Глава 20. Олег. Я разговариваю с Ольгой.

Вот и Олег, я увидел сына. Повыше меня, близок к 30. Любимый внук Нины Григорьевны. Мне тоже не чужой: мое подобие, хотя и не такое стойкое, как в Ане. Увидел сединки в его нечерных промытых волосах. Сын причесался по-новому и от этого выглядел почти красивым. Как это он догадался себя изменить? Наверное, посоветовала новая Наташа. Олег переживал сложный период: менял одну Наташу на другую. Я бы пропустил его без комментариев, если б он и меня не достал своими Наташами.

- Вчера приходила твоя недавняя подружка. То есть сегодня, в два часа ночи. Я был вынужден давать ей объяснения.

- Кто тебя просил? - Голос у него истончился до накаленного волоска.

- Она. После того, как прождала тебя в подъезде до двух часов ночи. Ты успел улизнуть со своей новой подружкой и явился, когда ушла прежняя. Так ты спихиваешь на маму свои телефонные разбирательства, а меня используешь для объяснений визави.

Олег обладал завидной способностью обходить всякие неприятные для него обстоятельства. Если такое обстоятельство подстерегало, он никогда не оказывался на месте… Сколько я перетаскал тяжелых сумок с банками помидоров и огурцов, передаваемых с быховским автобусом! Олега нет и не подкопаешься: то у него съемки на сессии Верховного Совета, то он на рандеву с автомобильной фирмой «Пуше», то чистит кинокамеру в своем «ФИТЕ». А я тащу в одиночку сумки - аж руки вытягиваются до земли!…

- Не надо было ничего ей объяснять, пап, - сказал Олег поспокойнее и добавил миролюбиво: - Она старая, пап. Я ей давал срок изменить себя кардинально. Она же не вняла моим словам. Закрыл бы дверь и не разговаривал.

- Я не умею так.

- Кто ж тогда виноват? - Олег засмеялся. - Сам себя наказал.

- Было за что, оказывается. Ты ей сказал, что я плохой отец. А после разговора она сказала, что переменила обо мне мнение.

Олег сразу сбавил тон, съехал от моих слов, растерялся и стоял, как ребенок, когда один мой взгляд вызывал в нем остолбенение. Мне самому стало неловко, что он вынудил меня на огласку.

- Я ведь не сержусь. Можешь думать обо мне, что угодно. Только зачем посвящать в это женщину, с которой спишь?

- Пап…

- Все забыто. Больше она не явится.

Было досадно, что я излил на него свое настроение после Ани. Мы с ним и так встречались дома, как в учреждении: он вышел, я вошел. Оставаясь вдвоем, почти не общались целыми неделями. Вовсе не из-за ссоры, такой был стиль. Сталкиваясь на телевидении, кивали, проходя. Там сталкивался с ним, как со своим отражением в зеркале. Правда, это сходство ускользало от многих. Будучи «вась-вась» с начальниками, мог бы ему помочь. Но у нас был молчаливый уговор насчет этого: зачем ему раскрывать свое инкогнито? Да и неизвестно: помог бы ему или - наоборот… Дай ему Бог! Достаточно и того, что, вступая в короткий контакт, переходя порой от молчания к резкой откровенности, мы что-то выясняли и устанавливали некое статус-кво. Убеждался, что сын лоялен ко мне, добр и видит меня насквозь. Сегодняшний разговор не характерен, я его расстроил. Но он ведь знал, что я им доволен… Наконец-то он дал отставку этой видавшей виды женщине-девице, объехавшей полсвета, побывавшей даже в Париже с миссией «челнока»! Замужняя, имеющая ребенка, она почти два года пролежала в комнате Олега. Порой лежала еле живая после посещения матери и сына. Там, подгадав ее появление, возникал тоже пропадавший муж и давал ей прикурить. Это сейчас она для Олега «старая» и «я давал ей срок”, а еще недавно стоял перед ней по стойке «смирно». А когда ей приспичивало в туалет, отрезал дверями от всех нас свою писающую императрицу. Я-то и видел ее один раз до сегодняшней ночи… Ну, а насчет того, что Олег ей про меня сказал, то он мог и не извиняться. Я знал прекрасно, что не такой уж плохой для него отец. Теперь я мог сказать, отделив от себя Аню, что никогда не изменю своего отношения к Олегу. Не зовя его с собой, принимая, какой он есть, я ни на йоту не убавлю того света в душе, что медленно, с таким трудом к нему разжег.

Долго не мог объяснить своего отношения к сыну. Родился он, когда я был в море. Не сразу почувствовал себя в роли отца. Все это причины, но я помню, как увидев его в кроватке, с соской, светленького, как не моего, я испытал удовольствие, что у меня такой ребенок. В нем не установились окончательно черты, гены были в колебании: на чью сторону перейти? Вот когда увидел, что Олег перешел на мою сторону, я был разочарован. Да, я не хотел, чтоб сын был на меня похож! Сам я, вовсе не жид, умел изменяться. Меня и евреем захватишь разве что врасплох: во сне или как тогда, в ряснянском клубе, - на «Брызгах шампанского». Мысленно ставя сына в обстоятельства Рясны, я закипал от собственного бессилия. Разумеется, защищал его, если возникали инциденты. Но они возникали редко и по иному поводу. Суть разочарования, что я пережил, была во мне самом. Мне не удалось преобразиться, стать неузнаваемым в другом народе. Мое вернули обратно.

В Быхове, через много лет, просматривая от скуки семейный альбом, я надолго застрял на любительской фотокарточке, по-иному ее восприняв: Наталья, еще молодая, держит на руках Олежку, толстощекого, похожего на меня. Мне защемила душу Наталья, ее страстное блекнущее лицо. Внезапно стало жалко ее, родившую ребенка, так отличавшегося от детей, бегавших в саду Нины Григорьевны. Мог бы иметь Олежку от любой еврейки, и он бегал бы среди похожих на него детей. С Натальей же, как мне показалось, вышло нечто необязательное. Я пережил смятение чувств… Мне было жалко загубленной красоты Натальи, не отлившейся в ее детях, и я жалел самого себя, раз меня навестили такие мысли… Может быть, все заключалось не только в несовместимости исконно различающихся рас, а еще в мотиве, в побуждении слить любовью то, что познавалось в розни или примирительном разделении? Наталья как будто выразила эту мысль яснее, чем кто-нибудь. Ни в чем не податливый Нине Григорьевне, любившей своих внуков, я готов был повиниться перед ней, что заставил их любить. Посмотрит Нина Григорьевна, словно скажет словами: «Ты Наташу погубил!» - хотя та ходит спокойная и здоровая, - и мне захочется послать всех подальше… Лучше б у меня была теща-еврейка! Ясно, что я бы с ней враждовал. Но хоть бы не переживал, что она держит на руках похожего на меня ребенка… Да что там! Будь у меня ребенок от Нины, мне б и в голову не пришло себя винить. Полутаджичка, повторное кровосмесительство, где там отыщешь концы? Там бы мой ребенок и не бросался в глаза. А если он уже есть у полубурятки Лены, то мне все равно, чье он носит имя.

С Натальей полная потеря реальности…

Из-за чего сейчас приходится страдать? Думал, что Аня моя, а, оказывается, нет. А мог потерять сразу обоих, Аню и Олега, разрывался бы между ними. Потерю Олега мне заглушало чувство вины перед ним. Если и был кто-то в семье, перед которым я в вечном долгу, - так это мой сын Олег.

Счастливые для нас с Натальей годы, прожитые на Сельхозпоселке, были нерадостные для Олега. Три года он кричал от боли в ушах, мешал мне писать рассказы. Я мог поднять на него руку, он боялся меня страшно. Мог, выпивая с приятелями, сказать, когда он появлялся: «Вот мой неудачный сын!» - и Олежка, проговорив: «Здравствуйте», - исчезал в своей комнате. С небольших его лет, как мы перебрались в свою квартиру, у Олега была личная комната. Там он вызревал сам по себе: склеивал картонные самолеты, подлодки по журналу «Малый моделяж», что выписывали из Польши. Паял, точил, вырезал - руки были не мои. Он чувствовал хорошие книги… Сколько я ему, маленькому, напридумывал сказок, так и ни одной не записав! Потом Олег искал эти сказки в книжках, что я ему привозил, не догадываясь, что сказки я сочинил. Но часто и необъяснимо сын выпадал из саморазвития. Вот тут я распалялся на него. Все время он, казалось, обещал кем-то стать, а как только я в него собирался поверить, он меня обманывал… Лучше б на себя самого посмотрел, пускавшего на ветер целые десятилетия!…

Было время, когда в его отшельническую жизнь ворвалась Лолита. Так я называю задним числом, тогда не читавший Владимира Набокова, девочку лет 8-9. Жила в соседней квартире, ее снимала чета военных. Вели себя неслышно, оба высочайшего роста: бесконечная голубая шинель и такая же длиннейшая меховая шуба, на которую потребовалась, наверное, целая звероферма. Лолита же подрастала, как все… Слышу нетерпеливые удары ее кулачков в дверь, она еще не дотягивалась до звонка. Вскакивала, розовая, раскрасневшаяся, сбрасывала с себя шубку, шарф, шапочку с помпончиками, бросала мне, как лакею, и, топая полными ножками, уносилась к Олегу, чтоб скорей передать, что выведала или подсмотрела у взрослых. Олег был нелюбопытен, сосредоточен на моделях, на приключениях доктора Айболита в чудесной стране Лимпопо… Чем могла Лолита удивить Олега? Войдя раз к ним, я застал Лолиту, завязывавшую Олегу порванную резинку на колготках. Сын носил такие же девчоночьи, как она. Лолита, должно быть, изучала Олежку, как я Ирму в Рясне, а он, простофиля, доверялся ей. Я переживал - не Олег! - когда Лолита внезапно, без объяснений перестала его замечать. А потом они съехали с квартиры, так как вернулись хозяева из-за границы.

После Лолиты у меня и началась тоска по дочери… Может быть, обретя дочь, стану помягче к сыну? Слыша, что они там, Олег и Аня, переговариваются на кухне, вспомнил забавный случай: как впервые свел их вместе. Тогда еще жил, не повесился Володя Марченко, фотохудожник, сделавший замечательные фотографии маленькой Ани. Мы приехали на его машине на Виленскую, к кирпичному домику с голубыми рамами на окнах. Вышла Наталья, передав мне сверток с ребенком… Господи, земля у меня вибрировала под ногами!… Обернулись недолго, уже сидели дома, выпивали чуть-чуть. Дочь спала, почмокивала, порой прорезывался ее басистый голосок, подсказывавший мне, что там, в кроватке, моя дочь, дочь! - и она, будь спокоен, скоро проснется и заявит о себе… Олег же заигрался у товарища и проворонил, как мы подъехали. Я поднялся и пошел сказать, что у него появилась сестричка. Олежка спросил без любопытства: «А чем она занимается?” Я ответил: «Роется в твоем шкафчике. По-моему, уже добралась до жевательной резинки…» Вот он, куркуль, сюда мчался!

А как я его полюбил?

Раз иду, смотрю: торопится мальчик навстречу, круглоголовый (его дразнили: «боровик»), ноги заплетает неудобно, отчего его сносит вбок; он хотел мимо меня незаметно проскочить, чтоб не отругал его за что-нибудь; скорей обойти - и в комнатку к себе, где он уже мнил себя личностью, что ли?… И у меня сердце стронулось с места: это же мой сын! Я дал себе слово его полюбить, но уже полюбил с той минуты…

Когда прежняя Наташа, кипящая от ревности, собиравшаяся уже разводиться с мужем из-за Олега и вдруг обнаружившая, что Олег от нее уходит, явилась за сатисфакцией, она изложила свое кредо: «Олег тряпка, я хотела из него сделать личность», - я промолчал, но мысленно поставил Олегу пятерку, что он избавился от нее. Так же пропустил мимо ушей переданные ею слова Олега, что я «плохой» отец. Даже был удовлетворен, что Олег, скрытный, как Наталья, подвинул-таки обиду из детских лет, - как выкатил на свет, выдрав из глухого бурьяна, заброшенный ржавый велосипед с гнилыми шинами… Как ни крути, ни рассматривай со своими Наташами, а никуда на нем не поедешь. Придется сдать в утиль или пустить с горы, - пусть катится, куда хочет!…

Аня постучала в дверь ванной:

- Папа, тебе звонок.

Кто это сумел проскочить в щель, когда Аня уже начала обсуждать с подружками сорок испанских вопросов? Оказалось, был человек, которому по силам прорваться куда угодно: Ольга, моя учительница иврита. Не первый раз я бросал курсы при Сохнуте, всех опередив и решив заниматься самостоятельно. Ольга же, подождав, когда низшая группа одолевала первый том учебника «Шэат иврит», вспоминала о беглецах и возвращала под свою опеку.

И вот: развязное «Шалом!» - и не стесняемое никакими комплексами еврейское выговорение.

Ольга начала деловито:

- Борис, можешь приходить. Анат разогнала две группы, как малочисленные. Отправила в первый учебник. Остались лучшие ученики. Если ты придешь, у меня будет полный комплект. Или ты хочешь к Анат?

- Чтоб я пошел к этой старухе? Конечно, только к тебе! Но есть заминка: я пишу роман.

- Ты пишешь роман? Послушай, оставь это бесполезное дело…

- Оставить? Я собираюсь только этим и заниматься.

- Еще ни один репатриант из теперешних «олимов» не стал писателем в Израиле. И ни один настоящий писатель не стал «олимом». Я не хочу тебя обижать, но ты ведь не Шалом-Алейхем?

- Да, у меня нет богатого родственника в Америке…

- В том-то и дело! Ты Лапитский, - заявила она нагло, почти освоив мою фамилию. - Это твоя настоящая фамилия?

- Дело не в фамилии, - ответил я, нервничая. - У меня есть право писать под любой фамилией и на любом языке. Я могу писать для всего человечества, поняла?

- Израиль и есть все человечество. Только никто не заплатит тебе за твой роман.

- Я пишу и рассказы.

- За них тоже не платят.

- Что ты затараторила: «не платят, не платят»?… В любой стране, если книга представляет интерес, дают хотя бы аванс.

- Только не в Израиле. Там нет гонораров, платят только за должность. Никто не платит писателям за их произведения. Потому что такой профессии нет.

- Все иудеи зависят от книги. Без конца ее читают и пишут «талмуды». Если те, кто считают Бога своим писателем, отрицают при этом его профессию, то они выступают против Бога, - или нет?

- Я не хочу обсуждать эту тему с неверующим «олимом», - занервничала и Ольга. - Самое большее, что ты можешь там добиться, - что твой роман бесплатно издадут в переводе на иврит. Есть «Мерказ оманим», Центр искусств, туда стоит гигантская очередь из подметающих улицы писателей.

- Да мне больше ничего и не надо!

- !тощъ «Мерказ оманим» делает книги своей собственностью, не выплачивая автору ни гроша.

- Это же грабеж! Нарушение авторских прав…

- Это называется «удачная абсорбция».

- Откуда тебе известны такие подробности?

- Я выпустила 12 книг в Израиле…

- Тогда я сдаюсь, у меня только две.

- Так ты идешь на занятия?

- Зачем мне иврит, если я стану там иностранным рабочим?

- Сможешь объясняться… Вдруг заведешь роман с богатой израильтянкой? Тогда никто не возразит, что ты романист.

- Если это предложение, то оно принято.

Ольга засмеялась: в ее голосе было мелодичное детское «ы-ы», вызывавшее вожделение. Вспомнив, как она заигрывала с немолодыми работниками Израильского культурного центра, я сказал, дав ей досмеяться:

- Ольга, ты знаешь, что такое удача?

- Никто не знает, что это такое. Но это единственное, на чем держится Эрец Исраэль.

- Я знаю, что такое удача.

- …йаеемд.

- Удача - это оказаться одному в океане - и спастись.

- Ты…?йрйцш пфеаб.

- Серьезней и не может быть. Я оказался ночью один в океане. Судно ушло, никто не знал, что я за бортом.

- !йебае йеа.

- А потом судно остановилось. Из-за прихоти штурмана. Ему вдруг захотелось свежей рыбы…

- На тебя посмотрел Бог!

- Вот я и приеду в Израиль с чеком в кармане, который он подписал.

Ольга проговорила задумчиво:

- Ты знаешь, на меня действует это…

- Я могу вложить чек в твое дело.

Ольга вдруг рассердилась:

- Ты баламут, Борис. Я кончаю разговор.

- …къеа нмел, дгмев.

- Ы-ы…