2077 г. Окрестности Города.

Тот день запомнился Морлу как бесконечный путь в сухой пустыне, сыплющей в лицо колючим песком, царапающей горло и легкие раскаленным пламенем воздуха, погребающей неосторожных, потерявших дорогу под волнами барханов, которые лениво перебираются с места на место. Каждая песчинка доставляла ему страдания тем, что впечатывалась в сознание и в память слишком глубоко, слишком безжалостно. Собственно, память о том дне и состояла сплошь из этих злых, жестких песчинок. Песчинки складывались в нескончаемую цепочку, уходившую за край Земли, в небытие, и снова возвращавшуюся в дом, окруженный лесом, отныне ставший собственностью Морла и центром мира.

Весь мир стал его собственностью после той ночи.

Камил теперь не отходил от него ни на шаг. Спал в соседней комнате, еду готовил сам – такое хобби, объяснил, – на тревоживших покой Морла «опекунов» едва не шипел. Злата же нового слугу возненавидела. Морл попросил его не пускать девушку к нему, но присматривать на ней, чтобы чего не натворила с собой или с ребенком. Камил был дотошен и умудрялся находиться в двух местах сразу: рядом с хозяином и – тенью – возле нерадивой будущей мамаши. Был одновременно ее цербером, поясом верности и неумолимой материализацией «сухого закона». Несколько раз он вытаскивал ее из чужой постели. Бывал за то покусан и обложен искусной руганью. Много раз обнаруживал ее в компании бутылки крепкого и беспощадно разлучал с каждой новой такой подружкой. Бывал бит слабыми кулачками, исцарапан и залечивал моральные травмы содержимым отнятых бутылок. Однажды вынул ее из бассейна с ножиком в руке – собиралась перерезать вены. Был за то обмочен обильными слезами, затем послан далеко и надолго. В общем работы хватало.

Морл перестал совершать прогулки и дни напролет просиживал в кресле. Сквозь стены и перекрытия этажей он чувствовал оживление «опекунов». Они суетились по-муравьиному, и в последние несколько суток перед тем днем как будто совсем забыли о нем. Но он знал, что они ничего не забыли. Просто, как и он, они предчувствовали завершение их дела. Вернее, может быть, они думали, что это станет началом. Морл презирал их за эту ошибку.

Камилу он сказал:

– Когда они придут за мной, ты тоже пойдешь. Я хочу, чтобы ты был рядом. Плевать, какие рожи они состроят и что будут блеять. Они – мусор передо мной, запомни.

– Почему бы вам не избавиться от них, хозяин?

– Время еще не пришло. Пусть доделывают свое дело.

– Какое дело, хозяин?

– Этого тебе лучше не знать. А в общем… сам увидишь. Надеюсь, ты не упадешь в обморок от страха.

Камил пообещал не упасть.

А если все-таки и потерял сознание, то лишь на несколько минут.

В тот день он сообщил слепому, что не может отыскать девушку. Морл едва ли обратил на это внимание. Он был смертельно бледен и в испарине. Пальцы с длинными нестрижеными ногтями скребли подлокотники кресла. Камил спросил о причине. Ответа не получил. Ушел готовить ужин.

После этого заявились два «опекуна», справились о здоровье, бестолково потоптались в комнате и скоро исчезли. Морл слышал, как за стенкой они завели с Камилом занимательный разговор об экзотических приправах, повышающих потенцию, усиливающих остроту восприятия, вызывающих экстрасенсорные способности и пробуждающих магическую силу у тех, кто ею наделен. Такие разговоры, как уже убедился Морл, тоже были хобби его слуги. Но «опекуны» ничего не делают просто так. В этом он также имел возможность убедиться. И если они решили воспользоваться слабостью слуги, значит, им что-то от него нужно. Или же отвлекают внимание, заговаривая зубы. Надо бы предупредить его…

– Хозяин, – с порога заговорил Камил, – я принес вам ужин. Овощная смесь, голубой сыр, мятный чай, как вы любите.

– Поставь. Что им было нужно?

– Этим-то? – Небрежное хмыканье. – Попросили кое-какую травку. У меня хорошая коллекция приправ.

– А откуда они об этом узнали?

– Я немного поучил здешнего повара-дилетанта. Ну, как запекать томаты, сколько перца и сахара в грибной соус класть, чем запах блюда усилить, все такое. Неуч необыкновенный! Обещал ему научить искусству приправы. От него, наверно, и узнали. Я что-то сделал не так, хозяин?

– Будь осторожен. Я не хочу, чтобы тебя убрали.

– Вы хотите сказать…

– Подай мне тарелку.

Морл принялся поглощать ужин. Камил больше не спрашивал – размышлял. А может, замышлял.

После еды Морлу удалось немного поспать. Когда проснулся, ощутил непонятное неудобство в голове. Мысли разъезжались, как ноги в слякотной грязи, между висками словно поставили распорку, расширяющуюся и давящую. Мягкое содержимое черепной коробки кружилось на карусели и кувыркалось. Морл попытался встать, но его бросило назад, едва он поднялся.

И сразу же распахнулись двери, в комнату набилось десятка два человек, и все принялись галдеть в один голос. Морл с трудом сосредоточился на словах.

– Хозяин, – говорили все двадцать обеспокоенным голосом Камила, – они пришли за вами. Говорят, что вы должны пойти с ними.

– Я… знаю. – Неповоротливый язык едва пропихивал слова наружу. – Помоги… встать.

– Что с вами, хозяин? – Камил подставил ему свое плечо.

– Они… решили постра… подсра… подстраховаться. Глупые люди. М-мусор.

Камил вытащил его на себе в соседнюю комнату, где ждали «опекуны». Сколько их, Морл не разобрал. Ему показалось, что целая толпа.

– Уважаемые господа, хозяин не в состоянии идти с вами, – попытался отбить его Камил. – Сами видите.

– Зам… олчи. Я готов. Я уже… давно… готов. Н-ну. Пшли. Вперед… на бойню! С-скоты.

Неизвестное количество «опекунов» попыталось оторвать его от слуги, но Морл вцепился в одежду Камила и грозно рыкнул, ощерившись по-звериному:

– Не сметь. Он – со мной.

«Опекуны» что-то пискнули в ответ возражающее, но угрозу восприняли и больше ненужных попыток не делали. Они пошли вперед, показывая путь, слуга, невысокий ростом, покряхтывая, транспортировал пьяного в дым хозяина, который был выше его на полторы головы. Голова эта моталась на ходу из стороны в сторону, Морл сопел, тихо ругался и честно пытался самостоятельно переставлять ноги. После спуска в лифте с ним случился момент просветления, и он горячо задышал в ухо Камилу:

– Что бы ни было, держись все время в стороне. Подальше от них. И не лезь ко мне. Запомнил?

– Запомнил, – тихо ответил слуга. – Мы тоже не лыком шиты.

– А?

– Предупрежден, значит, вооружен, – пропыхтел Камил, скользящим движением дотронувшись до кармана.

Морл издал звук, похожий на карканье вороны, которая болеет ангиной. Камил скосил на него глаз и понял, что хозяин смеется.

– Забыл, как тебя хотел загрызть твой пистолет?

Камил вздрогнул, пристроил хозяина на плече поудобней и невнятно сказал себе под нос:

– Угораздило… гадючье гнездо…

Когда они пришли на место, Морла сняли со слуги, и Камил сразу же потерялся в маленькой толпе, собравшейся там. В действительности «опекунов» было не больше дюжины, но Морл с трудом мог считать. Его удерживали в вертикальном положении двое. «Опекуны» невыносимо торжественно, даже торжествующе молчали. Шелестело колесами инвалидное кресло, резко пахло сыростью, в голове гудел морской прибой.

Морл собрался с силами и оттолкнул тех, что поддерживали его. Для устойчивости широко расставил ноги. Потом обвел присутствующих слепыми белками глаз и грозно спросил:

– Н-ну?

В прошлые, неудачные разы все начиналось с мерзкого, дурманящего запаха. Но Морл и без того уже был чем-то одурманен и не почувствовал никакого запаха, кроме все той же сырости.

Туман молчания был разорван голосом главного «опекуна», паралитика Стига. Тяжелые, придавливающие к полу, распространяющие смрад незнакомые слова. От их мерного ритма, время от времени нарушаемого срывом в более высокие тона с подвыванием, Морла клонило в сон. Вялый кусок студня, который назывался мозгами, готов был растаять и растечься лужицей. Морл тряхнул головой, потом еще раз. Теперь в черепе звенели маленькие колокольчики.

Жертву уже привели. Морл закрыл от нее все свои органы чувств, бесплотные руки завязал узелком, чтобы не шарили в пространстве без спросу. Он готовился преодолеть страх рождения, и лишние ощущения были ни к чему.

К голосу инвалида присоединились и другие. Призывные слова звучали резко, неприятно, будто скрежет рушащегося здания из стеклометалла. Морл почувствовал легкое, невесомое прикосновение. Это не был человек. Человек не может прикоснуться к плоти сквозь одежду. Почему он не чувствовал этого в прошлые разы? Прикосновения успокаивали, усмиряли мысли и эмоции. Нет, не усмиряли. Мысли и эмоции просто исчезали, их точно слизывали языком.

Скоро прикосновений стало много. Они облепили все его тело, оно стало очень легким и каким-то образом одновременно тяжелым. Морл колебался, не зная, на что решиться – падать или взлетать.

Раздался приглушенный крик. Потом стон.

Что-то внутри Морла отозвалось на этот крик. С опозданием он узнал голос матери своего ребенка.

Ребенка, отданного на заклание. В качестве корма для тварей, существующих в виде прикосновений.

Каким-то образом Морл знал, что они облепили не только его, но и жертву, и ребенка в ее утробе.

Он почти увидел в своей голове взрыв эмоций. Гнев и ярость. На мгновение они вернули ему ясность мысли. Он рванулся, но тут же снова потерял контроль над собой. Прикосновения равнодушно слизнули его негодование. И тут же он ощутил, как внутри него появилось нечто. Оно было похоже на распускающийся цветок. Бутон выбросил в стороны крупные лепестки, при этом не прекращая расти, увеличиваться в размерах. Стало очень холодно. Пахнуло почти зимним морозом. Цветок внутри Морла тоже был холодным, ледяным.

Его скрутила внезапная судорога. Он вдруг обнаружил, что цветок растворяет его тело изнутри. Точнее, засасывает в себя, как в воронку. Когда воронка поглотит его полностью, настанет очередь пока еще живой жертвы. Твари-прикосновения позаботятся об этом. Морл снова рванулся, пытаясь вывернуться наизнанку, выскочить из самого себя.

И на последнем издыхании, призвав спасительный огонь, отправил в воронку, впереди себя, всех до единого «опекунов». «Подавитесь», – сказал он тварям-прикосновениям, и сразу вслед за этим ледяной цветок сжал его своими лепестками.

Морл осознал себя падающим куда-то. В какую-то бездонную невесомость. Потом он понял, что не падает, а скользит по наклонной плоскости, как по ледяной горке, все быстрее и быстрее. Скольжение было беззвучным и неощутимым.

Потом его куда-то вынесло. Он понял это по тому, что внезапно прекратилось движение и можно было даже встать. От дурмана в голове не осталось ни следа. Мысли стали четкими, звенящими, прозрачными.

Морл выпустил на волю свои бесплотные руки. Они летели в пространстве и щупали пустоту.

Там, где он очутился, не было ничего. Вряд ли даже было само пространство. Скорее всего, иллюзия стереотипного человеческого восприятия. К тому же случайного. Ибо Морл был здесь случайным гостем. В отличие, например, от сгинувших в этой пустоте «опекунов».

Впрочем, он знал, что его случайность неслучайна. Просто он должен был побывать тут, в этой реальности несуществования. А потом вернуться назад. Прихватив с собой часть здешней пустоты, чтобы она стала его душой, властвующей над миром людей.

Он вернулся. Воронка выплюнула его в том самом месте, откуда забрала. В подвале было тихо. Обострившимися как никогда чувствами Морл, едва только прошел миг смятенности после возвращения, воспринимал теперь гораздо больше, чем прежде. Он мог слышать, как какой-то небольшой зверь прорывает недалеко ходы в земле. Мог ощущать запахи окружавшего дом леса. Распознавал страх, копошившийся в углу. И слабые токи гаснущей жизни возле алтаря.

– Вставай! – повелительно сказал Морл слуге. – Перережь глотку своему страху и займись ребенком. Если он умрет, ты умрешь следом.

– Хозяин, – пролепетал напуганный слуга, распластавшийся на полу.

– Быстро! – прикрикнул Морл.

– Иду, уже иду, хозяин. Не сердитесь.

Камил поставил себя на ноги и приблизился к умирающей девушке. Она лежала на спине, окровавленные лоскутья взрезанного живота шевелились, будто клубок змей. Слугу затошнило.

– Блевать будешь потом, – сказал Морл. – Вытащи ребенка.

Камил отворотил голову в сторону и с гримасой запустил руки внутрь женского тела. Нащупал плод и осторожно извлек наружу. Ребенок был красно-синего цвета, сморщенный, уродливый.

– Зажми пальцами пуповину, перережь и завяжи, – распоряжался Морл, следя за родинами сына слепыми белыми глазницами.

Дрожащими руками Камил перерезал ножом толстую склизкую веревку, соединявшую ребенка с матерью. Кое-как перевязал полоской ткани, оторванной от шейного платка. Снял с себя рубашку и завернул в нее скользкую крошечную плоть.

– Мальчик, хозяин! – не слишком бодро сообщил он.

– Знаю. Почему он молчит? Встряхни его.

Камил легонько подкинул сверток на руках.

– Еще. Держи его вниз головой.

Наконец раздался слабый писк, похожий на плач котенка.

– Дышит, – облегченно сказал Камил.

– Его имя будет Дан, – заявил Морл. – Унеси его, вымой и накорми.

– Хозяин, – несмело позвал слуга. – А девушка? Она еще жива.

– Утром похоронишь ее.

– Как же… – изумился Камил, не закончив фразы.

– Делай что я велю, – резко бросил Морл. – Уберешь здесь все и наглухо запечатаешь дверь. Потом разгонишь всех бездельников, оставшихся в доме. Ты понял?

– Да, хозяин. – В голосе слуги снова полыхнул страх. – Вопрос, – он сглотнул, – можно?

– Коротко, – нетерпеливо разрешил Морл.

– Куда… куда они все делись? – выдавил Камил.

В подвальной зале находились только четверо: Морл, слуга, полуживой ребенок и умирающая девушка.

– Что ты видел? – спросил в свою очередь Морл.

– Двенадцать живых факелов. – Камил вспомнил, как на «опекунов» набросилось выпрыгнувшее ниоткуда пламя, и содрогнулся, едва не выронив из ослабевших рук ребенка. – Потом… хозяин, вы стали прозрачным и вдруг исчезли совсем, – потрясенно продолжал слуга. – И эти… они тоже исчезли. Совсем. Даже трупов своих не оставили.

Кроме собственных трупов, они забрали с собой даже инвалидное кресло главаря.

Тогда-то Камил и повалился на пол, обмерев от ужаса и помрачившись сознанием. А когда очнулся, Морл во плоти уже снова стоял напротив.

– Они больше не существуют, – сказал Морл. – Я уничтожил их. Они ожидали другого, но получили то, что заслуживали собственной тупостью. Однако они исполнили свое назначение. Бог пришел в мир. Я – бог. Ты должен быть доволен тем, что служишь богу.

– Да, хозяин, – едва слышно прошелестел Камил.

Морл, замолчав, направился к выходу. Возле двери остановился и не поворачиваясь сказал:

– Помни, если ребенок умрет, ты последуешь за ним.

Камил обреченно посмотрел на недоношенного лилового уродца. Тот уже перестал пищать, только беззвучно разевал слишком большой для такого крохи рот.

– Только попробуй помри, лягушонок, – пригрозил ему Камил.

Подошел к истерзанному телу девушки и одним движением ножа окончил ее мучения.