Платон Софист.

Феодор, Сократ, Чужеземец из Элеи, Теэтет.

Феодор . Согласно с вчерашним договором, Сократ, мы и сами пришли, как и следовало, да вот и некоего чужеземца из Элей родом с собою ведем, друга последователей Парменида и Зенона, истинного философа.

Сократ . Уж не ведешь ли ты, Феодор, сам того не зная, не чужеземца, но некоего бога, по слову Гомера который рассказывает, что боги, а особенно бог покровитель чужеземцев, бывают вожатыми у тех, кто имеет правую совесть, чтобы наблюдать как своеволие, так и законные действия людей? Так вот, может быть, это и за тобою следует кто-то из всемогущих богов, некий бог-обличитель, чтобы наблюдать и обличать нас, людей, неискусных в речах.

Феодор . Не таков нравом, Сократ, этот чужеземец, он скромнее тех, кто занимается спорами, и представляется мне вовсе не богом, но скорее человеком божественным: ведь так я называю всех философов.

Сократ . Прекрасно, мой друг. На самом деле, по-видимому, различать этот род немногим, так сказать, легче, чем род богов, ибо люди эти «обходят города», причем другим, по невежеству, кем только они ни кажутся: не мнимые, но истинные философы, свысока взирающие на жизнь людей, они одним представляются ничтожными, другим – исполненными достоинства; при этом их воображают то политиками, то софистами, а есть и такие, которые мнят их чуть ли не вовсе сумасшедшими. Поэтому я охотно порасспросил бы у нашего гостя, если это ему угодно, кем считали и как называли этих людей обитатели его мест.

Феодор . Кого же именно?

Сократ . Софиста, политика, философа.

Феодор . В чем же более всего состоит твое недоумение и как ты замыслил о том расспросить?

Сократ . Вот в чем: считали ли те все это чем-то одним, двумя или же, различая, согласно трем названиям, три рода, они к каждому из этих названий относили и отдельный род?

Феодор . По моему мнению, он не откажет рассмотреть это; не так ли, чужеземец?

Чужеземец . Это так: вам, Феодор, нет отказа, да и сказать-то не трудно, что они признают три рода, однако дать каждому из них ясное определение, что именно он такое, дело немалое и нелегкое.

Феодор . Воистину, Сократ, по счастливой случайности ты как раз затронул вопросы, близкие тому, о чем мы расспрашивали его, прежде чем сюда прийти. А он и тогда отвечал нам то же, что теперь тебе: он говорит, что об этих-то вещах наслушался достаточно и твердо их помнит.

Сократ . Так, чужеземец, не откажи нам в первом одолжении, о котором мы тебя просим. Скажи-ка нам вот что: как ты привык – сам в длинной речи исследовать то, что желаешь кому-нибудь показать, или путем вопросов, как это, например, делал в своих великолепных рассуждениях Парменид, чему я был свидетель, когда был молодым, а тот уже преклонным старцем?

Чужеземец . С тем, Сократ, кто беседует мирно, не раздражаясь, легче рассуждать, спрашивая его, в противном же случае лучше делать это самому.

Сократ . Так ты можешь выбрать себе в собеседники из присутствующих кого пожелаешь: все будут внимать тебе спокойно. Но если ты послушаешься моего совета, то выберешь кого-нибудь из молодых, например вот этого Теэтета или же кого-то из остальных, если кто тебе по душе.

Чужеземец . Стыд берет меня, Сократ, находясь теперь с вами впервые, вести беседу не постепенно, слово за словом, но произнося длинную, пространную, непрерывную речь, обращаясь к самому себе или же к другому, словно делая то напоказ. Ведь в действительности то, о чем зашла теперь речь, не так просто, как, может быть, понадеется кто-то, судя по вопросу, но нуждается в длинном рассуждении. С другой стороны, не угодить в этом тебе и другим, особенно же после того, что ты сказал, кажется мне неучтивым и грубым. Я вполне одобряю, чтобы собеседником моим был именно Теэтет, как потому, что и сам я с ним уже раньше вел разговор, так и оттого, что ты меня теперь к этому побуждаешь.

Теэтет . Сделай же так, чужеземец, и, как сказал Сократ, ты угодишь всем.

Чужеземец . Кажется, об этом не приходится более говорить. Что ж, после всего этого моя речь, по-видимому, должна быть обращена к тебе. Если же для тебя из-за обширности исследования что-то окажется обременительным, вини в том не меня, но вот этих твоих друзей.

Теэтет . Я с своей стороны думаю, что в таком случае я не сдамся; а случись что-либо подобное, то мы возьмем в помощники вот этого Сократа, Сократова тезку, моего сверстника и сотоварища по гимнастическим упражнениям, которому вообще привычно трудиться вместе со мной.

[Первоначальные частичные определения софиста].

Чужеземец . Ты хорошо говоришь, но об этом уж ты сам с собой поразмыслишь во время исследования, вместе же со мною тебе надо сейчас начать исследование, как мне кажется, прежде всего с софиста, рассматривая и давая объяснение, что он такое. Ведь пока мы с тобою относительно него согласны в одном только имени, а то, что мы называем этим именем, быть может, каждый из нас про себя понимает по-своему, меж тем как всегда и во всем должно скорее с помощью объяснения соглашаться относительно самой вещи, чем соглашаться об одном только имени без объяснения. Однако постигнуть род того, что мы намерены исследовать, а именно что такое софист, не очень-то легкое дело. С другой стороны, если что-нибудь важное должно разрабатывать как следует, то здесь все в древности были согласны, что надо упражняться на менее важном и более легком прежде, чем на самом важном. Итак, Теэтет, я советую это и нам, раз мы признали, что род софиста тяжело уловить: сначала на чем-либо другом, более легком, поупражняться в способе его исследования, если только ты не можешь указать какой-нибудь иной, более удобный путь.

Теэтет . Нет, не могу.

Чужеземец . Итак, не желаешь ли ты, чтобы мы, обращаясь к чему-либо незначительному, попытались сделать это образцом для более важного?

Теэтет . Да.

Чужеземец . Так что же предложить нам – хорошо известное, а вместе с тем и маловажное, но допускающее объяснение ничуть не меньше, чем что-либо важное? Например, рыбак, удящий рыбу, не есть ли он нечто всем известное и заслуживающее не очень-то большого внимания?

Теэтет . Это так.

Чужеземец . Однако я надеюсь, что он укажет нам путь исследования и объяснение, небесполезное для того, чего мы желаем.

Теэтет . Это было бы хорошо.

Чужеземец . Давай же начнем с него следующим образом. Скажи мне: предположим ли мы, что он знаток своего дела, или же скажем, что он в нем неискусен, но обладает другой способностью?

Теэтет . Уж меньше всего можно признать, что он неискусен.

Чужеземец . Но ведь все искусства распадаются на два вида.

Теэтет . Как так?

Чужеземец . Земледелие и всевозможный уход за всяким смертным телом, далее – все то, что относится к составному и сделанному, то есть к тому, что мы называем утварью, а затем подражательные искусства – все это с полным правом можно бы назвать одним именем.

Теэтет . Как это и каким?

Чужеземец . В отношении всего, чего прежде не существовало, но что кем-либо потом вызывается к жизни, мы говорим: о том, кто это делает, «он творит», а о том, что сделано – «его творят».

Теэтет . Верно.

Чужеземец . Но ведь то, что мы сейчас рассмотрели, относится по своим свойствам именно сюда.

Теэтет . Конечно.

Чужеземец . Итак, будем называть все это, выражаясь кратко, творческим искусством.

Теэтет . Пусть будет так.

Чужеземец . С другой стороны – целый ряд наук и знаний, а также искусства дельца, борца и охотника, так как все они ничего не творят, но занимаются тем, что отчасти словами и действиями подчиняют своей власти то, что есть и что возникает, отчасти не позволяют этого делать другим. Наиболее подходящим было бы назвать все эти части в совокупности неким искусством приобретения.

Теэтет . Да, это было бы подходящим.

Чужеземец . Когда, таким образом, все искусства распадаются на приобретающие и творческие, то к каким, Теэтет, мы причислим искусство удить рыбу?

Теэтет . Разумеется, к приобретающим.

Чужеземец . Но разве не два есть вида приобретающего искусства? Одно из них – искусство обмена по обоюдному соглашению посредством даров, найма и продажи, а другое – искусство подчинения себе всего делом или словом: не будет ли этот последний вид искусством подчинять?

Теэтет . Так, по крайней мере, явствует из сказанного.

Чужеземец . Что же? Искусство подчинять – не разделить ли его на две части?

Теэтет . Как?

Чужеземец . Причислив все явное в нем к искусству борьбы, а все тайное – к искусству охоты.

Теэтет . Согласен.

Чужеземец . Но конечно, было бы неразумным не разделить искусство охоты на две части.

Теэтет . Скажи, как?

Чужеземец . Различая в нем, с одной стороны, охоту за одушевленным родом [вещей], а с другой – за неодушевленным.

Теэтет . Как же иначе? Если только существуют те и другие.

Чужеземец . Ну как же не существуют? Охоту за неодушевленными [вещами], не имеющую названия, за исключением некоторых частей водолазного искусства и немногих других подобных, мы должны оставить в стороне, а охоту за одушевленными существами назвать охотою за животными.

Теэтет . Пусть будет так.

Чужеземец . Но не справедливо ли указать два вида охоты за животными и один из них – за животными на суше, распадающийся на много видов и названий, наименовать охотой за обитающими на суше, а все виды охоты за плавающими животными – охотою за обитателями текучей среды?

Теэтет . Конечно.

Чужеземец . Но ведь мы видим, что один разряд плавающих имеет крылья, а другой живет в воде?

Теэтет . Как же не видеть?

Чужеземец . Вся охота за родом крылатых у нас называется птицеловством.

Теэтет . Конечно, называется так.

Чужеземец . А охота за живущими в воде почти вся называется рыболовством.

Теэтет . Да.

Чужеземец . Что же? Эту охоту в свою очередь не разделить ли мне на две главные части?

Теэтет . На какие?

Чужеземец . Одна производит ловлю прямо с места сетями, а другая посредством удара.

Теэтет . Как называешь ты их и в чем различаешь одну от другой?

Чужеземец . Одну – так как все то, что имеет целью задержать что-либо, заграждает этому выход, как бы его окружая, уместно назвать заграждением…

Теэтет . Конечно.

Чужеземец . А садки, сети, невода, тенета и тому подобное можно ли назвать иначе как заграждениями?

Теэтет. Никак.

Чужеземец . Стало быть, эту часть ловли назовем заградительной или еще как-нибудь в этом роде.

Теэтет . Да.

Чужеземец . А вид ловли, отличный от первого, который производится с помощью ударов крюками и трезубцами, надо назвать одним общим именем ударной охоты. Или кто-нибудь, Теэтет, назовет это лучше?

Теэтет . Не станем заботиться об имени. Ведь и это вполне удовлетворяет.

Чужеземец . Но та часть ударной охоты, которая происходит ночью при свете огня, у самих охотников получила, думаю я, название огневой.

Теэтет . Совершенно верно.

Чужеземец . Вся же дневная часть, с крюками и трезубцами, называется крючковой.

Теэтет . Да, это называется так.

Чужеземец . Одна часть этой крючковой охоты, когда удар направлен сверху вниз, потому что при ней главным образом идут в ход трезубцы, носит, думаю я, название охоты с трезубцами.

Теэтет . Так, по крайней мере, называют ее некоторые.

Чужеземец . Но остается еще один, так сказать, единственный вид.

Теэтет . Какой?

Чужеземец . Такой, когда ударяют крюком в направлении, противоположном первому, причем не в любое место, куда попало, как это бывает при охоте с трезубцами, но каждый раз в голову и рот рыбы, которую ловят; затем она извлекается снизу вверх с помощью удилищ из прутьев и тростника. Каким именем, Теэтет, скажем мы, надо это назвать?

Теэтет . Я полагаю, что теперь найдено именно то, что мы недавно поставили своей задачей исследовать.

Чужеземец . Теперь, значит, мы с тобой не только согласились о названии рыболовного искусства, но и получили достаточное объяснение самой сути дела. Оказалось, что половину всех вообще искусств составляет искусство приобретающее; половину приобретающего искусство покорять; половину искусства покорять – охота; половину охоты – охота за животными; половину охоты за животными – охота за живущими в текучей среде; нижний отдел охоты в текучей среде – все вообще рыболовство; половину рыболовства составляет ударная охота; половину ударной охоты – крючковая; половина же этой последней – лов, при котором добыча извлекается после удара снизу вверх, есть искомое нами ужение, получившее название в соответствии с самим делом.

Теэтет . Во всяком случае, это достаточно выяснено.

Чужеземец . Ну так не попытаться ли нам по этому образцу найти и что такое софист?

Теэтет . Конечно.

Чужеземец . Но ведь первым вопросом было: должно ли считать удильщика-рыболова человеком обыкновенным, или же он знаток своего дела?

Теэтет . Да, таков был первый вопрос.

Чужеземец . А теперь, Теэтет, сочтем ли мы нашего софиста человеком обыкновенным или же во всех отношениях истинным знатоком?

Теэтет. Обыкновенным – ни в коем случае. Я ведь понимаю, что ты считаешь: тот, кто носит это имя, должен, во всяком случае, таким и быть.

Чужеземец . Выходит, нам следует признать его знатоком своего дела.

Теэтет . Но каким бы это?

Чужеземец . Или, ради богов, мы не знаем, что один из этих мужей сродни другому?

Теэтет . Кто кому?

Чужеземец . Рыболов-удильщик – софисту.

Теэтет . Каким образом?

Чужеземец . Оба они представляются мне в некотором роде охотниками.

Теэтет . Но какой охотой занимается другой? Про одного ведь мы говорили.

Чужеземец . Мы только что разделили всю охоту надвое, отделив ее водную часть от сухопутной.

Теэтет . Да.

Чужеземец . И мы рассмотрели всю ту ее часть, которая касается плавающих, сухопутную же оставили без подразделения, сказав, что она многовидна.

Теэтет . Совершенно верно.

Чужеземец . Таким образом, до сих пор софист и удильщик-рыболов вместе занимаются приобретающим искусством.

Теэтет . Это, по крайней мере, правдоподобно.

Чужеземец . Но они расходятся, начиная с охоты за живыми существами: один идет к морю, рекам и озерам, чтобы охотиться за обитающими в них животными.

Теэтет . Как же иначе?

Чужеземец . А другой – к земле и неким другим потокам, к изобильным лугам богатства и юности, покорять обитающие там существа.

Теэтет . Что ты имеешь в виду?

Чужеземец . В сухопутной охоте бывают две главные части.

Теэтет . Какие?

Чужеземец . Одна – охота за ручными, другая – за дикими животными.

Теэтет . Разве существует охота за ручными животными?

Чужеземец . Если только человек ручное животное. Считай, впрочем, как тебе угодно: либо что вообще не существует ручных животных, либо что есть какое-то другое ручное животное, а человек – животное дикое; или, может быть, ты скажешь, что человек – ручное животное, но не признаешь никакой охоты за людьми? Что из всего этого тебе понравится, это ты нам и определи.

Теэтет . Но я думаю, чужеземец, что мы ручные животные, и утверждаю, что существует охота за людьми.

Чужеземец . Так разделим же и охоту за ручными животными надвое.

Теэтет . На каком основании?

Чужеземец . Да определив разбой, увод в рабство, тиранию и военное искусство – все в целом как одно, а именно как охоту насильственную.

Теэтет . Прекрасно.

Чужеземец . С другой стороны, судейское искусство, искусство говорить всенародно и искусство обхождения, также все в целом, определим как некое искусство убеждать.

Теэтет . Верно.

Чужеземец . Назовем же два рода искусства убеждать.

Теэтет . Какие?

Чужеземец . Один – искусство убеждать в частной беседе, а другой всенародно.

Теэтет . Конечно, бывает тот и другой вид.

Чужеземец . Но в свою очередь частная охота не бывает ли, с одной стороны, требующей вознаграждения, а с другой – приносящей дары?

Теэтет . Не понимаю.

Чужеземец . Видно, ты еще не обратил внимания на охоту влюбленных.

Теэтет . В каком отношении?

Чужеземец . В том, что за кем влюбленные охотятся, тем они делают подарки.

Теэтет . Ты говоришь сущую правду.

Чужеземец . Ну, так пусть этот вид будет называться любовным искусством.

Теэтет . Уж конечно.

Чужеземец . А тот вид получения вознаграждения, при котором вступают в общение с кем-либо для того, чтобы ему угодить, и при этом всегда приманкою делают удовольствие, а в награду добиваются единственно лишь пропитания для себя в виде лести, все мы, думаю я, могли бы назвать своего рода искусством услаждающим.

Теэтет . Да и как не назвать?

Чужеземец . А когда объявляют, что вступают в общение с другим ради добродетели, но в награду требуют деньги, не справедливо ли назвать этот род получения наград другим именем?

Теэтет . Конечно!

Чужеземец . Каким же? Попытайся сказать.

Теэтет . Да это ясно: мне кажется, что мы дошли до софиста. Назвав этот род так, я дал ему, думаю, надлежащее имя.

Чужеземец . Согласно, Теэтет, с теперешним нашим объяснением, выходит, что охота, принадлежащая к искусствам приобретения, подчинения, охоты, охоты на животных, сухопутной охоты, охоты за людьми, за отдельными лицами, к искусству продавать за деньги, к мнимому воспитанию – иными словами, охота за богатыми и славными юношами должна быть названа софистикою.

Теэтет . Совершенно верно.

Чужеземец . Посмотрим еще и вот с какой стороны: ведь то, что мы теперь исследуем, принадлежит не к маловажному искусству, но к искусству весьма разностороннему, так что оно и в прежних наших утверждениях казалось не тем родом, за который мы его теперь признаем, но иным.

Теэтет . Каким образом?

Чужеземец . Приобретающее искусство у нас было двоякого вида: одна часть заключала в себе охоту, другая – обмен.

Теэтет . Да, было так.

Чужеземец . Назовем же далее два вида обмена: один – дарственный, другой – торговый.

Теэтет . Назовем это так.

Чужеземец . Но мы и торговлю разделим надвое.

Теэтет . Каким образом?

Чужеземец . Различая, с одной стороны, торговлю тех, кто продает собственные изделия, а с другой – меновую торговлю, в которой обмениваются чужие изделия.

Теэтет . Ну конечно.

Чужеземец . Что же? Меновая торговля внутри города, которая составляет почти половину всей меновой торговли, не называется ли мелочной?

Теэтет . Да.

Чужеземец . А обмен между городами посредством купли и продажи не есть ли торговля крупная?

Теэтет . Почему же нет?

Чужеземец . Но разве мы не обратили внимания, что одна часть крупной торговли продает и обменивает на деньги то, чем питается и в чем имеет нужду тело, а другая – то, чем питается и в чем имеет нужду душа?

Теэтет . Что ты имеешь в виду?

Чужеземец . Того вида торговли, который касается души, мы, быть может, не знаем, но о другом-то имеем понятие.

Теэтет . Да.

Чужеземец . Мы скажем затем, что все музыкальное искусство, которое все время перевозится из города в город, покупается там и тут, а также живопись, фокусничество и многие другие нужные для души вещи, ввозимые и продаваемые частью для забавы, а частью для серьезных занятий, в отношении того, кто их ввозит и ими торгует, могут не меньше, чем торговля пищей и питьем, вполне оправдать имя купца.

Теэтет . Ты говоришь совершенно верно.

Чужеземец . Так не назовешь ли ты тем же именем и того, кто скупает знания и, переезжая из города в город, обменивает их, на деньги?

Теэтет . Несомненно, так.

Чужеземец . А в этой торговле духовными товарами не должно ли по всей справедливости назвать одну часть ее искусством показа, а другую, правда не менее забавную, чем первая, но представляющую собой не что иное, как торговлю знаниями, не следует ли назвать каким-нибудь именем, сродным самому делу?

Теэтет . Несомненно, следует.

Чужеземец . Так ту часть этой торговли знаниями, которая имеет дело с познанием всех прочих искусств, должно назвать одним именем, а ту, которая имеет дело с добродетелью, другим.

Теэтет . Как же иначе?

Чужеземец . Название «торговля искусствами»., конечно, подошло бы к той, которая имеет дело со всем остальным, а для другой, имеющей дело с добродетелью, ты сам потрудись сказать имя.

Теэтет . Да какое же другое имя можно назвать, не делая ошибки, помимо. того, что исследуемое нами теперь – это софистический род?

Чужеземец . Никакого другого назвать нельзя. Давай же возьмем в совокупности все это и скажем, что, во-вторых, софистика оказалась искусством приобретать, менять, продавать, торговать вообще, торговать духовными товарами, а именно рассуждениями и знаниями, касающимися добродетели.

Теэтет . Именно так.

Чужеземец . В-третьих, я думаю, что, если ктонибудь поселится в городе и станет отчасти покупать, а отчасти сам изготовлять и продавать знания об этих самых вещах и поставит себе целью добывать себе этим средства к жизни, ты не назовешь его каким-либо иным именем, помимо того, о котором только что было сказано.

Теэтет . Почему бы и не назвать так?

Чужеземец . Стало быть, и тот род приобретающего искусства, который занимается меной и продажей чужих или собственных изделий, в обоих случаях, Коль скоро оно занимается продажей познаний о таких вещах, ты, очевидно, всегда будешь называть софистическим.

Теэтет . Несомненно. Ведь надо быть последовательным в рассуждении.

Чужеземец . Посмотрим еще, не походит ли исследуемый нами теперь род на что-либо подобное.

Теэтет . На что именно?

Чужеземец . Частью приобретающего искусства у нас была борьба.

Теэтет . Конечно, была.

Чужеземец . Так не будет лишним разделить ее на две части.

Теэтет . Скажи, на какие?

Чужеземец . Допустим, что одна из них – состязание, а другая сражение.

Теэтет . Так.

Чужеземец . Допустим также, что той части сражения, где выступает тело против тела, довольно уместно и подобает дать какое-нибудь название… ну, например, применение силы.

Теэтет . Да.

Чужеземец . А той, где слова выступают против слов, какое другое, Теэтет, можно дать имя, как не спор?

Теэтет . Никакого.

Чужеземец . Но ту часть [борьбы], которая имеет дело со спорами, надо считать двоякой.

Теэтет . Как?

Чужеземец . Поскольку она происходит всенародно и длинные речи выступают против длинных речей, и притом по вопросам о справедливости и несправедливости, это – судебное прение.

Теэтет . Да.

Чужеземец . Напротив, ту, которая относится к частным беседам и распадается на вопросы и ответы, имеем ли мы обыкновение называть иначе, чем искусством прекословия?

Теэтет . Нет, вовсе не имеем.

Чужеземец . А вся та часть искусства прекословия, которая заключается в препирательстве по поводу обыденных дел и проявляется в этом просто и безыскусственно, хотя и должна считаться отдельным видом – таким признало ее наше рассуждение, однако не получила наименования от тех, кто жил прежде, да и от нас теперь недостойна его получить.

Теэтет . Это правда. Ведь она распадается на слишком малые и разнообразные части.

Чужеземец . Но ту, в которой есть искусство и состоит она в препирательстве о справедливом и несправедливом и обо всем остальном, не привыкли ли мы называть искусством словопрения?

Теэтет . Как же нет?

Чужеземец . Но одна часть искусства словопрения истребляет деньги, а другая – наживает их.

Теэтет . Совершенно верно.

Чужеземец . Так попытаемся же сказать имя, каким должно называть каждую.

Теэтет . Да, это нужно.

Чужеземец . Я полагаю, что та часть этого искусства, которая ради удовольствия подобного времяпрепровождения заставляет пренебрегать домашними делами и способ выражения которой вызывает у большинства слушателей неудовольствие, называется – то мое мнение – не иначе как болтовней.

Теэтет . Конечно, она называется как-нибудь так.

Чужеземец . А противоположную этой часть, наживающую деньги от частных споров, попытайся теперь назвать ты.

Теэтет . Да что ж другое и на этот раз можно сказать, не делая ошибки, кроме того, что опять, в четвертый раз, появляется тот же самый удивительный, преследуемый нами софист?

Чужеземец . Так, стало быть, как показало исследование, и на этот раз софист, видно, есть не что иное, как род [людей], наживающих деньги при помощи искусств словопрения, прекословия, спора, сражения, борьбы и приобретения.

Теэтет . Совершенно верно.

Чужеземец . Видишь, как справедливо говорят, что зверь этот пестр и что, по пословице, его нельзя поймать одной рукой.

Теэтет . Значит, надо обеими.

Чужеземец . Конечно, надо, и по возможности следует делать так, чтобы преследование его велось неотступно. Например, вот так. Скажи мне: называем ли мы как-то некоторые занятия рабов?

Теэтет . И даже многие. Но о каких именно из этих названий ты спрашиваешь?

Чужеземец . Например, о таких: мы говорим «процеживать», «просеивать», «провеивать», «отделять».

Теэтет . Как же иначе?

Чужеземец . И сверх того еще «чесать», «прясть». «ткать»; существует и множество других подобные названий, относящихся, как мы знаем, к искусствам Не правда ли?

Теэтет . Что же ты спрашиваешь и желаешь разъяснить по поводу этих примеров?

Чужеземец . Все искусства вообще, о которые, было сказано, думаю я, называются разделяющими.

Теэтет . Да.

Чужеземец . По моему мнению, так как все это сводится к одному искусству, то надо бы удостоить его и одним именем.

Теэтет . Каким же?

Чужеземец . Это – искусство различать.

Теэтет . Пусть будет так.

Чужеземец . Посмотри-ка: не могли ли бы мы каким-нибудь образом в свою очередь усмотреть два его вида?

Теэтет . Слишком же скорого ты требуешь от меня соображения.

Чужеземец . Но ведь в упомянутых искусствах различения одно может отличать худшее от лучшего, другое – подобное от подобного же.

Теэтет . Теперь, когда это сказано, мне так кажется.

Чужеземец . Для одного из этих различений я не знаю ходячего имени, а для другого, которое лучшее оставляет, а худшее устраняет, знаю.

Теэтет . Скажи, какое?

Чужеземец . Всякое подобное различение, думаю я, у всех носит название некоего очищения.

Теэтет . Да, это так называется.

Чужеземец . Но не заметит ли каждый, что очистительный вид искусства в свою очередь двоякий?

Теэтет . Да, на досуге, быть может, и заметит. Я же пока не вижу.

Чужеземец . И однако, многие виды очищений, касающиеся тел, следует обозначить одним именем.

Теэтет . Какие и каким?

Чужеземец . Прежде всего, очищения у живых существ всего того, что находится у них внутри тел и что правильно выделяется, очищаясь благодаря гимнастике и врачеванию; затем, очищения всего внешнего, о чем и говорить неловко, совершающиеся при помощи банного искусства; наконец, очищения неодушевленных тел, о которых до мелочей заботится валяльное и все вообще искусство украшения, получившее множество имен, кажущихся смешными.

Теэтет . И даже очень.

Чужеземец . Без сомнения, так, Теэтет. Однако методу нашего исследования искусство омывать губкой подлежит не меньше, но и не больше, чем искусство приготовлять лекарства, хотя бы одно из них приносило нам очищением малую пользу, а другое – великую. Ведь этот метод, пытаясь с целью приобретения знания уразуметь сродное и несродное во всех искусствах, ценит ради этого все их одинаково, и, поскольку они подобны между собой, не считает одни смешнее других; он вовсе не находит, что тот, кто объясняет охоту на примере предводительства войсками, почтеннее того, кто поясняет ее на примере ловли вшей, хотя в большинстве случаев считает первого напыщеннее. Да вот и теперь ты спросил, каким именем нам назвать все те способности, удел которых очищать как неодушевленное, так и одушевленное тело, и для этого метода совершенно безразлично, какое выражение покажется самым благопристойным, лишь бы оно, оставив в стороне очищения души, объединило собою то, что очищает все остальное. Ведь теперь он пытается отделить очищение мысли от остальных очищений, если только мы понимаем, чего он желает.

Теэтет . Я понял и соглашаюсь, что существует два вида очищения, из которых один касается души и отличен от того, который касается тела.

Чужеземец . Превосходно. Выслушай от меня и следующее: сделай попытку опять разделить то, о чем мы говорим, надвое.

Теэтет . Я попытаюсь делить с тобою вместе, куда бы ты меня ни направил.

Чужеземец . Не считаем ли мы, что порочность души – это нечто отличное от ее добродетели?

Теэтет . Как же нет?

Чужеземец . Но ведь очищение состояло в том, чтобы выбрасывать все негодное и оставлять иное.

Теэтет . Да, конечно.

Чужеземец . Так стало быть, если мы найдем какой-либо способ устранения зла из души, то назвав его очищением, мы выразимся удачно.

Теэтет . И даже очень.

Чужеземец . Должно, однако, назвать два вида зла, относящегося к душе.

Теэтет . Какие?

Чужеземец . Один – проявляющийся как болезнь в теле, другой – как безобразие.

Теэтет . Не понял.

Чужеземец . Быть может, ты не считаешь болезнь и разлад одним и тем же?

Теэтет . И на это не знаю, что мне отвечать.

Чужеземец . Разве разлад это не раздор, возникающий вследствие какой-либо порчи – среди того, что сродно по своей природе?

Теэтет . Да.

Чужеземец . А безобразие – разве это не род несоразмерности, неприглядный во всех отношениях?

Теэтет . Да, именно это.

Чужеземец . Что же? Не замечаем ли мы, что в душе людей негодных мнения находятся в раздоре с желаниями, воля – с удовольствиями, рассудок со страданиями и все это – между собой?

Теэтет . Весьма даже.

Чужеземец . Но ведь все это по необходимости родственно друг другу.

Теэтет . Как же нет?

Чужеземец . Стало быть, называя разлад и болезнь души пороком, мы выразимся правильно.

Теэтет . Конечно, вполне правильно.

Чужеземец . Что же? Обо всех тех вещах, которые, находясь в движении и имея перед собою какую-то цель, к достижению которой и стремятся, при каждом порыве минуют ее и ошибаются, скажем ли мы, что это случается с ними вследствие соразмерности вещи и цели или, наоборот, вследствие несоразмерности?

Теэтет . Ясно, что вследствие несоразмерности.

Чужеземец . Но ведь мы знаем, что всякая душа заблуждается во всем не по доброй воле.

Теэтет . Бесспорно.

Чужеземец . Заблуждение же есть не что иное, как отклонение мысли, когда душа стремится к истине, но проносится мимо понимания.

Теэтет . Несомненно.

Чужеземец . Стало быть, заблуждающуюся душу должно считать безобразною и несоразмерною.

Теэтет . По-видимому.

Чужеземец . Итак, в ней есть, видно, эти два рода зла. Один, который многие называют пороком, это, как весьма очевидно, ее болезнь.

Теэтет . Да.

Чужеземец . А другой называют заблуждением, но соглашаться с тем, что это – зло, свойственное только душе, не желают.

Теэтет . Конечно, должно согласиться с тем, в чем я, когда ты это недавно сказал, усомнился, а именно что есть два рода зла в душе и что трусость, своеволие и несправедливость, все вместе, надо считать гнездящейся в нас болезнью, а состояния частого и разнообразного заблуждения – безобразием.

Чужеземец . Не существует ли против этих двух состояний, по крайней мере для тела, неких двух искусств?

Теэтет . Каких это?

Чужеземец . Против безобразия – гимнастика, против болезни врачевание?

Теэтет . Это ясно.

Чужеземец . Так не существует ли и против высокомерия, несправедливости и трусости из всех искусств по природе своей самое подходящее – карательное – правосудие?

Теэтет . Вероятно, по крайней мере если говорить согласно с людским мнением.