Глава 7.

На следующий день с самого утра в редакции вечерней газеты затрещали телефоны. Главный редактор собрал срочное совещание. Вопрос один: как газете выйти с честью из создавшейся трудной ситуации. Но совещание было прекращено буквально через несколько минут, когда члены редакции увидели из своих окон собравшийся многотысячный митинг. Такого поворота событий никто не мог предвидеть.

Движение на улице, на которой находилась редакция, было полностью остановлено. Поток митингующих не прекращался. Транспортная связь с целым жилым микрорайоном прервалась.

– Короче, ищите автора фельетона и утрясайте этот скандал, – распорядился главный редактор и закурил. – Все свободны!

Через несколько секунд на квартире Василия Степановича Кривошеева зазвонил телефон. Сегодня у него был выходной, и он без всякого желания поднял трубку.

– Вы хоть понимаете, Василий Степанович, что вы натворили?! – послышался встревоженный голос заведующего отделом культуры газеты. – Зачем вы пишете о том, чего не знаете? После вашего фельетона кооператив каких-то шарлатанов угрожает нам предъявить судебный иск о возмещении ущерба на сумму до ста тысяч рублей. Начальство грозит разогнать всю нашу редакцию. В городе – громадный скандал. Алло, вы слышите меня?…

Василий Степанович потряс головой. Такая внезапная информация всполошила его, и он не знал, что ответить.

– А зачем же вы печатаете то, чего не понимаете?! – наконец сказал он в свое оправдание, задумчиво покачав головой.

– В общем так, Василий Степанович, вы заварили эту кашу, вы ее и расхлебывайте, иначе я за последствия не ручаюсь. Слышите, срочно приезжайте в редакцию! Лично я был против вашего фельетона, это вы уболтали главного. Он требует вас срочно! А пока вы будете добираться (уверяю вас, это будет очень нелегко), я займусь текстом опровержения, которое вы подпишете…

– Что, вы хотите, чтобы я извинился публично перед этим проходимцем?! – возмутился кандидат психологических наук. – Да не бывать этому никогда! Да он компрометирует нашу науку вообще!

– Василий Степанович, прошу вас, срочно приезжайте, – уже умолял его завотделом. – Вы это объясните не мне, вам будет кому это объяснять, уверяю вас…

После этого разговора Василий Степанович заказал по телефону такси и начал одеваться. Через полчаса он уже был возле редакции. Но выйти из такси ему пришлось гораздо раньше. Увидев большое скопление городского транспорта и громадный поток людей, он долго не мог понять, что происходит. Но когда увидел плакаты с требованием публичного извинения перед Кукушкиным, долго не мог прийти в себя. Он был настолько ошеломлен, что даже решил вернуться домой. Но все же убежденность в своей правоте заставила его протолкаться сквозь толпу и зайти в редакцию. Как только он появился, его сразу же провели в кабинет главного редактора.

Так недружелюбно Кривошеева еще нигде и никогда не встречали. От подобной «гостеприимности» ему еще больше стало не по себе. Главный долго смотрел на него какими-то мутными глазами, наконец, тяжело вздохнув, сказал:

– Василий Степанович, я вашу просьбу удовлетворил, дав добро на публикацию вашего знаменитого фельетона. Теперь вы удовлетворите мою. Думаю, вы не похудеете, если подпишете вот эту маленькую ерунду. – Он положил в конце стола страницу с текстом и добавил: – Ознакомьтесь, пожалуйста.

Кандидат наук даже не стал читать опровержение.

– Извините, я не стану служить лжеистине, – категорично сказал он.

– Простите, а вы разве не видели, какое количество народа требует от вас этого?! – вкрадчиво спросил редактор. – Так пойдите на улицу и объясните им это сами.

– Это толпа одураченных людей. Фанатики. Люди, которые не могут жить без бога. Будто толпа разъяренных болельщиков на стадионе, готовых разодрать друг друга ради своих кумиров. Нельзя идти на поводу у низменных чувств…

– Послушайте, а кто вам сказал, что я с вами не согласен! – редактор начинал злиться. – В противном случае я бы не допустил публикацию вашего фельетона. И, представьте себе, меня никто бы не заставил! Это-то вы понимаете?

Василий Степанович молчал, но всем своим видом показывал, что его рука не поднимется подписать то, что противоречит его убеждениям.

Недолго раздумывая, редактор позвонил своему вышестоящему начальству:

– Алло, Иван Петрович, автор фельетона отказывается подписать извинение, – он ждал ответа несколько секунд.

– В таком случае подпишите его сами, а этого психолога-юмориста гоните прочь и не подпускайте его больше к редакции на пушечный выстрел! – услышал редактор и сразу положил трубку.

– Я вас больше не задерживаю! – сказал он Кривошееву так, будто выстрелил ему прямо в лоб чем-то липким и неотмывающимся.

Василий Степанович никак не отреагировал на нервную вспышку редактора, спокойно встал и поразительно вежливо ответил:

– Спасибо за внимание, извините, до свидания!

Главного редактора это привело в ярость, и он с трудом удержался, чтобы не запустить в него чем-нибудь тяжелым…

Вечером Василий Степанович позвонил своей бывшей жене домой:

– Слушай, Валя, тебе не кажется, что, удовлетворив твои амбиции, я нажил себе очень много врагов?!

Она поняла, что речь идет о фельетоне, потому с глубокой досадой сказала:

– Эх, Вася, Вася… Да не стоишь ты даже мизинца Кукушкина. Какой же ты кандидат психологических наук, если не мог предусмотреть такой реакции. Мы ждали митинга против шарлатанства, а получили – против себя. Какой позор, моя директриса места себе не находит…

– Значит, по-твоему, я еще и виноват?

– Интересно, а кто же? Разве я писала этот дурацкий фельетон?

– А кто меня об этом просил?

– Я тебя просила только наладить с ним контакт, а не печатать то, в чем ты ни фига не смыслишь! – почти прокричала Валя в трубку. – А ты?… Что, слюнки от зависти потекли?!

– Ты знаешь, мне кажется, что я очень правильно сделал…

– Что ты правильно сделал?!

– Я очень правильно сделал, что вовремя развелся с тобой, – буркнул он и сердито бросил трубку.

Валентина Михайловна долго слушала короткие гудки, затем в отчаянии заплакала. Она чувствовала себя одинокой и несчетной.

После публикации извинительного текста в вечерней газете сторонники таланта Кукушкина несколько успокоились. Но Генриетта Степановна не сложила оружия. Она решила обратиться к более известным и компетентным лицам. Перебрав в памяти всех своих знакомых ученых, позвонила профессору института психологии, академику Петру Петровичу Петровскому.

– Уважаемый Петр Петрович, как вы смотрите на такое явление, как Кукушкин? – начала она осторожно.

– Уважаемая Генриетта Степановна, на такое явление я вообще не смотрю, – весело ответил он.

– О, у вас сегодня хорошее настроение, очень приятно…

– Чего не скажешь о вашем настроении. Генриетта Степановна, вам надо было пойти на сегодняшний митинг, и вы бы зарядились хорошим настроением минимум на месяц.

– Вы хотите сказать, что участвовали в сегодняшнем… митинге?! – она чуть не сказала: балагане…

– А что здесь удивительного. Я, конечно, непосредственно не принимал участие, но слушал и наблюдал с удовольствием. Таких трогательных и искренних речей я никогда не слышал! Представляете, многотысячная толпа честно и открыто защищала одного человека. Причем дозволенными методами… А при истинной демократии за основу берется мнение большинства, даже если оно и ошибочно.

– Я не согласна с вами, то есть с мнением этого большинства.

– Лично я в этом ничего вредного не вижу, – подчеркнул профессор, поняв, что она хотела найти в нем своего единомышленника. – А что вас так беспокоит?

– К сожалению, Петр Петрович, меня беспокоит то, к чему вы совершенно равнодушны, – вздохнула Генриетта Степановна. – А я так рассчитывала на вашу помощь.

– Если вы, уважаемая, готовили мне роль Василия Степановича Кривошеева, то действительно напрасно. Я никогда не стану людям мешать верить в чудо! Это не гуманно. Да и, в конце концов, это их право…

После этого разговора она закрылась на кухне и закурила. Ей хотелось понять себя. Всячески пыталась успокоиться, смириться с поражением, но чувство гордости заставляло искать выход. Ведь должно же быть единственно правильное решение, которое может принести ей победу!

После долгих раздумий Генриетта Степановна пришла к выводу, что она неравнодушна к Кукушкину. Стыдно было думать об этом, но расстаться с этой мыслью ей не удалось до самого утра.

А утром она позвонила Кукушкину домой. Ей нужна была только победа, даже ценой уступок и унижений. Но его телефон молчал, и она решила снова ехать во Дворец культуры.

Всеволод Львович был в трансе. Второй день он уговаривал Кукушкина возобновить выступления, но безуспешно. Более того, Вася даже отказался отработать перенесенные представления. Второй день он находился в гримерной и никого не пускал. Переговоры велись через закрытую дверь. Единственное, что позволил ему Кукушкин, так это бросить в открытую форточку несколько экземпляров вечерней газеты, в которой было напечатано публичное извинение перед ним.

– Вот что, дорогой мой гастролер, – наконец не выдержал импресарио, – если вы не хотите соблюдать условий нашего трудового договора, тогда платите неустойку. Я не намерен из-за ваших капризов терпеть убытки!

– Согласен, – ответил Вася с постели, на которой он лежал во фраке, и рассмеялся. – Убытки перекройте моей зарплатой! Но если этого будет недостаточно, у меня еще кое-что сохранилось из ваших сбережений!

Хитроумова передернуло. Он долго молча ходил по приемной, будто искал пятый угол в квадратной комнате. И наконец нашел.

По контракту сегодня был день зарплаты. Вызвав по телефону срочно кассиршу, которая работала в кооперативе по совместительству, он отправил ее в банк за деньгами. Через час они уже были готовы выплатить Васе зарплату.

– Василий Васильевич, откройте, пожалуйста, дверь кассиру и получите свой добросовестно заработанный гонорар! – вежливо окликнул его Всеволод Львович и тихо постучал.

– Заходите, дверь открыта! – ответил Кукушкин, уже сидя в кресле и покуривая. Хитроумов пропустил кассира вперед, затем с улыбкой зашел сам и с протянутой рукой поспешил к Васе. Пока они обменивались рукопожатиями, кассирша достала деньги, расходный ордер и положила на стол.

– Напишите, пожалуйста, сумму прописью, поставьте сегодняшнее число и распишитесь в получении, – с волнением сказала женщина и дрожащей рукой протянула получателю шариковую ручку.

Кукушкин спокойно расписался и посмотрел на три пачки не распечатанных пятидесятирублевых купюр. Затем одну из них надорвал и дал несколько ассигнаций кассиру.

– Ой, вы так добры, спасибо! – женщина от радости покраснела и несколько раз всхлипнула. Перед уходом она долго кланялась и желала многих лет жизни дарителю.

Оставшись наедине с Кукушкиным, Хитроумов подчеркнуто сказал:

– Василий Васильевич, я считаю, что со мной работать можно. Гонорары я плачу приличные. Но если вас они не устраивают, подумаем, как их увеличить.

– Хорошо, Всеволод Львович, о своем решении я вам сообщу завтра, – ответил Вася и спрятал деньги в карман пиджака, который висел на спинке кресла. – А сегодня мне еще нужен выходной. Всех денег не заработаешь, а душевный покой важнее.

Кукушкин захотел отметить свой день зарплаты с кем-нибудь из своих проверенных любовниц. С Любой решил порвать навсегда. Олю он поклялся не беспокоить до конца своей жизни. Оставалась только Вита. При мысли о ней у него сжалось сердце, и ему показалось, что он по ней соскучился.

– Пожалуйста, вызовите мне такси, – попросил он Хитроумова и начал переодеваться.

В театре он Виту не застал и сразу же поехал к ней домой. Увидев Кукушкина на пороге своей квартиры, Вита бросилась ему на шею. Она сначала обцеловала ему все лицо и лишь потом провела его в свою комнату. Только сейчас Вася почувствовал, что она его любит, как кошка. Из ее мыслей он понял также, что она была беременна от него на втором месяце.

– Ты хочешь мне родить потомка?! – Кукушкин нежно погладил Виту по животу. – Ну что же, я согласен. Материальное обеспечение гарантирую.

– Если я даже и соберусь рожать, то не для тебя, а для себя, – с гордостью ответила она и оттолкнула его руку. – И ничего мне от тебя не надо. Мне достаточно, если я буду тебя видеть хоть раз в месяц. И не обманывай себя и других, все равно ты не сможешь любить только одну женщину. Ты Кукушкин, а это значит…

– Кстати, сегодня у меня праздник. Сегодня у меня зарплата! – весело сказал он и выложил перед ней на стол все полученные деньги. – Это для твоего будущего сына! Половину положи на книжку.

Вита в изумлении села на диван и долго смотрела на деньги. Она, конечно, и раньше не сомневалась в щедрости Кукушкина, но чтобы до такой степени…

– Слушай, Василек, так ты же можешь содержать целый гарем. Нет, ты не человек, ты демон-соблазнитель! Но сколько б ты не старался, из тебя все равно не получится ни мужа, ни отца. Ты вечный любовник. Тебя это не пугает?

Кукушкин рассмеялся, поднял Виту на руки и начал кружиться с ней по комнате.

Она была невероятно счастливой:

– Люби меня, Кукушкин, люби! Люби сегодня, сейчас. Я не хочу думать, что будет потом. Я хочу твоей любви, я хочу страдать только из-за тебя! Люби, люби, люби!..

Генриетта Степановна прождала в приемной Кукушкина до вечера. Она все время представляла, как будет признаваться ему в любви и извиняться перед ним. Каждый продуманный ею эпизод отрепетировала неоднократно, удивляясь своим внезапно открывшимся актерским способностям, но чем ближе было к вечеру, тем больше она остывала. Наконец ей надоело ждать, и она решила оставить ему записку.

Но тут она случайно посмотрела на себя в зеркало. «Господи, да кому ты нужна, старая дура! – в ужасе подумала она, испугавшись своего лица. – Так это еще на тебе полпуда пудры и всякой прочей дряни. А если это все смыть?! Нет, что-то здесь не то, по-моему, это зеркало какое-то кривое. Утром я была очень даже ничего. Господи, и что только время не делает с человеком! Ладно, хватит ныть, от волнений и переживаний ты лучше не станешь», – решила Генриетта Степановна и с улыбкой подмигнула сама себе.