СССР. Жизнь после смерти.
V. Рожденное в СССР: становление потребительского общества.
Иван Куликов.
ВЕЩЬ В СОВЕТСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ: ИЗМЕНЕНИЕ ЗНАЧЕНИЙ И ФУНКЦИЙ.
Процесс потребления товаров и услуг в Советском Союзе, как и в любой другой стране, имел свои особенности. На него оказали влияние не только такие факторы, как ментальность и творческая жилка русского человека, но и ориентированность советской экономики на оборонную промышленность. К тому же закрытость от капиталистических стран и тотальный дефицит большинства товаров повседневного спроса, которые были так необходимы советскому гражданину в быту, только развили эти черты. Безусловно, были люди, которые имели доступ к любым благам, предлагаемым тогдашним миром, однако таких людей было немного. Большинству же приходилось пользоваться теми товарами и услугами, которые были представлены в магазинах. А когда они не находили необходимого, начинали мыслить творчески, переделывая для своих нужд разного рода продукцию. Речь в данном случае идет не просто о единичных случаях такого использования вещей, а о целом феномене, который характерен именно для той эпохи, а именно о многоразовости.
Под многоразовостью здесь понимается многократное использование любого изделия независимо от приписываемого ему срока службы и назначения. Изделие может как использоваться по своему первоначальному назначению (бутылки, банки), так и получать новое (коробка из-под конфет превращается в хранилище для ниток). Дальнейшая жизнь предмета определяется не его изготовителями, а самим потребителем.
В своей книге «Общепит. Микоян и советская кухня» И. Глущенко пишет о том, что «в условиях постоянного дефицита любой тары всякая емкость рассматривалась как потенциальное вместилище. В коробках из-под печенья хранились лекарства. В стеклянные банки засыпали сахар, крупу. Все, что можно было заворачивать, заворачивали в грубую и толстую оберточную бумагу, а за неимением ее – в газету»[101]. Действительно, такое потребление было характерно почти для каждой семьи. Если вспомнить, то полвека назад самой популярной профессией в Советском Союзе был инженер. Он шел на работу, чтобы конструировать разные детали и приборы для нужд советской промышленности. А приходя домой, уже оптимизировал для своих нужд то, что не было должным образом произведено на заводах и фабриках страны. Примеры такого поведения можно видеть не только в повседневной жизни, но и в кинематографе. В частности, в фильме «Москва слезам не верит» (режиссер Владимир Меньшов) было показано, как герой Алексея Баталова с помощью пылесоса и пластмассовой емкости с резцами сделал приспособление для измельчения зелени.
Буквально каждый предмет, который мог еще хоть как-то использоваться, шел в дело. Доходило до смешного: некоторые люди, исписав шариковые ручки, изготавливали на дому, в кустарных условиях, свою пасту-наполнитель на основе меда и промышленных красителей. Существовала целая индустрия – письма читателей в различные газеты и журналы, публиковавшиеся в специальных рубриках, в которых давались советы, как дополнить конструкцию какого-либо предмета, чтобы увеличивались возможности его использования. Такие колонки были как в газетах, так и в журналах. Советы, которые давали читатели, имели разносторонний характер. Их можно условно разделить на две группы:
1) вторичное использование вещи после небольшой доработки или ремонта в случае поломки;
2) вторичное использование вещи, не требующее доработки.
Рассмотрим еще один интересный феномен, который тесно связан с многоразовостью, – феномен «другой жизни» вещей.
Стоит признать, что практически все, что производила советская промышленность, делалось, как говорится, «на века». Так как флагманом была военная индустрия, многое из производимого непременно подстраивалось под нее. Недостаток технологий компенсировался долговечностью этих изделий. И даже когда вещи переставали служить по прямому назначению, их не выбрасывали. Изделия перепрофилировались людьми под свои нужды.
В ход шло абсолютно все. Простой треугольный дорожный знак становился лопатой, треснутые колесные диски – хорошей антенной, коробки из-под спичек использовались как ящички для хранения мелких бытовых принадлежностей домашнего мастера. Этот феномен оказался настолько ярким, что некоторые из таких вещей стали произведениями современного искусства. Художник Владимир Архипов известен тем, что занимается коллекционированием переделанных вещей[102]. Вещи, которые он собирает, не отрефлексированы их авторами, в том числе и эстетически. Когда человек задумывается об эстетике, его непосредственность замутняется представлениями о том, как это должно быть, и «чистота эксперимента» пропадает. Самодельные вещи – уникальная часть материальной культуры, официально не существующая, поскольку их производство не было санкционировано. Эти самоделки сохранили ауру своего создания, они поражают невозможной честностью в эпоху поп-культуры. Никто не слышал о вещевом фольклоре, а он – в этих предметах. Самодельные вещи существуют в широком диапазоне – от загадочных до совершенно понятных.
Для раскрытия указанного феномена были использованы два типа источников: устные и письменные. К письменным источникам относятся номера журнала «Наука и жизнь» с 1970 по 1979 г. (впрочем, такие колонки печатались и в журналах «Здоровье», «Химия и жизнь», «Наука и техника», «Техника молодежи» и др.). В рубрике «Письма читателей», присутствовавшей в каждом номере издания, публиковались советы, которые предприимчивые сограждане давали другим читателям[103].
Вот лишь некоторые из них.
Вторичное функционирование предмета при небольшой переделке (или в сочетании с другими предметами).
Использование бельевой прищепки:
Вместе с чулком – как самодельное устройство для проявки фотопленки;
Несколько прищепок, прикрепленных к рейке, – удобный сушитель для полотенец.
Пробка от бутылки набивается на конец ручки долота – используется для защиты от скалывания.
Можно получить щуп для измерительного прибора для тока, если конец оголенной проволоки через пустой стержень просунуть к наконечнику ручки.
При склейке спичечных коробков получаются целые «шкафчики» для хранения разной мелочи.
Колготки и чулки можно использовать вместо губки. Непременно отдельную губку надо использовать для мытья посуды из-под подсолнечного масла.
Если взять футляр от губной помады и засунуть в него кусочек мела, то получается удобный держатель для мела как для письма, так и для раскройки тканей.
Старые валенки можно нарезать квадратиками и использовать их в качестве набоек на ботинки при гололеде.
Можно самому сделать замену пульверизатору, если взять два отрезка от пустой трубочки или два использованных стержня и соединить их пластилином.
Разбитая елочная игрушка и немного фосфорицидного состава, наклеенные на кнопку выключателя, позволят «не потерять» его в темноте.
Тонкие полоски резины, наклеенные на плечики, предохранят брюки от соскальзывания.
Полиэтиленовый пакет, разрезанный лентами, служит хорошим материалом для заклеивания щелей между дверью и дверным проемом.
Две узкие полоски поролона, наклеенные на дно полки, – прекрасное средство для того, чтобы книги на книжных полках не скользили.
Кусок ластика с несколькими надрезами, закрепленный в старой кисти, сможет послужить отличным плакатным пером.
Кусок пористой резины, вставленный в портфельный замок, будет хорошей заменой сломанной в нем пружины.
Устройство, сделанное из лески или веревки, натянутое на реечки, может стать прекрасным приспособлением для сушки белья.
Очень много советов дается по использованию старых автомобильных покрышек:
Покрышка с деревяшкой – изоляционная подставка при работе с током;
Инструменты, необходимые для работы с автомобилем, можно разместить на старой покрышке непосредственно рядом с местом работы;
Покрышка с установленными в нее деревянными распорками может служить импровизированным вольером для цыплят;
Из куска покрышки можно сделать сушку для белья;
Покрышка с надрезами на ее фронтальной части – прекрасный держатель для ботинок с коньками;
Из покрышки можно сделать крепление к стене для банок с краской;
Кусок покрышки, прикрепленный к деревянному брусу, – отличный держатель для велосипеда;
Если положить покрышки друг на друга, можно облегчить колку дров – отколотые куски не будут разлетаться в стороны;
С помощью покрышки можно сделать буксирный трос упругим.
Вторичное использование изделия, не требующее доработки.
Использование бельевой прищепки в качестве: изделия для поддержания растущего цветка; длинного пинцета; защелки;
Рычажка для заливки трещинок клеем; автомата для включения радиоточки; закрепления фильтровальной бумаги в воронке;
Крепления для ручки; держателя гвоздя при его забивании; страховки от предохранения пальца руки от удара молотком;
Крепления для воронки из бумаги; приспособления для резки острых кустарников и цветов (например, чтобы срезать розу, не уколовшись).
Использование пробки из-под вина в качестве поплавка на рыбалке.
Использование газеты для утепления цветов на даче.
Картонная упаковка от лампочки надевается на скрученные чертежи, чтобы они не раскручивались.
Полиэтиленовые пробки от бутылок, резиновые пробки от пузырьков из-под пенициллина – прекрасный резиновый уплотнитель для электрического чайника.
Использование сломанного дверного ключа в качестве открывалки для бутылочных пробок.
С помощью спицы удобно переливать жидкость из одного узкого горлышка в другое.
Ненужные кусочки ткани предохранят чертежный лист от деформации.
Куски ткани забиваются в щели – для предотвращения сквозняков.
Полиэтиленовый мешочек, натянутый на масленку, защитит руки от масла.
Для предотвращения копоти сковороду с внешней стороны натирают мылом.
Толстая проволока используется в качестве подставки для стакана в полевых условиях.
Сломанный стул легко приспосабливается под нужды художника в качестве мольберта.
Спичечный коробок можно использовать в качестве плоской катушки для хранения ниток.
При отсутствии ключа или ручки вантуз прекрасно подходит для выдвижения ящиков из стола.
Лист пластмассы, сложенный гармошкой, может послужить прекрасным устройством для хранения и сушки посуды.
Остатки плотной бумаги (полосками) могут служить крепежом для ватмана, чтобы не портить углы бумаги.
Из старой автомобильной камеры можно сделать ведро.
С помощью резинки и пластмассового стаканчика можно сделать миниатюрное и декоративное приспособление, служащее для маскировки дырки из-под перевешенного на другое место светильника.
Пластилин прекрасно подойдет для закрепления гвоздя под углом[104].
Параллельно с изучением письменных источников автор статьи в 2010–2011 гг. проводил интервью в реабилитационном центре «Доверие» г. Обнинска, в обнинском протезно-ортопедическом предприятии, в обнинской городской поликлинике (среди пациентов, находящихся в очереди к кардиологу), в общежитии № 6 НИУ ВШЭ г. Одинцово. Эти устные источники дали автору уникальную возможность расширить информационную базу за счет свидетельств очевидцев той эпохи. Без этих ценных сведений исследование было бы неполным.
В данном случае это были неформализированные интервью, длительные беседы по общей программе, но не стандартизированные. Было опрошено 30 человек с целью установить: действительно ли имело место постоянное использование упаковки товаров после того, как тот продукт, для которого она предназначалась, был употреблен. К тому же требовалось выяснить, какие способы нетривиального использования разных товаров применяли опрошенные респонденты. Они подбирались по возрастному критерию, т. е. с учетом того, что большую часть своей жизни они прожили в Советском Союзе. Поэтому самому молодому респонденту на момент интервьюирования было 49 лет. Каждому из них были заданы следующие вопросы:
• «Какие виды упаковки вы можете вспомнить в Советском Союзе?».
• «Какие из них встречались чаще всего (каких было больше, а какие были в дефиците)?».
• «Какие случаи нетривиального использования упаковки, а также других предметов вы могли бы вспомнить?».
• «Каково, по вашему мнению, количество мусора, выбрасываемого в Советском Союзе, по отношению к сегодняшнему времени?».
Некоторые примеры были указаны только несколькими опрошенными. Среди них – приспособление красивой бутылки под вазу, а также использование ее в качестве предмета интерьера. Дело в том, что при всеобщей стандартизации красивая форма бутылки была редкостью, поэтому при первой же возможности такую бутылку приобретали и после употребления напитка ставили на видное место. Не выбрасывались также железные баночки из-под пищевых продуктов. Леденцы монпансье, некоторые сорта чая, конфеты и даже баночки из-под малознакомой тогда пепси-колы шли в дело.
«Были такие конфеты – монпансье, вот их покупали, конфеты съедали, а потом складывали туда всякую всячину. Да и сейчас, когда остаются от масла пластиковые банки, от майонеза или еще от чего – отношу все это в гараж, а туда складываю гаечки, болтики – мало ли что пригодится» (Виктор Васильевич, 60 лет)[105].
Как уже говорилось, экономика Советского Союза была ориентирована в основном на военную промышленность. Приведем еще один пример, полученный из устного интервью. Этот случай произошел на севере, близ поселка Уват Тюменской области:
«В нашем районе с определенной периодичностью падали остатки отработанных ракетных ступеней. Не знаю, из чего они были сделаны. Скорее всего, это титановый сплав. Что представляли собой эти ступени? Это большая труба длиной метров пять. Так вот, летом – когда она падала – толку не было, местность-то болотистая. А вот когда зимой – тут другой разговор. Если ты нашел в снегу ступень – это сродни кладу. В наших краях и так ничего нельзя было достать – а тут такое… Так вот брали мы эту ступень, распиливали на несколько частей вдоль и поперек. Получалась отличная волокуша. А приспосабливалась она везде. Кто загнет конец и привяжет к упряжке собачьей или к снегоходу, чтобы легче было перевозить всячину всякую. Кто на забор ее пустит или на крышу. Кто как трубу оставит. В общем, что хочешь, то с ней и делай» (Людмила Ивановна, 70 лет).
Материалы, из которых производили упаковочные изделия, по большей части были либо из металла, чтобы сохранить долговечность продукта, либо из стекла или других прозрачных материалов, которые давали представление о том, какой товар берет покупатель. Если сравнить упаковку, которая была в Советском Союзе, и ту, в которой привозили товары из-за границы, увидим некоторые отличия.
«Я сама работала в торговле. Мыло вообще шикарное было. Привозили из Польши и из Болгарии. Немецкое мыло было очень качественное. Оно в коробках было, и коробки такие необычные. У нас мыло было в бумаге – обычный кусочек, а в Германии это настолько стильно завязано, настолько завернуто красиво! Бралась обычная коробочка, ну, как сейчас можно купить – в них кошельки продаются, – а сверху прозрачная крышечка. А какое мыло было! И овальное, и квадратное – и какого только не было» (Людмила Ивановна, 70 лет).
Действительно, если рассматривать упаковку, то она не играла никакой роли. Если это мыло, то оно не имело эстетической ценности и было предназначено исключительно для того, чтобы им мыться, иными словами, использовать по назначению. Мыло было всего нескольких видов: обычное белое, хозяйственное, дегтярное. Все они были сделаны в виде брикетов. Никакого фигурного мыла не предполагалось. То же можно сказать и насчет запаха. Респонденты никогда не вспоминают запахи советских изделий. Однако за отсутствием красителей и красивой упаковки скрывалась именно натуральность этого продукта. В этом случае у советского человека не оставалось другого выбора, как использовать этот продукт только по основному назначению. Одна из респонденток подтверждает этот тезис:
«Среди упаковок – тебе это расскажут все тетеньки за пятьдесят – для нас лучший подарок, если кто-то из-за границы привезет мыло и останется эта коробочка от мыла, иностранная. Потому что русское мыло никогда в таких коробочках прямоугольных не было. А самое главное – оно так вкусно-вкусно пахло! Им не мылись, на него любовались, девочки между собой хвастались, у кого какое. Впервые в Москве появились магазины “Прага”, “Варна”, которые торговали иностранными товарами, и туда привозили импортную косметику» (Александра Семеновна, 78 лет).
То же касалось и шампуней. Они продавались в железных тюбиках, в пластмассовых упаковках, которые не имели эстетической привлекательности. Другое дело – иностранные шампуни.
«Баночки от иностранных шампуней… Мы тогда впервые увидели, что шампуни могут быть не в стеклянных банках, а в пластиковых. У них они уже дозированные были. Яичный шампунь был, что-то еще… В основном шампуни были болгарские, польские. Раньше шампуни были в металлических тюбиках, их выдавливали – какие там у них были ароматы» (Светлана Александровна, 69 лет).
Приведем любопытный факт – на советских упаковках шампуня была надпись: для мытья волос (для мытья головы).
В то время как советская упаковка не выделялась яркостью и цветом, в западных странах отлично понимали ее роль в продвижении товара. Главной составляющей упаковки стал именно дизайн. Продавался не столько сам товар, как это было в Советском Союзе, сколько приятные эмоции, которые были связаны с ним. Этому как раз и способствовала красочная упаковка продукции. С уверенностью можно утверждать, что в Советском Союзе содержание было важнее формы, в то время как на Западе – наоборот, форма превалировала над содержанием. Яркой иллюстрацией данного факта служит упаковка сока в СССР. Это была стеклянная банка различного объема, в то время как на Западе уже использовалась упаковка типа тетра-пак с красочными дизайнерскими рисунками на внешней стороне.
Хотя упаковка в Советском Союзе и не была представлена в таком масштабе, как сейчас, но без нее, конечно, нельзя было обойтись. Первый вопрос, которым мы открывали интервью, звучал так: «Какие виды упаковки вы можете вспомнить в Советском Союзе?» Большинство респондентов признавали, что упаковки как таковой в СССР они встречали очень мало. В основном они указывали, что пищевые продукты продавали на развес. Эти продукты упаковывали в бумагу, которую специально, именно для этих целей, привозили в магазины рулонами. Ее отрезали, упаковывали в нее взвешенный товар, и после оплаты покупатель забирал его.
«Упаковки были бумажные. В бумагу заворачивалось абсолютно все. Даже мусор, который выбрасывали, – и тот заворачивали в бумагу. Селедка заворачивалась в бумагу, бутерброды мужу на работу в газету заворачивала. Еще у нас в магазине, когда без банок приходили, творог в бумагу завертывали» (Евгения Валерьевна, 67 лет).
Похожая ситуация наблюдалась и с жидкой продукцией. Из основной массы ответов следует, что жидкие продукты доставлялись в специальных бочках, которые привозились прямо с ферм или из совхозов либо к магазинам, либо к месту проживания людей. Для таких продуктов были специальные бидоны, а также трехлитровые банки, в них разливались молоко или квас.
«Из жидких продуктов, помню, квас в бочках продавался. Стояла бочка, ты приходишь с трехлитровой банкой или чаще всего со своим бидоном, потому что надо было взять на всю семью, отстаиваешь очередь, и тебе в них наливают. То же самое было и с молоком. Рано утром занимаешь очередь, из совхоза к нам прямо во двор приезжала большая цистерна с молоком. Покупали его, дома кипятили и использовали кто как хотел» (Михаил Викторович, 57 лет).
Среди жидких продуктов отдельно следует выделить подсолнечное масло. Поход за маслом имел свои особенности.
«В одной семье хождение за подсолнечным маслом было обязательным, но неприятным ритуалом. Это была “грязная работа”, от предчувствия которой портилось настроение. Сначала намечался день. С утра отец с сыном-подростком готовили себя к неизбежному: бутылки складывались в специальную сумку, надевалась “плохая” одежда, потому что хорошую было жалко. И вот, оттягивая этот момент до невозможности, они, наконец, шли в магазин, подставляли бутылки, часть масла обязательно проливалась, затем ставили их в кошелку и брели домой, оглядывая себя и отмечая новые масляные пятна на куртках и пальто»[106].
Среди конкретных упаковок, которые вспоминали респонденты, чаще всего можно выделить треугольные пакеты из-под молока. Их помнит большинство. Фигурировали также железные банки из-под тушеного мяса или сгущенного молока, стеклянные бутылки из-под пива либо лимонада. Стеклянная посуда сдавалась в специальные пункты приема стеклотары. Впрочем, сдать можно было не только ее, но и макулатуру.
Острый дефицит упаковки в Советском Союзе породил такую типичную для того времени особенность потребительского поведения, как покупка того или иного продукта исключительно ради его упаковки. Это могло происходить в двух случаях. Во-первых, когда покупателю необходима была упаковка как емкость. В основном к такого рода приобретениям относилась покупка продуктов в стеклянных банках.
«В стеклянных банках продавались компоты, соки, иногда варенье – в общем, все то, что не нужно было. Покупали такие продукты только из-за банки. У нас банки не продавались, и мы вынуждены были так их “доставать”. Мы вообще все тогда “доставали”, не только банки» (Игорь Алексеевич, 75 лет).
Во-вторых, продукт покупался исключительно из-за красивой упаковки тогда, когда товар был дефицитный. Такое случалось, например, с коллекционными шоколадными конфетами.
«Это же редкость – большая коробка конфет, особенно шоколадных. Это же целый праздник был, если их купить. Коробку, конечно, ни в коем случае не выбрасывали – нельзя такому добру пропадать было. В ней обычно жена хранила нитки, ну, или дочка что-нибудь свое положит. Но нет – ни в коем случае не выбрасывать» (Игорь Алексеевич, 75 лет).
Среди нетривиальных случаев использования упаковки можно выделить несколько характерных для большинства опрошенных. Среди них: высаживание цветов в упаковках из-под молока, оклеивание старыми газетами стен для их выравнивания перед поклейкой обоев, вырезание цветных картинок из оберток из-под конфет. Стоит отметить, что у некоторых опрошенных эта практика до сих пор продолжается.
«А вот я сейчас использую металлические баночки из-под пепси. На даче. В них хорошо сажать рассаду. Вдавливаешь банку в землю, потом в нее сажаешь семена на пророст. Через пару недель, месяц вынимаешь их и пересаживаешь на другую почву» (Серафима Степановна, 70 лет).
Встречаются очень интересные кейсы, когда люди находили самое неординарное применение тем упаковкам, с которыми имели дело. Особое отношение было к простым полиэтиленовым пакетам. Это может прозвучать немного странно для нашего времени, но тогда это был предмет особой роскоши. Они «проживали несколько жизней», а доставались с очень большим трудом.
«Мы ходили с ними, форсили. Красивые такие, с машинами. Они ж по тем деньгам были дороги – где-то пять рублей, что ли, стоили. Ходили их, искали. А вот что касается маленьких пакетов упаковочных, то их тогда вообще не было. Большие пакеты – даже если и что-то было в них – мы не выбрасывали, мы собирали их. Мы освободим их, помоем, высушим, сложим и этими пакетиками пользовались. Мало ли что-то надо завернуть, упаковать. Мы их не выбрасывали – эти маленькие целлофановые пакеты, в которых сейчас фасуют товары в продовольственном магазине. Лет-то сколько прошло. А так много вещей интересных было» (Ирина Евгеньевна, 70 лет).
Другой респондент тоже описывает аналогичную практику:
«А вот пакеты с надписью Marlboro или еще что-то… А тут вот пакет купил! На рынке! У фарцовщика! Ты его бережешь! Не дай бог его поцарапаешь! В магазин ты с ним не ходишь! Стирали! Да… В основном их можно было купить только у фарцовщиков. Своих у нас не было красивых» (Светлана Александровна, 69 лет).
Еще показателен случай, когда одна женщина, будучи продавщицей, взяла с работы несколько ящиков, в которых привозились куриные яйца. Это были большие ящики.
«Ну, я помню, яйца привозили в таких больших коробках. Они были деревянные, и их не сдавали обратно. Тогда я взяла парочку таких к себе на дачу, ведь ничего же не было тогда. Вот и соорудила себе сарайчик!» (Мария Ивановна, 76 лет).
Последним был задан вопрос: «Каково, по вашему мнению, количество мусора, выбрасываемого в Советском Союзе, по отношению к сегодняшнему времени?» Стоит отметить, что абсолютно все опрошенные респонденты признали тот факт, что в Советском Союзе мусора было значительно меньше, чем сейчас. Это обусловлено не только тем, что в условиях современной рыночной экономики предлагается больше видов товаров, чем в условиях командной. Как было показано выше, каждый человек старался использовать с максимальной пользой те предметы, которыми он располагал. Этим и отличается советский человек от современного. Люди, которые прожили большую часть своей жизни в СССР, пережив эпоху застоя и всеобщий товарный дефицит, до сих пор остались верны привычке использовать вещи повторно.
Современная экономика России обеспечивает людям более разнообразное потребление по сравнению с экономикой СССР. Открытый рынок способствовал тому, что российское население получает большое количество товаров из числа тех, которые ранее считались дефицитными. Выбор товаров стал больше, а потому, борясь за потребителя, производители пытаются привлечь его разными способами. Одним из них является богатое разнообразие упаковки. Так как на ее производство уходит много материала, а сама она не предполагает дальнейшего использования, ее производят по большей части из полиэтилена, картона и других малопрочных материалов. После использования продуктов такую упаковку предполагается выбрасывать. Однако и упаковки из более прочных материалов тоже выбрасываются, кроме исключительных случаев. Сегодня для повторного использования вещей просто нет необходимости. Производство современной упаковки растет колоссальными темпами. Над ее видом работают дизайнеры, и нередко она представляет собой буйство красок, которых так не хватало советскому потребителю.
Практики «советского» типа потребления сохраняются лишь у небольшого числа опрошенных. На смену многоразовости приходит противоположный феномен – одноразовость. Упаковка уже не делается такого качества и из таких прочных материалов, как раньше. Теперь не нужно покупать продукты исключительно ради их упаковки. Необходимые товары всегда можно найти в достаточном количестве в любом магазине. Однако возникают проблемы другого характера. Во-первых, это качество упаковки и продукции. Складывается впечатление, что вещь производится вовсе не для того, чтобы служить максимально долго. В технологии производства появилось даже такое направление, как «параметризация», когда изделие начинает резко терять свои качества сразу после того, как на него истекает гарантийный срок.
Во-вторых, как следствие, увеличилось количество мусора. Советский человек старался использовать любой предмет по максимуму. Мусора было немного, и его выносили один раз в два, а то и в три дня. Теперь же количество мусора возросло в несколько раз. Большую его часть составляет как раз одноразовая упаковка из полиэтилена и картона. В большинстве случаев она уже не может использоваться повторно.
Советская система породила своеобразную незапланированную экологичность, которая недоступна в условиях современной рыночной экономики. Парадокс в том, что эта экологичность, до известной степени выступавшая преимуществом советского образа жизни, оказалась результатом как раз недостатков и слабости советского планирования, не способного обеспечить население разнообразными товарами, удовлетворявшими весь комплекс его потребностей.
Гиляна Басангова.
ПСИХОЛОГИЯ СОВЕТСКОГО ПОКУПАТЕЛЯ 1960-х ГОДОВ НА ПРИМЕРЕ ПОВЕСТИ А. РЫБАКОВА «ПРИКЛЮЧЕНИЯ КРОША».
Повесть Анатолия Рыбакова «Приключения Кроша», написанная в 1960 г., рассказывает о московских девятиклассниках, которые проходят производственную практику на автобазе. Это первый опыт столкновения ребят со взрослым миром.
Писатель показывает процессы социализации подростков, живущих в относительно спокойное время, когда большие исторические проблемы сменяются более частными. Однако и здесь есть свои трудности. Взаимодействие мира взрослых с миром подростков не всегда происходит гладко: отношения с рабочими, начальством автобазы оказываются сложнее, чем с родителями и учителями…
Подростки, работающие на автобазе, приобретают ценный социальный опыт, у них формируются понятия самостоятельности и ответственности. Именно на автобазе школьники получают свою первую в жизни зарплату. В книге показаны переживания, связанные с первой попыткой распорядиться собственными деньгами. Однако специфику ситуации определяют отношения и практики, характерные для Советского Союза рубежа 1950–1960-х годов, когда только начинает складываться потребительское общество. В этом плане художественный текст, описывающий не только факты, но и отношение к ним людей, становится ценным источником для изучения культуры повседневности.
Я выбрала для анализа одну главу из книги – сцену в универмаге. Здесь необычайно точно и подробно показано, как поведение ребят воспроизводит общие механизмы поведения людей в магазине и в очереди, их отношение к покупкам и деньгам. Сцена поучительна еще и потому, что здесь (не такой уж частый случай в художественной литературе), как в задачнике по арифметике, указаны цены за все товары, которые покупает или собирается купить главный герой, и из них складывается бюджет его покупок. Покупки и траты Кроша дают возможность представить себе уровень цен, характерных для начала 1960-х годов, и отношение людей к деньгам[107]. На примере этой сцены видно, как у подростка складывается определенный тип потребительского поведения: критерий выбора товара, последовательность действий при попытке ориентироваться в магазине.
Но сначала мы получаем массу подробных сведений: по какому механизму выдают зарплату, что такое ведомость, расчет и аванс. Можно понять, какую роль играет первая получка в жизни подростков.
«Каждый раз это большое событие. Люди, привыкшие получать зарплату, и те чувствуют в этот день какой-то подъем. О нас и говорить нечего. Ведь это первая получка в нашей жизни»[108].
Так рассказывает об этом Крош. Далее мы узнаем, что зарплату на автобазе выдавали два раза в месяц: аванс – половина зарплаты, остальные деньги выдавались в конце месяца – в расчет, который зависел от того, сколько люди зарабатывали. Он может быть больше или меньше. Сначала кассир уезжал в банк за деньгами, и затем люди собирались у кассы, где через окошко выдавали зарплату. Получивший расписывался в ведомости. Для того чтобы получить зарплату, нужно, чтобы тебя «включили в ведомость». Фамилии ребят «занесли в список», по которому выдавалась зарплата.
Если даже взрослые рабочие «чувствуют какой-то подъем», то что говорить о ребятах! Первая зарплата Кроша составила 16 рублей 20 копеек. Посмотрим, как распорядился ею Крош.
Получив деньги, герой отдает 1 рубль – долг за обед – своему однокласснику Вадиму. У него остается 15 рублей 20 копеек. Крош решает сразу пойти в универмаг и купить подарки родителям. Принято было на первую получку покупать родителям подарки. Крош берет с собой своего друга Шмакова Петра, потому что одному ему было идти скучно, хотя Петр никаких подарков родителям покупать не собирался – они работали в Индии на строительстве завода.
В универмаге герой подмечает: чем нужнее отдел, тем выше он находится. Например, на первом этаже рядом с писчебумажным, спортивным и отделом игрушек находился отдел парфюмерии, нужный для Кроша отдел. А обувной – на четвертом этаже. Он делится этим наблюдением со Шмаковым, который, подумав, отвечает: «За духами на четвертый этаж никто не полезет, а за ботинками полезут. А кто идет на четвертый этаж, купит мимоходом на первом этаже какую-нибудь ерунду. Магазин выполняет план. Работники прилавка получают премию»[109].
На первом этаже ребята останавливаются у спортивного отдела. Крош решает купить спортивные штаны, которые стоят 3 рубля, но его одолевают сомнения из-за нехватки денег. Он размышляет, на что потратить оставшиеся деньги: если он потратит 2 рубля 20 копеек родителям на подарки, то у него останется ровно 10 рублей. Таким образом, если он в расчет получит 20 рублей, то у него соберется 30 рублей, на которые он сможет «сделать что-нибудь капитальное». Спортивные штаны – это первая и на самом деле ненужная покупка Кроша.
Шмаков же, пощупав штаны, решает не покупать их, заявив, что трикотаж плохой, через два дня вытянутся. Для Кроша важно, покупает ли Шмаков тот же товар, что и он. То, что несколько человек купили товар одновременно, воспринимается как доказательство правильного выбора, и наоборот. Потребительское поведение неиндивидуализированно и неконкурентно. Поскольку Шмаков штаны не купил, Крош расстраивается, что «погорел на трешку».
Крош решает «немедленно отправиться в парфюмерный отдел и купить маме духи». К сожалению, так не получается, поскольку ребята вынуждены пройти мимо писчебумажного отдела. Привлеченные самопишущими ручками и толстыми общими тетрадями в коленкоровом переплете, Крош с Петром задерживаются у прилавка. Крош решает подарить отцу ручку, которая стоит 4 рубля 50 копеек, но «тогда ему придется тронуть десятку». Снова он сожалеет о том, что купил ненужные брюки. Тем временем Петр Шмаков искушает его купить тетрадь за 35 копеек. Крош колеблется, но Шмаков спрашивает: «Ты какого цвета возьмешь?». После этого Крош решает купить тетрадь, подумав, что 35 копеек – мелочь по сравнению с истраченными тремя рублями. Тетрадь становится второй покупкой Кроша.
Но Шмаков снова отказывается покупать, на что Крош сердится еще сильнее, обозвав его «жмотом». Он злится из-за того, что сам сделал ненужные покупки. Здесь повторно фиксируется определенная норма поведения: когда кто-то из друзей приобретает такую же вещь, покупатель перестает сомневаться в ее надобности или качестве. Это служит неким доказательством того, что товар нужный и надежный.
В парфюмерном отделе Крош хочет купить духи маме. «Подарочные» стоят 5 рублей, которые к тому же продаются лишь в наборе с одеколоном. Отдельно их купить нельзя.
Кроша бросает в жар от растерянности и сомнений. Он боится, что сейчас потратит последние деньги. Поэтому он предлагает Петру купить мороженого, чтобы «охладиться». «И что такое девятнадцать копеек по сравнению с теми деньгами, которые я уже истратил?» Наверное, всем знакомо это чувство, когда кажется, что купил дорогую вещь, и все, что дешевле, не идет в сравнение с потраченной крупной суммой. Крош покупает мороженое за 19 копеек, Шмаков отказывается.
Съев мороженое, Крош покупает «Огни Москвы» за 2 рубля 60 копеек, совершая свою третью покупку. У него остается 9 рублей 6 копеек.
Теперь Крош планирует занять у мамы рубль до «круглой десятки», а со следующей получки вернуть долг и купить подарок папе. Здесь выявляется некое символическое значение конкретных купюр – например, «десятки». Сам факт разменивания десятки является серьезным событием, как и, наоборот, получение дополнительного рубля важно, чтобы восстановить «круглую десятку».
Он немного завидует Шмакову, так как у него все деньги сохранились. Крош утешает себя сознанием того, что Шмаков – «жмот», а он – нет.
Крош – падкий на покупки. Гуляя по магазину, ребята стараются воздействовать друг на друга, но Шмаков не поддается соблазнам. Он тщательнее выбирает товары и анализирует, что с ними может стать в дальнейшем; например, брюки вытянутся через два дня, значит, они некачественные.
Однако дальше события начинают развиваться неожиданным образом.
Вдруг ребята увидели машущего им Вадима.
«– Скорее занимайте очередь, – возбужденно прошептал Вадим.
Возле прилавка уже стояла очередь. Раньше ее не было. Мы стали за Вадимом.
За нами сразу стало еще несколько человек.
– Привезли подводные маски и ласты, полный набор! – зашептал Вадим. – Сейчас будут продавать»[110].
Рассмотрим этот эпизод подробнее.
Начнем с того, что Вадим, одноклассник Кроша и Петра, в представлении подростков что-то вроде мелкого спекулянта, дельца. Поэтому предположительно он разбирается в том, что является дефицитом, а что нет. Мальчики относятся к нему неодобрительно, но при этом доверяют. Поэтому одного лишь его призыва оказывается достаточно, чтобы они изменили свои планы. Ребята немедленно встают в очередь.
При этом люди, стоящие в очереди, толком не знают, что же такое интересное привезли. Понятно лишь, что «выкинули» какой-то товар. Вокруг царит возбуждение. Вадим говорит шепотом, чтобы не привлекать лишнего внимания. Здесь Крош задает нужный вопрос: зачем нужны маска и ласты? На что Вадим напоминает ему про книгу Жак-Ива Кусто «В мире безмолвия».
Крош понимает, что, в принципе, этот набор ему совершенно не нужен, по крайней мере, еще несколько минут назад он не думал о такой покупке. Но теперь он тешит себя мыслью о туристской поездке, где ему это может понадобиться, т. е. начинает подверстывать реальность под ненужную покупку: «Если я весной поеду в туристскую поездку, мне понадобятся маска и ласты, но если я их куплю, на какие деньги я поеду в поездку?». И снова он жалеет о покупке спортивных брюк: «И дернул меня черт купить эти дурацкие штаны!» Несмотря на то что его терзали сомнения, он продолжал стоять в очереди, которая быстро увеличивалась.
Очередь все растет. «Одни стояли потому, что им нужны были маска и ласты, другие потому, что стояли первые»[111]. «Подошли Игорь с Мишкой Тарановым и стали между мной и Шмаковым Петром. Сделали вид, будто они уже здесь стояли. Мы тоже сделали такой вид»[112]. Данный пример – обычная уловка в очереди со знакомыми. Чтобы оказаться впереди, люди использовали физическую силу, прибегали к хитрости и обману, пользовались привилегиями, подделывали льготные документы, давили на жалость.
Крош понимает, что это ему не нужно, но он все равно стоит, потому что жаль потерянного времени, а если не купит, то будет жалеть еще больше. Наконец, притащили маски и ласты. Очередь заволновалась. Задние боялись, что им не достанется. Вообще, стояние в очереди было занятием с неясным исходом: советский покупатель не мог быть уверен, что, когда подойдет его черед, ему что-нибудь достанется. Заметим, что до возникновения очереди у ребят было индивидуальное поведение, а сейчас, в очереди, – коллективное, где господствовали свои законы. Крош не знал, что делать, на что решиться. Он знает, что маска ему не нужна. Но он снова размышляет: «Если я окажусь на море, все будут нырять, а я буду сидеть на берегу, один как идиот. И я уже целый час стою в очереди. Не куплю, а потом буду жалеть»[113].
В продажу поступило всего 20 комплектов. Очередь волнуется. Вокруг ажиотаж. Некоторые чуть ли не плачут. Народ все равно стоит, несмотря на то что комплектов ограниченное количество. Все на что-то надеются, думают, что, может быть, достанется. Для очереди свойственно недоверие к ситуации. Крош не может отказаться от покупки, потому что, если ему достанется комплект, он попадет в число счастливчиков. Расплатившись, он получает маску и ласты. Это его четвертая покупка. Шмаков остается без комплекта. Крош чувствует себя виноватым, ведь ему этот товар не нужен, а Шмаков хотел купить.
«Я остановился и протянул Шмакову ласты и маску:
– Знаешь что, возьми. Мне они не нужны.
Шмаков отрицательно закачал головой. Не хотел лишать меня таких драгоценных вещей.
– Бери, бери! – настаивал я. – Я купил просто так, на всякий случай. Мне они совершенно не нужны»[114].
Но оказалось, Петру тоже не нужны были ласты, и на вопрос Кроша, зачем же он стоял в очереди, отвечает, что «стоял, потому что все стояли». Здесь показаны механика потребительского психоза и психология очереди. Ценность товара определяется его дефицитностью, по меньшей мере, так же, как и реальной потребности в нем. Цена в условиях всеобщего интереса к товару значения не имеет.
Если после того, как Шмаков разругал брюки, Кроша бросило в жар, то теперь он просто окоченел. «Выходит, я опять зря потратил деньги». Тогда Крош пригрозил Шмакову, что сдаст товар обратно. Тот ответил, что «эта вещь ненужная, простая резинка со стеклышками! А в ластах вообще неудобно плавать… Не нужно мне такое барахло!» Крош возвращается в магазин, очереди конечно же нет. Он хочет вернуть товар, но обратно не принимают. Он стоит у прилавка в надежде продать комплект с рук, но никто не берет. Ведь только что за ним стояла огромная очередь. Но ажиотаж прошел. Теперь комплект никому не нужен – вместе с очередью исчезает и спрос. Потребительский ажиотаж имеет собственную логику, и в этих условиях желания покупателей далеко не всегда отвечают реальным потребностям.
Сердце Кроша разрывалось от огорчения. Он истратил все деньги на ненужные вещи. Из всего того, что он купил, ему нужна только тетрадь. Теперь уже все равно. Он пошел в писчебумажный отдел и купил папе на оставшиеся деньги китайскую самопишущую ручку за 4 рубля 50 копеек. Это пятая и последняя покупка Кроша. А Шмаков все свои деньги сохранил!
С помощью точных цен, приведенных в этом отрывке, можно вычислить, сколько Крош заплатил за маску и ласты: 4 рубля 56 копеек.
Эта сцена, возможно, уникальная в литературе, сочетает в себе элементы арифметической задачи и психологического анализа, демонстрирующего переживания советского покупателя при столкновении с ситуацией мучительного выбора, порожденного крайней неопределенностью открывающихся перед ним возможностей. Крош испытывает и страх, и азарт, и растерянность, и угрызения совести. Он пытается рационально мыслить и вести постоянные расчеты, но при этом то и дело попадает в ловушки, расставленные ему советской торговлей, и совершает иррациональные поступки.
В целом покупатель оказывается бессилен перед системой, которая не оставляет возможности определить и выбрать то, что он действительно хочет. Перед нами предстают два типа покупателей: расточительный и сдержанный – Крош и Петр Шмаков. Первый тратит деньги иррационально и потом страдает, а второй преодолевает все соблазны, избегает ошибок, но ценой отказа от покупок. Такой вариант поведения фиксируется и советской экономической литературой, которая со второй половины 1960-х годов регулярно жаловалась на нежелание граждан тратить деньги и создание ими «избыточных сбережений».
Елена Кужель.
ТРАНСФОРМАЦИЯ СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЫ ПОТРЕБЛЕНИЯ В 1960–1970-е ГОДЫ В ПУБЛИКАЦИЯХ ПРЕССЫ И ПИСЬМАХ ЧИТАТЕЛЕЙ.
Письма читателей в газеты – неотъемлемая часть советской культуры. С первых десятилетий существования советского государства общение через письма было для граждан важнейшим каналом диалога с властью. В своих обращениях люди высказывали одобрение и недовольство политикой страны, жаловались и просили каких-либо благ, порой предлагали решения проблем.
В 1960–1970-е годы, когда население почувствовало относительную свободу – по крайней мере, в сфере обсуждения и критики бытовых проблем, – эти письма становятся важным источником для понимания общественных настроений того времени.
Существовал отдел пропаганды ЦК КПСС, через который проходили многие письма, направлявшиеся в редакции газет и журналов. Часть вопросов, затронутых в письмах, разъясняли на своих страницах газета или журнал, другая часть направлялась для принятия мер в соответствующие учреждения, ведомства. Проблемы, затрагиваемые в письмах, и отношение к ним менялись с течением времени. Пик количества опубликованных писем в газетах приходится на 1960-е годы, в 1970-е годы динамика резко снижается. Однако это не говорит о том, что люди стали меньше писать, просто письма стали жестче фильтроваться. Все они перепечатывались и вшивались в дела под грифом «Совершенно секретно», и для сотрудников спецотдела пропаганды начиналась серьезная аналитическая работа с письмами. Эти дела рассекретили относительно недавно – в конце 1990-х. К некоторым из них до сих пор нет доступа. Многие документы недоступны из-за того, что не завершены их научное описание и обработка.
Материал, который используется в данной статье, был собран мною во время работы в Российском государственном архиве новейшей истории в фонде № 5 «Аппарат ЦК КПСС». Дополнением к архивному материалу стали номера газеты «Известия» за 1960-1970-е годы.
Для исследования было выбрано несколько отправных точек: 1960, 1967, 1975 и 1979 гг. 1960 г. – в обществе царит весьма оптимистическая атмосфера, значительно улучшается материально-бытовое положение населения по сравнению с первым послевоенным десятилетием; 1967 г. – юбилейный год, 50-летие революции; 1975 г. – самый пик застоя; 1979 г. – итоговый год исследуемого двадцатилетия.
При чтении писем прослеживается, как менялись темы и стиль. В письмах за 1960 и 1967 гг. практически не встречались жалобы на дефицит продовольственных товаров, их пик приходится на вторую половину 1970-х годов. Появляется понятие «искусственный дефицит». Количество писем с жалобами на махинации в торговле увеличивается с осознанием проблемы искусственного дефицита, т. е. со второй половины 1970-х.
В письмах читателей в 1960 г. затрагивались такие основные проблемы: торговля с нагрузкой, разнобой в ценах, расточительность, низкое качество товара, дефицит продовольственных и непродовольственных товаров. Обозначим их как проблемы первого уровня.
Приведем выразительный пример торговли с нагрузкой.
«Два воротника к одной шубе.
В магазин поступили дамские шубы сорта “овчина под котик”. Фасон, отделка, качество нам понравились. Подходящей показалась и цена. Мы, две покупательницы, уплатили деньги в кассу… и не получили покупки.
– Извините, – вежливо склонился перед нами продавец, – но вы не уплатили за воротники.
– Как! Пришитые к шубам воротники расцениваются отдельно?! – удивились мы.
– Вы меня не поняли, – ответил продавец. – Заплатить нужно за запасные воротники.
Оказывается, работники одесских магазинов с разрешения Одесского горпромторга и областного управления торговли решили заработать на ходовых товарах. К каждой шубе приложили “нагрузки” в виде воротника из чернобурой лисицы стоимостью в 700–900 руб.
Шубы нам нравились, и мы пошли на жертву – купили лисьи воротники, которые нам совершенно не нужны».
Е. Орлова, С. Беккерман, г. Одесса[115].
Торговля с нагрузкой позволяла сбыть не пользующийся спросом товар. Как правило, нагрузка прилагалась к ходовым товарам. Таким образом, чтобы приобрести необходимую вещь, человеку приходилось делать незапланированную покупку.
В газете «Известия», в рубрике «Удивительные истории», находим еще один пример подобной практики, пересказанный журналистом.
«Старая пластинка.
Одна женщина зашла как-то в промтоварный магазин и увидела на прилавке как раз такую ночную сорочку, о которой давно мечтала. Женщина, понятно, обрадовалась и говорит продавщице:
– Выпишите мне, пожалуйста, вот эту сорочку.
– Эти сорочки, – отвечает ей продавщица, – продаются только с грампластинками.
– Что? – переспрашивает женщина.
– С грампластинками, – говорит еще раз продавщица.
– Что, что? – снова переспрашивает женщина.
– Сорочки, говорю, продаются только с грампластинками, – уже раздражаясь, отвечает продавщица.
– Не слышу, – говорит женщина.
– Да вы что, глухая или издеваетесь?! – орет уже на весь магазин продавщица. – С грам-плас-тин-ка-ми!
– Вы что, не видите, что я глухая? – говорит женщина. – Если хотите, чтобы я услышала, говорите медленно и прямо в ухо.
Продавщица медленно и прямо в ухо сказала, что сорочка без пластинки не продается.
– A-а. А зачем же мне пластинка, если я глухая?
Но продавщица ей знаками объяснила, что иначе нельзя. Пришлось женщине покупать пластинку с сорочкой, вернее, сорочку с пластинкой. Принесла она свою покупку домой и говорит соседке:
– Хочешь, я подарю тебе эту пластинку? Мне она все равно ни к чему.
– Мне от нее не больше толку, чем тебе. Пластинка эта старая, слушать ее неинтересно.
Вот о каком случае написала нам москвичка Г-ва, которой всучили эту самую пластинку в универмаге Мосторга № 7»[116].
В такую порой анекдотическую ситуацию мог попасть советский человек.
Перейдем ко второй теме – к письмам, посвященным проблеме дефицита.
«Дефицитный товар – 15-ваттная лампочка.
Коллективы многих предприятий и организаций страны успешно борются за экономию электроэнергии. Резервы такой экономии имеются и на производстве, и в быту.
Подсчитаю, что использование в домашнем хозяйстве для освещения подсобных помещений 15-ваттных лампочек вместо 25-ваттных может сэкономить только по Белоруссии свыше 2300 тыс. киловатт-часов электроэнергии в год.
Беда заключается в том, что промышленность не выпускает 15-ваттных лампочек. В магазине продаются только 25-ваттные лампы.
Рижский электроламповый завод и Латвийский совнархоз, преследуя сугубо коммерческие цели, упорно отказываются удовлетворять заявки “Белхозторга” на поставку ламп требующейся нам мощности.
Конечно, предприятие легче и быстрее выполняет план “по валу”, выпуская 25-ваттные лампочки вместо 15-ваттных. Но государство, безусловно, проиграет на перерасходе электроэнергии. Вот об этом в Риге, к сожалению, забывают».
В. Жук, заместитель начальника сектора «Белхозторга», г. Минск[117].
Вообще, писем с жалобами на дефицит товаров публиковалось много. Но подобные письма, в которых содержался такой детальный анализ и выдвигалось конкретное предложение, практически не встречались.
Следующий период – 1967–1975 гг. Читая письма этого периода, обнаруживаешь, что по сравнению с началом 1960-х годов ситуация усугубляется, проблемы нарастают. К перечисленным претензиям добавились следующие: блат, махинации в торговле, искусственный дефицит. Обозначим их как проблемы второго уровня.
«Дефицитные товары у нас в магазины не попадают, а продаются прямо с базы. Кримплен, шелк, мохер, туфли, сапожки, плащи, хорошие мужские костюмы, кофты, тюль, мужские шапки – все продается по блату. Все забирает начальство, райком партии, райисполком… Работники РПС на базаре продают – если не сами, так через старух. А люди стоят у магазинов в очереди. Выкинут метра 3, а остальное по запискам».
«Когда же наконец кончится извращение советской торговли? Настолько стало противно смотреть на все махинации и манипуляции, и даже наглость руководства, что поймите, нет больше сил. Неужели все вышестоящие руководители слепы?».
«Поймите меня правильно, я не завистливый человек и не клеветник, но когда все делается на глазах и тебя принимают за дурака, то поверьте, прямо скажем, гадко становится на душе и до слез обидно за свое бессилие».
«Растолкуйте: каким образом создается искусственный дефицит? Ведь явно, что он создается. Учитывается ли спрос покупателей? Кто и как планирует выпуск товаров такого рода?».
«Почему дефицитные товары не поступают на прилавки магазинов, а продаются “нужным людям”, непосредственно на складах и базах, вышестоящие же торговые организации не осуществляют должного контроля за правильной реализацией товаров народного потребления?».
«Кем установлен порочный порядок, когда дефицитные товары выбрасывают только в конце месяца, и когда он будет отменен?».
«Сплошь и рядом тот или иной товар становится дефицитным по вине работников торговли, так как он отпускается “с черного хода” разного рода знакомым продавцов, а точнее сказать – перекупщикам, спекулянтам. Давно пора поставить вопрос о жестком контроле над работниками торговли, о строжайшем их наказании за злоупотребления служебным положением».
«В городах понастроили магазины, а в них пустые прилавки, на полках одна бутафория»[118].
Значительная часть товаров припрятывалась работниками торговли для нелегальной реализации через рынки, а также для своих родственников и знакомых. По сравнению с письмами 1960 г. увеличивается насыщенность текста специфической советской «торговой» лексикой. В письмах часто появляются выражения: продажа «нужным людям», «по запискам», «по блату», «из-под прилавка», «с черного хода».
Большая часть текстов, публикуемых и обсуждаемых, относилась к городской жизни. Создавалось ощущение, что деревня предоставлена сама себе, и ее нарастающий упадок никого не волнует.
В докладе 1967 г. «О пятидесятилетии газеты “Известия”»журналисты признавали серьезные недостатки в своей работе:
«Мы получаем массу разнообразного, пожалуй, даже всеобъемлющего материала. В этом море верным компасом нам служат решения партии. Мы получили более широкий и оперативный фронт для действия, чем смогли занять. И в этом сказался своего рода «пережиток» в газетной психологии, когда вместо глубокого продумывания важнейших проблем мы принимаем за постановку темы повторение сказанного. Чем важнее тема – тем больше требует она от пропагандистов сил и раздумий. Нередко мы избираем более легкий путь, и это нам не к лицу. Мы невольно сужаем круг своего влияния и показа действительности: корреспонденция и очерки наши строятся чаще на городском материале. Половине населения Советского Союза мы отводим неоправданно малое место в газете»[119].
При переходе от материалов 1967 г. к материалам 1970-х обнаруживается, что жалобы на дефицит продовольственных товаров становятся более частыми. Во многих случаях этот дефицит связывается с махинациями в торговле.
Однако, несмотря на то что на прилавках магазинов часто отсутствовали необходимые товары, советский человек этого периода никогда не голодал. Но была какая-то потребность в образе заполненных прилавков. Этот образ был неким символом стабильности и благополучия. Курганский исследователь советской повседневности М. Федченко, описывая, правда, уже более поздний период, замечает: «В 1989 г. 74 % опрошенных интеллигентов сказали, что их убедят в успехе перестройки “прилавки, полные продуктов”. Аналогично ответили 52 % опрошенных лиц из различных социальных категорий населения. В этом ответе была выражена именно потребность в образе – в витрине. Эти люди в основном неплохо питались, на столе у них имелись мясо и масло. Им нужны были знаки, даже символы. «“Прилавки, полные продуктов” являются важным символом благополучия, изобилия, свободы – в любой момент захочу и куплю. Зачастую продукты отсутствовали лишь на витрине, а не на обеденном столе граждан. Полупустые прилавки магазинов создавали устойчивый образ дефицита. Был голод на образы товаров. И сегодня множество граждан, уже реально недоедая, не хотят возвращаться в советское прошлое с его голодом на образы»[120].
1979 г. – итоговый год исследуемого периода. Обнаружился третий уровень проблем: провалы снабжения населения, коррупция, неменяемые партийные кадры.
«Почему у нас не меняются руководящие партийные кадры на местах по 20–35 лет? Находясь у руководства десятилетиями, они привыкают к недостаткам, не борются с ними, становятся полновластными хозяевами, и никто не смеет их критиковать за недостатки и упущения, так как от них зависит участь каждого».
«Почему в нашей стране руководящие деятели имеют особые права на лучшие больницы, особое обеспечение питанием, санаторно-курортным лечением, квартирами?».
«Почему органы нашей пропаганды только хвалят нашу жизнь, а о возрастающих трудностях материального характера умалчивают?».
«Некоторые должностные лица за счет государства строят себе особняки, приобретают автомашины, ремонтируют их в ведомственных гаражах. Меры, применяемые к такого рода расхитителям, слишком мягки, недейственны. Не настало ли время наказать более строго, как того требуют партийный устав и наши советские законы?».
«В системе здравоохранения все шире стали распространяться взятки. Деньги берут за операции, за госпитализацию. Почему не пресекаются такого рода служебные злоупотребления?»[121].
«Маленькие» проблемы накапливались, нарастали, становились более комплексными. В сознании населения стал складываться устойчивый образ системного кризиса, включающего застой экономического развития, неспособность руководящих кадров вести страну вперед, отсутствие у самих граждан мотивации для труда и общественной деятельности.
А что произошло с читателем и с самой практикой письма? Если в 1960 г. рубрика «Письма читателей» существовала почти в каждом номере «Известий», то в 1967 г. писем уже гораздо меньше. А в 1970-х годах письма почти не встречаются. Однако это не значит, что советский человек стал меньше писать, просто содержание писем становится все более неприятным для системы, а потому они не доходят до публикаций. Послания трудящихся, адресованные в редакции газет, попадают в Отдел пропаганды ЦК КПСС, и там большая их часть оседает. Тем самым канал, ранее служивший для диалога власти и общества, перекрывается, превращаясь просто в источник закрытой информации для партийных кадров, которые не готовы конструктивно отвечать на критику населения. К концу 1970-х годов авторы писем стали более агрессивными, более разборчивыми, более аналитичными. От читателей газет поступало много критики в адрес печати, радио, телевидения за слабую пропаганду. Отдел пропаганды отвечал на это тем, что складировал подобные документы под грифом «Секретно».
Если в начале 1960-х годов письма трудящихся в газеты, по крайней мере, теоретически, выступали инструментом своеобразного контроля снизу по отношению к власти, которая должна была отчитываться если не за саму свою политику, то хотя бы за конкретные ее последствия, то к концу рассматриваемого периода становится очевидно, что этот канал перестает работать. Нарастание объективных проблем в экономике сопровождается не попытками их решить, а ростом противоречий между властью и обществом. Эти противоречия загоняются вглубь, чтобы потом взорваться открытым политическим кризисом в 1980-е годы.
Мария Мирская.
АВТОМОБИЛЬ В СОВЕТСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОЙ КУЛЬТУРЕ.
Несмотря на то что в больших городах многие практики трансформируются или уходят в прошлое вместе со снесенными гаражами, в провинции эта трансформация проходит менее динамично, и многие практики сохраняются до сих пор.
В СССР автомобильная культура развилась по своей собственной логике, отличной от той, что выявлена в развитых западных странах[122]. Специфика советской автомобильной культуры обусловливает многие нынешние особенности городской культуры и проблемы, связанные с владением собственным автомобилем.
Во всем мире автомобиль считался символом прогресса. Будучи изначально продуктом, предназначенным для престижного потребления, в эпоху массового производства («эпоху фордизма») автомобиль стал продуктом массового потребления и в то же время синонимом мобильности и свободы для любого человека[123].
Со временем развитая западная автомобильная культура, особенно в США, стала предлагать большое разнообразие машин, отличающихся ценой и ориентированной на разные запросы потребителя. В подобной модели автомобильной промышленности, особенно в процессе производства автомобилей для среднего класса, ключевую роль играл экономический фактор[124].
Стремление получить наибольшую экономическую выгоду заставляло производителей ориентироваться на вкусы и прихоти потенциальных потребителей. Совершенствованию технологий также способствовала экономическая конкуренция. Хотя, безусловно, в обеспечении широких слоев населения автомобилями определенную роль играл и политический фактор.
Распространение автомобиля повлияло на трансформацию городского пространства. В данном случае имеется в виду не только строительство автодорог, но и мощный технический комплекс. Питер Фреунд характеризует автомобильную культуру как комплекс, включающий «производство запчастей, аксессуаров; переработку и распределение топлива; дорожное строительство и техническое обслуживание; придорожный сервис и мотели; продажу автомобилей; ремонтные мастерские; пригородное домостроение; развлекательные центры; рекламу и маркетинг; градостроительное планирование и т. д.»[125].
Однако такие элементы «нормальной» западной автомобильной инфраструктуры, как услуги по ремонту, доступные запчасти, гаражи, оставались в Советском Союзе неразвитыми на легальном уровне, что обусловливало в некоторых случаях полуподпольный характер этой культуры[126]. Все это способствовало формированию весьма специфической автомобильной культуры (применительно к личному транспорту), связанной с особенностями хозяйственного уклада жизни крупных городов.
Советское массовое производство автомобиля и его распространение расширяло присутствие в советской культуре элементов личной собственности и своеобразных рыночных отношений, отход от идеологем и коллективистской риторики социализма в пользу частной собственности и личной свободы от некоторых ограничений[127].
Автомобиль позволял двигаться вне установленных железнодорожных направлений, в какой-то мере упрощал или создавал альтернативный способ выезда за город или на отдых. Однако его владелец сталкивался с такими затруднениями, как отсутствие дорожного сервиса и широкой сети заправочных станций. На легальном уровне возможности преодолеть большое расстояние без запасного бензина в канистрах, а порой и без набора инструментов практически не было.
Для советского общества автомобили являлись не только экономическим благом. Автомобиль был важнейшим символом статуса и определенного типа социального капитала. В зависимости от марки машины, как частной, так и предоставленной организацией, можно было судить о статусе ее владельца, о его профессии, благополучии[128].
Массовое потребление в автомобильной культуре оставалось связанным с практиками очередей и дефицита. Дефицитным был не только сам автомобиль как продукт, но и комплектующие, и даже сервис.
На рубеже 1940-1950-х годов началось массовое производство автомобилей «Москвич-400», «Победа» и «ЗиМ», на которые сразу образовалась очередь из желающих их купить (первоначально очередь формировалась в магазине, а не на месте работы).
Рассчитанный на массовое производство и потребление «народный автомобиль»[129] должен был стать символом процветания СССР и благополучия его граждан. Будущие «Жигули» должны были стать личным автомобилем для широкого круга людей, быть достаточно удобными и вместительными и, кроме того, экономичными и легкими в управлении. В отличие от «Москвичей» и «Волг», которые были как частными, так и служебными, в том числе использовались в такси, «Жигули» разрабатывались под нужды автолюбителей, которые стали его первыми владельцами[130]. В 1970-е годы начался выпуск ВАЗ-2101, который должен был стать «народным автомобилем», однако спрос намного превышал предложение. Чтобы приобрести его, необходимо было встать в очередь на месте работы. Эти очереди стали одной из характерных особенностей советской автомобильной культуры.
Люди вставали в очередь, которая могла подойти только через 10 лет. В связи со столь сложной системой покупки активно развивался неофициальный рынок автомобилей и услуг. Со временем автомобильная культура плотно закрепилась в теневой экономике и заняла в ней большую нишу. Зачастую подержанный автомобиль можно было продать дороже, чем он покупался. Этот сектор экономики имел существенно теневой или полутеневой характер.
На протяжении долгого времени основной категорией автовладельцев были мужчины. Это было обусловлено не столько гендерным неравенством, сколько спецификой обслуживания автомобиля: его владелец должен был разбираться не только в эксплуатации машины, но и в ремонте. Он должен был обладать определенной изобретательностью, навыками и иметь инструменты, чтобы самостоятельно подгонять детали под свой автомобиль (иногда запчасти, которые удавалось приобрести, могли не подходить к той или иной модели автомобиля)[131].
Пока автомобильная культура формировалась, ее трудно было контролировать. Владельцы автомобилей образовали своего рода субкультуру с собственным разговорным языком и межличностными отношениями.
Автомашина была не только средством передвижения. Обладание ею давало допуск в особую социальную группу автовладельцев, формирующую свой поведенческий габитус в гаражах, которые концентрировались в локализованных пространствах гаражных комплексов и нередко занимали большие площади.
Автомобиль ассоциировался с личной свободой, в том числе и от ограничений, налагаемых общественным транспортом. Однако обладание им требовало определенных забот, связанных с дополнительными вложениями в его безопасность. Покупая машину, люди старались обзавестись гаражом, в который ее ставили на ночь или даже на зиму. Если автомобиль оставался на улице, это было сопряжено с определенными рисками. В связи с дефицитом запчастей их цена на подпольном рынке резко возросла, поэтому с оставленной на улице машины могли снять стеклоочистители, боковые зеркала.
В отличие от европейской или американской практики, в СССР любой, даже, казалось бы, бюджетный «народный автомобиль» становился своеобразным элементом роскоши, хотя и несколько дифференцированным по маркам, которые, в свою очередь, отражали принадлежность к определенным видам деятельности или статусной группе.
Автомобиль, ставший символом экономической модернизации и личного благосостояния, отвечал и желанию правительства «перегнать Америку», и стремлению советских людей обладать определенными личными благами в формирующемся обществе массового потребления.
Автомобильная культура объединяла людей разных положения, уровня образования, профессий. Автомобиль был частью жизни советского общества и одним из наиболее желаемых благ наравне с собственной квартирой, дачей, импортной мебелью.
Таким образом, стремление приобрести машину выражало лояльность человека к существующим в обществе ценностям. Машина стала символом благополучия, устроенного быта, советским аналогом «американской мечты». В то же время прослеживается стремление «среднего класса» войти в определенную социальную группу. Конфликт «частников» и «пешеходов» во многом был связан с проблемами городского пространства, а именно с гаражами или стоянками во дворах домов[132].
Достаточно позднее распространение личного транспорта стало одной из причин неудобств, вызванных увеличением числа гаражей. Со временем стали появляться гаражные кооперативы (в основе лежала инициатива автолюбителей), однако это не решило проблему до конца, и во дворах по-прежнему оставалось большое число гаражей.
Несмотря на проблемы, связанные с покупкой, вождением, эксплуатацией автомобиля, он оставался одним из наиболее желаемых благ, доступных советскому человеку. Личный автомобиль являлся репрезентацией различных культурных практик советского общества, его предпочтений, устремлений, представлений об успехе.
Автомобиль приобретается и используется не как выражение классового различия (в случае с СССР – скорее, профессионального или статусного) или массовой индивидуальности, а как знак идентичности с одной или со множеством групп, представляющих различные образы жизни. Таким образом, автомобили олицетворяли определенный стиль жизни отдельной группы людей. Покупка автомобиля в личное пользование приписывала человеку качества, характерные для образа жизни определенного сообщества людей.
Особенности советской автомобильной культуры сильно повлияли на ее дальнейшее развитие в постсоветском пространстве. Нынешние проблемы, связанные с эксплуатацией машины в больших городах и с кризисом отечественного автомобилестроения, во многом являются следствием особенностей развития автомобильной культуры в СССР и резкого перехода в 1990-е годы от одной культурной и социально-экономической парадигмы к другой.