. А все из-за этого проклятого генератора, который гонит над нами свое проклятое смертельное отравленное поле! Гонит без конца и без остановки! Ты думаешь, я не понимаю, что когда-нибудь он убьет нас всех? Я зачал четырнадцать детей с четырьмя женщинами. Сейчас детей осталось только трое, один из которых может умереть в любую минуту. Женщин осталось только две, и я не знаю, кого они мне родят – мышонка, лягушку или неведому зверюшку!

– Я был в лазарете, – говорю я, – я лечил твоих людей. Мозг разрушается практически у каждого. Возможно, виновато поле. Возможно. Другого объяснения просто нет. Это поле разрушает ваши гены. Оно вас медленно убивает.

– Я долго думал об этом, – говорит капитан уже почти спокойно. – У нас ведь есть небольшая пушка, лучевая пушка. Мы могли бы просто расстрелять этот сто раз проклятый генератор. У нас есть отличное оружие против машин. И, если ты прав, мы не утратим свою невидимость. Но мы слишком привыкли жить здесь и жить так. Мы боимся. Все мы боимся, и я боюсь в первую очередь. Это агорафобия, боязнь открытого пространства. Мы живем под ядовитым зонтиком, с которого каплет смертельный яд, но мы не можем выйти из-под него и не можем его сломать. Уходи отсюда. Лучше бы ты не появлялся. Ты дал людям надежду, но все они слишком слабы и больны, чтобы проглотить тот кусок, который им кладут в рот. Мы никогда не построим новое оружие и никогда не войдем в лес.

– Но только что ты говорил совсем другое.

– Я позволил себе увлечься. Ты не знаешь наших людей. Это не те люди, которые живут на поверхности. У нас другие инстинкты. Мы храбры лишь на своей территории, как цепные псы. На самом деле все эти люди трусливы. Мне приходится их бить, чтобы заставить подчиняться, а им это нравится. Я мог бы убить любого из них, а они бы просто смолчали. В них не осталось инстинкта свободы. Уходи, и оставь женщину нам.

– Нет, – говорю я. – Я не только не оставлю женщину. Я еще попрошу у тебя оружие. Ты боишься, но я нет. Я не боюсь ни тебя, ни твоих людей, ни на этой территории, ни на какой другой.

– Не боишься? – спрашивает он и криво усмехается.

Я бью его в челюсть, он отлетает к стене и сползает на пол. Репродукция падает сверху. Разбивается несколько стаканов, стоявших в шкафу. Он поднимается и смотрит на меня исподлобья. Он уже оценил мой аргумент.

– Почему я тебе должен что-то давать? – спрашивает он.

– Потому что ты человек.

– Это ничего не значит.

– Это значит все, идиот! – я ору на него. – Все! Я один могу разрушить всю эту станцию, я могу убить тебя за секунду, и всех вас за несколько часов. Мне плевать на все твои угрозы! Если я захочу, я не оставлю здесь камня на камне! Если я захочу взять оружие, я его возьму. Если я захочу забрать всех твоих женщин, я их заберу. Но я никогда не захочу этого, ты понял? Никогда! Потому что я человек – и это значит все! Ни один волос не упадет с твоей головы или с головы твоих людей. Потому что я человек.

– И это звучит гордо?

– Нет. Уже давно не звучит, – отвечаю я.

– Хорошо, – говорит он. – Я дам тебе оружие. Одну «рогатку». Только одну. Ты должен понимать, что они нужны здесь. Их не хватает на каждого. Только одну. Ты должен знать, что у тебя будет всего четыре выстрела, плюс дополнительная батарея, в которой еще четыре. Итого, восемь. Больше восьми выстрелов «рогатка» сделать не может. Ее можно просто выбросить. Если бы ты согласился подождать, мы бы придумали что-нибудь получше. Мы бы изготовили тот переносной генератор, о котором ты говоришь. Ты бы взял его с собой. Мы не можем сделать этого, но ты можешь. К сожалению, ты не будешь ждать.

– Сколько времени у вас уйдет на это?

– Несколько месяцев, не меньше.

– Тогда это нереально, – говорю я.

– Тогда это нереально, – соглашается он.

13.

Я нахожу Клару в полном здравии, она весела и играет с детьми.

– Где ты был? – спрашивает она. – Мне сказали, ты кого-то лечил. Это на тебя похоже. Они дали тебе шкуру?

– Нет.

– Но мы должны ее взять. Это очень важно. Если они не дают тебе шкуру, значит, ты должен взять ее сам. Объясни им и, если они не поймут, ты должен применить силу.

– Нам нет нужды применять силу. Никакой шкуры нет. Есть защитный костюм, который может работать только здесь. Здесь и только здесь. Если ты выйдешь за территорию невидимок, этот костюм можно будет просто выбросить.

– Этого не может быть!

– Тем не менее, это так. Территория перекрывается полем, которое делает костюм невидимым для механических сенсоров. Все этого поля костюм бесполезен. У нас нет никакой шкуры невидимки.

Она закрывает глаза руками. Кажется, она плачет. Только женских слез мне еще не хватало. Второй раз за день.

– У нас остаются шансы, – говорю я.

– Нет! Фемида просчитала все шансы! Без этой шкуры мы не дойдем!

– Фемида знает не все.

– Что? Ты, просто человек, и ты хочешь сказать, что ты знаешь больше нее? В твоем мозгу нет места и для крохи знаний. Ее знания – это целая вселенная по сравнению с твоей муравьиной горкой. Ты просто лягушка, которая квакает в своей луже, но никогда не видела и не увидит океана. Она изучает вас стони лет!

– У нее больше знаний, – говорю я. – Но мои знания иные. Она знает все о запахе цветка, но она никогда не почувствует этот запах так, как чувствую его я. И как чувствуешь его ты.

– Это беспредметный разговор, – возражает она. – У тебя есть что-то конкретное?

– Да. Они дали мне оружие. У меня есть семь очень конкретных выстрелов, каждый из которых уложит наповал одного из наших врагов. Поэтому мы дойдем.

На всякий случай я не говорю, что выстрелов восемь.

– Слишком мало времени, – возражает она.

– Мы успеем. Никто ведь не мешает нам попробовать.

Мы сразу же уходим. Никто не прощается с нами и никто не останавливает нас. Мы проходим по узкой и совершенно пустой улочке мимо двух теплиц. За стеклами – лампы дневного света льют жизнь на чахлые растения. Наверняка эти люди – вегетарианцы, потому что разводить птиц или кроликов на такой малой площади почти невозможно. Чем они восполняют запасы животного белка? Скорее всего, бобами и витаминными таблетками.

– Почему выстрелов только семь? – спрашивает она.

– Так устроено оружие. Не больше семи.

– Тогда это плохое оружие.

– Мы будем экономить.

– Тебе придется израсходовать два прямо сейчас, – Говорит Клара.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь. Это будут не андроиды, к которым ты привык. Это будут сильные боевые машины. Я хочу тебе сказать…

– Ты хочешь мне сказать, что сегодня я должен был умереть. Ты собиралась хладнокровно зарезать меня, как жирную курицу к супу. Я знал об этом давно, так что можешь ничего не объяснять. Поживем – увидим, – говорю я.

Улица постепенно заканчивается, будто растворяется в запустении. Слева и справа от нас – остовы невысоких зданий. Еще совсем немного – и останутся только фундаменты. А там и до леса рукой подать.

– Смотри, – говорит Клара, – в том месте они напали на нас. Вначале я не поняла, а потом я их увидела. Оказывается, они совсем не такие невидимые, как я думала раньше.

– Потому что у тебя человеческие глаза.

– У меня не может быть человеческих глаз! – возмущается она.

– У тебя человеческие глаза и человеческое тело.

– Это неправда.

– Это правда. У них есть видеозапись, на которой ты заметила нападающего невидимку. Раз ты его заметила, значит, ты человек. И никаких сомнений здесь быть не может. Сколько бы ты ни твердила обратное, я тебе не поверю.

– Но как это может быть? – она останавливается и смотрит на меня взглядом обиженного ребенка.

– Я думаю, – говорю я, – что Фемида пошла самым простым путем. Она выкрала человека, стерла память, вставила в него свою генетическую информацию в виде небольшого паразитического блока, модернизировала то, что нужно, вставила таймер и настроила его на семь дней. Так получилась ты. Человек, убежденный, что он машина.

– А теперь послушай меня, – говорит Клара, – Ты все время пытаешься доказать мне, что я человек. Я прекрасно понимаю твои мотивы. Ты хочешь перетащить меня на свою сторону и так помешать мне выполнить задание. У тебя ничего не получится. Я прекрасно знаю, кто ты такой, и кто я такая. Я не человек и не имею с людьми ничего общего. Запомни это раз и навсегда.

– Но ты видела невидимок.

– Это значит лишь, что они плохо маскируются. Ничего больше.

Мы добираемся до самого крайнего овражка. Того самого, за которым начинается лес. В этом месте я поймал карлика. Я оставляю Клару за своей спиной и проверяю все ближайшие кусты и ямки. Карликов нет. Мы ныряем в овражек и садимся на траву.

– Подождешь здесь или пойдешь со мной?

– Мне не нравится ни то, ни другое.

– И все-таки?

– Я подожду. Только вначале хорошо проверь окрестности, чтоб не было карликов. Я не хочу, чтобы ты отпиливал мне руку еще раз. И теперь уже безо всяких лекарств.

Я тоже этого не хочу. Поэтому я делаю несколько широких кругов и убеждаюсь, что карликов и след простыл. Возможно, они до сих пор находятся где-то поблизости, скорее всего, прячутся в лесу, но между лесом и оврагом есть свободное пространство, через которое они не смогут пробраться незамеченными. После этого я вхожу в лес.

Интересно, как выглядит существо, способное быстро передвигаться в этой чаще? Я стараюсь представить себе его, от этого зависит многое. Прежде чем убить врага, нужно его увидеть. А увидеть его гораздо легче, если его облик знаком. Я полагаюсь на свой индикатор опасности. Пока он молчит. Возможно, он просто не настроен на то существо, с которым мне придется столкнуться. Вдруг я слышу тихий треск, такой, словно кто-то наступил на ветку. И что-то большое бросается на меня из-за деревьев. Я нажимаю на курок, и десятитонная туша валится рядом со мной.

Он успел прострелить меня насквозь в нескольких местах. К счастью, он уже мертв, потому что шнуры, которые вошли в дыры моего тела, это био-нити, способные неограниченно ветвится. На них уже успели появиться первые почки. Если бы они проросли в мою плоть, это чудовище утащило бы меня на своем крючке, как пойманную рыбу. Чудовище еще дергается. Его двигательные системы не до конца отключились. Оно было слишком большим, чтобы заряд убил его наповал. Надеюсь, что его электронный мозг хорошенько расплавился.

Сквозь меня проходят четыре нити. Их довольно трудно разрезать. Я трачу на это минут десять, потом выдергиваю их из ран. Если бы они начали ветвиться, выдернуть их было бы невозможно. Батарея работает на полную мощность, и раны быстро затягиваются. Я проверяю ее заряд. Из шестисот осталось еще пятьсот восемьдесят. За несколько дней я израсходовал столько, что хватит на сотню спокойных жизней. Никогда бы не подумал, что такое возможно.

Второй зверь ждет меня на выходе из лесу. Я расправляюсь с ним без проблем. Этих тварей прислали заранее, еще тогда, когда я был относительно безоружным. Они бы растерзали меня за несколько минут, если бы у меня не было «рогатки», которая расплавляет любые электронные мозги. Даже один такой зверь оставил бы от меня мокрое место. И все же, за мной прислали двух. Впору гордиться. Интересно, кого они пришлют в следующий раз? Теперь, когда знают, что у меня есть оружие, и знают силу этого оружия?

Лучше об этом не думать. Я подхожу к лежащей туше с некоторой опаской. Со вторым я справился лучше: он совершенно неподвижен. Скорее всего, луч просто точнее попал на один из его жизненных центров. Но прикасаться мертвому монстру все равно не стоит. Наверняка у него припасен посмертный подарок. Посмертный удар, который должен быть у всех этих тварей. Я обхожу его стороной и выхожу из лесу.

– Как дела? – спрашивает Клара. – Ты их встретил?

– Я их убил.

– Слава Богу. Я держала за тебя пальчик.

Она показывает мне скрещенные пальчики.

– Спасибо. Я тронут.

– Я хочу рассказать тебе что-то важное, – говорит она. – Но сначала я спрошу. Почему ты уверен, что Бог существует?

– Странный вопрос, в странном месте и в странное время. Я не уверен, что он существует.

– Но, пойми, это же все меняет. Это придает жизни дополнительный смысл. Пока тебя не было, я думала об этом. Я думала, что будет, если я вдруг умру прямо сейчас. Кто-то выскочит, нападет на меня и убьет. Я боюсь умереть. Этого не было раньше. Раньше я тоже боялась, но боялась не выполнить задание, не дойти. Теперь я боюсь исчезнуть. Просто исчезнуть. Стать ничем. А с людьми такое бывает?

– С людьми всегда так. Люди всегда боятся смерти.

– Нет, я о другом, – говорит она. – Все био-организмы запрограммированы на определенный срок жизни, они сопротивляются смерти, избегают возможного риска смерти и дерутся за свою жизнь. У них может быть страх перед врагом или страх перед болью, но не страх смерти. Но я не боюсь боли. Я боюсь исчезнуть. А ты? Расскажи. Что чувствуют люди?

Я сажусь на траву рядом с нею.

– Страх смерти, – говорю я, – на самом деле смесь трех разных чувств. Первое это чувство «никогда». Больше никогда не будет зимы, я больше никогда не пройду по этой улице, никогда не увижу друзей. Это страх расставания. На самом деле он растворен в каждой минуте жизни, он придает нашей жизни дополнительный оттенок и дополнительную глубину, он заставляет нас смотреть, запоминать и любить. Второй страх – это страх остановки. Люди, имеющие волю, стараются разогнать свою жизнь как огромный и тяжелый поезд; с каждым годом этот поезд несется все быстрее, и вдруг ты видишь, что за дальним поворотом рельсы заканчиваются и понимаешь, что все усилия в твоей жизни были приложены зря. Третий страх – это страх потери. От рождения и до смерти человек выстраивает карточный замок своего сознания, каждый день он пристраивает к нему новые башенки и этажи. Его подвалы заполнены драгоценностями воспоминаний, на нижних этажах работают мощные машины знания и умения, в верхних комнатах прогуливаются разноцветные франты веры, надежды и любви. Но все это имеет смысл не само по себе: эта хрупкая постройка на самом деле лишь отражение в чудовищно кривом зеркале, отражение некой запредельной истины, растущей и крепнущей внутри нас. Сама истина невидима, ее невозможно передать, воплотить в словах или записать каким-нибудь образом. И как только карточный замок разрушится, истина разрушится вместе с ним. Вот этого мы боимся больше всего. Если ты начала бояться смерти, это значит лишь одно – твоя собственная истина уже родилась.

– Моя истина уже родилась? – тихо переспрашивает она. – Что это значит?

– Пойдем, нам нужно спешить.

Мы проходим сквозь лес так быстро, как только возможно. Я иду впереди, на случай встречи с крупными животными или с карликами. Несколько раз животные проходят в стороне, но, к счастью, наши пути не пересекаются. Деревянная крепость стоит так же тихо и кажется такой же безлюдной, как и раньше. Прошло слишком мало времени, чтобы те люди смогли прийти в себя. При переходе через реку я ем несколько рыб, которых ловлю руками в воздухе. Рыбы постоянно выпрыгивают, и ловить их одно удовольствие. Эти создания относительно съедобны, а их икра очень калорийна. Клара тоже съедает свою порцию. Мы не останавливаемся до тех пор, пока не оказываемся у самой границы города. Дальше Клара не может идти в таком темпе. Нам приходится сделать привал. Она ложится на спину и закрывает глаза.

– Тебе совсем не нужно отдыхать? – спрашивает она.

– Я выспался, пока лежал на столе.

– Ты счастливчик. У меня так болят ноги, что хочется их отрезать и поставить новые.

– Это в наших силах, – говорю я.

– Нет, благодарю, не нужно.

Она засыпает и спит с приоткрытым ртом, как ребенок. Здесь прохладно, но ее батарея наверняка хорошо регулирует теплообмен. Она бы не простудилась, даже если бы спала на снегу в одной ночной рубашке. Сколько часов ей осталось жить?

Через сорок пять минут я бужу ее. Она совсем не отдохнула и не хочет вставать.

– Ты можешь опоздать, – говорю я.

– Не надо твердить одно и то же, как попугай. Может быть, это был последний спокойный сон в моей жизни, и ты его прервал. Ты не представляешь, как приятно спать. Неужели этого уже никогда не будет? Представляешь – никогда. Как это может быть? Я ведь спала так спокойно. Ты просто изверг.

– Кто такая Фемида? – спрашиваю я ее.

– Ты сам знаешь, кто она такая.

– Знаю. Но я хочу услышать твою точку зрения. Взгляд изнутри.

– Ну, она очень сильна, – говорит Клара. – И она, как бы это сказать, она твоя противоположность. Ты человек с Луны, ты постоянно витаешь в каких-то своих выдуманных пространствах и никогда не опускаешься за землю. Для тебя слово важнее вещи, а отвлеченные понятия важнее денег. С одной стороны, ты совсем не глуп, а с другой, как еще это назвать, если не глупостью?

– Например, благородством, – предполагаю я.

– Пусть так, если это тебе нравится. Так вот, она совсем другая. Она очень практична. Она добивается результатов.

– Я тоже добиваюсь результатов.

– Это совсем другое. Если ей нужен, например, Северный Полюс, она просто пойдет на север. Ты же в этом случае пойдешь на юг и вернешься к Северному Полюсу через Антарктиду. В этом разница между вами.

– Ты хочешь сказать, она бесчеловечна?

– Да, я именно это хочу сказать. Ты очень правильно все формулируешь. Она совершенно бесчеловечна. Настолько бесчеловечна, что я только сейчас начала понимать смысл этого слова. До сих пор оно было для меня набором звуковых колебаний. Она не имеет никаких внутренних запретов, в отличие от тебя. Поэтому она всегда побеждает.

– Я слышал, она занимается не столько предотвращением преступлений, сколько…

– Не будем об этом! – Она встает. – Ты все-таки разбудил меня. Она служит закону и она сама же его создает. Это значит, что она служит самой себе, но это не делает ее электронной супер-мафией. Если ты хочешь услышать о ней что-нибудь плохое, то можешь не ждать, я этого не скажу.

– Ты можешь с ней общаться?

– Только не здесь. В городе, через специальный терминал. Или на поверхности земли, напрямую. Здесь блокированы все информационные каналы, напрямую связывающие нас с поверхностью. Это из-за имитантов. Они заразили все подземные системы коммуникаций. Это еще одна, самостоятельная форма жизни, с которой мы боремся, но пока безуспешно. Они хитры и разумны. И настолько быстры, насколько быстрым может быть электрический сигнал. Но не думай, что ты сможешь сделать что-нибудь против воли Фемиды. Ты освободился от моего влияния, но ты не можешь освободиться от ее контроля. У тебя есть чип. Она тебя видит. Она увидит тебя, как только ты поднимешься на поверхность.

– У меня нет чипа, – говорю я. – Если бы у меня был чип, я бы давно оказался на том свете. Во время моей последней прогулки в город я встретил одного нашего общего недруга, и он оказал мне услугу: сделал меня свободным человеком и вытащил чип из башки. Понимаешь, если бы у меня был чип, те два слонопотама, которые ждали меня на краю леса, расстреляли бы меня с закрытыми глазами. Они навели бы на этот чип свои электронные пушки, и снаряд бы пошел как по ниточке, прямо мне в лоб. А так, как видишь, я еще жив.

Она с изумлением смотрит на меня.

– Тебя перевербовали?

– Нет.

– Тогда что ты здесь делаешь? Беги со всех ног на все четыре стороны. Тебя же ничто не держит!

– Не знаю, – говорю я. – Может быть, ты мне просто нравишься.