Разнорабочий советской разведки.

На мастерски выполненном черно-белом рисунке пожилые негритянки развешивали белье на веревках, протянутых через двор позади ветхих покосившихся домов. В правом нижнем углу рисунка рукой художника были выведены три слова: «Трущобы Смита. Атланта». Так он назвал свое произведение.

Высокому седовласому Джону Мору, уже семнадцать лет возглавлявшему советский отдел Федерального Бюро Расследований, этот рисунок передал «на долгую память» его давний знакомый, надзиратель федеральной тюрьмы в Атланте. К живописи Мор относился с откровенным безразличием, но подарок принял с нескрываемой радостью. Приобрел подходящую для него рамку и определил в комнату на цокольном этаже дома, на стену напротив огромного окна. Точнее — напротив федеральной тюрьмы, на которую выходило окно. Тюрьмы, в которой автору рисунка, назвавшемуся Рудольфом Ивановичем Абелем, предстояло провести тридцать два года за шпионаж в пользу Советского Союза. «Я повесил картину так, — объяснял Мор свой замысел домашним и друзьям, — чтобы он мог видеть ее из окна своей тюремной камеры».

Матерый контрразведчик, «умный и хитрый», как называли его сослуживцы, Джон Мор не скрывал своего уважения к советскому шпиону и подтрунивал над теми коллегами из ФБР и ЦРУ, которые вознамерились перевербовать арестанта. «Нет такого средства в мире, — говорил он им, — чтобы заставить Абеля стать двойным агентом и работать на американскую разведку в качестве платы за свое освобождение».

Рудольф Иванович Абель, а в действительности Вильям Генрихович Фишер, родился 7 июля 1903 года в английском городе Ньюкасл-на-Тайне, где его родители обосновались после того, как отца выдворили из России по решению царского суда за революционную деятельность. Там, на берегах Туманного Альбиона, прошли детство и юность Вильяма. Там он окончил школу и в шестнадцать лет умудрился поступить в Лондонский университет. Правда, проучился в нем всего два курса, поскольку в 1921 году семья возвратилась в Советскую Россию. В Москве юноша вторично замахнулся на высшее образование, на этот раз в Институте востоковедения им. Нариманова на индийском отделении. Но по окончании первого курса учебу вновь пришлось прервать — его призвали в Красную Армию. Определили в Первый радиотелеграфный полк Московского военного округа. Там Вильям увлекся радиоделом. Увлекся по-настоящему, так, что к концу службы стал первоклассным радиоинженером.

В кадрах Иностранного отдела ОГПУ, тогдашней советской разведки, не могли не обратить внимание на демобилизовавшегося красноармейца с безупречной биографией, свободно владевшего немецким и английским языками, да еще прекрасного специалиста по радиоделу. Для любой разведки такой человек — находка. И ИНО не упустило шанса. В 1927 году Вильям Фишер, немец по национальности, был зачислен на должность помощника оперуполномоченного ИНО. И разведка стала для него смыслом его жизни.

В феврале 1931 года Вильям Фишер обратился в Генеральное консульство Великобритании в Москве с заявлением о выдаче ему и его супруге с малолетней дочерью британских паспортов. Просьбу обосновал тем, что родился и до семнадцати лет проживал в Англии как верноподданный Его Величества короля Великобритании. В Россию же попал в 1921 году исключительно по воле родителей, с которыми кардинально расходится во взглядах на Совдепию, и потому решительно настроен вернуться на свою родину.

Редчайший, если не единственный, случай в разведке: легенда для нелегала «Франка» (таков был первый оперативный псевдоним Фишера) предусматривала его вывод на оседание в Лондоне по официальному каналу и под настоящей фамилией. Легенда сработала безукоризненно. Приведенные Фишером доводы выглядели убедительными, а его личность не вызвала у сотрудников английского консульства никаких подозрений. Паспорта и виза были выданы без проволочек.

Вильям Фишер (Р. Абель).

Благополучно прибыв в Лондон, молодой нелегал, действуя по легенде, открыл радиомастерскую и под этой надежной крышей активно включился в оперативную работу нелегальной резидентуры.

Работа заладилась настолько успешно, что Фишеру вскоре поручили выехать в краткосрочные командировки в Копенгаген и Стокгольм, чтобы там на месте оказать необходимую помощь в подборе конспиративных квартир для радиоточек и налаживании устойчивой двусторонней связи с Центром. Блестящее выполнение этих заданий и успешная работа в Лондоне были отмечены повышением Фишера в должности до оперуполномоченного и присвоении ему звания лейтенанта госбезопасности (тогда это соответствовало армейскому званию «капитан»).

В феврале 1935 года, по возвращении из Лондона в Москву, Фишеру доверили подготовку связников-радистов для нелегальных резидентур. На новом участке работы раскрылись недюжинные педагогические способности Фишера. Перемежая лекции с практическими занятиями, он старательно и терпеливо объяснял своим подопечным все тонкости профессии радиста-нелегала. При этом его доброжелательность, заботливый индивидуальный подход к каждому практиканту органично сочетались с взыскательностью и твердостью. Поблажек и исключений ни для кого не было. В его справках-заключениях на слушателей случались и такие выводы: «Хотя «Джинси» получила от меня точные инструкции, работать радистом она не сможет, поскольку путается в технических вопросах».

* * *

Весной 1938 года Вильям Фишер был переведен на подготовку в длительную загранкомандировку в Испанию, в которой бушевало пламя гражданской войны. Нелегальную резидентуру НКВД в Мадриде возглавлял Александр Орлов, который лично знал Фишера по работе в Лондоне и, конечно, хотел заполучить к себе классного специалиста и изобретательного сотрудника. Тем более, что агентурно-оперативная обстановка в Мадриде была крайне сложной.

Правда, и на Лубянке ситуация тогда была не из простых. Нарком НКВД Ежов, а затем сменивший его Берия «вычищали» из разведки «агентов иностранных спецслужб», «врагов народа».

«Отозвать в Москву. Арестовать немедленно.» Такие приказы сыпались как из рога изобилия. Отзывались, арестовывались и расстреливались без суда и следствия резиденты из Лондона, Рима, Парижа и многих других разведточек. Уничтожались лучшие кадры закордонной разведки.

В июле 1938 года в Мадриде бесследно исчезает Орлов вместе с семьей. Исчез талантливый резидент, незадолго до этого награжденный орденом Ленина, как писала «Правда», «за выполнение важного правительственного задания». В ноябре он объявился в США и оттуда направил личное письмо Ежову, в котором объяснил свой поступок элементарным страхом разделить участь его расстрелянных коллег. На Лубянке переполох. Началось служебное расследование и поиски «пособников» предателя. Когда же выясняется факт личного знакомства и доброго отношения предателя к Фишеру, оргвыводы следуют незамедлительно. Без объяснения причин Фишер был уволен, а точнее, изгнан из разведки. Но он не сдался. Устроившись на работу сначала во Всесоюзную торговую палату, а затем радиоинженером на один из московских заводов, Фишер стал регулярно «бомбить» свое прежнее руководство рапортами с требованием разобраться в существе его дела и восстановить справедливость. И ему это удается. В сентябре 1941 года его вернули в разведку, зачислив в штат Особой группы. Это подразделение было создано при наркоме внутренних дел 5 июля 1941 года «для выполнения ответственных заданий Ставки Верховного Главнокомандования», как главный центр разведывательно-диверсионной деятельности органов госбезопасности в тылу врага.

* * *

Едва получив назначение в Особую группу, Фишер направился вместе с капитаном Адамовичем в Черновцы с заданием восстановить контакты и наладить работу с оказавшимися без связи агентами НКВД в Германии и Польше. В предвоенное время работа с ними в Берлине, Данциге (ныне — Гданьск), Варшаве и Кракове велась с позиций советских дипломатических и внешнеторговых учреждений. Однако с началом войны и немецкой оккупации Польши эти учреждения были спешно эвакуированы и агентура оказалась без связи.

Адамович вез с собой фотографии, на каждой из которых были запечатлены агент и его куратор — советский разведчик. Таким образом, фотографии служили своеобразным паролем для восстановления связи. Сделать это должны были специально отобранные в Черновцах четыре опытных агента из числа этнических немцев и поляков. Каждый из них был ориентирован на работу в одном из упомянутых выше городов. Операции придавалось важное значение в Москве.

Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Адамовича принял нарком внутренних дел Украины И. Серов, направивший в Черновцы указание обеспечить москвичей необходимой материально-технической базой, с тем чтобы Фишер мог незамедлительно приступить к обучению агентов.

Не успел Фишер приступить к работе, как Адамович… исчез. Фишер незамедлительно поставил в известность местного шефа госбезопасности. Тот просигналил И. Серову, который срочно проинформировал о ЧП первого секретаря компартии Украины Н.С. Хрущева. Начавшийся в Киеве переполох мгновенно перекинулся на Москву, куда Никита Сергеевич не преминул позвонить по правительственной связи лично наркому Лаврентию Берии и заявить: «Этот ваш Адамович — негодяй! Он, по нашим данным, сбежал к немцам».

Крайним в ЧП решили сделать Фишера, которого И. Серов вызвал к себе и в грубой форме отчитал за то, что тот не предотвратил предательства Адамовича. Негодовала и Лубянка: почему там узнали о ЧП от Хрущева, а не от своего сотрудника?! Фишер всюду стоял на своем: он действовал по инструкции — доложил об исчезновении Адамовича своему непосредственному куратору. И точка.

Трудно сказать, чем бы все это обернулось для Вильяма Фишера, если бы через день-другой совершенно случайно не обнаружилось, что капитан Адамович пребывает у себя дома в Москве, что у него легкое сотрясение мозга и врачи из поликлиники НКВД прописали ему строгий постельный режим. Выяснилась и подоплека его таинственного исчезновения. Напившись в ресторане на вокзале г. Черновцы, он ввязался в драку в туалетной комнате и получил сильный удар по голове. В полуобморочном состоянии все-таки сумел сесть на московский поезд. О своем внезапном решении возвратиться в Москву он почему-то забыл предупредить Фишера или кого-либо из украинских коллег. Но самое страшное — придя в себя в купе поезда, он обнаружил пропажу пакета с секретными фотографиями. По приезде же в Москву не обеспокоился срочно сообщить кому следовало об этом ЧП.

Адамовича строго наказали — уволили из органов госбезопасности. Фишеру же повезло. Он избежал участи вторично подвергнуться незаслуженным репрессиям. Более того, как начальника отделения связи Особой группы его привлекли к обеспечению безопасности исторического парада на Красной площади 7 ноября 1941 года.

* * *

В июле 1941 года Особая группа разработала контрразведывательную операцию «Монастырь». Ее цель состояла в том, чтобы проникнуть в агентурную сеть гитлеровских спецслужб на территории Советского Союза и, естественно, ликвидировать ее. Операция развивалась настолько успешно, что вскоре переросла в дезинформационную радиоигру стратегического характера. В середине 1942 года радиотехническое обеспечение этой операции было поручено Вильяму Фишеру. Его главнейшая обязанность состояла в том, чтобы не допустить ни малейшей оплошности (а следовательно, провала операции) в работе советских и, главное, перевербованных немецких радистов, поддерживавших двустороннюю связь с гитлеровским абвером.

В августе 1944 года началась еще одна радиоигра «Березино», которая была логическим продолжением операции «Монастырь». И Фишер опять был задействован, причем не только в своей обычной роли. Когда обведенный вокруг пальца абвер и его кумир Отто Скорцени направляли группы диверсантов на помощь якобы действовавших в тылу советских войск частей вермахта, то на полевых аэродромах посланцев Скорцени встречал в форме немецкого офицера Вильям Фишер. Он же сопровождал их к месту «дислокации». Он же принимал активное участие в их перевербовке. В первую очередь, его интересовали, конечно, абверовские радисты. И он успешно перевербовывал их. Фишер своими конкретными делами подтверждал поговорку «талантливый человек талантлив во всем».

После успешного завершения радиоигр, вошедших в учебники по истории разведки, Вильям Фишер был назначен начальником службы радиоразведки 4-го Управления (бывшей Особой группы) НКВД.

В конце 1946 — начале 1947 годов советские органы госбезопасности подверглись серьезной реорганизации. Вся внешняя разведка, и политическая, и военная, и научно-техническая, перешли в ведение специально созданного с этой целью Комитета информации во главе с министром иностранных дел В.М. Молотовым. Укомплектовывался же Комитет сотрудниками, работавшими до этого в МГБ и ГРУ, Главном разведуправлении Министерства обороны. При этом возникали коллизии. В частности, МГБ, имевшее свою радиослужбу, решительно настаивало на том, чтобы ее по-прежнему возглавлял Фишер. Но руководство Комитета информации (КИ) доказывало, что ему без Фишера не обойтись. В конечном счете была достигнута договоренность о том, что Фишер возглавит самостоятельный радио-центр, услугами которого будут пользоваться и МГБ, и КИ. Однако вскоре стало ясно, что это мертворожденная идея.

И вновь вокруг Фишера разгорелись страсти. МГБ согласилось с предложенным КИ вариантом о целесообразности направить Вильяма Генриховича на нелегальную работу за кордон. Однако руководство МГБ настаивало на том, чтобы за кордоном Фишер сконцентрировался на проверке и совершенствовании системы радиосвязи рассредоточенных в Европе и США разведывательно-диверсионных групп на случай развязывания войны против Советского Союза. Подчеркивая важность этой задачи, руководство МГБ настаивало на нецелесообразности обременять Фишера работой с прочими нелегалами, не подвергать его «неоправданному риску». Точка зрения КИ как раз и сводилась к тому, что Фишер должен быть ориентирован прежде всего на руководство несколькими нелегальными резидентурами, занимавшимися решением важных политических и научно-технических проблем. Прийти к единому мнению сторонам так и не удалось. Тем не менее в конце 1947 года было принято решение о выводе «Марка» (псевдоним Фишера) за кордон с целью оседания в США.

Незадолго до наступления 1948 года из Франции в Канаду с американским паспортом перебрался некто Эндрю Кайотис, который вскоре нелегально пересек канадско-американскую границу и поселился в нью-йоркском районе Бруклин по документам свободного художника и фотографа Эмиля Роберта Голдфуса. Свою студию он арендовал на Фултон-стрит, 252.

«Марк» прибыл в США в тяжелое для советской разведки время. Маккартизм, «охота на ведьм», шпиономания, оголтелый антисоветизм — вот с чем он столкнулся в цитадели буржуазной демократии и свободного мира. Набиравшая обороты «холодная война» не только осложняла и без того не простую агентурно-оперативную обета-новку, но и сказывалась на настроениях агентуры. Не случайно еще в Москве «Марка» ориентировали на то, что ему не следует полагаться на прежние источники информации, что необходимо заняться поиском новых конфиденциальных контактов, а попутно проверять тех, с кем советская разведка сотрудничала в 40-х и даже в 30-х годах. Ему предоставили право в каждом конкретном случае самому решать, с кем стоит возобновлять контакт, а с кем — нет.

В декабре 1948 года «Марк» установил связь с супружеской парой Морисом и Леонтиной Коэнами, через которых уже длительное время поступала ценнейшая информация по атомной проблематике. От них он узнал, что американские физики отказываются от дальнейшей передачи атомных секретов. Они вдруг прозрели и отныне смотрят на свои контакты с советскими коллегами как на элементарный шпионаж, а не научное сотрудничество. Исключение составил лишь Теодор Элвин Холл, «Персей», который так же, как и другие ученые Лос-Аламоса, начал сотрудничество с Москвой по причине «озабоченности американской монополией на атомное оружие». После личной встречи с Фишером в Нью-Йорке он еще некоторое время снабжал Леонтину Коэн секретными сведениями по оружейному плутонию и некоторым другим атомным секретам. Однако затем и он отказался от сотрудничества.

Через ту же Леонтину Коэн «Марку» удалось активизировать работу с агентом «Гербертом», кадровым сотрудником американских спецслужб. Через него, в частности, были получены копия законопроекта президента Г. Трумэна об образовании Совета национальной безопасности и создании ЦРУ, а также текст указания того же Трумэна о передаче ФБР от военной разведки функций по охране атомных бомб, реактивных самолетов и прочих секретных видов вооружений.

Активность и, главное, результативность усилий «Марка» были по достоинству оценены в Центре. В августе 1949 года он был награжден орденом Красного Знамени.

В сентябре 1950 года верные помощники Фишера супруги Коэны были вынуждены срочно выехать из США по нелегальному каналу в связи с реальной угрозой их ареста. Для Фишера это была серьезная потеря. Да и Коэны тяжело переживали вынужденную разлуку.

«С «Марком» работать было легко, — вспоминали они позже в Москве. — После нескольких встреч с ним мы сразу почувствовали, как постепенно становимся оперативно грамотнее и опытнее. «Разведка, — любил повторять Абель, — это высокое искусство. Это талант, творчество, вдохновение». Именно таким — невероятно богатым духовно человеком, с высокой культурой, знанием шести иностранных языков и был наш милый Мильт — так звали мы его за глаза. Сознательно или бессознательно, но мы полностью доверялись ему и всегда искали в нем опору. Иначе и не могло быть: как человека в высшей степени образованного, интеллигентного, с сильно развитым чувством чести и достоинства, добропорядочности и обязательности его нельзя было не любить. Он никогда не скрывал своих высоких патриотических чувств и преданности по отношению к России».

Добросовестно выполняя задания Комитета информации, Фишер ни на минуту не забывал и об интересах МГБ. На Западном побережье США им была создана разветвленная агентурная сеть, объединявшая агентов в Калифорнии и «нелегалов», осевших в Бразилии, Аргентине и Мексике под видом чехословацких эмигрантов. Эта разведывательно-диверсионная сеть в любой момент могла быть задействована для проведения операций по саботажу и диверсий в американских портах на Тихоокеанском побережье, откуда военная техника, амуниция и боеприпасы направлялись на Дальний Восток в помощь китайскому диктатору Чан Кайши и другим проамериканским марионеточным режимам. Когда осенью 1950 года война на Корейском полуострове достигла апогея, группы «Марка», состоявшие из профессионалов-подрывников, были приведены в состояние повышенной боевой готовности. В любой день из Центра могла последовать команда. Ожидание продолжалось два месяца, после чего был дан «отбой».

С аналогичными целями усилиями «Марка» была сформирована еще одна разветвленная агентурная сеть, но уже на Восточном побережье США. Ее костяк составили немецкие иммигранты, занимавшие солидное положение в тамошнем судостроении. Это обеспечивало прямой доступ ко всей закрытой информации, касающейся режима функционирования всех портов и связанных с ними структур. Более того, из докеров и обслуживающего персонала портов были сформированы бригады подрывников-диверсантов.

Одним словом, если бы «холодная война» между США и Советским Союзом вдруг переросла в «горячую», акты саботажа и диверсий охватили бы США от Западного до Восточного побережья. «Марк» позаботился бы об этом.

* * *

В 1952 году Фишер стал полноправным гражданином США и обрел таким образом надежную «крышу» для ведения разведывательной деятельности. В Москву он сообщил об этом радиограммой, отправленной с одной из трех конспиративных квартир-радиоцентров, которые он заблаговременно подыскал и оборудовал между Нью-Йорком и Норфолком, в районе Великих озер и на Западном побережье. Гражданство США позволило Фишеру вполне официально работать свободным художником-фотографом. А отлаженная им личная система связи с Центром освобождала его от необходимости иметь радиста и быть в какой-то мере зависимым от него. Он сам был радистом высочайшего класса. Но в Москве почему-то думали иначе. Там было принято решение направить «Марку» радиста-связника Рейно Хэйханена, финна по происхождению. Что побудило начальника Управления нелегальной разведки КИ Короткова предпринять этот явно нелогичный шаг, осталось тайной. Но дело было сделано. И именно оно обернулось трагедией.

Прибыв в Нью-Йорк, Хэйханен практически сразу же показал себя пьяницей и нарушителем элементарных норм конспирации. Он не гнушался запускать руку в кассу резидентуры. И вскоре стал элементарным растратчиком. Когда в Центре узнали об этом и решили досрочно отозвать деградировавшего оперативного сотрудника, то было уже поздно. Он переметнулся к американцам и первым делом выдал своего шефа, «Марка», настоящую фамилию которого, к счастью, не знал.

Фишер не доверял своему радисту и не посвящал его в свои дела. В этой связи возникает вопрос: мог ли он избежать ареста? Много лет спустя, уже в Москве, он как-то признался в кругу своих друзей-коллег, что мог бы, видимо, избежать ареста, если бы не решил забрать тридцать тысяч долларов казенных денег, которые были спрятаны на конспиративной квартире в Бруклине. «Я же обязан был отчитаться за них перед Москвой», — смущенно объяснял он, хотя, конечно, прекрасно понимал, что неразумно было возвращаться за деньгами. Но он боялся, что если не вернет деньги, то его могут заподозрить в том, что он их присвоил.

Фишера арестовали ранним утром 25 июня 1957 года. Один из трех сотрудников ФБР, проводивших задержание, обратился к нему со словами: «Полковник! Мы знаем, что вы полковник и что вы делаете в нашей стране. Давайте знакомиться. Мы — агенты ФБР. В наших руках достоверная информация о том, кто вы и чем занимаетесь. Лучший для вас выход — сотрудничество с нами. В противном случае — арест».

О том, что ему буквально несколько дней назад присвоили звание «полковник», знал лишь один человек — радист, принявший шифровку об этом из Москвы. Поэтому Фишеру сразу же стало ясно, кто предал его.

Предложение о сотрудничество он сразу же решительно отверг. После этого чиновники из службы иммиграции арестовали его за нелегальный въезд на территорию США.

* * *

Во время обыска у Фишера были найдены бумаги и ряд предметов, уличавших его в шпионской деятельности. Несмотря на это он отказывался признать свою принадлежность к советской разведке. Но его беспокоило то, что с помощью предателя Хэйханена ФБР может начать радиоигру с Лубянкой. Поэтому нужно было упредить американцев и проинформировать Центр о случившемся. Но как?

«Я буду давать показания, — заявил он на очередном допросе, - но при условии, что вы разрешите мне направить письмо в Советское посольство». Американцы согласились.

Но писать от своего имени Фишер не мог, не имел права. Поэто-. му он назвался Рудольфом Ивановичем Абелем, с которым его связывали многие годы крепкой мужской дружбы. На службе они были неразлучны. Сослуживцы так и шутили: «Вон два Абеля на обед пошли». Поэтому, присвоив себе имя умершего друга, Фишер знал, что в Центре сразу же догадаются, от кого исходит тревожный сигнал.

Американцы сдержали слово и доставили письмо в консульский отдел Советского посольства. Но там к нему отнеслись сугубо бюрократически. Заглянули в списки находившихся на тот день в США советских граждан и поспешили уведомить американцев о том, что никакого Абеля по консульским учетам не значится. Письмо же подшили к делу. Помогла падкая на сенсации американская пресса, поспешившая оповестить мир об аресте в США советского шпиона Рудольфа Ивановича Абеля. На Лубянке сразу же поняли, о ком идет речь.

Сдержал свое слово и Фишер. Он дал фэбээровцам показания, в которых заявил: «Я, Рудольф Иванович Абель, гражданин СССР, случайно после войны нашел в старом сарае крупную сумму американских долларов, перебрался с ними в Данию. Там купил фальшивый американский паспорт и через Канаду в 1948 году въехал в США». Американцы, разумеется, надеялись услышать от арестованного совсем другое.

…По свидетельству сослуживцев, Вильям Фишер «производил впечатление робкого, нерешительного человека. Однако его проницательные, живые глаза, тонкая ироничная улыбка и уверенные жесты выдавали в нем железную волю, острый ум и верность убеждениям». Таким показал он себя на протяжении всего судебного разбирательства, начавшегося 14 октября 1957 года в Федеральном суде Восточного округа Нью-Йорка.

В деле № 45094 «Соединенные Штаты Америки против Рудольфа Ивановича Абеля» выдвигались обвинения по трем пунктам: заговор с цель передачи Советскому Союзу атомной и военной информации (предусмотренное наказание — смертная казнь); заговор с целью сбора подобной информации (10 лет тюремного заключения); пребывание на территории США в качестве агента иностранной державы без регистрации в госдепартаменте (5 лет тюремного заключения).

Наблюдавший за процессом американский публицист И. Естен признал, что «в течение трех недель Абеля пытались перевербовать, обещая ему все блага жизни. Когда это не удалось, его начали пугать электрическим стулом. Но и это не сделало русского более податливым. На вопрос судьи, признает ли он себя виновным, он не колеблясь отвечал: «Нет!» От дачи показаний Абель отказался».

С весьма примечательной речью выступил на суде адвокат Абеля Джеймс Бритт Донован. «Давайте предположим, — заявил он, обращаясь к присяжным, — что этот человек является как раз тем, кем его считает правительство. Это означает, что, служа интересам своей страны, он выполнял чрезвычайно опасную задачу. В вооруженных силах нашей страна мы посылаем с такими заданиями только самых храбрых и умных людей. Вы слышали, как каждый американец, знакомый с Абелем, невольно давал высокую оценку моральных качеств подсудимого, хотя и был вызван с другой целью».

Не оставил без внимания он и главных свидетелей обвинения: предателя Хэйханена и сержанта Роудса, который, служа в охране американского посольства в Москве, был завербован КГБ, а затем разоблачен ФБР.

«Хэйханен, — заявил Донован, — ренегат с любой точки зрения. Вы видели, что он собой представляет: ни на что не годный тип, предатель, лжец, вор. Самый ленивый, самый неумелый, самый незадачливый агент… Был перед вами и сержант Роудс. Все вы видели, что это за человек: распущенный, пьяница, предатель своей страны. Он никогда не встречался с Хэйханеном. Никогда не виделся с подсудимым. В то же время он подробно рассказал нам о своей жизни в Москве, о том, как всех нас продавал за деньги. А какое это имеет отношение к подсудимому?

И вот, на основе такого рода свидетельских показаний, нам предлагают вынести в отношении Абеля обвинительный приговор. Возможно, отправить в камеру смертников. Прошу вас, присяжных, помнить об этом, когда вы будете обдумывать ваш вердикт».

Присяжные признали Абеля виновным. Ему грозила смертная казнь. Однако судья, вынося окончательный приговор, определил наказание в 32 года тюремного заключения с содержанием в Федеральной тюрьме Атланты.

Замена смертной казни на длительный срок тюремного заключения объяснялась, судя по всему, тем, что в Вашингтоне поняли, что судят далеко не ординарного шпиона, и прислушались к совету адвоката Абеля Джеймса Б. Донована. «Вполне возможно, — заявил он, выступая в суде, — что в обозримом будущем американец подобного ранга будет схвачен в Советской России или союзной с ней стране. И тогда обмен заключенными, организованный по дипломатическим каналам, мог бы быть осуществлен как отвечающий национальным интересам Соединенных Штатов».

…Вскоре после того, как Абель «обжился» в отведенной ему тюремной камере и начал удивлять тюремное начальство и остальных заключенных своими рисунками и картинами, им заинтересовался шеф ЦРУ Аллен Даллес. Результатом их встречи была отмена запрета Абелю переписываться со своей семьей, а также сенсационное признание присутствовавшего на встрече Дж. Донована в том, что при прощании Даллес шепнул ему на ухо: «Мне бы хотелось, чтобы у нас были в Москве три-четыре таких, как Абель».

* * *

10 февраля 1962 года на мосту Глинике, разделявшем Берлин на Западный и Восточный сектора, Рудольф Иванович Абель был обменен на Фрэнсиса Гарри Пауэрса, пилота американского разведывательного самолета У-2, сбитого советской ракетой 1 мая 1960 года под Свердловском.

Вильям Генрихович Фишер был тепло встречен своими коллегами. После долгих лет разлуки он увидел свою жену и уже взрослую дочь. В их дружной семье воцарились радость и счастье. У Фишера началась новая жизнь. Не нужно было ломать голову с поиском конспиративных квартир и переоборудованием их в секретные радиоцентры. Ушли в прошлое тайные встречи с агентурой, прием от нее и срочная передача в Центр разведывательной информации и многое-многое из того, что неизбежно присутствовало в его жизни за кордоном, что делало ее «высоким искусством, творчеством, вдохновением». Новая жизнь в Центре без постоянного напряжения, без стрессов и перегрузок была настолько непривычной, что тяготила его. Не случайно в узком кругу коллег он сетовал на то, что теперь его используют в качестве музейного экспоната, а настоящей работы нет.

Почетный чекист, кавалер орденов Ленина, Красного Знамени (трижды), Трудового Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды и многих медалей, Вильям Генрихович Фишер скончался 15 ноября 1971 года в Москве в возрасте 68 лет и был похоронен на Донском кладбище.