2. Фиги и яблоки, нанизанные на бечевку.

Настало утро нового дня, а я едва успела заснуть. Между тем кто-то уже с силой жал на кнопку дверного звонка. Я прищурилась на полоску розового солнца, пробившегося сквозь тюлевые занавески синьоры Луччи и осветившего новым светом наши переплетенные ноги. Я выпутала свои и накинула старый зеленый халат. Каменный пол приятно холодил ступни, пока я шла из спальни по коридору к дверям. Приоткрыв дверь, я увидела пластмассовый ящик для перевозки, наполненный и переполненный цветами тыквы, букетами цветов, перевязанных кухонной бечевкой. Записки не было. «Рекламная доставка для новоселов?» — задумалась я. Поискала глазами курьера, но никого не увидела. Я уже не сомневалась, что это подарок от Барлоццо. Отнесла это великолепие вниз, на кухню, и поставила на сушилку. Цветы походили на великанский сад, втиснутый в кукольный домик. Пропорции нарушены, но выглядит привлекательно. Мы с Фернандо разминулись на лестнице. Я услышала его: «Ма guarda che roba! Ты только посмотри!», когда он увидел цветы. Потом он зазвенел посудой, разыскивая кофеварку, но я, надевая шорты и сандалии, крикнула ему сверху:

— Почему бы нам не сбегать на холм выпить капучино?

В баре мы застали кое-кого из вчерашних гостей в прежней позиции. Если бы не будничная одежда, можно было подумать, что они и не уходили домой. Столпившись у стойки в три-четыре ряда, они в половине восьмого утра хлебали красное вино, большими глотками пили caffe coretto (эспрессо с добавлением алкоголя: граппы, виски, коньяка или ликеров), здоровались с нами, звали нас присоединиться. Мы, поблагодарив, отказались от вина и приправленного граппой кофе, настояв на горячем молоке с пенкой и порции эспрессо. Они жалостливо качали головами: слабаки.

Мы хотели расплатиться за свою долю во вчерашнем ужине и спросили, можно ли видеть хозяйку. Женщина по имени Вера, маленькая, крепко сбитая, с покрасневшими, как мякоть устриц, глазами пригласила нас занять столик у кухонной двери и присела напротив, чтобы подвести счет. Обложившись россыпью бумажек — на одной записано due chili dipomodori, два кило томатов, на другой — affettati, ломтики копченого мяса, остальные я сбоку не сумела разобрать, — она считала вслух, складывала, зачеркивала ошибки и наконец попросила Фернандо помочь. Он записал окончательную сумму и подал ей.

— Ма е cosi tanto? Неужели так много? — поразилась она. — Contiamoci un’altra voltal Давайте пересчитаем!

Фернандо уверил ее, что счет верен, и полез за бумажником. Глаза устрицы встревожились, неодобрительно обозрели каракули счета.

— Senti, puoi pagare ип ро ogni mese. Вы можете платить понемногу каждый месяц, — предложила она нам.

Счет за apentivi, bruschette, по меньшей мере сто пятьдесят жареных цветов, salami и ветчину, добрых два килограмма pici и реку красного вина получился меньше, чем счет за легкий обед на двоих в баре «Гарри». Для городской мышки жизнь много дороже, чем для деревенской. Мы с Фернандо постарались успокоить помрачневшую Веру. Вошел Барлоццо.

В нем было что-то от Гарри Купера, и мне еще предстояло узнать, что Барлоццо всегда появляется к полудню. Без лишних любезностей, не сказав даже «buongiorno», он спросил, поставила ли я цветы в прохладное место. И пожелал узнать, как я собираюсь их приготовить. Я сказала ему, что, наверно, сделаю фриттату, а остаток приготовлю, как Биче с Моникой вчера вечером. Бар затих, зашуршал, когда народ обернулся к нам. Люди один за другим пристраивались к столику, за которым сидели мы и чуточку успокоенные устричные глазки.

— Ма perche поп ип covdimento per la pasta? А почему не приправу для пасты? — спросил мужчина в синих шелковых подтяжках, тщеславно выставленных напоказ поверх обтянутого чистой белой футболкой брюха.

— Oppure ипа bella schiacciata? Или красивые лепешки?

— No, по, по, oggi ci vogliono i fiori crucli con un viazzo di rucola, due foglie di basilico, un pomodoro, ancora caldo dai raggi del sole, un goccio d’olio. Basta. Нет, нет, нет. Сегодня вам лучше есть цветы сырыми, с горсточкой рукколы, двумя листиками базилика, помидором, еще теплым от солнца, и с капелькой масла. И хватит.

Какие страсти вокруг горстки цветов! Но и меня пленили эти легкие желтые цветы. Я ведь много лет растила такие же, порой выпрашивая у друзей клочок земли в их саду, пока не обзавелась собственным. Я выучила все их капризы, узнала, какой у них нежный вкус, и как они украшают другие блюда, и как хороши сами по себе. Все разновидности тыквы, кабачков, патиссонов — zucca, дают цветы на первой фазе роста, но самые плотные цветы — у цукини. Их надо срывать, пока стебелек еще маленький и нежный, не больше восьми-десяти дюймов в длину, причем срывать цветок вместе со стебельком, чтобы на том же месте мог распуститься новый. Цветут и мужские, и женские растения цукини, но цветы на женских шире и больше похожи на колокольчик. Я заметила, что почти все цветы, полученные в подарок от Барлоццо, были явно женскими.

— Come таi quasi tutti i fiori in questa zona sono femminili? Как получилось, что все цветы в этой местности — женские?

Вопрос вызвал двусмысленные смешки. Ответили на него синие подтяжки:

— Такие уж мы везучие.

Я по глупости ввязалась в их болтовню, сказав, что нам еще предстоит загрузить кладовку основными продуктами, что у нас пока мало что есть под рукой и пока сойдет что-нибудь попроще. Но они уже нашептывали рецепты, твердили гастрономические премудрости, словно вечернюю молитву. Наших цветов хватило на целый час разговоров, от которых слюнки текли, и я быстро поняла, что им не так уж важно, слушаем мы или ушли. Мы попрощались, поняли, что нас не слышат, и вышли. Следом отправился Барлоццо.

— Они все знают истину: есть только три вещи, о которых стоит говорить, — пояснил он. — Погода, от которой для крестьян зависит все остальное. Смерть и рождение — и людей, и животных. И еда — что мы ели вчера и что будем есть завтра. Эти три темы так или иначе включают в себя философию, психологию, социологию, этнографию, естественные науки, историю, искусство, литературу и религию. Мы затрагиваем псе, что по-настоящему важно в жизни, но обычно делаем это, говоря о еде — тема, неотделимая от всех остальных. Главное в жизни — стол и постель. И все, что мы делаем, мы делаем, чтобы вернуться за стол, вернуться в постель.

Мы поблагодарили Барлоццо за цветы, пригласили заглянуть к нам на первый обед, но он отказался, сказав, что лучше зайдет к четырем, посмотреть, не нужна ли нам помощь в распаковке оставшихся вещей. Он сказал это так, словно помогать нам было его работой. И он предложил объяснить нам все, что мы захотим узнать о доме. Это он сказал очень тихо.

На верхнем изгибе пьяццы стояла овощная и фруктовая лавка Серджо. Мы заглянули в нее за добавкой к нашему цветочному меню. Серджо предложил нам fritto misto, смесь овощей и трав для жарки. Он положил горсть листьев шалфея, длинных и мягких, как кроличьи ушки, добавил листья и тонкие стебельки с верхушки сельдерея, выбрал молодые зеленые бобы из корзины и подсыпал туда же. Спросил, хотим ли мы картошки, и, не дожидаясь ответа, раскопал в картонной коробке желтокожие картофелинки, еще покрытые землей, крошечные, как вишни. В четырех шагах дальше по направлению к церкви и залу собраний располагалась gastronomia, в которой мы купили муку и морскую соль, бутылку пива для теста и арахисовое масло для жарки. Я спросила яиц, и продавец склонил голову набок, жалостливо взглянул на меня и сказал, что нужно всего-навсего заглянуть в курятник вниз по холму от нашего дома.

— Рио prendere da sola, signora, direttamente la. Можете взять сами, синьора, прямо оттуда, — проговорил он свысока, словно сбор яиц в курятнике был обыденным деревенским обрядом.

Напротив гастрономии стояла enoteca, винная лавка, где мы выбрали бутылку вина «Верначча» и «масло для туристов», как назвал его позже Барлоцци, — симпатичную литровую бутылку с третьесортным маслом, которое стоило дороже, чем пять литров первоклассного прямо из давильни. Мне еще многому предстояло научиться. Торговый центр centro storico включал в себя ювелирный магазин, antichita — антикварную лавку и еще две зеленные лавочки размером со стенной шкаф. Еще один долгий день пришлось обходиться без сахара, пока мы не отыскали pasticceria, притаившуюся за церковью, и еще одну хлебопекарню на склоне, по которому спускалась дорога от деревни к овчарне.

Я еще не собирала яиц из-под курицы. Фернандо никогда не видел живой курицы. Мы, пригнувшись, вошли в сарайчик, где сидело около дюжины жирных куриц. Ни шума, ни переполоха. Я подошла к одной и спросила, не найдется ли у нее пары яиц. Нет ответа. Я повторила вопрос по-итальянски. Нет ответа. Я попросила Фернандо приподнять ее, но он уже был снаружи, курил и вышагивал взад-вперед, приговаривая, что ему что-то не хочется яиц и он не особенно любит фриттату. И то и другое было наглой ложыо. Я попробовала приподнять курицу, и она охотно сошла с гнезда, открыв гнездо с двумя красивыми коричневыми яйцами. Я по одному забрала их и устроила в своей сумке. Мне нужно было еще два. Я осмотрела курятник и выбрала соседку кроткой курицы. Приподняла ее, и она так клюнула меня в запястье, что я ее выпустила. Я успела увидеть, что в гнезде у нее пусто, и извинилась за свою навязчивость, решив, что ее дурное настроение вызвано стыдом. Я перешла к следующей курице и под ней обнаружила одно яйцо, более бледное, но не менее красивое, еще теплое и в налипших соломинках. Я взяла его и вышла из курятника в непривычном смущении. Первый полный день в Тоскане, а я уже ограбила курятник!

Дома на кухне я взбила яйца с желтками, оранжевыми, как мякоть тыквы, добавив несколько крупинок морской соли, чуточку больше перца, столовую ложку белого вина и горсть пармезана. Я откопала широкую плоскую сковородку, повертела ее, чтобы распределить по дну немного «туристского масла», и оставила греться на малом огне. Потом бросила туда вымытые и обсушенные цветы, слегка приплюснув их, чтобы поместились, и оставила на минуту-другую, а тем временем порвала на куски несколько листьев базилика и еще немножко взбила яйца. Бросила в сковороду, на которой цветы уже начали темнеть снизу, несколько семечек фенхеля, чтобы масло было душистым. Пора было увеличить огонь и добавить яичную болтушку. Я мягко встряхивала сковороду, чтобы перемешать фриттату, не потревожив цветов, погруженных в нежные объятия яиц. Потом я поставила пышную запеканку под горячий гриль, чтобы на поверхности образовалась блестящая золотистая корочка, и осторожно выложила на тарелку, посыпав кусочками базилика. Листья, нагревшись, заблагоухали вдвое сильней. Теперь еще каплю выдержанного bаlsаmiсо и оставить постоять. Мы с Фернандо размяли и обжарили листья шалфея и верхушки сельдерея и съели их прямо со впитывающей бумаги, не отходя от плиты, решаясь лишь поворачиваться на месте, да и то с осторожностью. Кухня наша была меньше, чем в Венеции, меньше любой кухни, которая не укладывается в чемодан. Мы поджарили несколько цветков, все крохотные картофелинки и зеленые бобы и вынесли их на террасу вместе с двумя стаканами «Верначчи» и фриттатой.

Я спросила Фернандо:

— Как тебе здесь?

— Пожалуй, смешанные ощущения. Побаиваюсь. Волнуюсь. Не могу поверить, что больше нет банка, нет дома на Лидо. Я хочу сказать, я там, где хотел быть, но просто все еще так непривычно, что кажется ненастоящим. И дом этот, ну, он так не похож на все дома, какие мне доводилось видеть, и тем более жить. Я знаю, некоторые комнаты странно расположены, но в общем он такой большой.

Фернандо всю жизнь прожил сначала в одной тесной квартирке, потом в другой, в километре от первой, так что можно было предсказать, какое впечатление произведет на него это старое жилище — помесь крестьянского дома и конюшни. Да и меня интриговал его непривычный простор.

— Мне нравится, что он такой беспорядочный. Это скорее пристанище, чем дом, и мне нравится, что он такой простой, такой первобытный. Подходящий дом для начала. Хотя снаружи все выглядит таким заброшенным, почти отверженным, его оставили стоять у дороги. Как будто между камнями застряло страдание.

Фернандо пересел со стула на пол террасы, прислонился к стене, пригубил вино.

— Это, конечно, не венецианский дворец, но мне в нем чудится не страдание, а скорее eroica, героизм. Он выглядит стойким.

— Ни центрального отопления, ни телефона, ни телевидения — удобств нам будет не хватать.

— Верно. Но мы выкрутимся, — заверил он с самой нежной из улыбок Питера Селлерса.

Когда я три года назад бросила Америку ради Италии, меня приманила не Венеция, не дом на берегу. А этот человек, Фернандо. То же самое и теперь. Мы перебрались в Тоскану не ради дома.

Мы нашли друг друга, а теперь искали простоты на склонах из розового песчаника. Мы приехали сюда, чтобы очистить нашу жизнь от хлама, чтобы жить, следуя ритму и обрядам сельской культуры. Жизнь, как говорят здесь, существует, a misura d’uomo, чтобы изменить человека. Мы надеялись, что эти места еще помнят настоящую жизнь, прежнюю жизнь, ее лишения и радости. Dolce е salala. Сладость и соль. Как пост перед праздничным пиром, каждая сторона жизни облагораживает другую. Может быть, в таком равновесии можно жить где угодно, но мы приехали искать его здесь, именно здесь. И вот мы упаковали минуты и проблески света, которые, надеемся, останутся с нами, и сбежали сюда со всех ног. Мы надеялись, что здесь сумеем понять, куда идет прогресс. Мы сильно подозревали, что покой — в возвращении назад. Увидим. Но мы уже успели понять, что жизнь — порхающая однодневка.

Мы будем просто ласково встречать каждый день, поддерживая едва уловимую иллюзию. Мы не для того сломали одну жизнь, чтобы тут же бросаться строить другую. Это было бы возвращением назад. Прежде надо дать себе время разобраться, чего же мы хотим и на что надеемся.

Не стоит подражать пленнику, застывшему пред открытой дверью тюрьмы, материальной или духовной, робея и сомневаясь, нужна ли ему свобода. Что он будет делать вне ее стен? — спрашивает он себя и тут же начинает строить новые, очерчивать новые границы свободы — повторяет то же преступление, женится на той же особе, садится в тот же поезд, чтобы найти такую же работу, написать такое же письмо, такую же книгу. Те, кто ищет перемен, нового начала, другой жизни, порой воображают, что все для них готово и устроено, стоит только сменить адрес, перебраться на новое место. Но перемена места — в какие бы далекие и экзотические места вы ни забрались — всего лишь «перевод». И, оглянувшись, люди видят, что все, что они хотели оставить позади, переехало вместе с ними. Все. Так что если у нас в те первые дни и был план, то это был план вдохнуть в нашу жизнь новые силы, переделать ее, а не повторять старое.

Мы бродили по новому дому, из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестницам. Фернандо твердил, как это здорово, и я тоже подтверждала, что здорово, если мы собираемся заняться agriturismo или устроить санаторий для чахоточных берлинцев.

— Немного краски, немного тканей. Что-нибудь из чудесной старой мебели, — щебетала я, притворяясь безмятежной, но мне было не одурачить мужа.

Всего через несколько дней после моего приезда к нему в Венецию он вышел утром из своего уютного пыльного дома на берегу, а девять часов спустя вошел в логово паши — мраморные полы отполированы, все устелено белой парчой, нежный аромат коричных свечей вытеснил двадцатилетний дух сигаретного дыма.

— Cristo!

Барлоццо прибыл с четырехчасовым колоколом. Без улыбки, не смущаясь молчанием, о которое разбивалась моя жалобная болтовня, когда я вертелась вокруг него, подкладывала ему на сиденье подушку, уверяла, как мы рады первому гостю, предлагала винный бокал воды, от которой он отказался со словами: «Aqua fa ruggine. От воды ржавеют». Когда я заменила воду на вино, он выпил полстакана и без предисловий сообщил, что родился в этом доме.

— Наверху, в комнатке на западной стороне. Здесь, внизу, жила скотина. Молочные коровы и мулы спали здесь, — он обвел рукой salotto, гостиную, — А кормушка была там, где у вас теперь кухня.

Я пришла в восторг, узнав, что мои догадки оправдались. Теперь кухня казалась мне очаровательно уютной. Я не сомневалась, что Донне Рид не случалось готовить в яслях для скота.

— Четыре поколения мужчин Барлоццо были у Луччи испольщиками. Я стал бы пятым, но после войны все переменилось. Им был нужнее работник, а не фермер. У них восемь имений от Пьяццы до Челле, и я перебирался из одного в другое, латал крыши, чинил стены, пытался навести порядок среди разрухи, в том безобразии, что оставила после себя война.

Он умел молчать. Пока ему не захочется говорить. Он словно бы обращался к самому себе, как старый монах. Рассказывал, что, когда скончались его родители, он несколько лет прожил здесь один, потом арендовал послевоенной постройки квартиру в новом поселке, примерно на километр дальше по дороге. Он последним жил в этом доме постоянно, с тех пор его использовали как склад да иногда селили в нем временных работников, которых Луччи нанимали на время уборки оливок или винограда. Он на Луччи не работал и больше тридцати лет не заходил в этот дом. То, о чем он умалчивал, было не менее красноречиво, чем его рассказ. Он отдыхал между фразами, давая нам время вслушаться в молчание.

— Не хотите посмотреть, как все переделали наверху? — предложила я.

Он поднялся с нами в жилые комнаты. На месте нашей нынешней спальни у семьи Барлоццо была кухня. Он провел рукой по свежей кладке на месте старой печи. Две другие комнаты были кладовками — lа dispensa, как он их назвал, — и его отец подвешивал к громадным дубовым балкам омытые вином задние ноги свиных туш, чтобы прохладный сухой ветерок овевал их зимой и весной, пока мясо не высыхало до сладкого розового prosciutto — ветчины.

— Мы все подвешивали к этим балкам, — сказал он. — Фиги и яблоки, нанизанные на бечевки, цельные салями, помидоры и чили, высушенные на стеблях, косицы чеснока и лука. Здесь всегда была пирамида круглых зеленых зимних тыкв, уложенных друг на друга, вниз той стороной, где след от стебля. Они держались с сентября до апреля. А вдоль стен тянулись широкие дощатые полки, ломившиеся под тяжестью банок с персиками, вишней и абрикосами sotto spirito, в спирту. Это когда дела шли хорошо.

Мне послышалось, что он сказал Santo Spirito, и я сказала, что очень хотела бы узнать рецепт Святого Духа для консервации вишни. Тогда я в первый раз услышала его смех.

Мы показали ему две ванные комнаты, и он только головой покачал, пробормотав что-то о том, как Луччи все запустила. Он осудил ванны на изогнутых ножках и голые кирпичные стены. Пожалел, что Луччи не подумала использовать горы старой терракотовой плитки ручного изготовления, которых полно в погребах и сараях по всей долине, предпочтя им фабричные. Стерла своеобразное достоинство старого крестьянского дома.

— Е ипа tristezza, — сказал он, — proprio squallido come lavoro. Это грустно, абсолютно жалкая работа. Луччи экономит на чем только возможно, используя государственные дотации.

Мы не поняли смысла последней фразы, но по лицу Барлоццо и по тому, как он подчеркнул ее окончание, поняли, что теперь не время для расспросов. Его жесткая искренность лишила дом привлекательности, но я с ним согласилась. И напомнила себе, что мы переехали в Тоскану не ради дома.

Солнце ушло омыть другой край неба, и к тому времени, как мы выбрались посидеть на террасе, сад был полон синими тенями. Было чуть больше семи. Барлоццо углубился в монолог, посвященный теперь истории деревни. Он, подобно хорошему учителю, начал с общего обзора темы.

— Сан-Кассиано — крайняя деревня в холмах Тосканы, дальше начинаются Лацио и Умбрия. Деревня расположена в 582 метрах над уровнем моря, построена на гребне холма, разделяющего долины рек Палья и Кьяна. — Меня восхитило, что мы сидим посреди местности, о которой он вел речь, и мне захотелось сказать ему об этом, но Барлоццо так углубился в рассказ, что я промолчала.

— Эта деревня стара, как сама Этрурия, и еще старше, она выросла при римлянах. Здесь были ванны, целебные источники, бившие из глинистой почвы. Они привлекали богатых римлян, и деревня попала на карты. А когда империя проложила Кассиеву дорогу — самую грандиозную дорогу, соединявшую Рим с Галлией, — Сан-Кассиано деи Баньи, ставший доступнее для путешественников, принимал таких персон, как Гораций и Август Октавиан.

К эпохе Средневековья ванны были забыты из-за войн гвельфов с гибеллинами, бушевавших на всех землях от Сиены до Орвието. Так продолжалось до 1559 года, когда деревня попала под протекторат Великого княжества Тосканского, под власть Козимо Медичи Флорентийского. Тогда вспомнили прежнюю славу здешних ванн, и они привлекали европейских монархов с их придворными. Визиты королей вызвали к жизни более нарядные постройки в окрестностях деревни.

И вся эта история была прямо у наших дверей! Я не сводила глаз с продолжавшего рассказ Барлоццо, но мысли мои витали далеко, устав внимать уроку. Для начала хватит и того, что у нас есть возможность искупаться в том же теплом источнике, в который когда-то окунался Август!

Каждое утро мы отправлялись на раннюю, рассветную прогулку. Мы отыскали римские источники с бурлящими, ласковыми, очень теплыми водами, в которые мы окунали ноги, а под настроение и не только ноги. Сочетание не нагревшегося еще воздуха и горячей воды перед завтраком было восхитительным. Троп среди лугов и болотин было мало, так что прогулка оказывалась сумасбродством, после которого у меня ныли бедра, как после первых дней в Венеции с ее пешеходными мостиками. Временами налетал, нарушая тишину, задорный ветерок. Порой он превращался в большой ветер, предвещавший дождь, который вскоре сливался в водяные полотнища и промывал овражки в теплой земле. Тогда мы разувались и шлепали по грязи, как пара детей, для которых детство наступило только теперь.

Когда нам было уже не дождаться завтрака, мы спешили через кустарник и поля обратно к дому. Мы возвращались запыхавшиеся, потные, и наш пот пах травой и тимьяном. Мне казалось, мы живем в летнем лагере, снисходительный начальник которого с улыбкой взирает со стороны на наши эротические забавы. Мы купались, одевались и направлялись в деревню.

Через несколько дней у нас установился ритуал. Когда мы проходили мимо пекарни, пекарь или его жена выходили к нам на дорогу с еще теплыми ломтями pizza bianca, завернутыми в толстую серую бумагу. Пиццу делали из тонко раскатанного хлебного теста, поливали оливковым маслом и присыпали морской солью, а потом ставили в печь вместе с хлебами. Через минуту-другую она была готова. Пекарь вынимал ее старой деревянной лопатой, разрезал тонким ножом и прямо на лопате выкладывал на стол у дверей. От ее аромата просыпалась вся деревня. Мы пожирали пиццу — первое блюдо нашего завтрака, — пока проходили оставшиеся до бара тридцать метров. Едва мы усаживались, перед нами ставили наш cappuccini — caldissimi е con cacao — очень горячий и присыпанный горьким шоколадом, а рядом выкладывали поднос с круассанами. Ничто и никогда не сможет заменить теплые хрустящие рогалики, толсто намазанные абрикосовым джемом, которыми я три года маслила пальцы и подбородок в Лидо. Но и эти были хороши. И я чувствовала, что я тоже хороша. Я ошибалась, думая, что авантюристка во мне осталась в Венеции. Нет, она вместе со мной перебралась в Тоскану. Я все еще наслаждалась жизнью. Поцелуем. Бризом. Надежда осталась со мной. И так же, как прежде в Венеции, меня спасало от ностальгии волнующее ощущение нового места.

Здесь, прямо здесь, по дороге, у которой я собираю дикий фенхель, проходили римские легионы. Это древняя Кассиева дорога, ныне Strada Statale Numero 2, и прямо здесь, рядом, римляне, конечно, разводили костры среди этрусских камней, и готовили кашу из farro, и забывались усталым сном. Мы словно непрестанно купались в ослепительном сиянии. Мы приезжали в Урбино и говорили: «В этом доме родилась мать Рафаэля». В Читта делла Пьеве мы говорили: «В этой церкви работал Перуджино». Добравшись до Сполетто, мы говорили: «Это ворота, у которых племена spoletini остановили Ганнибала». В лесу, начинавшемся сразу за нашим садом, мы говорили: «Сегодня компания воскресных туристов по примеру средневековых охотников заколет здесь пару диких вепрей».

Почти в каждой деревне, поселке, в любой части borgo, окраины, находилась руина, заслуживающая смиренного почтения, остаток стены, роспись, часовня, большая церковь, башня, замок или одинокая и бессмертная пиния, укрывающая холм из «Георгик» Вергилия и полметра фрески десятого века, еще различимой сквозь тысячелетие. Благоговейно сохраненная, она стала теперь фрагментом украшения аптеки или кухни шоколадницы. Обрывки, оттиски, следы, которые, подобно нам, до боли желают, чтобы их коснулись и не забывали.

Каждый день мы узнавали что-то новое. Мы останавливались в каждой придорожной frantoio, давильне, и пробовали оливковое масло, пока не отыскали заслуживающее наполнить нашу двадцатилитровую терракотовую вазу с пробкой, называемую giara. У нас обычно уходил литр в неделю, так что запаса должно было хватить до декабря, когда станут выжимать свежее. Мы втащили вазу с маслом в дверь конюшни и поставили в темном прохладном углу.

Это была земля Chianti Geografico. Вино здесь делали из тех же сортов винограда и примерно по той же технологии, что в самом Кьянти, но виноградники располагались за границей Кьянти и попадали под другую классификацию. Мы выезжали в холмы, в кузове у нас побрякивал запас пятилитровых, отмытых до блеска бутылей. Мы стучались в дверь каждого хозяина виноградника, где видели приглашение degustazione, vino sfuso, попробовать вино из бочки. Мы петляли среди холмов целыми днями, пока не выбрали своим придворным поставщиком красного вина одного виноградаря из Палаццоне.

Мы каждый день покупали травы, фрукты и овощи у Серджо и еще у нескольких огородников. Яйца у нас не переводились. Мы покупали хлебную муку десятикилограммовыми бумажными мешками, гречишную муку и крупчатку двухкилограммовыми мешками у деревенского мельника. Мы пока не решили, кто станет нашим macellaio di fiducia, доверенным мясником, хотя высокий молодой человек из Пьяццы, носивший тесак на поясе от «Дольче и Габбана», кажется, побеждал в состязании. Все остальное, что нам требовалось, можно было приобрести в кооперативе в Кверче аль Пино. Для некулинарных услуг существовала местная lavanderia, которая была не просто прачечной. В список услуг входили химчистка и пошив одежды, под той же крышей находился магазин тканей и вязальная мастерская. Кроме того, хозяйка торговала своими знаменитыми наливками и тониками, продуктами сельской винокурни, какие часто устраивают рядом с паровым прессом. Ее муж был деревенским сапожником, сын — автомехаником, жена сына — парикмахером, и все их предприятия уживались на скромном пространстве собственного двора. Таким образом, все было к нашим услугам. Вот и хорошо. Я того и хотела.

Однажды утром по дороге к бару мы застали Барлоццо завтракающим у курятника. У нас на глазах он залил яйцо себе в рот, запил глоточком из бутылки красного вина, уложил бутылку обратно в мешок и уже зашагал вверх по холму. Мы закричали, чтобы он подождал нас, и он выпил с нами в баре еще вина, пока мы прихлебывали cappuccini. Он сказал, что молоко, которое мы пьем, доведет нас до могилы.

Барлоццо, не дожидаясь приглашений и приемов, завел обыкновение навещать нас каждый день в четыре часа. А у нас появилось обыкновение ждать его. Мы с Фернандо прозвали его между собой il Duca, Князем, хотя никогда не называли его так в глаза. Зато дом мы в его честь окрестили «Палаццо Барлоццо», и он, слыша это название, каждый раз краснел как мальчишка.

Я так и не поняла, от удовольствия или от неловкости.

Барлоццо и Фернандо легко сошлись, как и следовало ожидать от Гарри Купера и Питера Селлерса. Барлоццо наставлял Фернандо, как ухаживать за саженцами олив, которые тот высадил несколько месяцев назад, когда мы только решили снять дом. Они обсудили, не разбить ли огород, но Барлоццо сказал, что большая часть земли, примыкающей к дому, расположена на склоне над овчарней, а на клочке земли, где растила зелень его мать, Луччи втиснули уродливое бетонное строение, которое они именовали сараем. Он сказал, что на оставшейся земле уместятся разве что цветочные клумбы. Зато когда Фернандо рассказал, что я упрашиваю соорудить у дома дровяную печь, Барлоццо, чуть изогнув вверх уголки поджатых по-тоскански губ, ответил:

— Я свожу вас к своему другу из Понтичелли. Он сделает план саппа fumaria е la volta, печи и дымохода. А старых кирпичей вокруг столько, что их хватит выложить внутреннюю часть и стены. Скрепим их глиной с песком и…

Он продолжал, тронутый, как мне кажется, восторгом, светившимся в глазах Фернандо. Уж не обрел ли мой муж своего героя? Они, как пара девятилетних мальчишек — таких, какими были мальчишки встарь, — потребовали карандаши и бумагу и уселись, поджав ноги, на пол, трудясь над примитивным чертежом, который вполне мог сойти за первый египетский чертеж времен первых династий.

Мы рассказали Барлоццо, как охотились за общинными печами по всей северной Италии, когда я собирала материал для первой кулинарной книги. Нашими фаворитами стали печи в нескольких маленьких деревнях Фриули — печи, которые по сию пору растапливают в ночь пятницы сухими виноградными лозами и огромными дубовыми поленьями, чтобы начать субботнюю выпечку на рассвете. Мы рассказали ему об официальном maestro del forno, печном мастере, который по общественному и политическому влиянию уступает только мэру. Печной мастер следит за состоянием печей и за расписанием выпечки, которая начинается с рассветом, а заканчивается перед самым ужином. У каждой семьи собственная метка, позволяющая отличить свои караваи, — грубый крест, сердечко или стрела. Их выдавливают на поднявшемся тесте перед тем, как ставить хлеб в печь. А потом, чтобы не пропал даром убывающий жар после последней выпечки, люди сходятся к печи с терракотовыми блюдами и железными горшками с травами и овощами в вине, или с ногой барашка, или с ломтями окорока, обложенными маленькими лиловыми луковицами и крупно нарезанными стеблями дикого фенхеля, чтобы оставить все это на углях на всю ночь и еще немного подержать в остывшей печи, пока кушанья пропитаются ароматом дровяного дыма. В воскресное утро перед мессой старшие дети из каждой семьи заходят за воскресным обедом. Некоторые, завернув свои трофеи в салфетки, несут их в церковь для благословения.

Загнутые вверх уголки его тосканских губ уже почти превратились в улыбку, и я спросила Барлоццо, нет ли в Сан-Кассиано общинных печей.

— Да были когда-то две деревенских печи. Одна на поляне, где теперь футбольное поле, а другая еще стоит за мастерской по ремонту тракторов на дороге к Челле. Но общими печами перестали пользоваться после Второй мировой войны. А печи поменьше, которые есть почти в каждом дворе, теперь заняты белками или голубями, или же в них хранят инструменты и цветочные горшки, — проговорил он, словно старался припомнить, с каких пор и почему стало так.

Барлоццо предложил, чтобы мы втроем трудились над печью каждое утро начиная с десяти, прерываясь в час на обед и отдыхая в полуденную жару. Нам было удобно, потому что раннее утро хотелось оставить для походов. Впрочем, я подозревала, что Барлоццо все известно и что он учел это в своем плане.

Однажды утром за работой я спросила его, почему бы не завести новую общинную печь, почему бы не затопить ее в субботу утром и не пригласить всю деревню на выпечку.

— Потому что в Сан-Кассиано больше не пекут хлеб. Никто больше не печет. Ни в доме, ни в уличных печах. Почти никто. У нас есть две отличные деревенские пекарни, и нам их достаточно. В наше время у людей хватает других дел. Все это в прошлом, — ответил он.

Это прозвучало повтором давних тирад, которые произносил Фернандо, когда я у нас на кухне пыталась испечь хлеб, или самой скатать пасту, или соорудить шестислойный торт с масляной пропиткой. Он пытался остудить мой пыл теми же аргументами, уверяя, что никто нынче не печет хлеб, не делает десертов и пасты дома. Даже бабушки и старые девы стоят в очереди в магазинах, а потом все утро сидят в кафе за cappuccini, уверял он меня тогда. Неужто это был тот самый человек, который теперь ждет не дождется возможности самому замесить хлебное тесто?

— Зачем же вы помогаете нам с печью, если «все это в прошлом»? — удивилась я.

— Помогаю, потому что вам нужна помощь, — ответил он. — Потому что, насколько я узнал вас обоих, вам как раз больше всего нужно «прошлое». Я надеюсь, что для вас это не просто фольклорная интерлюдия. Надеюсь, что вы прочно стоите на земле. Я хочу сказать: вы пришли сюда из другой жизни и, похоже, хотите попасть в здешнюю, какой она была в девятнадцатом веке. Как будто она еще дожидается вас, как будто это какая-то Утопия. Или, хуже того, как будто это Сибарис. Ну, Утопии здесь нет и никогда не было. А что сталось с Сибарисом, вы, верно, знаете? Прошлое бывает жестоким и трагичным, как и настоящее.

И он ушел так быстро, что мы ощутили холодок на жарком полуденном солнце.

Я не удивилась ни тому, что старый Князь знает греческую историю, ни тому, что он успел заглянуть нам в душу. Он перекрыл все каналы приема, только бросил через плечо «Виоп pranzo, хорошего обеда», уходя напрямик через луг к селению. Вопросы Барлоццо бывали окольными и полными смысла. Он порой острее ятагана, хотя не думаю, чтобы он намеренно причинял боль. Мы поглядели ему вслед и переглянулись в некотором недоумении. Мы нарушили установленные Барлоццо пределы. Правда, сам он иной раз охотился за нами лиса лисой, сам любил рассказывать и проповедовать, наслаждаясь жадными свежими слушателями, но нас не подпускал слишком близко ни к себе, ни к своим воспоминаниям. Он очертил вокруг себя невидимые границы, оставляя нам только то, что лежало за ними.

Мы были разочарованы, но не удивились, когда в четыре часа дня не услышали стука в дверь. Фернандо заметил, что Князь выдержит паузу — un colpo di teatro, ради театрального эффекта. Настал вечер, а мы его так и не увидели и притворялись, будто так и надо. Долго же он заставляет зрителей ждать, подумала я. Мы уже переобувались на террасе, чтобы отправиться в бар на аперитив, когда из-за угла показался Князь.

— Avete bеnziпо per la machine? У вас в машине есть бензин?

— Certo, — ответил Фернандо. — Ма, perchel Конечно, а что?

— Я хочу пригласить вас на ужин.

Мы поехали на юг мимо соседних деревень Пьяцце и Палаццоне. Через двадцать минут Барлоццо, дававший указания с заднего сиденья, сказал: «Eccoci qua, здесь». За поворотом открылось любопытное сооружение.

Наполовину хижина, наполовину ветхий сарай был окружен великолепными зарослями магнолий. Среди блестящих листьев горели гирлянды многоцветных фонариков. Они перемигивались и тихо гудели в темной ночной тишине. Где-то рядом на малом огне сошлись помидоры и чеснок, их аромат смешивался с дымком неярко горящих поленьев. Оставив машину на обочине рядом с грузовиком, принадлежавшим, по словам Барлоццо, поварихе, мы вошли внутрь, сдвинув занавеску из красных пластмассовых бус.

Бильярдный автомат, винные фляги, маленький бар и настой пятидесяти тысяч выкуренных здесь сигарет встретили нас в первом помещении. В нем никого не было. Сквозь еще одну занавесь из бусин мы прошли в зал побольше, с длинными обеденными столами, застеленными клеенкой — со своим узором на каждом. Возвестив о своем появлении кратким «Permesso? Разрешите?», Барлоццо прошел в дверцу на дальнем конце зала, выпустив наружу парное дыхание хорошей кухни. Жестом он велел нам следовать за ним.

На прочном деревянном столе медленными и ритмичными движениями катала пасту хозяйка грузовика — крошечная женщина лет семидесяти, подобравшая пламенно-рыжие волосы под белый бумажный колпак. Ее звали Пупа — Кукла.

Мы прервали заключительную сцену фильма «Хороший, плохой, злой», который показывал потрескивавший маленький телевизор на стене. Барлоццо, словно вошел в церковь под конец мессы, молча дожидался окончания фильма, прежде чем заговорить, и мы, затаив дыхание, замерли у него за спиной. Когда Клинт ускакал в Маремму, Пупа — ни на миг не прекращавшая работы — повернула к нам голову и пожелала доброго вечера.

— С’е solo ипа porzione di polio con i peperoni, рарра al pomodoro, cicoria da saltare, в la pan-zanella. Come carne c'e bistecca di vitella e agnello impanato da friggere. Остался один цыпленок с перцами, томатное пюре, цикорий соте и хлебный салат. Из мяса — телячий бифштекс и жареная баранина в панировке, — сообщила она нам, не дожидаясь просьбы об ужине.

— Е la pasta? А паста? — спросил Барлоццо, кивая на тонкие желтоватые полоски, которые она раскатывала.

— Eh, по. Questa е per domani, per il prunzo di Benedetto. Нет, это на завтра, на обед Бенедетто, — возразила она, не разгибаясь.

— Тогда мы возьмем всего понемногу, — сказал он ей и, вспомнив о нас, добавил: — Scusatemi, siete i nuovi inquilini di Lucci. Извини, это новые жильцы Луччи.

Вернувшись в столовую, мы побродили вдоль стен, разглядывая украшения: солидную коллекцию обложек комикса «Дэрдевил» в ярко-голубых эмалевых рамках — а Барлоццо тем временем наполнял керамические кувшины, открывая краны бочек с белым и красным вином, и разливал его в рюмки.

— Aspetta, aspetta, faccio to! Подождите, подождите, а вот и я! — послышался голос из-за красных бус.

Голос принадлежал парню лет двадцати, выскочившему откуда-то из-за кустов магнолии, весь в «Армани», блестящие черные волосы завиваются на лбу, как у Цезаря, и благоухают лаймом. Барлоццо представил его как Джанджакомо, внука Пупы и местного официанта.

Парень пожал нам руки, приветствовал Барлоццо тройным поцелуем, усадил нас, разлил вино, сообщил, что ягненок божественный, и внезапно из тосканской глуши мы перенеслись в Спаго. Хотя в этой траттории нет даже меню, посетители едят то, что приготовила сегодня бабушка, но Джанджакомо настаивает, чтобы мы честь-честью сделали заказы, записывает медлительной натруженной рукой, несколько раз повторяет вслух пожелания каждого и убегает в кухню, неся вести, как горячие уголья.

— Он хочет найти работу официанта в Риме, вот и тренируется пока здесь, — сообщил Барлоццо таким тоном, словно обслуживать столики в Риме — все равно что продавать открытки в Содоме. Барлоццо рассказал нам, что охотники приносят Пупе свою добычу, чтобы она здесь ее разделала и приготовила. Один из охотников — ее amoroso, дружок, и в охотничий сезон он каждое утро звонит ей из своего грузовика, докладывает, сколько дичи добыл. Если верить Барлоццо, Пупа, когда он звонит ей с дороги, называет его carina, милый. И говорит, что приоделась, уложила волосы, надушилась и ждет звонка. Впрочем, Пупа всегда суетится. Словом, они с дружком по телефону условливаются о свидании, и она выезжает ему навстречу, чтобы забрать дичь и приготовить ее на обед, а сама вручает ему пару panini с начинкой из мортаделлы, восьмичасовую закуску перед работой в саду.

В охотничий сезон у нее в кухне больше зайцев и кабанов, оленей, куропаток и фазанов, чем их в лесу осталось. Все охотники приносят сюда свою добычу и по очереди закатывают большой пир для родных и друзей, друг для друга. Но готовит всегда Пупа. Это из тех заведений, куда можно позвонить утром и заказать жареного кролика и блюдо тушеных бобов на утро, рассказывает Барлоццо, и похоже, что он описывает собственные привычки.

— Когда человек остается один — родные умерли или еще что случилось, — он просто обедает и ужинает со здешней компанией. Приходят даже вдовы, но те обычно не показываются из кухни, помогают Пупе, а потом они вместе едят и смотрят сериал «Красивая жизнь». Потом идут в холмы, собирают дикие травы для салата и рассказывают свои истории. Пока не приходит время снова готовить, — закончил он.

Барлоццо держался по-хозяйски, словно за столом у себя дома. Он разломал огромный ломоть хлеба и раздал нам хрустящие корочки, а потом уже взял себе остаток. Я сама всегда так подавала хлеб у себя за столом, но впервые оказалась в роли гостьи. Мы начали с последней порции курицы с красными перцами, которую Джанджакомо, поставив на стол, спрыснул несколькими каплями того же белого вина, в котором она тушилась после обжарки. Каждому досталось по три-четыре сочных кусочка. Дальше Джанджакомо принес огромную миску хлебного салата. Он был великолепного бордового цвета, совсем не похож на обычную панцанеллу. Засохший хлеб замачивали здесь не в воде, а в красном вине, а потом смешивали с нарубленными помидорами, ломтиками огурца, крошечными зелеными луковками и цельными листьями базилика, приправляли маслом и оставляли настояться, чтобы все восхитительные ингредиенты хорошенько познакомились друг с другом. Еще нам подали по тарелочке свежего томатного супа, густо посыпанного хлебом и молотым острым пекорино, а потом блюдо с тончайшими ломтиками баранины, обвалянной в сухарях и обжаренной, с листьями дикого латука. И еще угольно-черные говяжьи бифштексы с ломтиками лимона, и к ним бутылка оливкового масла, молотый перец и блюдце с морской солыо. Сама Пупа выскочила к нам с овальным медным сотейником, в котором горькая зелень смешалась с чесноком и чили.

И наконец — ricotta di pecora — рикотта из овечьего молока, поданная в чайных чашках. Пупа расхаживала вокруг стола, подливая в нее свежесваренный эспрессо из маленького кувшинчика. Она поставила сахарницу и шейкер с какао. Она бдительно следила, как Барлоццо добавляет всего понемножку, перемешивает в чашке и ест, как пудинг. Мы последовали его примеру, и я бы попросила добавки, если бы не боялась, что Пупа сочтет меня обжорой. Скоро ей предстояло удостовериться, что я такая и есть.

Пока мы ели, подошли еще несколько компаний. Я заметила, как суетится вокруг них Пупа, извиняясь, что на кухне ничего не осталось, кроме хлеба, и salame, и ветчины, и сыра, и меда, да немножко салата. Конечно, никто не возражал. Одна пара говорила с флорентийским акцентом, произнося некоторые слова совсем по-кастильски, а вторая была явно английской — в модных, идеально отглаженных льняных костюмах.

У каждой пары имелось по ребенку: у флорентийцев дочка не старше четырех, а у англичан мальчик лет шести-семи. Красивый светловолосый мальчуган, кажется, пленил la fiorentina. Бочком пробравшись к столику англичан, для храбрости засунув ручки в карманы белого платьица, она остановилась перед светловолосым пареньком.

— Come ti chami? Io mi chiamo Stella.

Мальчик, уже смущенный ее появлением, совсем сконфузился, не поняв ни слова. Отец выручил его, подсказав:

— Она спрашивает, как тебя зовут. Ее зовут Стелла. Отвечай по-английски.

— Меня зовут Джо, — пробормотал мальчик.

На этот раз ничего не поняла Стелла.

Или поняла? Как бы то ни было, флорентийку трудно смутить. Отринув все лишнее, она прямо приступила к делу:

— Allora, baciami. Dai, baciami, Joe. Forza. Un bacetto picollo. Ну, тогда поцелуй меня. Давай, поцелуй меня, Джо. Попробуй. Один маленький поцелуй.

Стелла с младых ногтей научилась прямо говорить, чего ей хочется.

Вишни святого духа.

Отберите блестящие, спелые, но не переспелые ягоды. Прекрасно получается смесь сортов вишни: темной и сладкой с алой и кислой.

Два фунта вишни без косточек, вымытой и обсушенной на бумажном полотенце; стебельки обрезать или оставить длинными;

1 кварта киршвассера (вишневой настойки на коньяке, водке или виски) или высококачественной граппы (из Нонино во Фриули, например. Она широко экспортируется в США);

1 1/4 чашки сахарного песка.

Вымойте, сполосните и тщательно обсушите две банки по 1 кварте. В каждую банку положите половину приготовленной вишни. Смешайте киршвассер или граппу с сахаром и хорошо перемешайте для растворения сахара. Залейте этой смесью вишни в каждой банке. Плотно закройте банки и храните в кладовке или в ином прохладном месте. Раз в день в течение двух недель энергично встряхивайте банки, а потом оставьте стоять еще на две недели. После этого вишня может храниться до года, но после того как банка вскрыта, остатки нужно хранить в холодильнике.

Тот же рецепт можно использовать и для других мелких фруктов с косточкой, например абрикосов и слив. Прекрасно сохраняются тем же способом крыжовник, малина и голубика. Поэкспериментируйте с другими настойками, например с земляничной и малиновой, или с «мирабелле» со сливами.

Такие консервы удивительно подходят как дополнение к мягкому мороженому и другим сливочным десертам и поразительно хороши в качестве гарнира к жареному или запеченному на гриле мясу. В последнем случае подайте к блюду маленькие рюмки напитка, которым заливали ягоду.