СССР. Жизнь после смерти.
VI. СССР сегодня.
Петр Мазаев.
ТРАНСФОРМАЦИЯ ФУНКЦИЙ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО И ХУДОЖЕСТВЕННОГО МУЗЕЯ В ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ.
В последние 20 лет российские музеи переживают очень тяжелую и болезненную перестройку, связанную в первую очередь с ломкой старых советских институтов. Однако если в 1990-е годы главной задачей музея становились выживание и консервация или минимизация потерь среди уже имеющегося материала, то в 2000-е, когда «музейный бум» в Европе возвратил утраченный было поток туристов, перед музейным сообществом встает вопрос о путях дальнейшего развития. Попытки разрешить этот вопрос приводят к выработке различных стратегий поведения.
В данной статье автор не претендует на доскональный анализ музейной ситуации в постсоветской России. В ней отмечаются характерные черты изменений в существовании музеев, причем внимание концентрируется в первую очередь на провинциальных художественных и историко-культурных музеях, расположенных в рамках наиболее популярных туристских маршрутов. Такие рамки обусловлены тем, что музеи данного круга кажутся нам наиболее показательными. Во-первых, в отличие от музеев в крупных городских центрах, развивающихся и перенимающих зарубежный опыт более активно (что связано с отмеченной В.Л. Глазычевым[133] и Б. Гройсом[134] особенностью больших и преимущественно столичных городов, подчас более укорененных в глобальном пространстве, чем в национальном), провинциальные музеи все еще находятся под влиянием советского прошлого и вынуждены взаимодействовать именно с ним. Во-вторых, художественные и историко-культурные музеи – самый распространенный тип как в современной России, так и в СССР. В-третьих, музеи, расположенные на основных туристских маршрутах, ввиду появления дополнительных доходов не только заняты проблемой выживания, но и имеют хоть какую-то валентность к развитию.
В рамках данной работы сосредоточимся по большей части на музеях городов «Большого Золотого кольца», а также на некоторых музеях Русского Севера.
Исследователи ближайшего прошлого часто сталкиваются с серьезной проблемой – наличием нетрадиционных для академической науки источников. Так, часто мы вынуждены опираться на данные, которые сложно проверить (показания современников и опыт собственных наблюдений), к тому же и архивы документов, касающиеся последних десятилетий, нередко оказываются недоступными. При исследовании изменений музейных экспозиций проблем у исследователей становится еще больше. Хорошо, если сами музейные работники оставляют достаточно подробные свидетельства о перестройке экспозиций, но в большинстве случаев они не считают необходимым фиксировать текущие изменения иначе как в формальных отчетах, которые не всегда дают возможность оценить масштабы изменений. Они фиксируют не столько реальные изменения, сколько перемещение единиц хранения и экспонирования, для расшифровки этих отчетов вновь приходится прибегать к помощи сотрудников музеев. Мы не пытаемся дать сколь-нибудь полный обзор всех документальных свидетельств, ограничимся лишь собственными наблюдениями и несколькими записанными беседами с сотрудниками музеев и их воспоминаниями.
Безусловно, советская музейная традиция произрастает из опыта, наработанного еще во время расцвета империи. Именно во второй половине XIX – начале XX в. зародились основные направления музейной работы: собирание, хранение, исследование, демонстрация и обучение (разъяснение); а также основные типы музеев: музей изобразительных искусств, более характерный для первой половины XIX в.; художественно-ремесленный музей, активно развивавшийся во второй половине XIX в.; и культурно-исторический музей, появившийся в середине XIX в.[135] Но если в старорежимной России музей был, скорее, достоянием больших городов и явлением все же не столь широко распространенным, то первое десятилетие существования советского государства сопровождалось созданием огромного числа музеев. В первую очередь это происходило за счет экспроприации церковных зданий и ценностей, а также частных коллекций и особняков, принадлежавших семьям дворян и новой буржуазии. Так, на базе Ферапонтова и Кирилло-Белозерского монастырей силами семьи священников и ученых Бриллиантовых был организован единый музей-заповедник. Так появились Переславль-Залесский музей-заповедник, вобравший, помимо ценностей всех переславских монастырей, частные коллекции картин, мебели, вывезенные из ближайших усадеб уезда; ярославские Художественный и Исторический музеи, в основу которых были положены коллекции богатых горожан, местных учебных учреждений, монастырские собрания и документы городского архива; музей-заповедник «Ростовский кремль». На этом первом этапе развития советских музеев их главной задачей была организация хранения и систематизация полученного материала, экспонирование отходило на второй план, к тому же и места для экспонирования первоначально было совсем немного[136].
Однако уже в начале 1930-х годов функция музеев довольно резко изменяется: они становятся одним из основных центров пропаганды. Во главу угла ставится уже не столько экспонирование и исследование, сколько дидактический подход, где «подлинник» оказывается в одном ряду с другими способами воздействия на зрителя: плакатом, моделью, макетом, копией[137]. Музейная экспозиция с этого момента начинает строиться на принципах марксизма-ленинизма, главной ее задачей становится не простой «кунсткамерный» показ произведений искусства или предметов исторического быта, а разъяснение советскому народу сути исторического процесса и классовой борьбы на наглядных примерах. Музей здесь включается в ту же систему отношений с населением, что выставки и демонстрации, т. е. начинает представлять часть некоего почти ритуального действа[138]. Даже если не вдаваться в суть внутрикультурных механизмов и исторических предпосылок, видим, что советское музейное дело на данном этапе делает довольно большой рывок по сравнению с европейским, пойдя по пути максимального «обвеществления» экспозиции[139].
В послесталинский период происходит постепенный отказ от такого радикального перепрофилирования музеев. Большинство из них вновь принимает вид классической историко-культурной и (или) художественной экспозиции, хотя и сохранившей ориентацию на марксистско-ленинский стадиальный подход и огромное количество неподлинных экспонатов, реконструкций и моделей, но все же избавившейся от истеричной борьбы с «вещевизмом». За весь послесталинский период мы не обнаруживаем никаких качественных изменений в функционировании советских музеев – лишь техническое усовершенствование. Советский музей окончательно оформляется в особый тип учреждения, функции которого сводятся к классической музейной триаде «хранение, исследование, демонстрация», к ней спорадически прибавляется и просвещение.
В 20-летие после распада СССР музеи оказываются в довольно сложной экономической, кадровой, социальной, культурной ситуации, из которой ищут различные стратегии выхода.
Первой из таких стратегий стали банальный отказ от историко-культурной составляющей музея либо снижение ее значения, сопровождающееся выработкой новых дискурсивных практик и переосмыслением трактовок. В большинстве музеев двух самых популярных туристских маршрутов Европейской России – «Золотое кольцо» и «Русский Север» – мы обнаруживаем, что последняя кардинальная перестройка исторической экспозиции происходила в начале 1990-х годов, и с тех пор экспозиция либо вовсе не менялась, либо постепенно сокращалась. При этом основной акцент смещался в сторону выставки предметов, памятников зодчества и художественной экспозиции, являющихся максимальным воплощением подлинности. Здесь мы видим, как постепенно бывшие исторические и археологические экспозиции замещаются собраниями колокольчиков, изделий из золота и серебра, диковинных вещей и животных, предметов обихода, расположенных по тематическим группам. И единственное, что может задать здесь хоть какую-то хронологическую упорядоченность, – это речь экскурсовода.
Так, в музее-заповеднике «Ростовский кремль» историческая экспозиция исчезла еще в 1980-х годах, ее место заняла коллекция живописи, а ее функции отчасти были переданы экспозициям по истории ростовского музея и археологии Ростовской земли, которые не претерпевали серьезных изменений с начала 1990-х годов. По словам сотрудников музея, разговоры о восстановлении исторической экспозиции (в материальном или виртуальном виде) постоянно ведутся, но до реального воплощения дело не доходит. В большинстве других рассмотренных музеев исторические экспозиции замораживаются так же, как археологическая экспозиция в Ростове. Такая ситуация обнаруживается и в ГИАХМ «Угличский кремль», где даже подписи и «легенды» залов сохранились с советских времен, и в суздальском «музейном граде» в Спасо-Евфимиевом монастыре, и в Переславль-Залесском музее-заповеднике. Иногда происходит сокращение исторической экспозиции, как это произошло в музее фресок Дионисия в Ферапонтове, где с 2006 по 2011 г. она уменьшилась вдвое. Исключением здесь стала экспозиция ярославского музея-заповедника «Княжество. Уезд. Губерния», которая в ходе подготовки к 1000-летию Ярославля была кардинально перестроена (но до изменений также соответствовала всем основным идеям советской дидактической школы), зато без изменений осталась во многом дублирующая ее экспозиция в Музее города Ярославля, которая также в основе своей была создана в начале 1990-х годов.
Основными причинами трансформаций историко-культурных экспозиций являются, по нашему мнению, некоторая растерянность музейных работников перед лицом новых реалий, отсутствие единой стратегии существования музея, основной линии трактовки исторических событий, утраченной с крушением советского подхода к интерпретации истории, на котором были основаны советские исторические экспозиции. Пытаясь найти выход из сложившейся ситуации, музеи, которые после распада СССР помимо проблем чисто экономических (сокращение бюджета) и кадровых (до недавнего времени средний возраст музейного сотрудника составлял 40–50 лет) обнаружили проблемы еще и идеологические, отложили их решение до тех пор, пока не станет ясна государственная идеология. Поскольку к настоящему моменту кроме панпатриотизма никаких жестких систем государство не предложило, в ближайшее время, видимо, не следует ожидать всплесков активности в этом направлении.
Следует также отметить, что одновременно в политике практически всех этих музеев, как было сказано выше, происходит смещение акцента в сторону памятников архитектуры и коллекций предметов искусства. Так, основным экскурсионным пространством для туристов (даже поздней осенью и зимой) в Ростовском кремле становятся именно памятники архитектуры, летом к ним добавляется большой фресковый ансамбль, на зиму закрытый для посещений, а основными экспозициями – отдел древнерусского искусства и Белая палата. В Угличе, Борисоглебске, Юрьеве-Польском, Переславле-Залесском, Кириллове, Ферапонтовом монастыре, отчасти в Суздале, во Владимире, в Новгороде и Ярославле именно фресковая живопись, архитектура и художественные собрания становятся ключевыми в экскурсионном дискурсе[140]. Да и сами экскурсоводы теперь не стараются встраивать местную историю и местные памятники в общероссийский контекст, а принимают функцию рассказчиков исторических анекдотов, ретрансляторов мифов, легенд, поверий, часто создавая их заново и провоцируя экскурсантов на проведение определенного набора ритуальных действий «на удачу».
Эта внешняя бутафорская интерактивность при условии абсолютного запрета на прикосновение к подлинным экспонатам становится второй стратегией развития музеев. Во всех музеях обязательно создается развлекательный отдел. В длинных коридорах владимирских палат создана игровая экспозиция для всех возрастов, полностью основанная на технологии включения посетителя в игровое пространство. Здесь можно провести сватовство и свадьбу, написать грамоту, поучиться в земской школе, поучаствовать в старорусском чаепитии[141]. Аналогичные интерактивные экспозиции обнаруживаются и в Суздальском музее (Детский музейный центр), и в Переславле-Залесском («Переславль 100 лет назад»), и в Белозерске (Гридница), и в Ярославле («Ярмарка»), и в многочисленных музеях деревянного зодчества (в Торжке, Новгороде, Суздале и т. д.). Музей-заповедник «Ростовский кремль» предлагает посетителям нарядиться в костюмы персонажей комедии Л. Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию», которая снималась в Ростове. Одновременно музеи становятся площадками для культурных мероприятий и акций различного масштаба: фестивалей колокольного звона, масленичных, рождественских, новогодних мероприятий.
Еще один важный элемент изменений – возрастающее значение художественно-ремесленной части экспозиций. Местные промыслы становятся одним из главных музейных брендов. Керамика различных техник, производство украшений, тканей, эмали, стекла – все это в музейном пространстве начинает играть неожиданно большую роль и становится одной из наиболее посещаемых частей экспозиции. В то же время за последние 10 лет повысился интерес к музейным сокровищницам. В экспозициях переславского, ростовского, ярославского, кирилловского, новгородского музеев появились большие собрания предметов из драгоценных металлов и тканей.
Таким образом, помимо основных четырех функций, у музеев появляется еще одна: развлечение и организация досуга. Причина этого не только в экономических трудностях, которые испытывают музеи, но и в нарастающей конкуренции с так называемыми частными музеями, о которых стоит сказать подробнее.
В 1990-е годы в основных туристских центрах появляются новые частные музеи на базе частных коллекций старинных предметов различного рода. Очень показательны музей «Музыка и время» в Ярославле и Народный музей в Мышкине, созданные раньше прочих. Они представляют собой тематически (в случае с мышкинским музеем – еще и хронологически) структурированную экспозицию коллекций, где в шпалерной развеске вперемешку висят, стоят и лежат часы, колокола, иконы, пластинки, утюги, гвозди, молотки, бутылки, телефонные аппараты и прочие предметы столетней давности. Встречаются также и более узкоспециализированные музеи: утюга (Переславль), валенок (Мышкин), огурца (Поречье), самовара (Тула) и др. Параллельно образуются частные музеи иного типа, построенные на просветительской и развлекательной функции, но не обладающие достаточным количеством подлинных вещей, чтобы именоваться коллекцией: Музей суеверий в Угличе, Музей народной смекалки в Переславле, Музей романовской овцы в Тутаеве.
Естественно, в основе и тех, и других музеев лежит коммерческий интерес, а во главу угла ставятся развлекательная функция и максимальная интерактивность. Часто это делает их несколько более привлекательными для туристов, чем академические музеи, поэтому последние вынуждены создавать в противовес развлекательные экспозиции.
Итак, в течение последних 20 лет советские провинциальные художественные и историко-культурные музеи пережили ряд следующих трансформаций: 1) были законсервированы, сокращены или уничтожены исторические экспозиции; 2) акцент в построении музейного пространства был смещен в сторону художественных экспозиций, памятников архитектуры и монументальной живописи и художественно-ремесленных экспозиций; 3) из экскурсионной риторики исчезли обобщающие повествования, возводящие местную событийную канву к общерусскому или мировому контексту, а функция экскурсовода стала сводиться постепенно к рассказыванию исторических анекдотов и трансляции мифов, легенд и местных поверий; 4) в связи с появлением частных музеев одними из основных функций государственных музеев стали развлечение и организация досуга при постепенном отступлении на задний план функций охраны и исследования.
Елизавета Подшивалова.
«СОВЕТСКИЕ» БРЕНДЫ В СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЕ.
За прошедшие после распада СССР 20 лет отношение к «советскому» несколько раз достаточно сильно менялось. Чем дальше эпоха уходила в прошлое, тем более спокойным и даже заинтересованным становилось ее восприятие потребителями.
1990-е годы были ознаменованы всеобщим интересом к западной продукции. После падения «железного занавеса» появилась возможность купить дотоле незнакомые продукты, привезенные из-за границы. Естественно, спрос на эти продукты был огромен. Эти тенденции очень точно уловил бизнес. Основывая новую компанию, предприниматели стремились выдать ее за зарубежный проект, например, подбирая иностранное название (компания Green mama).
Однако с начала 2000-х годов ситуация изменилась, и сейчас западные компании, приходя на российский рынок, чаще всего стремятся представить себя как фирмы, основание которых пришлось даже не на российское, а на советское прошлое. Возросла популярность «советских» продуктов, т. е. современных товаров, сделанных под торговой маркой советской эпохи или стилизованных под подобную марку.
Попробуем проанализировать причины подобной популярности, а также механизмы позиционирования «советских» брендов. Прежде всего важно сделать несколько оговорок.
Во-первых, термин «бренд» употребляется только применительно к реалиям современного российского рынка. В Советском Союзе брендов не было и не могло быть в силу отсутствия конкуренции. Брендинг нацелен прежде всего на то, чтобы покупатель выбрал определенный продукт из набора похожих по целям и свойствам продуктов. Соответственно, если у товара нет необходимости конкурировать с другими, практически такими же товарами, брендинг просто не нужен. В отличие от юридического понятия торговой марки, бренд представляет собой некий комплекс информации о продукте, включающий узнаваемую символику, набор ожиданий потребителей и свойств, приписываемых товару. Продукты «советских» марок несут такой комплекс информации, легко отличимый от импортных товаров.
Во-вторых, предметом исследования становились продукты исключительно пищевой промышленности. Это связано с тем, что именно пищевые продукты «советских» марок смогли остаться конкурентоспособными в условиях рыночной экономики. Более того, они заняли определенную товарную нишу и в течение по меньшей мере 10 лет ее удерживают. Это связано со специфическим восприятием советских пищевых продуктов, одной из немногих сфер советского быта, вызывающих положительные эмоции у потребителей. Подобное восприятие точно используется компаниями, производящими продукты питания. В магазинах можно увидеть относительно большое количество продукции, сделанной под «советское» или использующей «советские» марки.
Популярность этих продуктов часто связывают с ностальгией по Советскому Союзу, присущей нескольким поколениям, с желанием, чтобы все стало «как было»[142] и т. п. Конечно, ностальгия по советскому – достаточно частое явление. Однако вопрос состоит в том, является ли она главной причиной потребления продуктов «советских» брендов, а также насколько эта ностальгия выражает желание вернуться в СССР.
Чтобы понять причины популярности нынешних «советских» брендов, необходимо проследить несколько взаимосвязанных факторов, формирующих их восприятие покупателями, а также их позиционирование на рынке.
Советские продукты ассоциируются прежде всего с отсутствием консервантов. Желание найти «те самые советские» продукты связано по большей части с размышлениями о натуральности продукта. Самые общие рассуждения на эту тему обычно сводятся к тому, что в советское время производители не добавляли консерванты в продукты, вот почему строго определенный вкус продукта «как тогда» в условиях современного рынка практически недостижим. При этом такая точка зрения совершенно не призывает прекратить поиски, напротив, надежда найти нужный вкус рождает достаточно многочисленные проекты по дегустации и анализу состава товара.
Хорошим примером может служить глазированный сырок. Несмотря на огромное количество разных брендов и разнообразие вкусов, «сейчас, как свидетельствуют цифры маркетинговых исследований, сырки, имитирующие сине-желто-белые упаковки тех времен, покупают лучше всего»[143].
По сути, главной характеристикой данного продукта считается комментарий: «такой же» либо «не то». Он исчерпывает весь комплекс ожиданий от вкуса и качества продукта. В Интернете можно найти достаточно большое количество репортажей об анализе вкусовых качеств глазированных сырков[144], а также отзывов обычных покупателей[145], в которых в качестве положительного отзыва преобладает фраза: «как в советском детстве».
При этом даже без анализа состава продуктов комплекс ожиданий от состава и вкуса «советского» товара является гораздо более благожелательным, нежели любого другого. Достаточно спорно, насколько «советские» продукты объективно вкуснее, всегда ли «тот самый вкус» действительно лучше.
В качестве доказательства можно привести мороженое – продукт, вызывающий ностальгию у большинства населения. При этом опять же главной причиной «неправильного» вкуса считается недостаточная натуральность продукта. Однако компания «Инмарко» провела специальное исследование, и оказалось, что «у советского мороженого особый вкус появлялся из-за того, что оно слегка пригорало к стенкам старых пастеризаторов. Теперь же оборудование современное, на нем ничего не пригорает – и мороженое получается «невкусным». Специально для того, чтобы удовлетворить потребности ностальгирующих покупателей, компания «Инмарко» выпустила пломбир 15 %-й жирности, имеющий тот самый «советский» вкус. При производстве этого мороженого движение смеси в пастеризаторе останавливается на несколько секунд, в результате чего мороженое «прожаривается»[146]. Получается обратная ситуация: в условиях производства продукта в более качественных условиях он кажется невкусным просто потому, что «не тот».
На желание найти товар «как в детстве» направлены и рекламные кампании подобных продуктов. Например, советский «индийский чай со слоном» сейчас попросту переименовали в «Тот самый чай».
Однако наиболее показательно в данном отношении исследование, проведенное компанией «Краской», которая по суду лишилась права производить конфеты под маркой «Птичье молоко». Уже сам факт судебных тяжб за «советские» названия продуктов демонстрирует, насколько выгодно поставлять товары уже известных покупателю марок. «Чтобы посмотреть, как отреагирует население на переименование конфет, производимых по той же рецептуре, провели эксперимент-дегустацию. Одни и те же конфеты положили в разные коробочки и предложили попробовать покупателям магазина традиционное “Птичье молоко” и якобы новую “Птичку молочную”. Конфеты из старой черно-коричневой коробочки с красными ромбами большинство покупателей посчитали более вкусными»[147].
Можно заметить, что на коробке новой версии «классических» конфет «Птичье молоко» приписано: «настоящее» и добавлена печать с надписью: «Производится с 1968 года». Тут показательна сама позиция, что есть некое «настоящее “Птичье молоко”», которое и вкуснее, и натуральнее, и делается правильным способом. Соответственно остальные «версии» автоматически заключаются в рамки «ненастоящего» и лишаются основных потребителей советского ретро.
Отсылка к «советскому» используется и в стилистике марок, не существовавших в СССР. Производители следуют все той же логике: несмотря ни на что, продукты, связанные в восприятии потребителя с советской эпохой, будут казаться более натуральными, а их вкус – более удачным.
Еще одним важным фактором, влияющим на восприятие «советских» продуктов, является отсутствие в советскую эпоху конкуренции между продуктами. Сформировалась специфическая ситуация, когда большинство продуктов было представлено под одной маркой. В итоге для покупателя название продукта как имя собственное сливалось с наименованием продукта как именем нарицательным. Подобная тенденция существует и на современном рынке: некий тип товара изначально представлен только одной компанией, его имя может стать именем этой компании (так копировальная машина стала «ксероксом» и т. п.). Соответственно в Советском Союзе, где монополией на продажу продуктов питания обладало государство, большая часть их имела одно или очень ограниченное количество рыночных наименований. По сути, это и есть идеал, к которому стремится брендинг: чтобы при мысли о продукте у покупателя сразу возникала определенная марка. Чтобы достичь этого, необходимо вложение больших денег и усилий. А продукты советских марок вошли в современный рынок как сформировавшиеся бренды; они не требуют никакой раскрутки и воспринимаются уже как данность. Это свойство «советского» использовала компания Nestl, назвав мороженое «48 копеек». Мороженое, которое в советское время не имело никакого индивидуального названия, именовавшееся просто «пломбир», запомнилось покупателям фиксированной ценой в 48 копеек, чем и воспользовались производители.
Опять же на упаковке четко видна надпись «любимое с детства мороженое», апеллирующая к ностальгии покупателей и помещающая мороженое в ранг «того самого».
Насколько важен для потребителя соответствующий ожиданиям бренд, можно увидеть на примере неудачного ребрендинга «чая со слоном». В советскую эпоху существовало несколько видов чая, но «вкусным» считался только «Индийский чай». Соответственно после распада СССР чай продолжал оставаться достаточно популярным, так как воспринимался как «хороший чай» независимо от сравнения с иностранными конкурентами, обладал той же, что и раньше, упаковкой и позиционировался как некий осколок советской эпохи. Ребрендинг такого чая, вполне естественно, оказался крайне неудачным: «В 2006 г. агентство Depot WPF разработало новую версию упаковки. На ней был все тот же слон на фоне Тадж-Махала, но цвета стали более приглушенными, а бумага – тисненой. Судя по отзывам в Интернете, резонанс оказался велик, но большинство потребителей не поняли, зачем поменялась упаковка. Они увидели старый, знакомый чай, с которым теперь “что-то не так”»[148]. Производителю пришлось вернуться к старому варианту упаковки.
Удивительной особенностью «советских» брендов является то, что они практически не нуждаются в рекламе или могут использовать весьма незамысловатые образцы рекламной продукции. Эти бренды как бы противопоставляют себя обычной рекламе, обещающей все и сразу и, как следствие, вызывающей недоверие к товару. Кроме того, обилие разнообразных продуктов одинакового применения ставит потребителя в тупик: слишком много информации, слишком много обещаний и т. д. На этом фоне скромная реклама или отсутствие рекламы «советского» продукта лишь прибавляет ему достоинства. Общая схема рекламы «советского» бренда заключается именно в самой отсылке к эпохе, когда реклама была по большому счету не нужна, когда необходимость продуктов была очевидна и без нее. Екатерина Деготь так описывает советские вещи: «Как горничные в советских гостиницах, они все еще служат нам, но, не считая себя вовлеченными в конкурентные отношения, не хотят бороться за то, чтобы понравиться»[149]. То, что эти вещи не борются за наше внимание, делает их самоценными, они возносятся над всеми остальными продуктами, как товары, не требующие представления и честно заявляющие о своих качествах.
Важно отметить, что во многих случаях главной движущей силой у потребителя «советских» продуктов действительно является ностальгия. Однако эта ностальгия несет в себе, скорее, оттенок личных воспоминаний, нежели какого-то идеологического посыла. В ключевой для анализируемых продуктов фразе «как в советском детстве» главным словом является все-таки «детство». Точно так же нынешнее поколение двадцатилетних уже ностальгирует по каким-то видам сладостей (например, жвачка «Love is…», которую сейчас покупают за относительно большие деньги). Но именно советская эпоха оказывается настолько идеологически нагруженной, что любое положительное мнение о каком-то из ее аспектов становится выражением гражданской позиции.
Говоря о ностальгии, следует отметить, что она не только не стремится вернуть прежний уклад жизни, но, напротив, как бы окончательно отодвигает его в прошлое. Бодрийяр писал о стиле ретро: «Мода всегда пользуется стилем ретро, но всегда ценой отмены прошлого как такового: формы умирают и воскресают в виде призраков. Это и есть ее специфическая актуальность – не референтная отсылка к настоящему моменту, а тотальная и моментальная реутилизация прошлого»[150]. По сути, стиль ретро деидеологизирует советскую эпоху, формируя более отстраненное отношение, превращая ее в простой набор продуктов. Возрождение «советской» стилистики в последние годы говорит нам о том, что «советское» настолько отошло в прошлое, что может быть переосмыслено в отрыве от идеологии, как некий способ быта.
Линор Горалик выделяет несколько механизмов «ретроизации», которые позволяют достичь деидеологизации прошлого[151]. Первый – это механизм упрощения. Советская эпоха представляет собой уже не сложные комплексы противоречивых отношений, имеющие крайне неоднозначную проблематику, но набор простых и понятных ситуаций, предметов, отношений. Попросту говоря, «советское» перестает ассоциироваться со сложными взаимоотношениями с властью, постоянными опасениями за свою судьбу и начинает ассоциироваться, к примеру, с теми же глазированными сырками, полированными шкафами и собраниями сочинений.
С этим связан и второй механизм – «селекция», когда из всего набора символов, отражающих эпоху, используются только вызывающие у потребителя положительные эмоции, наиболее очевидные и однозначные. При этом в какой-то момент эти символы становятся самоценными, т. е. перестают отсылать к какой-либо конкретной, не обязательно связанной с положительными эмоциями, ситуации.
Популярность советской символики на рынке продуктов свидетельствует, скорее, о том, что Россия постепенно примиряется со своим прошлым. Чем дальше уходит советская эпоха, тем более гладко и удобно она начинает восприниматься на бытовом уровне. Проблемы истории никуда не исчезают, но они становятся работой профессионалов. Обычные же люди могут воспринимать свою историю, не относясь к ней положительно или отрицательно, но лишь как к набору предметов, ситуаций. А это значит, что советская эпоха в массовом сознании пока не обрела окончательного, целостного образа.
Арина Карпова.
ВОПЛОЩЕНИЕ СОВЕТСКОЙ МЕЧТЫ ОБ ИДЕАЛЬНОМ ОБЩЕПИТЕ.
Общепит для советского человека был неизбежной частью его жизни, далеко не всегда приятной. Система заведений общественного питания в целом сложилась к началу 1960-х годов и в этом виде почти неизменно просуществовала до конца советского периода. Несмотря на то что лишь немногие точки общепита были популярны среди населения, часто обстоятельства складывались таким образом, что альтернативы не находилось. Всем так или иначе приходилось сталкиваться с системой общественного питания на работе, учебе, в командировках и просто в те моменты, когда они выходили в город по делам. Наиболее распространенными видами такого рода предприятий в 1970–1980-е годы были столовые, кафетерии, чебуречные, шашлычные и пельменные. Популярность именно этих видов общепита была обусловлена их наибольшей распространенностью. Наряду с ними, однако, существовали также уличные палатки с выпечкой, бутербродные, чайные, рюмочные и автоматизированные питейные заведения, кафе-мороженое и т. д.
Столовая была самым массовым типом предприятия общепита – в 1960-е годы подобные заведения составляли около 45 % отрасли. В среднестатистической столовой осуществлялся конвейерный тип обслуживания: посетители брали пластиковые подносы и толкали их вдоль прилавка, попутно указывая раздатчице на приглянувшееся блюдо. Дойдя до конца прилавка, они упирались в кассу, где производился расчет. В те же годы в качестве эксперимента в некоторых столовых упразднили кассиров, вместо них в конце прилавка появились автоматы, куда надо было кидать деньги за обед, как правило, 30 копеек. По задумке, это нововведение должно было экономить время посетителей, но сыграло на руку лишь любителям дармовщины, и вскоре его упразднили. Что касается порядка самообслуживания в столовых, он всем хорошо известен, так как существует по сей день. Однако, стоит отметить, что так было не всегда. До прихода Н.С. Хрущева к власти во многих столовых работали разносчицы еды. И только в 1960-е годы все столовые СССР были переведены в режим самообслуживания.
Что касается меню столовых, то оно менялось в зависимости от экономической ситуации и правительственного интереса к этой отрасли. Как правило, меню среднестатистической столовой тех лет выглядело следующим образом:
П е р в о е.
Борщ.
Суп с лапшой.
Рыбный суп (в знаменитый рыбный день – четверг).
В т о р о е.
Котлеты с макаронами.
Фрикадельки.
Каши – рисовая, гречневая.
Жареная картошка с сосисками.
Т р е т ь е.
Компот из сухофруктов.
Этот приблизительный список блюд можно было найти практически во всех столовых на территории СССР. Как видно, ассортимент был достаточно ограниченный, что являлось одной из главных проблем советской столовой того времени и постоянным источником разочарования людей, мечтавших о разнообразии. «Всегда одно и то же» – важный элемент ощущений советских людей, причем не только в том, что касалось еды.
Советская пресса постоянно жаловалась на хищение продуктов. Работники общепита нередко придумывали хитрые уловки, пытаясь из меньшего количества сырья приготовить больший объем блюд, что, само собой, не могло не сказываться на вкусовых качествах еды. На высоких должностях были распространены коррупция, блат на получение прибыльных мест и другие подобные нарушения. Кроме того, начальники в этой структуре нередко обвинялись правительством в некомпетентности и непрогрессивном мышлении.
Однако самым большим недостатком советского общепита, который высмеивали тогда и о котором слагают легенды сегодня, было обслуживание. Как только не называли обслуживающий персонал: и хамским, и непрофессиональным, и ленивым.
К 1980-м годам пресыщение советским обслуживанием и ощущение того, что такая жизнь никогда не закончится, превратилось в навязчивую идею.
Стремление вырваться за пределы советской обыденности передано в статье Константина Крылова «Сбыча мечт», написанной в 2006 г.
Сначала Крылов во всех подробностях описывает свой поход с друзьями-студентами в типичную чебуречную начала 1980-х.
«Отстояв в длинной очереди перед почерневшим прилавком, мы получили жестяные тарелочки, на которых горкой лежало по пять чебуреков <…> Найдя относительно чистый стол (т. е. покрытый не жиром, а просто грязными разводами от недавно посетившей его уборщицкой тряпки), мы встали и начали жрать»[152].
Однако на этом неудобства молодых людей не закончились. Они увидели, что на столе нет солонки, и все эти переживания натолкнули их на размышления о том, как бы могла выглядеть идеальная чебуречная.
«И тут в этом маленьком раю возник свой змей-искуситель.
– Пивка бы сюда, – мечтательно сказал мой соученик и одногруппник Саша.
Мы, разумеется, посмотрели на него как на заоблачного мечтателя.
И тут нас захватила развращенная фантазия».
Молодые люди конца советской эпохи, уставшие от однообразного убожества, начали выстраивать Чебуречную Своей Мечты.
«Мы наперебой стали обсуждать, как выглядела бы Идеальная Чебуречная, лишенная всех и всяческих недостатков, небесный архетип Чебуречной. Которая, разумеется, невозможна в действительности, как сферический конь в вакууме, но параметры каковой можно вычислить»[153].
В этой Чебуречной были бы чистые столы и прилавок, вымытые окна и пол. К чебурекам можно было заказать пиво – на выбор предлагалось пять сортов – или холодную водку; кроме того, в меню были бы такие напитки, как «Тархун», «Саяны» и даже кока-кола. Быстрота обслуживания достигалась бы за счет дополнительной жаровни для чебуреков, на каждом столе была солонка и даже перечница, а персонал был вежливым и интеллигентным. Там были созданы все условия для соблюдения посетителями правил гигиены: в углу стоял кран с горячей и холодной водой, туалетным мылом и чистым полотенцем, которое постоянно заменяли; бумажные салфетки выдавались желающим в неограниченном количестве.
«Мы доедали чебуреки, с грустью созерцая очами души построенное нами величественное здание Идеала. Было слишком понятно, что такого не будет никогда. Ни при каких обстоятельствах. Потому что роскошный ресторан в Советском Союзе еще возможен (со всеми “но”), а вот описанная выше Чебуречная – это совершенно недостижимая мечта»[154], – вспоминает К. Крылов.
Однако этим мечтам суждено было сбыться. После крушения Советского Союза в 1991 г. Россия начинает знакомиться с западными типами общепита. Здесь всюду есть сидячие места, залы для курящих, вежливые официанты, разнообразное меню. В классе общепита средней и низкой ценовой категории это были новшества. Люди быстро привыкли к удобным новшествам и уже не хотят от них отказываться. Но вот в конце 1990-х годов начинают появляться первые заведения, использующие в оформлении и меню советскую тематику. Они синтезировали в себе черты западной ресторанной культуры и советского общепита. Шаг в сторону новых потребностей сделали и аутентичные советские заведения, пережившие перестройку.
С одной стороны, некоторые формы советского общепита – в основном столовые – продолжают свое существование в современной России, сохранившись в каких-то учреждениях, но, похоже, постепенно они изживают себя. С другой стороны, некоторые заведения советского общепита либо воссоздаются искусственным образом, либо не имеют никакого отношения к советскому общепиту, но используют советскую тематику и символику. Для среднего поколения «сбыча мечт» в неосоветском общепите имеет важное значение для преодоления травмы советского бытового обслуживания.
В современной России появляется некий синтез советского и постсоветского, который формирует новый образ современных ресторанных заведений. В антураже сегодняшних кафе и закусочных, выполненных в советском стиле, безусловно, присутствует некий театральный элемент. Так, к примеру, в ресторане, использующем символику НКВД, совсем не страшно.
Если попытаться классифицировать заведения общепита, выполненные в «советском» стиле, можно выделить следующие подгруппы.
Аутентичные точки общественного питания. Они существуют практически в неизменном виде с советского периода в плане как интерьера, так и кухни. К этим заведениям можно отнести такие, как чебуречная «Дружба», рюмочная «Второе дыхание» и некоторые другие, а также столовые в госструктурах и на предприятиях, в университетах, библиотеках, на заводах. К сожалению, этот тип заведений редко бывает открыт для широкого круга людей.
Стилизованные точки общественного питания. Это «как бы советские» заведения, воссоздающие атмосферу того или иного типа советского общепита в определенный момент истории. Чаще всего они апеллируют к 1950-м и 1970-м годам, реже – к 1930-м. В интерьере и меню подобных кафе и ресторанов используются стилевые штампы, которые могли бы легко считываться посетителями, а для привлечения большего числа людей им придают привычные европейские черты. К таким заведениям можно отнести 57-ю столовую ГУМа, Спецбуфет № 7 в Доме на набережной, ресторан «Главпивторг» на Лубянке.
Заведения «музейного» типа. Рестораны и кафе этого типа используют в интерьере советскую символику и предметы быта, относящиеся к различным периодам советской истории. Здесь артефакты советской повседневности, расположенные в хаотическом порядке, создают собирательный ассоциативный образ быта тех лет. Отнесем сюда клуб «Петрович», ресторан «Революция», ресторан «МариВанна», чебуречную «Советские времена».
Заведения, использующие тематику советских фильмов. В последние годы достаточно популярны рестораны, использующие в своем оформлении символику и эстетику культовых советских фильмов. Этот феномен стал настолько распространенным, что его можно выделить в отдельный тип. Примерами таких заведений являются рестораны «Джентльмены удачи», «У Покровских ворот», «Кавказская пленница», «Белое солнце пустыни», трактир «Черная кошка».
Вернемся, однако, к статье Крылова. Вот что он увидел, посетив в начале 2000-х чебуречную «Дружба» на станции метро «Сухаревская».
«Дверь была предупредительно распахнута, виднелся маленький тамбур, а за ним еще одна дверь. Я распахнул ее – и застыл на пороге.
Ибо передо мной была Идеальная Советская Чебуречная».
И хотя пространство было организовано так же, как и 30 лет назад – маленький предбанник, далее несколько высоких столов, за которыми посетители питались стоя, за деревянной ширмой прилавок и касса, а в углу перед входом кран для мытья рук, – все было другим.
«Я увидел чистые столы – чистые не по-нынешнему, а так, как они должны были бы быть чисты по-советски: без жира и мусора, но вытертые тряпкой, а не каким-нибудь там платочком или губочкой. Тут же обнаружилась и носительница тряпки – интеллигентного вида пожилая женщина, без особого угрюмства и отвращения на лице собирающая мусор. На столах стояли большие бутылки пива и маленькие водочные, с капельками влаги на боках.
Озираясь по сторонам, я увидел в углу кран с водой. Над ним, склоняясь, мыл руки какой-то интеллигентного вида господин в длиннополом пальто. В руках мелькал белый обмылок.
Я пошел брать чебуреки. Очередь была недлинной и шла быстро. Когда я подошел к прилавку, как раз меняли миску с чебуреками – опустевшую на полную. Все делалось ловко и быстро. Взяв три чебурека, я получил бесплатную салфетку. Более того, там же продавались импортные влажные рукотерки, а также пиво пяти сортов, водка и коньячок…
Я вонзил зубы в чебурек. Вкус был тот самый. У меня возникло ощущение, что масло, на котором жарили это изделие, не меняли с 1985 г. Из открывшейся снизу дырочки потек мясной сок и обжег пальцы…»[155].
Побывав в чебуречной «Дружба», я выяснила, что она была открыта в 1980 г. и с тех пор не претерпела никаких существенных изменений. В ней дважды делали косметический ремонт, однако повара и даже кассиры работают там со дня ее открытия. Стоит отметить, что чебуречная всегда полна посетителей, и найти себе место у стойки не так-то просто. «Дружба» относится к тому – к сожалению, редкому – типу заведений общепита, которые сохранились практически нетронутыми с советских времен.
История с чебуречной «Дружба», описанная К. Крыловым, является, пожалуй, наиболее показательным случаем «достраивания мечты». Непостижимым образом фантазии советских студентов были кем-то «услышаны» и воплощены.
Оказалось, что мечтали-то они о самой малости: кран с горячей водой, чистые столики, солонка, бумажные салфетки. Они это получили. Но самое удивительное то, что вкус чебурека остался прежним.
В 57-й столовой ГУМа происходит почти то же самое, что и в мечте об идеальной чебуречной. Здесь люди получают то, чего недополучили в советское время. И любопытно, что хочется прийти именно сюда, в столовую, заново выстроенную и стилизованную под советскую, с якобы советским меню, чтобы снова и снова получить все то же самое, но повкуснее, почище, получше, попросторнее, повежливее. Это – столовая из коммунистического рая, такая, какой никогда не было в СССР, но какую могли вообразить себе советские люди в своих мечтах. Еще раз провезти подносы – совершенно чистые – по металлическим прилавкам, заказать те же котлеты с макаронами, но вкусные. И спокойно съесть все это за столиком, покрытым скатертью, на котором красуются блестящие приборы с солью и перцем.
И не важно, что в советское время вы бы никогда не получили именно этих блюд, а плакаты, глядящие со стен, ненастоящие, и все это, в общем, мало напоминает настоящую советскую столовую, людей тянет сюда, как может тянуть в будущее, которое так и не наступило.
Ирина Глущенко.
«КРАЙ, ГДЕ НИ РАЗУ Я НЕ БЫЛ…».
«Порой, заходя в магазин, слышишь: “Это вообще СОВОК”. В детстве думала, что “совок” – это лопаточка детская, и никогда не понимала…».
Свое сочинение о том, что такое «советское», двадцатилетний молодой человек начал так: «Восемь утра. Мама надевает на меня шапку, которую друзья именуют “оленья задница”. Папа везет меня на санках к врачу, у нас талончик на 9 часов».
Курс по культуре повседневности советского периода в этом году я преподавала студентам, которые родились в основном в 1991 г. То есть как раз советского времени они и не застали. На занятиях я спрашивала, чем для них является «советское», что они о нем думают. В коротеньких сочинениях они пытались описать страну, в которой никогда не были.
У каждого студента сохранилась своя внутренняя память: она полна видениями, фантазмами. Откуда-то всплывает «трехлитровая банка черной икры», «густая сметана, в которой даже ложка стоит», «мамины кеды», «странная одежда». Где-то оказались «записаны» дворы «с вечной активностью в них: бабки на лавках, детский гул, развешанное белье на веревках», «селедка с кольцами лука и картошка с укропом, которую прямо в кастрюле ставят на стол», «советский карандаш “Конструктор”», который разрезали на три части, чтобы изготовить снаряды для игрушечной пушки»…
Есть и общие ощущения, которые могут быть коротко сведены к формуле: советский мир ни на что не похож.
«Это какое-то совершенно уникальное явление, которое невозможно описать в нескольких словах».
«Про советскую эпоху интересно узнавать, как про некий “мир наоборот”, когда люди жили по совсем другим законам, имели другие цели…».
«“Советское” – это особый тип мировоззрения, связанный с целым комплексом исторических проблем, идеологии и повседневных практик. Выделение “советского” как особого типа культуры связано прежде всего с уникальностью исторической эпохи».
«Для меня это что-то уникальное, которое требует тщательного внимания и изучения. Невозможно несколькими словами описать, что это такое».
«Когда я слышу слово “советское”, а обычно оно всплывает в позитивном смысле (“в советское время мороженое было вкуснее”), мне всегда кажется, что это какая-то загадочная эпоха».
Лишь в одном сочинении прозвучало, что «советское» принадлежит мировому историческому контексту: «Нельзя сказать, чтобы “советское” было абсолютно самобытным; ведь СССР не существовал в полном вакууме, но в то же время, кажется, заимствование и западные практики в силу разных обстоятельств переплавились и приобрели “аутентичные” советские черты». Самый большой контраст в сознании студентов между их представлениями о советской политической системе и тем, что они видят сейчас. Если многие явления относительно недавнего прошлого все-таки резонируют с опытом настоящего, то в политической и идеологической сферах разрыв осознается как очень резкий и принципиальный.
«Здесь на первом месте стоит слово “идеология”», – считает один.
«Из чего складывалось “советское”? Кажется, прежде всего из идеологии, которая захватывала и все остальные сферы жизни», – подхватывает другой.
«“Советское” также связано с двоемирием – миром официальной, кажется, сталинской, доктрины “ленинизма”, “марксизма” (в свою очередь, придуманной при Ленине) и господством бюрократизации всей жизни», – замечает третий.
«“Советское” для меня – это репрессии, страх и ужас, методичное избавление от мыслящих людей».
«Несправедливый политический строй с ужасными “вождями”».
«Репрессии, запрет на несогласие с коллективом».
Однако система состоит из людей. Сколько уже написано о том, что советская реальность породила особый тип – «советского человека». Посмотрим, какими качествами наделяют его студенты.
С одной стороны, советские люди готовы к переменам: «Удивляет, насколько резкими были перемены политических и экономических курсов, что создало совершенно особый тип “советского человека”, главной характеристикой которого, как мне кажется, можно назвать невероятную способность приспособиться к любым переменам, в любой момент жизни быть готовым к чему угодно, что, наверное, было залогом выживания в таких условиях».
С другой – консервативны и косны: «Большинство людей, взращенных советской системой, абсолютно несамостоятельны и немобильны. Им трудно даются какие-либо серьезные решения, поскольку они привыкли уповать на волю государства».
Кто-то отмечает «долготерпение»: «всё могущие стерпеть» советские люди».
Другие, в свою очередь, считают, что у советских граждан был скверный характер, и сложилась особая «советская» психология, которая «проявляется во всем, и даже у тех, кто не застал советский период. Работники разных контор: банков, продуктовых магазинов, бабушки в метро, продающие билеты, – все пытаются уличить тебя в неправильности твоих действий, они всегда чем-то недовольны». Нашлись, однако, и положительные качества: «Для меня “советское” – это в первую очередь характер людей. В моем представлении люди были более альтруистичные, заботливые и в целом были ближе друг к другу».
И все же некоторые черты кажутся студентам раздражающе-непонятными: «Меня всегда поражают люди, получившие советское воспитание, потому что у них есть одна общая особенность: хранить старый хлам со словами «а вдруг пригодится».
В памяти молодых «советское» имеет особый цвет. Это «черно-белый мир, наверное, из-за тусклости цветовой палитры вещей», «серо-черные люди», «мрачная одежда», «коричневые платья», «блеклые, серые, невыразительные здания». И лишь несколько раз мелькнуло красное: пионеры в красных галстуках, знамя.
Советское бытие обладает собственным пространством. «Это нечто объемное, масштабное». «“Советское” для меня почти то же самое, что огромное. Огромные территории, огромные масштабы производства, огромные ресурсы, как технологические, так и людские».
И временем: тягучим, тянущимся. «Это время длинных очередей»; «“Советское” – это долговечное»; «Жизнь менялась неспешно. Люди сохраняли свои вещи, были более привязаны к своей специальности, реже меняли семью».
Оно организуется в особый ритм: «Если попытаться представить себе утро в советском рабочем пригороде, то мне кажется, что мы увидим почти марширующих, спешащих на свое рабочее место одинаковых серо-черных людей». «Олимпиада в Москве для меня ассоциируется с некоей кульминацией идеи “советского”, “торжественные советские парады и стройки”, “парады, марши на 1 Мая”, “беззаботные дети с воздушными шарами в парках и парады военной техники”».
Советская жизнь – это что-то унифицированное, монотонное: «Для меня “советское” – значит однообразное». «“Советское” – это коллективизм, где не было места разнообразию, не было возможности выделиться». «Еда без всяких изысков»; «не отличающаяся оригинальностью одежда»; «“советское” – это все одинаковое у всех».
Всплывает слово «стандартное»: «стандартные вещи». «Очень интересное время красных галстуков и значков, одновременно страшное, заставлявшее людей стандартизированно мыслить».
Однако советские люди выкручивались как могли. «Все бабушкины истории из жизни в СССР были в основном комичные. Она рассказывала, какой приходилось быть изобретательной, чтобы хорошо выглядеть, сделать уютным дом, одеть мою маму».
Многие упоминают специфическую «тяжесть» советских предметов и явлений:
«“Советское” – тяжелое, кондовое»; «особая литература (в ней чувствуется тяжесть, прежде всего Солженицын)». «“Советское” – это надежное и прочное: одежда, оборудование, которое прослужит долго. Также «советское» ассоциируется с могущественным».
В разговоре о вещах доминирует тема неудобства и безобразия: «неудобная обувь»; «своеобразная посуда общепита». «Если говорить о советском товаре, то это некачественный, неэстетичный продукт. Вообще, бытовая советская жизнь некрасивая, на мой взгляд».
Кто-то вспоминает интерьер учреждений: «доисторический линолеум, старые грязные стены, затхлость и нищета»; устройство коммунальных квартир: «общая ванна, туалет, кухня, высокие потолки, паркет»; мебель: гардероб, сервант, софа.
И предметы, которыми заставлены квартиры: ажурные салфетки, подстаканники, железные банки со сгущенным молоком, алюминиевая посуда, граненые стаканы, кровать с пружинами, радио.
«“Советское” – это характерная философия вещей, отношение к ним, сформировавшееся на протяжении существования СССР и частично сохранившееся до сих пор», – полагает одна из студенток. «Погоня за шмотками, постоянные покупки, разговоры и размышления о потреблении», «вещи, которые покупались на всякий случай», – объясняют другие.
И вот тут-то, в разговоре о вещах, всплыла тема бабушек. «Для меня “советское” – это рассказы бабушки о своей молодости»; «то, что ассоциируется с бабушкой и ее квартирой»; «это предметы интерьера, некоторые вызывают умиление – они ассоциируются с детством, с бабушкой».
«“Советское” для меня всегда был мир моей бабушки, ее рассказы, ее вещи, которые она перевозит из квартиры в квартиру. Она родилась в 1945 г., жила в коммунальной квартире с родителями и четырьмя братьями и сестрами и всегда с упоением рассказывала про детство. Ее любимые воспоминания стали советским прошлым нашей страны для меня».
И когда выяснилось, что «советское» у многих ассоциируется именно с бабушками, я попросила студентов рассказать о них. В данном случае историю бабушек мы получаем в пересказе их двадцатилетних внуков, а не из первых рук. У молодых людей уже есть установка на некую рефлексию по поводу памяти поколения, культуры памяти. В сочинениях стали мелькать слова и понятия из прошлой жизни: студенты употребили их автоматически, машинально. Красный диплом, повышенная стипендия, машинистка, дом, построенный пленными немцами, кооперативное жилье, «почтовый ящик», круиз по Черному морю от работы, стройотряд, спортивный кружок. Мелькнули предметы: хозяйственное мыло, «закрутки», журналы “Крестьянка”», ковры, конфеты «Рачки», советские фарфоровые фигурки, хрусталь, швейная машина.
А затем хлынула большая история – ух, как прошлась она по бабушкам наших молодых людей! Здесь и коллективизация, и война, и бомбежки, и эвакуация, и сожженные дома, и угнанный скот, и ссылка.
«Моя бабушка родилась в 1937 г. в городе Новошахтинске. Ее главное детское воспоминание – о том, как во время войны всю ее семью отправили в эвакуацию прямо под Сталинград. Она хорошо помнит звуки взрывов, которые доносились до их поселка, где они вынуждены были остановиться».
«Обе мои бабушки родом из Белоруссии. Во время войны немцы забрали у них почти весь скот».
«Моя бабушка родилась в 1928 г. и застала множество важных событий, в том числе Великую Отечественную войну. Когда началась война, она была уже достаточно взрослая, и она хорошо помнит все события тех дней. Надо, однако, сказать, что, живя в Баку, она не испытывала страшных лишений, с которыми приходилось сталкиваться остальным, хотя она потеряла на войне своего отца».
«Моя бабушка родилась в 1947 г. в польской семье на Украине, которая до революции была кулацкой. Ее папа сидел в тюрьме по делу “о трех колосках”, потому что однажды во время Голодомора украл ведро картошки».
«Моя бабушка была очень строгой, но в то же время очень мудрой женщиной. Вся ее жизнь складывалась из одного принципа: “труд, труд, труд”. Она не любила, когда люди вокруг ничем не занимались, впустую проводили свое время. Внуков она всячески старалась мотивировать к работе физической. Конечно, это вполне объяснимо. Тяжелые годы жизни: война, затем ссылка в Сибирь (депортация калмыков)».
А потом выяснилось, что бабушки очень разные. Одни так и не привыкли к городскому обиходу. «Моя бабушка приехала из деревни в Москву. У нее оставались деревенские привычки – она любила посидеть перед подъездом вместе с другими старушками. Ее привычка есть из деревянной посуды мне очень запомнилась». Другие – вели богемный образ жизни. «Моя бабушка – коренная москвичка. Родилась в коммунальной квартире в центре Москвы, на Арбате. Часто я слышала от нее про постоянные очереди в ванную по утрам. Моя бабушка сама себя характеризовала как “арбатскую шпану”. И это с учетом того, что она никогда не показывалась без макияжа или заспанной. Она была нестареющей, ухоженной, утонченной, но при этом очень тонко умела материться. В 18 лет она вышла замуж за испанца и прожила с ним 50 лет».
Некоторые поднялись по социальной лестнице и были по-советски авторитарными. «Бабушка работала на руководящих должностях, и многие привычки управляющего сохранились до сих пор, и приходится ей подчиняться». «Моя бабушка была очень сильной женщиной. Она была ярой коммунисткой, работала на нашем стекольном заводе начальником цеха. В ее распоряжении и прямом подчинении находилось более 300 человек. Она была новатором и передовиком. Она была удостоена множества наград, включая ордена. В семье она тоже была жесткой женщиной. Своих детей она воспитывала строго и не пренебрегала ремнем. Благодаря ей, в пять лет я прочитал роман “Как закалялась сталь”».
А кто-то умудрился остаться «несоветским»: «Моя вторая бабушка абсолютно несоветский человек. Она даже с папы деньги брала, чтобы посидеть со мной и братом!».
Одни привыкли к тяжелому труду в ссылке, у других была прислуга:
«Во время войны семья моей бабушки уехала в эвакуацию, в Ташкент. Ее отец был директором хлебозавода, и даже в войну они жили очень хорошо. Был огромный дом с садом, прислуга. Бабушка была очень избалована, высокопоставленные друзья семьи привозили из-за границы одежду. Бабушку однажды чуть не выгнали из института, назвав стилягой. Летом она ездила на курорты, семья часто ездила в Москву, останавливались в гостинице “Россия”».
Прослеживается высокая горизонтальная мобильность. Постоянные перемещения – по стране, из деревни в город, из одного города в другой, иногда из Москвы – в провинцию.
«Моя бабушка родилась 26 февраля 1930 г. в деревне Потапково Уваровского района Можайской области. В деревне Самодуровка, сожженной в 1942 г., у нас был большой дом с двумя печками, отделанными голубыми изразцами. В период коллективизации вся семья переехала в Москву. Жили в Москве они на Песчаной улице. Моя бабушка закончила Московский авиационный институт и работала инженером».
Но в чем почти все бабушки похожи, так это в своей привычке делать запасы и ничего не выбрасывать. Страсть к сохранению вещей студенты считают безусловным проявлением «советского».
«У моей бабушки непреодолимая жажда накопительства. Она никогда ничего не выбрасывает, благо у них есть гараж и дача, где все это можно хранить».
«Главным в их жизни является дача, обеспечивающая продуктами и многочисленными запасами (в погребе еще с 1990-х годов есть закрутки)».
«Моя бабушка всегда все предусматривала на будущее, особенно в том, что касалось запасов продовольствия».
«В их семье было восемь или девять детей. Примечательно, что, хотя сейчас сестры бабушки живут далеко, практика пересылки от одной к другой одежды и обуви осталась – привычка уже».
«Гараж, который служит не для содержания в нем машины, а для хранения вещей».
Вообще, семейная «старая» этика и потребление оказались важными темами.
Молодые люди ассоциируют себя с мамой и папой, они порой солидарны с родителями «против» бабушек – поклонников старой модели потребления.
Бабушки для студентов – представители не только другого поколения, но и другого общества. И свое представление о «советском», по крайней мере, на уровне повседневности, они формируют именно через общение с бабушками. При этом родители, которые тоже прожили значительную часть времени в СССР, похоже, с советским обществом не ассоциируются.
«Моя бабушка – яркий представитель советского времени. Она не признает ничего нового, точнее, побаивается его. Ей неприятны продукты нашего информационного, постиндустриального общества. Она ругается, когда мы с мамой едим суши, ей не нравятся новые вещи из IKEA; они кажутся ей “бездушными”, некрасивыми и чересчур простыми».
«У моей бабушки очень много новых замечательных вещей: бытовая техника, посуда, одежда. Но все это она где-то прячет, предпочитает пользоваться старым. Мы с мамой недоумеваем, куда все это можно спрятать в ее небольшой квартире, ведь мы регулярно покупаем что-то новое для нее. Как только мы пытаемся заменить самостоятельно старую вещь на новую, бабушка начинает ворчать. Говорит, что старое привычнее».
Но бабушки могут иногда здорово удивить: «Странная вещь: у бабушки с дедушкой всегда есть деньги, сколько угодно. Раз – и купили машину! Меня это удивляет: они же давно на пенсии…».
Сейчас то и дело пишут, что современная Россия – это повторение Советского Союза. Но ощущения молодых людей свидетельствуют об обратном. Для них разрыв с советским прошлым не просто очевиден, он представляется пропастью.
«Но все это, вспоминая сейчас, я считаю уже очень далеким. Кроме того, я помню, что мама и бабушка часто твердили мне какие-то советские истины, хотя теперь мне трудно вспомнить их. Вообще, мое представление о “советском” достаточно смутное».
«“Советское” осталось в прошлом и, как мне кажется, никак не отразилось на современном поколении».
Разрыв не воспринимается ни как победа, ни как поражение: «Это не плохое, просто это прошлое».
Связь с советской эпохой зачастую не вполне осознается, даже когда свидетельства этой связи очевидны. Потребовалась некоторая рефлексия, чтобы соединить между собой два времени.
«Советское прошлое для меня – это мои бабушка и дедушка, истории об их семьях, об их жизнях. А вот моих родителей никак не могу отнести к Советскому Союзу, так как мне всегда казалось, что они – люди уже нового, моего времени. Но в действительности вокруг меня оказалось столько атрибутов прошлого века: начиная от собранной библиотеки, заканчивая хрущевками, мимо которых я хожу каждый день. Но, как период исторический, СССР остался для меня в законченном прошлом и проявляется во внешних атрибутах. Таким образом, именно материальная культура стала для меня советским, и от семьи – воспоминания, периодически воспроизводимые старшим поколением. Удивительным для меня является то, что мой отец, к примеру, ведет себя в отношении вещей и вообще материальной культуры именно по-советски, а я этого не замечала, следовательно, привычки моих близких, как оказалось, тоже часть советского прошлого, которое осталось рядом с нами».
Откуда двадцатилетние берут свои представления, или, точнее, ощущения, о «советском»? Можно предположить, что основных источников три:
Рассказы родителей и коллективная память семьи, публикации прессы;
Телевизионные передачи, содержащие изрядную долю пропаганды;
Всевозможные предметы и факты советского времени, с которыми люди сталкиваются в своей повседневной жизни и сегодня.
Из этих пластов складывается мозаичная картина, полная деталей, но нередко лишенная целостности. Кажется, именно сочетание вещественной конкретности явлений и предметов с утраченным пониманием связи между ними создает налет загадочности. Источники находятся в конфликте друг с другом, но не объективно, а в сознании студентов, и связать явления между собой не так-то легко.
Впрочем, наше микроисследование не столько отвечает на вопросы, сколько ставит их.
Как на фоне слома социально-экономической и общественно-политической модели выстраиваются отношения между поколениями?
Можно ли сказать, что конфликт отцов и детей сменился конфликтом бабушек и внуков?
Можно ли считать, что репрессии и война являются тем «специфическим» советским опытом, которого у родителей нет и который, собственно, и определяет возникшую дистанцию?
В таком случае можно ли предположить, что линия разрыва проходит не по 1991 г., а где-то около 1960-го?
А пока что внуки продолжают размышлять о еле различимом уже времени, выстраивая свою версию советского Космоса.
«“Советское” для меня – это скорее наследие, чем список феноменов. Советская повседневность и советский быт, как я теперь четко понимаю, присутствуют в нашей жизни и сегодня, но в трансформированных формах. Вместе с тем “советское” – это еще и эпоха. “Маленький мир”, частная жизнь человека в эту эпоху представляет собой особую форму взаимоотношений между индивидом и миром. Советские вещи – они другие. “Советское” – это еще и особое отношение к труду. Советский рабочий, трудящийся – особый уже по тому, как он ощущает себя. Советского Союза нет уже двадцать лет, но система отношений, которая существовала между людьми и государством, просто между людьми, продолжает существовать уже в памяти. “Маленький мир” оказался более приспособленным к жизни, чем большое, идеологическое “советское”. И даже 1 января 2012 г., через двадцать лет после формальной смерти Союза, мы все снова, как и мои родные, и родители моих однокурсников, увидим “Иронию судьбы” на экране наших телевизоров. А в ней такой знакомый советский мир…».