ЧАСТЬ 3. ЭПИДЕМИЯ.

ГЛАВА 27. Летучая мышь.

1.

Когда пала лошадь под Гелом, Уд решил, что Небо всё–таки отвернулось от Ордена. До этого момента они ещё рассчитывали на то, что настигнут гвардейцев, но сейчас это будет особенно тяжело.

Придержав коня, тоже хрипевшего, Уд смотрел, как Гел выбирается из–под издыхающего животного. У него мелькнула мысль, мчаться дальше одному, не беспокоясь, что теперь он не пошлёт гонца, если настигнет гвардейцев, но не отобьет у них мальчика. В конце концов, важнее не упустить гвардейцев с ребёнком, нежели не потерять связь со Стархом. Меньшее из зол, так сказать. И всё–таки Уд решил рискнуть.

Гел вскочил к нему за спину, и Уд пришпорил коня. Его чутьё подсказывало, он ещё настигнет гвардейцев. Он оставит Гела, когда чутьё поблекнет, утверждая, что разрыв слишком велик. Уд надеялся, что гвардейцы также сбавили темп.

Когда он отыскал Гела в толпе, что окружала вход в Антонию, гвардейцы исчезли из вида. К счастью, двум талхам повезло с лошадьми. Им не пришлось захватывать животных у воинов, отгонявших толпу и пытавшихся обнаружить тех, кто стрелял из арбалета. Лошадей изъяли из повозок, находившихся в стороне. Благо хозяева отвлеклись настолько, что талхам не понадобилось оставлять после себя трупы или увечья. И всё–таки они выжимали из себя всё возможное, чтобы догнать отряд, увёзший мальчика. На их стороне было лишь то, что их всего двое, и отряд никак не сравнится с ними в скорости.

На одной лошади их шансы резко сокращались. Уд чувствовал, что и его животное вот–вот не выдержит, когда впереди послышались голоса. Талхи спешились. Гел, запыхавшийся, как лошадь, остался с ней, Уд двинулся один.

Им повезло в самый последний момент — у гвардейцев тоже пала лошадь. Нечто похожее назревало с другими, что вынудило их на короткую остановку. Этой остановкой воины Правителя рисковали подписать себе смертный приговор. Уд на это надеялся. Их всего восемь человек, и хотя это сильные воины, они всё же не знали, что их настигли. Уд имел преимущество внезапности, и он его использует.

Главное — выбрать подходящий момент. Пока гвардейцы стояли возле коней, они напрягались, разглядывая лесную чащу. На руку им была бы степь, но обстоятельства сложились против них. С другой стороны начать атаку, когда их лошади войдут в галоп, не самый удачный вариант. Уд постарается ликвидировать как можно больше противников с помощью арбалета до непосредственной стычки. Во время скачки он не сможет долго скрываться.

Лучший момент — когда они начнут садиться на лошадей. Кто–то вскочит, кто–то останется на своих двух, уже это внесёт неразбериху. Именно в эту минуту они окажутся самыми уязвимыми.

Уд чувствовал, у него есть несколько минут. Он их использует — ему не помешает партнёр. Когда он возвратился сюда с Гелом, гвардейцы готовились продолжить путь. Уд заметил мальчика — его передал воин коменданта, единственный из этой группы, кто не принадлежал к гвардейцам. Именно этот человек скрывал под широким плащом ребёнка, когда гвардейцы пробивались с повозкой из города.

Уд и Гел переглянулись. Оба понимали, что не обязательно убить всех восьмерых. Главное ликвидировать гвардейца с мальчиком в руках и оказаться к нему достаточно близко. И этого достаточно.

Когда этот гвардеец уселся на лошадь, до нужного момента остались считанные секунды. Гел приник к арбалету, ожидая сигнала от Уда. Сигнала не последовало. Уд уловил неясный шум впереди. Гвардеец приготовился к отправлению, на коней запрыгивали другие воины, и Гел искоса глянул на Уда. Тот не шевелился.

Этот шум услышали и гвардейцы. Гел отложил арбалет. Ситуация изменилась. Талхи ждали. Как и воины Правителя. Показался ещё один отряд гвардейцев, числом минимум в пятьдесят воинов, его, наверное, послали на помощь тем, кто находился в Антонии.

Теперь атака не могла принести успеха.

Секунду–другую Уд боролся с мыслью, возникшей без видимых причин, не выстрелить ли из арбалета в мальчика? Ребёнок не достался талхам, значит, его нельзя оставлять и Правителю. Конечно, оставался шанс похитить его вновь, но выстрел навсегда лишит добычи противника. Старх ничего не говорил ему на этот счёт. Спустя мгновение мальчика закрыли, и Уд, в лучшем случае, ранил бы его в плечо или руку.

Это и решило в пользу того, чтобы воздержаться от выстрела. Уду снова предстояла слежка, и он отправил Гела в Антонию.

Спустя ночь и утро не прекращающейся скачки, когда отряд гвардейцев обогнул Лакаслию, держась в северном направлении, Уд убедился, что они направляются к Столице.

2.

Когда вместо небытия появилось подобие света, первое, что ощутил Дини, была тряска.

Его прижимали к чьему–то телу горячие сухие руки с загрубевшими пятнами мозолей, шершавых, жёстких, как камень. Пахло конским потом. Пожалуй, это был самый сильный запах из множества других, большей частью, человеческих. От самого Дини пахло тем же самым. Казалось, его обернули в конскую шкуру.

Он ощущал это, как на отдалении. То, что частично заслоняло его сознание, не имело отношения к тем последствиям, что ожидали его после прохода сквозь стену дома. Это было что–то другое. Данное ему со стороны теми людьми, что и нашли его после того, как он оказался внутри дома. Они каким–то образом ввели его в бессознательное состояние. Чтобы он не ушел от них. Дини чувствовал инородное воздействие где–то внутри. Оно слабело, но ещё оставалось в крови. В нём не было опасности для жизни, если только не применить его ещё несколько раз.

Дини чувствовал, что люди, у которых он сейчас находился, сделают это. И мальчик, когда сознание возвратилось, не выдавал этого.

Постепенно в памяти возникали последние события. Он едва не угодил в руки тех страшных людей в длинных плащах. Чтобы избежать этого, мальчик снова прошёл сквозь стену. Смутно, но он помнил, в тот момент он даже мог идти. Для восстановления понадобилось бы немного времени. На этот раз, в отличие от первого опыта, когда он отлёживался более суток, ему не повезло. Женщина испугалась. Испугалась его, Дини, и выбежала. Что привлекло в дом воинов Правителя. Среди них оказались те люди, что уже однажды лишили его свободы. Они были рядом и не спускали с него своих колючих взглядов. Время от времени мальчик чувствовал лёгкие уколы. Тот, кто держал его, почти не следил за ним, но он казался самым страшным из воинов.

Именно этот воин обнаружил его в доме и даже что–то пробормотал, лживо успокаивающее. Дини не видел его лица, но чувствовал, что не ошибается. Воин подхватил Дини на руки, несмотря на его слабое сопротивление, вскочил на коня и куда–то повёз. Вокруг было много всадников, больше чем тех страшных людей, от которых Дини сбежал из подвала. Мальчик рассчитывал, что сбежит и от воинов, как только останется один взаперти. Он уже не боялся того, что сделает ради свободы. Теперь это не казалось страшным. Теперь это казалось почти естественным.

Однако его планам не суждено было сбыться. Как только скачка закончилась, и они оказались на просторном дворе, человек, что вёз его, приказал что–то принести. К этому моменту Дини чувствовал себя лучше и лучше. Мальчик понял, сопротивляться бесполезно, и пока он не один, лучше не совершать попыток освободиться. Он расслабился. В этот момент ему что–то сунули под нос. Он знал, что дышать нельзя, но его застали врасплох. Дини вдохнул и потерял сознание. Последнее, что он слышал — высокий, приятный голос, благодаривший воина, привезшего мальчика, за находчивость.

Сейчас Дини задался вопросом, кто это был. Наверное, это не имело значения, но Дини почувствовал, есть ещё один враг, более опасный, чем тот, кто его сейчас вёз. Его личный враг. Мальчик попытался понять, куда направляются воины и зачем.

Первое оказалось легче. Второе можно узнать только из разговоров, но, несмотря на немалое количество всадников, все молчали. Изредка мальчик слышал отдельные реплики, но они не несли в себе ничего определённого. Всадники не были склонны к беседе. Дини понял лишь, что они двигаются на север — его плоть чувствовала, как с каждым часом становилось прохладнее.

Когда позднее утро превратилось в день, Дини почувствовал близость города. Крупного города. Он здесь уже бывал. Спустя минут пять мальчик вздрогнул от голоса человека, который держал его на руках:

— Объезжаем стороной! — крикнул воин. — Так быстрее!

В отличие от подвала, где его изучали двое монахов, претворяться на лошади было куда сложнее. Ему не хватало сил делать вид, что он без сознания. Ему неудобно, хочется изменить положение тела. Останься он без сознания, это не имело бы значения, он не ощутил бы никаких неудобств. И это сказывалось всё острее. Но он не должен выдать себя — в этом случае его неминуемо накачают прежним веществом.

Сколько продолжится эта скачка? Дини не знал. Воины могли прибыть в нужное место через час, а может и через день. Последнее казалось более реальным. Они ведь недавно объехали город.

Неудобство положения стало доставлять мальчику боль, он запаниковал, заворочался. Кажется, воин ничего не заметил. Или сделал вид, что ничего не заметил. Так Дини себя выдаст. Мальчик попытался расслабиться, вспомнил родителей, вызвал их милые образы, только бы не чувствовать эту ноющую боль, скрючившую тело. В какой–то степени это удалось. И даже больше — Дини задремал. Он ведь измучился за последние недели, и бессознательность, полученная от воинов, конечно же, не дала телу отдых.

Дрёма затянулась, и, казалось, скачка лишь усугубила её. Дрёма перешла в затяжной и, как ни странно, крепкий сон. Когда сон оборвался, мальчик не совладал с собой, и тот, что держал его, заметил это.

— О, наш малыш, проснулся, — проворковал голос, наполненный недоверием. — Булох, дай–ка мне ту баночку с мазью. Поживее.

Дини знал, что за этим последует. И снова оказался не готов к тому, чтобы провести своих похитителей. С полминуты он сдерживал дыхание. Один из людей, что держали его, что–то приговаривал, успокаивающе–раздражённое. Дини пытался вырваться, хотя это не имело смысла. Он приоткрыл глаза и на горизонте увидел стены города, высокие, казалось, упиравшиеся до небес, светлых и недосягаемых в этот день. За стенами был высокий шпиль, царапавший небо. И ещё что–то, менее изящное, скорее уродливое, напоминавшее шляпку тонкого, уродливого гриба.

Затем Дини сделал вдох, и всё это медленно померкло, уступая место темноте.

3.

Шрам вскидывал голову, убеждался, что всё по–прежнему, охранник рядом с решётчатой дверью на месте, и снова проваливался в беспокойный сон. Несмотря на приказ Гурина, не упускать мальчика из виду ни на секунду, Шрам считал, что одного охранника, приставленного к темнице ребёнка, вполне достаточно. Шутка ли, он, Шрам, измучился и в глубине души негодовал, что ему не позволили отоспаться. Так и подохнуть можно, он ведь ни талх какой–нибудь, хотя Шрам подозревал, что способности монахов обходиться без сна — не более чем сказки или, на худой конец, значительное преувеличение.

Впрочем, они находились в Клунсе, от одного этого становилось не по себе.

Поговаривали, тех из гвардейцев, кто оказался по охранным делам в Клунсе, уже никогда не выпускали отсюда. Чтобы не выдали расположение переходов, камер, подвалов. Эти охранники становились такими же клиентами этой тюрьмы, как и те, кого они охраняли. Шрам присматривался к гвардейцу, оказавшемуся его напарником, но так и не определил, давно ли тот здесь находится. Были, правда, слухи, что те, кто проявил особое рвение и заслужил хорошую репутацию в глазах главного надсмотрщика Клунса Толга, получали право выйти из этого недоброго места, но жить в пределах Столицы, что, в общем, не так уж плохо. Так или иначе, Шрам надеялся, что с ним, как и с Камнем и Булохом, случай особый, и после им не ограничат свободу перемещения. Он стал засыпать. Несмотря на то, что с охранником они даже не разговаривали. Похоже, их и поставили вдвоём, контролировать друг друга.

Клунс напоминал громадный уродливый гриб, точная копия резиденции Правителя в Столице. Когда–то ещё прапрадед Правителя приказал выстроить тюрьму в виде здания Власти в Столице. Одни говорили, так намекнули Ордену талхов, не пытаться построить что–либо более высокое. Другие считали, Правитель хотел скрыть тюрьму под видом загородной резиденции, где он проводил большую часть свободного времени. То был момент сильной и затяжной смуты, когда бароны ополчились против единоличной власти. Правитель не рисковал убивать всех, кто попадался в руки. Он пытался склонить одних на свою сторону, у других надеялся вытянуть глубинные нити заговора, третьих вообще подозревал в сговоре с талхами. Для этого Ему понадобилось надёжное место, куда невозможно пробраться, где охранники постоянны, и их нереально подкупить. Где у Него окажется время, эта сущность, при владении которой у человека меньше шансов совершить непоправимую ошибку.

Задрёмывая, Шрам не мог остановить перед внутренним взором то, что заново прокручивал не желающий покоя мозг. То, что отряд, ведомый Гуриным, движется к Столице, было известно с самого начала. Правда, Булох заикнулся о том, что Правитель не станет ждать их и выедет навстречу, чтобы скорее получить мальчика. Кроме того, были сведения, что в Столице неспокойно. Но это не подтвердилось Правитель ждал их в Столице, никуда не выезжая.

Когда на горизонте показались величественные стены, равных которым нет на Всех Заселённых Землях, они увидели скакавший навстречу небольшой отряд из личной охраны Правителя. Скорее всего, он патрулировал вокруг Города в ожидании отряда Гурина. Командовал отрядом Зург, один из ближайших помощников Флека. Гурину приказали обойти Столицу и направиться сразу в Клунс.

Спустя пять минут и произошла та история с мальчиком. Гурин сказал, что ребёнок очнулся еще раньше, но не подавал признаков. После чего задремал. К счастью, они его снова усыпили, избавившись от проблем.

Так и случилось. Мрачные ворота, скрепя толстыми, как вековые дубы, цепями, опустились, проложив дорогу надо рвом шириной в сотню локтей, и отряд Гурина оказался в месте, возможно, более надёжном, нежели резиденция самого Правителя. И Шрам, веривший, что его ждёт полноценный, многочасовой сон, такой же шикарный, как и еда, которой он набьёт своё брюхо, оказался разочарован — его надежды не сбылись. И потому он справедливо полагал, что ничего страшного не случится, если он незаметно позволит себе маленькую компенсацию.

Он изредка открывал глаза, но в очередной раз, когда это случилось, что–то было не так. Охранник, ранее сидевший на грубом деревянном табурете, высота которого больше подходила небольшой скамейке, стоял перед решёткой двери. Спиной к Шраму. Он что–то рассматривал в камере.

Шрам ощутил ноющее беспокойство. Вставать не хотелось. Он хоть и проснулся, остатки сна облепили его тёплым расслабляющим тестом, несмотря на прохладу каменного коридора.

Хотя Шрам не видел лица охранника, он догадался, что тот озадачен. Ничего не оставалось, как встать и посмотреть, в чём дело. Гурин приказал докладывать обо всех мало–мальски странных симптомов. Мальчик необычный, и кто знает, какие ещё чудеса он предложит.

— Что там? — спросил Шрам, поднимаясь с пола и морщась от ломоты во всём теле.

Охранник не ответил, он стоял и следил за чем–то. На секунду Шрам почувствовал озноб: что если мальчишка загипнотизировал его? И сделает то же самое со Шрамом, как только тот приблизится к решётке? Говорят, некоторые их талхов способны на это.

Охранник пошевелился, задрав голову кверху, словно что–то увидел на потолке, в результате чего иллюзия исчезла. Шрам с облегчением вздохнул.

— Эй! — Шрам шагнул к нему. — Ты почему меня не позвал?

Охранник обернулся.

— Зачем? Тут просто летучая мышь, — он снова уставился в потолок. — Как эта тварь сюда залетела?

Шрам увидел на потолке существо, свисавшее маленькой тушкой. Смолистый факел, прикреплённый к стене возле самой решётки, позволял видеть камеру полностью.

— Мышь? — тупо переспросил Шрам.

— Я что–то услышал, заглянул и увидел её. Она, кажется, села на мальчика. Но заметила меня и упорхнула. Теперь вот на потолке висит.

У Шрама появилось неясное, невесть откуда взявшееся ощущение, что летучая мышь чего–то ждёт. Например, когда двое двуногих по ту сторону решётки, наглядевшись, оставят её в покое.

Наедине с мальчиком, находящемся в бессознательном состоянии.

Шрам в беспокойстве поскрёб затылок. Всего лишь летучая мышь, но Гурин требовал сообщать о любой мелочи, что будет иметь отношение к ребёнку. Это была проблема.

Шрам глянул на песочные часы, висевшие на стене чуть ниже факела. Его должен сменить Камень, но Шрам одолел лишь половину своего дежурства. До смены ещё далеко. На Камня это не удастся спихнуть.

Существо внезапно сорвалось с потолка и упорхнуло… после чего исчезло из вида. Будто его и не было.

— Где это она? — прошептал Шрам. — Ты её видишь?

Охранник покачал головой.

— Может, забилась куда в угол? — предположил он.

— Раздери её вепрь, — пробормотал Шрам.

— Ладно, забудем про неё. И как только она сюда пролезла?

Шрама это не удовлетворило. На секунду он представил, как рассвирепеет Гурин, если Шрам поднимет его среди ночи по такой, казалось бы, никчемной проблеме. Однако по опыту он знал — лучше получить взбучку за излишнее рвение, нежели провиниться в недосмотре. Хотя, какой тут недосмотр?

— Знаешь, я лучше скажу своему командиру, — заметив удивлённый взгляд, Шрам поспешно добавил. — Он у нас с причудами.

4.

— Я пришёл, отец, — произнёс Флек в поклоне, обращаясь к спине Правителя.

Тот, как обычно, стоял лицом к окну, то ли изучая ночь Столицы, пронизанную тусклым светом многочисленных факелов, то ли погруженный в свои мрачные размышления. Похоже, Он не чувствовал себя лучше оттого, что Ему добыли мальчика. Может, потому что ещё не имел возможности поговорить с ним? Впрочем, ребёнок очнётся не позднее завтрашнего утра, осталось подождать немного. Он у них, и это главное.

Конечно, Флек знал, для беспокойства есть причины, более чем веские причины. Возьмут ли они от мальчика то, что им сейчас необходимо? Он в этом не уверен.

Несмотря на опасность болезни без названия, чьи симптомы всё назойливее простирали свои костлявые руки к Столице, Правитель игнорировал советы сместить свою ставку в один из более южных городов. Даже после того, как Нелч, личный лекарь Правителя, в страхе признался, что вероятна ситуация, оказаться замкнутым в Столице, как на острове среди непроходимых болот, Он не покинул Город.

Между тем вероятность мрачного прогноза Нелча с каждым днём становилась более реальной. Неясно только, сколько ещё времени оставалось в запасе, но это лишь усугубляло положение.

Всё чаще гвардейцы находили людей с симптомами болезни без названия. Некоторые шли с севера к Столице, другие являлись жителями близлежащих деревень. И тех, и других гвардейцы убивали, сжигая тела. В народе поднимался недовольный ропот. Флек знал, нередко жертвами становились люди с банальной простудой.

Время, когда всё резко изменится и, конечно, не в лучшую сторону, приближалось. Флек имел возможность поговорить с Нелчем прежде, чем Правитель отправил его лично на поиски мальчика. В момент, когда признаки болезни без названия, представ в виде нереального фантома, лишь напомнили, что когда–то подобное предсказывали. Нелч, толстый, неповоротливый, но первоклассный специалист в мире, где просто хорошего лекаря нелегко найти, был при этом и очень проницателен. Он давно учуял «особые» отношения между Правителем и Флеком, и разговор тет–а–тет с последним явился чем–то естественным. Нелч даже заискивал. Казалось, он понимал всю выгоду доверительных отношений с правой рукой Правителя. И всю опасность показаться холодным.

Флек спросил его напрямую, что ждёт Столицу и вообще весь этот дрянной, неугомонный мир, пытающийся загадить само Небо. Нелч пожевал губами, наверное, пытался изгнать из собственного разума последние остатки неискренности, и выложил то, что думал в действительности. Если нечто подобное хлынет с севера, как утверждают факты, это будет сродни наводнению. С той лишь разницей, что вода, что бы она ни натворила, когда–нибудь схлынет. На воде можно продержаться приличный срок, даже приспособиться. С болезнью без названия такое не пройдёт. Островки, будь то город за высокими стенами или же просто территория, какую изолирует особо ретивый барон, рано или поздно окажутся «затопленными», и, скорее всего, рано. Нелч осознавал, что может высказать ВСЮ правду, и, наверное, это являлось в тот момент требованием его сущности — выговориться. Потому, что он сам был ШОКИРОВАН тем, во что раньше не верил. Во всяком случае, не при собственной жизни.

Он признал, что не знает, сколькими способами болезнь без названия прокладывает себе дорогу в человеческом мире. На вопрос Флека, идёт ли это воздушным путём, например, вместе с ветром, Нелч сказал, что нельзя утверждать что–либо категорично. И добавил, что это происходит РАЗНЫМИ способами. Болезнь без названия подобна умной, проницательной, опытной твари, которая обладает неисчерпаемым запасом методов, действенных и неумолимых. О большинстве которых люди не имеют представления. Скорее всего, в её арсенале есть такие простые средства, как передача инфекции воздушно–капельным путём, передача через непосредственный контакт, через воду и продукты. Однако будь у неё лишь это, болезнь без названия не стала бы тем, что есть. Она несла в себе что–то непостижимое, как сама Смерть, и против неё нет спасения.

Нет спасения. Нелч повторил это трижды, пока Флек не попросил его заткнуться, впрочем, достаточно вежливо.

Позже, оказавшись в южных областях, Флек поражался тому, как воспринимают слухи о болезни без названия местные жители. Казалось, для них это был некий кошмар, приснившийся предыдущей ночью, неприятный, заставивший покрыться плёнкой пота, но остававшийся всего лишь сном. Они знали не меньше, чем, например, жители Столицы, но эти знания никак не сказывались. Эти люди находились далеко от мест, где возникли первые симптомы болезни без названия, вернее думали, что далеко. И продолжали прежнюю жизнь так, будто ничего не происходило. Нелч заявил, что расстояние не играет никакой роли. Как поток воды покрывает за час мили и мили, так в один прекрасный день не станет разницы, где находится человек.

Флек созерцал спину Правителя и понимал, что, совершив невозможное — опередив талхов и захватив ребёнка, он не избавил себя и своего хозяина от проблем.

Правитель повернулся. По лицу стало ясно, что Он не ложился. На секунду Флек решил, что его вызвали без веской причины. Правитель захотел выговориться, как уже бывало раньше. Действительно, в данный момент всё достаточно ясно поговорить с мальчиком. Дождаться, когда он очнётся и поговорить.

Флек ошибся.

— Ты уже спал? — заговорил Правитель.

Флек качнул головой.

— Ничего страшного, отец.

— Мне надо увидеть этого мальчика. Поговорить с ним. Сейчас.

Флек заколебался и всё–таки заметил:

— Отец, ребёнок сейчас…

— Ну, так растормошите его, — перебил Правитель. — Приведите в чувство.

Пауза.

— Это может иметь плохие последствия. Сказаться на его организме.

— Проклятье!

Правитель перемещался вдоль окна, заложив руки за спину.

— Нелч не верит, что мальчик избавит нас от болезни без названия. Но… Как ты считаешь, если его держать рядом, всё время в Клунсе, нам ведь ничего не грозит?

Флек не знал, что сказать. Гадать он не любил, а кто сейчас мог утверждать что–либо уверенно? Его больше беспокоило, что делать после прихода мальчика в сознание. Как ребёнок поведёт себя? Выполнит всё, что от него потребует Правитель? Почему–то Флек сомневался в этом. Его смущал тот факт, что мальчик однажды сбежал от гвардейцев, а после от талхов. И хотя в случае с гвардейцами хоть что–то прояснилось, бегство от монахов оставалось зловещей загадкой. Знать суть которой при всей важности им не дано.

— Так как? — повторил Правитель, и в Его голосе послышалось раздражение.

— Я верю в лучшее, — осторожно сказал Флек. — Мальчик у нас, и мы знаем, что ему подвластна любая болезнь. Значит, мы в силах…

За дверями послышался какой–то шум, кто–то спорил, при этом стараясь не повышать голос.

Правитель нахмурился. Флек шагнул к дверям, приоткрыл их. Снаружи находился Гурин и два побледневших охранника.

— Я говорил ему, — прошептал один из них, склонив голову. — Правителя нельзя беспокоить, и с ним ты, отец.

Гурин только отмахнулся.

— Я из–за мальчика. Там что–то происходит.

5.

Флек шёл по коридору, сдерживая шаг, чтобы, не приведи Небо, не наступить Правителю на плащ, край которого волочился по полу. Впереди шагал Гурин, ведя их, хотя и Правитель, и Флек лучше его знали направление. Правитель изъявил желание лично спуститься к мальчику. Флек не хотел этого, но воздержался отговаривать Его.

У камеры, где находился ребёнок, стояли Булох и охранник. Они поклонились, заметив Правителя, и оставались в таких позах, пока с ними не заговорил Флек.

— Расскажите подробнее, — приказал он.

Гурин глянул на Булоха, заметил некоторую растерянность и решил, что не ошибётся, ответив сам. Флек, как и Правитель, смотрел на мальчика, казавшегося спящим. Открытая дверь визуально приближала ребёнка к людям по другую сторону решётки.

— Они увидели летучую мышь. Она опустилась на мальчика, потом взлетела к потолку. Потом исчезла.

Пауза. Ни Флек, ни Правитель не проронили ни слова. Сам факт того, что некая живность пробралась в темницу, не являлся примечательным, хотя ранее подобного не случалось. Суть была в другом.

— Когда в прошлый раз мы… — Гурин коротко глянул на Правителя. — Упустили мальчишку в Лакаслии, там тоже была замешана летучая мышь. Я лично казнил охранников, упустивших мальчишку. Именно они рассказали про летучую мышь, которая отвлекла их от ворот. Комендантский лекарь высказал мнение, что укусы, из–за которых умер один из воинов, нёсших в ту ночь охрану, нанесла именно летучая мышь. Единственное, чего он не объяснил, почему человек всё–таки умер. Летучая мышь не в силах довести дело до смертельного исхода.

Правитель, прослушавший монолог Гурина в полнейшей неподвижности, шевельнулся. Сделал два коротких шага, остановился на пороге камеры. Булох и охранник снова поклонились. Эти двое сейчас думали лишь о том, не навлечёт ли что–либо на их головы гнев Правителя?

Гурин молчал, следя за Правителем. Тот рассматривал потолок, по–прежнему ничего не спрашивая.

Паузу прервал Флек:

— Кроме того случая, летучая мышь появлялась ещё где–нибудь?

Гурин помедлил, покачал головой.

— Кажется, нет. Но это не значит, что её больше не было.

Они посмотрели друг другу в глаза, затем Флек перевёл взгляд на Правителя. Тот перестал разглядывать камеру и жадно изучал мальчика.

— Эта тварь как–то связана с мальчиком, — заявил Гурин. — От неё могут исходить неприятности.

— Что ты предлагаешь? — спросил Флек. — Летучей мыши здесь ведь уже нет.

Гурин понимал, Флек и сам знает, что делать, но решил, пусть инициатива исходит от него.

— Поменять камеру. Проверить в новой все щели и следить, что бы даже комар не пролетел. Пусть будет трое охранников.

Флек кивнул.

— Хорошо, действуй.

Правитель обернулся.

— Я последую твоему совету, Флек, и дождусь утра. Но пусть мне сразу доложат, как только мальчик придёт в сознание.

ГЛАВА 28. Правитель.

1.

Утро. Запах сырости, исходящий от стен, никогда не знавших в своей жизни солнечного света.

Дини испытал ощущение, что ночью его перенесли в другое место. В памяти, той её части, что отвечала за обоняние, остались запахи свежей подстилки из соломы и козьего пуха. И чего–то ещё, что имелось лишь на прежнем месте.

Мальчик с опозданием понял, что вернулся в обычное состояние не после сна, завершилось действие вещества, с помощью которого его погрузили в бессознательное состояние. И возвращение сопровождалось стоном. Дини сначала воспринял его, как стон человека, находившегося рядом. И лишь спустя некоторое время он догадался, что это его собственный стон.

Он остался в той же позе, глаза закрыты, но ошибка наверняка уже допущена. Тот, кто находится рядом и следит за ним, догадается, что Дини пришёл в сознание.

Дини попытался определить, так ли это. Рядом действительно кто–то находился. И не один. Мужчин было несколько. Трое стояли чуть дальше и ощущались слабо. Четвёртый находился ближе, именно он следил за мальчиком. Дини не шевелился. Чем дольше он прислушивался к своему ощущению, тем больше убеждался — этот человек уже встречался у него на пути, и он был самым страшным. Почти как тот громадный уродливый мужчина, который похитил Дини на болотах под Лакаслией и перевёз в Антонию. Правда, внешне он вовсе не уродлив, даже наоборот, но Дини помнил, как родители объяснили ему, что внешность человека говорит далеко не обо всём.

Плохо, что этот человек сейчас здесь, подумал мальчик. Будь здесь только те трое, что почтительно стояли за его спиной, возможно, они бы ничего не заметили.

Противоестественная, зловещая тишина продолжалась долго. Во всяком случае, Дини так показалось. Его разглядывали, пытаясь определить, не притворяется ли мальчик. За Дини это уже водилось раньше, и можно не сомневаться, этот человек знал о его прежних уловках.

Тишина лопнула внезапно, и Дини, не удержавшись, вздрогнул. Не сильно, но если кто–то не отводил от него взгляда, это не осталось незамеченным. Чей–то осторожный шаг. Ещё один. Может, человек вовсе не осторожничал, просто ступал очень тихо.

Опять тишина, хотя сближение продолжалось. Дини осязал это. Трое охранников исчезли, остались только Дини и этот человек, что приближался не громче змеи, ползущей по песку. Дини подумал о родителях, заставил себя вызвать их образы, лишь бы не думать про того, кто крался к нему.

— Дини, — прошептал голос. — Дини.

Мальчику показалось, его позвал отец, и он, растерявшись, приоткрыл глаза. Над ним кто–то навис. Этот кто–то и позвал его по имени. От неожиданности мальчик вскрикнул и, хотя снова зажмурил глаза, понял, что дальше претворяться бесполезно. Его возглас перешёл в тихий, надменный смех, и ребёнку померещилось, что это он сам засмеялся.

— Дини, — повторил смеявшийся. — Пора проснуться, Дини. Мы все тебя заждались.

Тот же смех. Какой–то сухой, будто человек смеялся вынужденно.

Дини заморгал. Он надеялся, что его оставят в покое, поверят, что ошиблись, и мальчик по–прежнему без сознания.

— Ну, же, Дини. Открой глаза.

И Дини открыл, жмурясь, моргая, как человек, которому в темноте посветили в лицо факелом.

Перед ним на корточках сидел мужчина средних лет, с приятным, ухоженным, будто у женщины, лицом. Невероятно изящный. От него исходило нечто такое, что вызвало бы у Дини восхищение в иной ситуации, не будь мальчик напуган. Дини ни разу не видел таких людей. Остальные в сравнении с ним казались блеклыми тенями.

В том числе и твои родители, словно шепнул кто–то. Дини даже перестал дышать.

Про себя он тут же попытался оправдать отца и мать. Они работали в поле, много и тяжело, у них не был ни средств, ни времени, чтобы сотворить со своим внешним видом нечто подобное.

Мужчина смотрел на него и улыбался. Улыбался губами. Глаза не улыбались. Они прощупывали мальчика с жадностью хищника, не уверенного, что его жертва так уж податлива. Где–то в глубине души этот изящный, ухоженный мужчина опасался мальчика. Может, не самого мальчика, а последствий, которые тот принесет, как ветер приводит за собой грозу. Дини не понял, как узнал об этом. Как и многое из того, что с ним случилось за последнее время, мальчик снова не объяснил бы логически хоть что–то, он просто узнал, и благодаря этому почувствовал себя лучше.

— Так, хорошо, Дини. Ты уже видишь меня.

Дини отодвинулся, хотя это ничего не меняло — мужчина оставался близко и откровенно его рассматривал.

— Не бойся, — почти прошептал мужчина. — Не бойся, всё хорошо. Выслушай меня. Сейчас к тебе придёт один человек. Это самый важный человек во Всех Заселённых Землях. Это наш с тобой Правитель.

Дини выдохнул, будто увидел что–то шокирующее. Подумать только — Правитель! К нему придёт сам Правитель!

— Будь с Ним почтителен, — продолжал изящный мужчина. — Разговаривай вежливо и не перебивай. Тебя ведь учили быть вежливым со старшими? Если Он что–нибудь попросит, выполни это. Не бойся, Правитель — самый лучший человек, Он не попросит ничего плохого. Ты понял меня?

Дини молчал. Эффект от предстоящей встречи с Правителем не скрыл от мальчика понимания, что его всё–таки похитили и что–то хотят.

Мужчина не вытягивал из него ответа. То ли не счёл нужным, то ли у него не было на это времени. Он оглянулся и обратился к светлому здоровяку, в котором Дини узнал одного из тех воинов Правителя, что однажды уже похищали его.

— Давай за Гуриным. Пусть зовёт Правителя. Быстро!

2.

Когда Он вошёл в камеру, Дини смотрел в пол. Мальчика колотило. Несмотря на это он услышал шаги. Может быть, благодаря наступившей тишине, мёртвой и одновременно подобострастной.

Как всякий деревенский мальчик Дини боготворил Правителя. Каждый знал, что Он ставленник Неба. Потому и является Правителем всех людей. Его личность не подлежала критическому обсуждению. И в этом Дини не усматривал ничего неправильного. Мальчик также не мог применить опыт общения с родителями, те никогда не оспаривали чью–то власть, они больше заботились о собственном разуме.

Сейчас, услышав шаги, Дини всё–таки вспомнил одну незначительную деталь из разговора с отцом. Однажды на вопрос, действительно ли само Небо послало людям одного–единственного человека, отец, усмехнувшись, ответил, что ВСЕ люди равны. Значило ли это, что Правителя никто не посылал? Отец не ответил, он шутливо шлёпнул Дини и предложил ему радоваться лету, пока оно в разгаре.

Возможно, тогдашние слова отца не оставили сколько–нибудь заметного следа, если бы мальчик не повстречался с Правителем в подобных условиях. Его, Дини, похитили воины, привезли сюда, предварительно усыпив, чтобы он не сбежал, и всё это, чтобы он попал к Правителю. Разве нет? Но ведь это неправильно, людей не тащат против воли, даже к Правителю. Дини чувствовал правоту этого утверждения, хотя и не смог бы объяснить это постороннему человеку.

Внезапно его сумбурные, обжигающие беспокойством и чувством вины, мысли прервались. Мальчик… услышал запах. Запах цветочной воды, о которой однажды щебетала сестра. Она говорила, что обязательно купит эту воду, когда вырастит. Цветочная вода была безумно дорогой, её могли позволить себе жёны баронов или очень зажиточных горожан, но Дини не говорил сестре об этом — слишком уж увлечённо девочка мечтала. И хотя мальчик ни разу не слышал запах цветочной воды, он догадался, это она и есть. Только цветочная вода могла так чудно пахнуть.

Водой пахло… от Правителя. Появился Он, и вместе с Ним мрачное место заполнил невероятный запах.

Дини не поднимал глаза, боялся взглянуть на Него. Человек, от которого так пахло, наверняка величественный настолько, что на него больно смотреть. Как–то один из деревенских мальчишек сказал, если только разок взглянуть на Правителя, можно ослепнуть. Дини не очень верил этому, но соглашался, что смотреть на Правителя не то же самое, что смотреть на обычного человека.

— Здравствуй, Дини, — прошелестел голос, приятный, глубокий, обволакивающий, как запах, исходящий от его обладателя.

Дини зажмурился, его плоть с головы до пяток покрылась гусиной кожей. Это была, прежде всего, реакция на голос.

— Наконец–то мы встретились, — добавил голос, и в нём слышалось неподдельное волнение. — Ты был Мне нужен, очень–очень. Ты даже не представляешь, насколько ты был нужен, Мой мальчик.

Правитель не просил посмотреть на него, просто говорил, и мальчик непроизвольно поднял голову. И у него вырвался неслышный вздох удивления. Глаза расширились, будто перед Дини предстала шокирующей красоты панорама. Так созерцают узкую изумрудную долину, приютившуюся в расселине между угрюмых серых гор. Правитель всё говорил, говорил, тихо, мелодично, но Дини не улавливал смысл сказанного, он просто смотрел.

На первый взгляд он чем–то напоминал мужчину, что разговаривал с мальчиком перед этим. Тот же рост, та же комплекция. Овал лица, цвет волос. Однако между ними пролегла пропасть. Во всяком случае, Дини так показалось. Если мужчина, предупреждавший о Его визите, был изящным и грациозным, как рысь, то Правитель казался божественным, как солнечный свет. В нём как будто всё искрилось, и полумрак, орудовавший в камере, как нечто, недавно изгнавшее настоящих хозяев, потускнел, отступил.

Этот человек действительно послан Небом, иначе и быть не могло. В Его присутствии душу переполняла странной силы энергия, и это несмотря на то, что мальчик измучен.

Отстранённо Дини заметал, что его стражи в количестве трёх человек исчезли, остался лишь прежний мужчина. Он стоял за решёткой, повернувшись к ним боком. Он мог слышать их разговор, но мог и не слышать.

Мальчик зачарованно созерцал этого богочеловека, и крепла мысль, что для Него нужно сделать всё, что Он попросит.

— Дини?

Этот голос вернул его в прежнюю реальность. Правитель хотел, чтобы Его слышали.

— Да… отец?

Дини показалось, что это сказал кто–то другой. Мальчик почувствовал, что краснеет.

Правитель улыбнулся. В отличие от того изящного человека, у Него улыбались и глаза, и губы. Казалось, улыбалось всё Его тело.

— Мне нужно, чтобы ты кое–что пообещал. Ты ведь хороший, ответственный мальчик, а такие мальчики держат своё слово. Тебя ведь научили этому твои родители?

Как под гипнозом Дини кивнул. Конечно, слово надо держать. Отец всегда требовал серьёзно относиться к собственным словам.

— Ты обещаешь, что выполнишь все мои просьбы?

На мгновение, одно короткое мгновение, Его улыбка поблекла, растаяла, подёрнулась, как отражение в лужице, после чего всё стало, как прежде. Правитель опять улыбался своей божественно–отеческой улыбкой, от которой на душе становилось светло и радостно.

Дини колебался. Его интуиция, будто запертая в крепком дубовом сундуке, постучала в крышку изнутри. Постучала и вновь замолчала обессиленная. Дини хотел сказать, что обещает, но что–то его остановило. Он ведь не знал, что от него попросят. И хотя он не допускал мысли, что Правитель попросит от него что–то нехорошее, обещать что–то заранее мальчик испугался.

Правитель выжидающе смотрел на него.

— Ты обещаешь? — повторил Он.

Мальчик молчал. Перед глазами возник образ отца. Отец качал головой. Казалось, он говорил, нет, Дини, прежде ты должен знать, что от тебя хотят.

Правитель улыбнулся, решив, наверное, больше ничего не требовать, и сказал:

— Хорошо, теперь слушай Меня.

Дини почувствовал стыд. Как он мог в чём–то сомневаться? Это недоверие обидело бы кого угодно. Мальчик испытал желание исправить досадную оплошность и пообещать, что выполнит всё, что от него попросит Он. Однако Правитель уже говорил, и Дини не рискнул Его перебивать.

— Ты останешься рядом со Мной. Тебе больше не придёться скитаться голодному и рисковать, что тебя похитят какие–нибудь недостойные люди. Теперь ты будешь жить в Столице, и у тебя будет всё, что ты пожелаешь. Единственное, что ты должен делать — чтобы Меня не коснулась никакая из болезней. Никогда. Ведь Я посланник Неба, и ты должен быть счастлив, что продлишь Мою жизнь.

Пауза.

— Так ты обещаешь, Дини, что выполнишь всё это?

3.

Дини почувствовал, как капелька пота, чужого, не принадлежащего ему, скатилась по лбу и жадно впилась в глазное яблоко. Дини зажмурился.

Ощущения мальчика напоминали состояние человека, идущего по натянутому канату. И этот канат где–то надрезан. В каком месте, можно узнать лишь, когда канат порвётся. Удачная балансировка уже не имела значения. Оставалось полагаться только на Провидение.

Между бровей Правителя возникла складка. Дини заметил это перед тем, как закрыл глаза. Правитель, хоть и был посланцем Неба, всё–таки оставался обычным человеком. Который не только улыбается, излучает странно притягательную ауру, искрится, но и хмурится, огорчается, негодует и беспокоится.

Все люди равны, сказал отец. И Дини не находил оснований не верить ему. Как всегда.

Правитель ждал. Дини чувствовал Его беспокойство. Теперь, когда в голове мальчика поослабла начальная эйфория, он уловил то, что исходило от Правителя в реальности.

Правитель не удовлетворился сказанным и добавил:

— Помогая Мне, Дини, ты поможешь многим людям. Ведь Я управляю Всеми Заселёнными Землями. И значит, помогая Мне, ты поможешь улучшить жизнь каждого человека.

Довод обладал силой. Дини, уже готовый поверить, что Правитель всего лишь один из тех, кто хотел заполучить его дар, как полезную, бесценную вещь, вновь заколебался. Заколебался и ощутил крен в сторону того, чтобы пообещать Правителю всё, что он попросит. Медленный, незаметный крен, но неумолимый.

Правитель, будто угадав мысли ребёнка, опять улыбался, и опять рождалось волшебство. Дини приготовился заговорить, но тут его кто–то позвал, такой тихий–тихий шёпот. Дини повернул голову, как будто так легче слышать невидимого собеседника.

Ты ведь хотел увидеть отца и мать. Да, он хотел. Он потому и двинулся в этот тяжёлый, полный лишений, путь. Двинулся, чтобы увидеть своих родителей. Тогда продолжай идти вперёд. Идти, несмотря ни на что.

Спустя много–много дней мальчик снова увидел внутренним зрением мать и отца. Отец стоял, подняв голову, он смотрел в небо. Мать находилась рядом и смотрела перед собой, и от этого Дини казалось, что она смотрит ему в глаза. Мать улыбалась. Улыбка немного печальная, но живая, настоящая. Они, его родители, где–то совсем близко, он даже мог увидеть их, если бы покинул это мрачное место, где его держали. Но для этого ему нельзя соглашаться ни на какие условия. Ни на что.

— Так как Мой мальчик? — прошептал Правитель.

Дини сглотнул, покачал головой.

— Я не могу, — просипел он.

Правитель по–прежнему улыбался, но из улыбки иссяк свет, она поблекла.

— Почему же? — голос мягкий, как отсвет летнего заката.

— Мне нужно идти. Я хочу увидеть своих папу и маму. Меня ждёт дорога, и мне нужно её пройти.

Правитель, не мигая, смотрел на мальчика. Его мысли, конечно же, были сокрыты от ребёнка.

— Дини, — заговорил Он после короткой паузы. — Мне сказали, что у тебя нет родителей. Что ты — сирота. Ведь так?

Дини кивнул против своей воли.

— Куда же ты пойдёшь, если твои родители умерли?

Дини встрепенулся, как человек с опозданием осознавший, что сказал что–то не то.

— Они не умерли. Папа говорил, люди не умирают. Никто не умирает. И если очень захотеть, можно увидеть папу и маму. Главное — очень–очень захотеть. Я очень сильно хочу.

Правитель отстранился, словно для того, чтобы лучше разглядеть мальчика. На самом деле, и Дини это уловил, у Него возникло замешательство.

— Мой мальчик, если ты останешься у Меня, тебе больше никто не понадобится.

Дини отшатнулся, как человек, получивший пощёчину.

— Я хочу увидеть папу и маму! — он почувствовал, что вот–вот разревётся.

Правитель отступил на шаг. К нему тут же повернулся тот изящный мужчина, делавший вид, что не слушает разговор. На самом деле он всё слышал, Дини понял это. Лицо Правителя не стало злым или даже недовольным, но прежняя мягкость исчезла вместе с улыбкой. Мужчина за Его спиной внимательно следил за Ним.

— Ты не увидишь папу и маму, Мой мальчик, — заявил ставленник Неба. — Ты просто не можешь их увидеть. Их уже никто не сможет увидеть. Ты останешься здесь и подумаешь, хорошо ли ты поступаешь, противясь воли самого Правителя.

4.

Флек стоял у окна и пытался приметить в сером водовороте прилива собственных эмоций те рифы, что казались наиболее опасными.

Внизу, во внутреннем дворике, происходила смена многочисленного караула. Флек не замечал этого. Он анализировал ощущения, появившиеся после разговора мальчика с Правителем. Он слышал каждое слово, видел реакцию Правителя, и хотя разговор происходил так, как Флек и планировал, кое–что его удивило, если не сказать насторожило.

Правитель, казалось бы, вёл себя разумно. Он вызвал у ребёнка эмоции, должные привлечь на Его сторону. Однако Он не подкрепил это словами. Он не сообщил мальчику о страшной болезни, угрожающей смертью целому городу. Он не просил мальчика вылечить болезнь у отдельно взятого человека.

Правитель говорил только о Себе.

В эти минуты Флек понял, до конца дней своих он не усомнится, что Правитель родился от обычной женщины естественным способом. Как и все люди. Правитель, получив такого мальчишку, вёл себя, как простой смертный. Он жаждет, прежде всего, обезопасить Себя, не веря, что мальчик остановит эпидемию болезни без названия в целом. Просто закупориться в Клунсе, отгородиться мальчиком. И выжить. Именно это — выжить.

В глазах Флека этого не достаточно.

Правитель не выяснил природу того, что ведёт мальчика в дорогу. Как человек, получивший, редчайшую, сказочную вещь, Он сгрёб её в охапку, не желая потерять, и у Него не возникло ни малейшего желания понять её глубинную сущность.

Взять хотя бы слова мальчика о его родителях. О том, что он хочет их увидеть. Конечно, это напоминало бредни наивного ребёнка, чья боль от потери родителей так и не прошла до конца, но Правитель не использовал это. Он прямолинейно, даже грубо дал понять мальчику, что заменит ему всё, заменит тех же родителей.

Они, Правитель и Флек, ничего, по сути, не добились. Возможно, Правитель верил, что в критический момент Он заставит мальчика сделать всё, что нужно. Быть может, так и будет. Но ребёнок не прост, совсем не прост. Нечто сокрыто в нём, и это нечто таит в себе опасность непроницаемого. Когда не знаешь, что тебя ждёт, это само по себе опасность.

Не ошибка ли, полагать, что мальчик сделает всё, что нужно, когда наступит такой момент? Флек не ощущал уверенности в обратном. Он вспомнил лицо Правителя, когда Тот покидал камеру. В Его взгляде не было и следа той величественной невозмутимости, присущей Правителю, когда Он выходил в люди. Прав мудрец древности, утверждавший, что обладание сильным предметом делает самого человека слабым. Пример мальчика становился всё явственнее.

Флек задержал взгляд на воинах внизу, на мощёном камнем дворе, и понял, что из размышлений его вырвал стук в дверь.

— Входи, — сказал он, обернувшись.

Дверь открылась, на пороге возник охранник.

— Отец, тебя срочно зовёт к себе Нелч, — охранник низко поклонился.

— Хорошо, передай, я иду к нему.

Флек с трудом освободился от своих размышлений. Смысл сказанного охранником, тронув сознание, вызвал беспокойство, и Флек нахмурился. Он не двигался, желая сначала избавиться от ненужных эмоций. Нелч необязательно принёс нехорошие известия.

Нелч ждал его в своих покоях. Он расхаживал по комнате, заполненной колбами, флаконами, маленькими бутылочками и пакетиками с различными травами. Тяжёлые шторы закрывали окно. Мрак комнаты разгоняли лишь две свечи. Флек догадался Нелч вызвал его к себе, что бы это в случае чего выглядело, как приход самого Флека.

— О, Небо, — воскликнул Нелч, как только вошёл Флек. — Наши дела хуже, чем я предполагал.

Растерянное лицо, неприятно полураскрытый рот, подрагивающие руки. И взгляд, заискивающе–виноватый, будто Нелч рассчитывал лишь на вошедшего.

Флек молчал. Сказанного было недостаточно, чтобы о чём–то говорить.

Теребя пуговицу своего платья, Нелч продолжил:

— В Городе появился человек с симптомами болезни без названия. Я только что из его дома. Ошибки быть не может.

Флек сдержал проклятье, готовое сорваться с языка.

— Я… Я… — казалось, Нелч вот–вот разрыдается. — Я не думал, что так… быстро. Я думал, у нас ещё есть время.

— Ты уверен, — заговорил Флек. — Что… диагноз правильный?

Нелч подавленно кивнул:

— Те же признаки, что и в древних медицинских трактатах. Но и без них я бы догадался — это непохоже ни на одну из известных болезней.

— Что с этим человеком?

— Мы… Его умертвили, — Нелч отвёл глаза.

Он был лекарем, не воином. Он чувствовал за собой вину не только потому, что не справился с проблемой, как врачеватель, но и стал соучастником убийства.

— Хорошо ещё, — поспешно добавил Нелч. — Что это был старик, живущий один.

— Что с домом?

— Его окружили. Так, чтобы это не бросалось в глаза.

С недавних пор Правитель выделил своему лекарю десяток гвардейцев, готовых выполнить его приказ. Предполагалась именно блокировка подозрительных мест и людей.

— Нелч, тебе не кажется, что ты поспешил?

Лекарь посмотрел на Флека.

— С чем поспешил?

— Со стариком. Оставь вы его в живых, к нему бы отправили мальчика. Это был шанс проверить дар ребёнка в действии, понимаешь?

У Нелча задрожали губы. После недолгой паузы он пробормотал:

— Что если мальчик, так и не справившись с болезнью у старика, заразился бы сам?

Флек не думал о таком варианте. Нелч, будто спеша закрепить своё алиби, добавил:

— Я знаю, как обращаться с больными, чтобы выйти от них здоровым. Мальчик же наверняка допускает непосредственный контакт при лечении.

Минуту Флек размышлял и пришёл к выводу, что прав всё–таки он.

— Рано или поздно мы должны использовать ребёнка. Ты понимаешь не хуже меня, когда случаи единичны, с ними легче справиться. Если, конечно, мальчишка одолеет эту пакость хотя бы один раз, — он помолчал и будто под принуждением добавил. И если Правитель не воспротивится мысли, что мальчика отправят кого–то лечить. Я уже опасаюсь за это.

Нелч шагнул к Флеку, заглянул ему в глаза. Флеку не понравилось выражение его лица. Глаза нехорошо блестели, будто у их обладателя была лихорадка.

— Я предполагаю, — сказал Нелч. — Что дальше не будет никаких единичных случаев. В один прекрасный момент в Городе появится сразу сотня таких, как тот старик. Не поможет никакое оцепление того дома.

5.

Булох сидел, прислонившись спиной к стене, и не выпускал мальчика из вида. Флек сказал, мальчишка непредсказуем, и от него можно дождаться того, о чём и не предполагаешь.

Ещё Флек сказал, что лично спустит с них шкуру, если мальчик каким–то невероятным образом сбежит отсюда.

Глядя на мальчика, Булох говорил себе, что ребёнку некуда деваться, но зловещий смысл слов рождал смутное беспокойство. Мальчик отличался от всех виденных Булохом детей, хотя гвардеец не смог бы сказать что–то определённое.

Эти ощущения усилились, когда мальчик, находившийся после ухода Правителя в чём–то похожем на транс, очнулся и несколько минут рассматривал гвардейцев. С Булохом были Шрам и Камень. Шрам, замучивший своими жалобами Булоха, получил поблажку и теперь похрапывал, подстелив под голову солому. Впрочем, он потратит не больше двух секунд, чтобы принять вертикальное положение и бодрствующее выражение лица. В любом случае мальчишку точно также сдержат двое здоровых мужчин, как и трое. Но поведение мальчика вызывало сомнения в этой уверенности. Он смотрел так, будто выяснял между кем из стражей больше шансов проскользнуть.

У Булоха возникло желание крикнуть на ребёнка, вынудить его отвернуться, лечь и не вставать. Лишь понимание, что это проявление слабости, заставило Булоха сдержаться. Между тем у гвардейца отступила сонливость. Камень созерцал потолок, и Булох едва не рявкнул на него, чтобы тот занимался делом. Конечно, не отрывать взгляд от мальчика, находившегося в камере, откуда нет выхода, казалось абсурдом, и Булох отвел глаза и некоторое время изучал факел на стене.

Когда он снова посмотрел на ребёнка, тот не сидел, разглядывая охранников. Он стоял, глядя себе под ноги.

Булох нахмурился. Хотел снова отвести взгляд, в конце концов, какая разница, чем занимается ребёнок, надоело сидеть, пусть постоит. И не смог. Он почувствовал, что происходит что–то необычное. И в то же время видимых причин для беспокойства не было.

Мальчик медленно поднял голову, глянул на охранников, коротко, как–то невнимательно. Повернулся спиной к Булоху, лицом к дальней стене. Что–то пробормотал. До Булоха донеслись слова:

— Нет препятствий, нет никаких препятствий.

Булох выпрямил спину. Происходящее нравилось ему всё меньше и меньше.

Мальчик шагнул к стене, будто там находилась не стена, а дверь.

Булох оглянулся на своих партнёров. Шрам по–прежнему посапывал, Камень невидяще смотрел в потолок. Почему–то Булох решил, если он окликнет их сейчас, вызовет насмешки в дальнейшем. Естественно, за глаза. В открытую эти двое не посмеют насмехаться над Булохом. Однако насмешки всё равно будут. В самом деле, чего он в данный момент опасался? Не уменьшится ведь мальчик у него на глазах, чтобы просочиться пчёлкой в вентиляционное отверстие? Он сотворил за свою короткую жизнь немало чудес, Булох не спорил с этим, но эти чудеса иной природы.

Мальчик сделал два коротеньких медленных шага и оказался вплотную к стене.

Булох занервничал и даже поднялся на ноги.

Мальчик вытянул руки, приложил их к стене. Он словно нащупывал невидимую дверь. Булох шагнул к прутьям. Мальчик застыл, перестал шевелить руками, превратился в тень. Казалось, он вот–вот раствориться.

— Эй, — вырвалось у Булоха.

Мальчик не отреагировал.

Камень очнулся от забытья наяву, посмотрел на партнёра, затем в камеру. Булох оглянулся, встретился с Камнем взглядом.

— Детёныш вепря, — прошептал он.

В глазах Камня было недоумение. Булох подумал, не зайти ли в камеру, и не решился. Не хватать же мальчишку, в самом деле!

Ничего страшного не происходило. Булох с облегчением подумал, что во всём виновато его воображение и страхи, рождённые словами Флека. Когда вам обещают содрать кожу живьём, вряд ли это доставит удовольствие. Конечно, главная причина в его усталости, в этом состоянии кто угодно проявит слабость.

Булох отвернулся. Хотел вернуться на прежнее место, но его остановило выражение лица Камня. Оно изменилось. Булох никогда бы не подумал, что эта бесчувственная, уродливая физиономия может столь отчётливо выражать какие–то эмоции.

Булох оглянулся.

Мальчик по–прежнему стоял к ним спиной, но что–то изменилось. Прежде, чем Булох осознал, что именно, мальчик уперся лбом в стену, причём руки по–прежнему держал вытянутыми вперёд. Он не мог так стоять, ему должна мешать стена.

Булох бросился к прутьям камеры.

— Эй ты, щенок! Повернись! Кому говорят?

Если ребёнок и слышал это обращение, в чём Булох усомнился, оно не подействовало.

Большего Булох не успел. В следующую секунду мальчик растворился в стене.

ГЛАВА 29. Клунс.

1.

Клунс давился безмолвной паникой, как нечто гигантское, уродливое, что, наконец–то, получило по заслугам, по незнанию приняв внутрь то, что вызвало сильнейшее отравление. Около четырёх десятков стражников носились по мрачным коридорам с глухими восклицаниями, утверждавшими, что поиски пока безуспешны.

Начиналось это медленно, неповоротливо, будто не желало того, что неминуемо наступит.

Когда Камень и Булох увидели, что камера пуста, они созерцали эту пустоту не меньше минуты, прежде чем что–то сделали. Но и делом это сложно назвать. Скорее это была паника, заглушаемая трансом, что протягивал к ним свои руки.

Первым очнулся Камень. Он поднялся, проковылял к камере, открыл дверь и заглянул внутрь. Смысла в этом не было, прутья позволяли видеть камеру, находясь снаружи. Булох пошёл ещё дальше. Он отпихнул Камня, вбежал внутрь, заметался, как зверь, угодивший по случайности в клетку, хлопками исследовал стену, будто жаждал убедиться, что та цела и не содержит в себе невидимых глазу лазеек. Перед ним находилась обычная каменная стена, и ее ничто не нарушало, несмотря на то, что несколько минут назад сквозь неё прошёл мальчик.

И тогда, ощупав стену едва ли не полностью, Булох издал рёв раненого животного.

Шрам, подпрыгнувший при этих звуках, заметил двух партнёров в клетке, попытался найти взглядом мальчика, но ему это не удалось.

— Гурина звать? — спросил Камень Булоха.

Ответом ему был повторный рёв. Булох выскочил наружу, заметался по коридору, отдавив ногу Шраму, бросился к соседним камерам, выскочил в параллельный коридор, затем в следующий. Вернулся, снова заглядывая в соседние камеры. Он еще надеялся, что мальчик, совершив непостижимый фокус, находится где–то здесь. Несмотря на их общую незавидную участь, положение Булоха было куда мрачнее. Он ведь являлся командиром тройки.

— Да, — прошептал Шрам, наблюдая за нервными потугами Булоха. — Надо позвать Гурина.

Так они и сделали. Кроме того, доложили Толгу. Это было наипервейшим делом если кто–то из заключённых Клунса не оказывался на своём месте, об этом должен сначала узнать главный надсмотрщик.

Толг и Гурин прибыли одновременно. Толг прибыл с пятью помощниками, и возле камеры, где содержался мальчишка, образовалась сутолока. Гурину ничего не осталось, как заорать, поминая вепря, и потребовать, чтобы стражники расступились и замерли в ожидании непосредственных указаний Толга или его, Гурина.

Это имело определённый успех. Гурин убедился, что мальчика в камере нет, и увидел трёх гвардейцев, подчинявшихся непосредственно ему и охранявших камеру. Однако добиться чего–то определённого оказалось не так–то просто. От Камня и Шрама бывало немного толку, если речь шла о пересказе минувшего события своими словами. Булох же ополоумел. После приказа стоять на месте, он дёргался, что–то бормотал, и даже пощёчина, которой его наградил при всех Гурин, не принесла желаемого результата.

Тогда Гурин пошёл на крайнюю меру, подобное он ни разу не применял к кому–то из этой троицы.

Он обнажил свой меч и приставил остриё Булоху к груди.

— Теперь так, — произнёс Гурин ровным голосом. — Сейчас ты мне расскажешь, что тут произошло. Или я проткну тебе брюхо.

Пауза. Гурин добавил:

— Ты меня понимаешь?

Средство помогло. Глядя на лезвие, тускло отражавшее блики факелов, Булох произнёс:

— Мальчик сбежал, Гурин.

Тот кивнул:

— Это я уже понял. Теперь скажи, как ему это удалось? Вы проспали?

— Кажется, он… прошёл сквозь дальнюю стену.

2.

Гурин не спросил, послышалось ли ему то, что только что произнёс Булох. Он вообще ничего не сказал. Просто смотрел, внимательно изучая скулы Булоха, кадык, подрагивающий, как кролик, пойманный в силки, нос Булоха, его лоб, испещрённый бисеринками пота, его светлые волосы, давно не ощущавшие расчёски, спутанные, слипшиеся. И его глаза.

В глазах был не только страх за свою участь, но и поразительной силы недоумение. Казалось, Булох сам не верил тому, что увидел. Тем не менее, он передал то, что видели его глаза. Гурин видел, что Булох не врёт, не дурачится и что он в здравом рассудке, во всяком случае, пока.

Стражники, в большинстве своём слышавшие то, что сказал Булохом, тоже молчали. Правда, один из них, усмехнувшись, крякнул, но, ощутив общую подавленность, тут же заткнулся, Гурину даже не понадобилось поворачиваться к нему. Похоже, немногие из присутствующих вообще осознали услышанное.

К счастью, Толг являлся человеком действия и не вдавался в анализ того, что происходит вопреки его видению мира. Что бы ни сделал мальчик, он покинул камеру, но это не означало, что он покинул Клунс. Чтобы выйти наружу, нужно миновать множество стен и дверей, самое главное — дверей. Потому, как у дверей всегда находился кто–то. И, если тройка уважаемых гвардейцев лопухнулась, это не значило, что то же самое сделали остальные стражники. Толг отрывистым рыканием привёл своих людей в движение. И те немного неуклюже побежали в нескольких направлениях. На всякий случай Толг отправил пяток воинов за пределы Клунса, проверить, не превзошёл ли мальчишка все их ожидания и не прячется ли под стенами крепости. Это не считая дозорного, начавшего по стенам обход по периметру, изучая направления, ведущие к Клунсу.

Между тем к делу подключился Зург, и всё стало известно Флеку. Его ожидали с минуты на минуту. Гурин к этому моменту исследовал стены камеры, убедился, что нет никаких следов физического бегства, и в задумчивости покинул камеру.

Куда же исчез мальчик? Не растворился же он подобно герою самых нелепых слухов о талхах?

Время от времени поступали сообщения, что тот или иной участок Клунса зачищен, но следов мальчика по–прежнему нет. Наконец, появился Флек. Он приблизился неслышной поступью, и один из гвардейцев вздрогнул. Флек вопросительно глянул на Толга, перевёл взгляд на Гурина, затем — в камеру, как бы предоставив своим подчиненным лично решать, кто из них обладает большим, нежели другой, красноречием или же просто испытывает большее рвение поведать о случившемся.

Заговорил Толг. В устах этого прагматика бегство мальчика показалось Гурину не таким уж ирреальным. В конце концов, мальчишка не простой, Флек сам говорил об этом.

Когда Толг замолчал, Гурин осторожно добавил:

— Флек, я верю своим солдатам, они не проспали, не отлучались и, тем более, не выпустили мальчика по первой его просьбе. Ребёнок действительно… совершил что–то… Совершил чудо.

К удивлению Гурина Флек не сообщил, что их ждёт, если мальчишку не найдут в ближайшее время, не сказал, что Гурин, выгораживающий своих мерзавцев, годных разве что на охрану овец, рискует получить самую жестокую кару из всех четверых. Гурин ожидал чего–то подобного, но этого не произошло.

Флек всего лишь кивнул. Просто кивнул, как если бы речь шла о естественных вещах.

Затем он вошёл в камеру, прошёлся по её жалкому периметру, осмотрелся и вернулся назад. Минуту он смотрел сквозь прутья, как будто изучая дальнюю стену, потом посмотрел на Толга.

— Что за этой стеной? — спросил Флек.

— Такая же камера, — отозвался главный надсмотрщик. — Соседний сектор. Если не ошибаюсь, там пусто, а вот в соседней камере сидит сын барона Дензеля. Он…

Толг запнулся. До него дошёл смысл вопроса. Он неверяще глянул Флеку в глаза.

— Неужели мальчишка… — Толг подобрался, оглянулся и вскричал. — Всем к камере N 249! Быстро!

Флек посмотрел на Гурина, тот ничего не понимал.

— Нам с тобой тоже не помешает сходить туда, — заметил Флек. — Сейчас.

Они перемещались беспокойными широкими шагами, и Гурин с удивлением обнаружил, что его колотит. Он поглядывал на Флека, стараясь, чтобы тот ничего не заметил, и спрашивал себя, неужели мальчишка прошёл сквозь стену? Мальчишка десяти лет от роду! Он не являлся талхом, прошедшим суровые тренировки длиной в долгие годы. Впрочем, Гурин не верил слухам, что среди талхов вообще есть такие люди, даже в верхушке Ордена.

Но каков Флек! Ему хватило пяти минут, чтобы вынести вердикт со слов Толга и Гурина. Флек воспринял всё буквально, и теперь его решение казалось таким естественным, что оставалось лишь поразиться собственной слепоте.

Вот и нужный коридор. Впереди шли двое стражников во главе с Толгом. Ещё минута, и они у искомой камеры.

Внутри находился мальчик. Он пошатывался, совершая короткие, неуверенные шажки. Заметив людей, он остановился и посмотрел в их сторону. В глазах мелькнул испуг. Гурину почему–то показалось, что мальчик только что поднялся на ноги, возможно, потому что услышал приближающиеся шаги. Он выглядел ослабленным, но двигался. Двигался к стене!

Гурин перевёл полный восхищения взгляд на Флека, но ничего восхищенного сказать не успел. Лицо Флека исказилось, и он выкрикнул:

— Остановите его! Не дайте подойти к стене!

О, Небо, подумал Гурин. Мальчишка действительно проходит сквозь стены!

3.

Булох измотался донельзя, но при новых обстоятельствах сон исчез вовсе.

Они снова находились на прежнем месте, вся троица. Правда, теперь добавились двое стражников Толга, но Булох не имел ничего против. Хотя ему вроде бы поверили, он больше не будет единственным свидетелем, если подобное повторится.

Впрочем, Флек предусмотрел, чтобы мальчик не сделал то, что один раз уже привело Клунс в настоящую панику. Сначала правая рука Правителя, поколебавшись, приказал принести усыпляющую мазь. Из–за риска для здоровья ребёнка средство использовали мало, мальчик отключился максимум на часов семь–восемь. Кроме того, использовали ещё одно средство. Как надеялся Булох, не менее действенное.

Мальчика заковали в цепи.

Цепи были наименьшего размера, какой только имелся в Клунсе. Две из них тянулись от левой руки и правой ноги ребёнка к его надзирателям. Одна охватывала шею, другим концом крепившись за кольцо, вдетое в пол камеры. Мальчик мог не только поворачиваться и сидеть, но даже встать и сделать пару шагов, но стены он всё равно не доставал.

И всё–таки Булох смотрел на ребёнка, как на опасное, непредсказуемое животное. Не животное даже, маленький зверёк, ценный, норовящий ускользнуть в первую попавшуюся щёлочку. Пока этот зверёк усыплён, проблема притуплялась, как старая боль, на которую не обращаешь внимания. Но всё рано или поздно заканчивается, и Булох осязал, что мальчик вот–вот придёт в сознание. И что тогда будет? В цепи–то его заковали, но кто знает, какие ещё способы освобождения есть у этого нечто в обличье маленького мальчика?

Не спали также Камень и Шрам. Не спали и двое стражников. Никто из них не смотрел на мальчика, но каждый мог в любое мгновение обратить внимание на камеру. Это напоминало театр абсурда — пятеро звероподобных мужиков караулили маленького мальчика, закованного в цепи, к тому же усыплённого. Булох уже отметил, что ребёнок в цепях кажется некоей насмешкой над всем Клунсом.

Тем не менее, Булох не отводил взгляда от камеры ни на секунду, и, быть может, благодаря этому заметил тот момент, когда мальчик очнулся.

Это произошло на исходе ночи, когда двое из пятерых всё–таки начали клевать носами. Булох смотрел на мальчика, и ему уже казалось, что это длится десятилетие. Столько же Булох не видит неба, не слышит шума ветра, сидит и сидит в этом мрачном коридоре, а ребёнок заснул навечно, оплетённый ненужными цепями. И вдруг это изменилось. Не в результате звякнувшей цепи или движения мальчика, самого незаметного, будь–то поворот головы или вздрогнувшее тело. Булох и сам не сказал бы, в результате чего это произошло. Он просто понял, что мальчик очнулся, и всё. Ребёнок лежал неподвижно, но теперь он был в сознании, и Булох занервничал. Ему захотелось встать и пройтись по коридору, пусть остальные следят за мальчишкой, и без него их тут достаточно.

Булох не сделал этого. Он опасался, что мальчик, услышав шаги, пойдёт на какую–нибудь дополнительную хитрость. Лучше выждать, посмотреть, что будет дальше.

Ждать пришлось долго. Не меньше часа. Наконец, мальчик приподнял голову, осмотрелся, заметил, что за ним следят, после чего долго изучал цепи. Булох сглотнул, но в горле снова возник мерзкий, удушающий ком. Мальчик начал медленно подниматься. Встал, по–прежнему созерцая цепи. Постоял так несколько минут, снова глянул на стражников, и Булоху показалось, что он встретился с ребёнком взглядом. Но мальчик всё равно выглядел оглушённым, отсутствующим в этой реальности.

Булох забеспокоился сильнее.

Мальчик сделал шаг, остановился. Снова шагнул, следя за цепями на ноге и руке. Цепи натянулись. И не пустили — мальчик остановился. Булох с облегчением вздохнул, но тут ребёнок беззвучно заплакал. Если бы не блеснувшая на щеке слеза, Булох бы не заметил этого.

Гвардеец привстал, толкнул Шрама в плечо.

— Зови Гурина. Не нравится мне это. Пусть они сами с Толгом разбираются, что к чему.

4.

За последние несколько часов Драго часто останавливался. Крепла уверенность, что его слежку почувствовали. Возможно, так ему лишь казалось, но он не хотел рисковать.

Лес, несмотря на некоторые удобства, коварный союзник, и обнаружить ловушку, оставленную преследуемыми, можно с опозданием.

В самой Антонии и сразу за её пределами идти за членами Совета Ордена оказалось несложно. Талхи уходили скрытно, но они спешили и меньше всего беспокоились, что за ними кто–то увяжется. Они упустили мальчика, и это отодвинуло иные проблемы. В первые минуты Драго ещё надеялся увидеть мальчика у кого–нибудь из талхов, но время шло, и безликие факты всё настойчивее утверждали обратное. Воины Правителя переиграли талхов. Драго не анализировал, почему это произошло. В любом случае он не предполагал нечто подобное. Он мог выбрать лишь один объект слежки, и он выбрал талхов. В частности, Старха.

Драго испытал нетерпение, жгучее и неумолчное нетерпение, свойственное разве что городскому обывателю, когда глава Ордена остался один. Нетерпение, толкавшее его на то, чтобы зайти в дом, где находился Старх, просто зайти и завести разговор. Не только о мальчике, обо всём. В частности, о предательстве Ордена по отношению к нему, Драго.

Конечно, монах не сделал этого. Кроме того, что Старх достаточно мудр, чтобы отразить любые обвинения Драго, в эти часы он не являлся основной фигурой происходящего. Талхи упустили мальчика, и его нашли гвардейцы. Гвардейцы, естественно, жаждут убраться из Антонии со своей наиценнейшей добычей. Талхи попытаются этому помешать и перехватить ребёнка. В любом случае всё сведётся к этому дому, где, как паук в центре паутины, их ждёт Старх.

Если талхи проиграют, Драго окажется в затруднительном положении. Впрочем, он понимал, преследовать гвардейцев нереально. Вернее нереально выйти из города. Стоя у дома, куда переместился Старх после разоблачения жилья связного, Драго задерживал время от времени дыхание, тем самым, обостряя слух, и, в конечном итоге, услышал вой, который издают лишь нападавшие талхи, затем приглушённый шум стычки в пределах города.

После чего осталось лишь ждать.

Талхи по одному являлись сюда, но никто так и не принёс мальчика. Драго понимал, во время стычки талхи пытались не только захватить ребёнка, но и вырваться с ним из города, но почему–то он осязал неудачу. Так и вышло. Когда в дом явился последний член Совета Ордена, Драго убедился, что ребенок остался у гвардейцев.

Несмотря на это, талхи чего–то ждали.

Когда явился Гел, Драго вспомнил об Уде. Вот о ком он не подумал. И кто не мог не принять участия в деле, причём особенного, скрытого участия. После появления Гела талхи быстро покинули дом. Драго двинулся следом. Как и его бывшие братья, он без проблем миновал ворота. После нескольких дней блокады стражники не чинили горожанам никаких препятствий. Движение стало особенно насыщенным.

Пока, удалившись от города, члены Совета ожидали, когда приведут коней, Драго использовал паузу и сам обзавёлся лошадью. Это оказалось не сложно. В многочисленной толпе он выбрал человека, ведущего лошадь под уздцы, и, угрожая кинжалом, заставил отдать ему животное. Спустя минуту человек уже орал, что его ограбили, но для Драго это не стало помехой.

Он двигался следом за талхами и с каждым часом убеждался, что кто–то, наверное, Уд, выследил гвардейцев, и монахи держат путь туда, где получат новые сведения. Чем дальше, тем больше фактов говорило, что гвардейцы двинулись к Столице. Это казалось естественным. Драго удивился бы, выбери те иное направление. Оставалась ещё Лакаслия, Правитель мог выехать навстречу по причине нетерпения. Но, когда талхи начали объезд города, у Драго исчезли последние сомнения. Путь лежал к Столице.

Именно после Лакаслии Драго показалось, что кто–то из талхов отстаёт, чтобы проверить, не следуют ли за ними. Драго понял это интуитивно, видимых признаков всё равно не было. Из–за предосторожности он так и не выяснил, прав ли он. Он выдерживал длительную паузу, пока ирреальный топот множества копыт, заглушаемый лесом, не исчезал вовсе. После чего монах рисковал, чтобы вообще не упустить отряд.

В один из таких моментов Драго убедился, что интуиция его не подвела. Он услышал какой–то звук впереди, но, к несчастью, в эту минуту Драго двигался слишком быстро, чтобы иметь уверенность, что его самого не услышали. Монах остановил коня, на всякий случай подался вперёд и зажал животному морду.

Он выжидал минут пять. Ничего не происходило, больше никаких звуков. И всё–таки, как ни странно, крепло ощущение, что поблизости присутствует что–то живое. Не крупная лесная тварь, типа оленя или кабана, именно человек. Драго понимал, если это кто–то из талхов, его также почувствуют. Выходило, нет смысла прятаться, если он обнаружен. Драго напомнил себе, что потерял всё, что можно потерять, и это вернуло ему прежнее спокойствие.

Он хотел выехать на открытое пространство, явив себя тому, кто, как и он, таился где–то поблизости, но мгновением раньше услышал шорох конской сбруи. Драго снова замер, попытался сквозь листву рассмотреть всадника.

— Драго!

Монах вздрогнул. Это был голос Старха.

5.

Несколько секунд длилось ощущение нереальности. Драго превратился в тень от деревьев, но понимал, что это ничего не изменит — о его присутствии знали. Знал сам Старх. Глава Ордена остался позади отряда талхов, чтобы встретить Драго. Каким образом он догадался, что Драго идёт по их следам, сейчас не имело значения.

Куда важнее узнать, почему Старх один и почему он окликнул Драго, выдав себя.

И снова:

— Драго!

Монах не выдержал прежней неподвижности, и вместе с ними отреагировала лошадь фыркнула.

— Драго, выйди, чтобы я тебя видел. У нас мало времени. Я знаю, что ты рядом.

Драго помедлил, затем тронул коня. Будь это ловушкой, он ощутил бы нескольких человек. Конечно, один лишь Старх достаточно грозный противник, чтобы отправить Драго в иной мир, но монах чувствовал, дело не заключается в том, чтобы его умертвить. Старх хотел говорить с ним.

Глава Ордена находился возле тропы на открытом участке, Драго даже удивился, почему не заметил его раньше. Страх был гением маскировки в любых условиях. Его лошадь стояла спокойно, неподвижно, как изваяние. Невозмутимость седока передалась и животному.

Минуту они смотрели друг другу в глаза. Почему–то Драго испытал приступ ненависти, ему хотелось прожечь дыру в лице главы Ордена, тоже, кстати, одно из тайных стремлений многоопытных монахов, как ходьба по воде и прохождение сквозь стены. Но Старх взгляда не отвёл.

Драго ждал. В конце концов, его вызвали на разговор, не он.

— Ты не поприветствуешь своего отца? — заговорил Старх.

Драго заколебался, на секунду захотелось согласиться, расслабиться. Но перед ним находился не отец, а предатель. Отец не мог быть предателем.

Драго качнул головой:

— Нет.

Старх смотрел на него, не отводя взгляда.

— Что ж, ты имеешь на это право.

Снова молчание. Драго недоумевал. Что Старху понадобилось? Монах убедился, что причиной не являлось устранение. Слишком много слов.

И всё же иных объяснений не было, руку с арбалета под плащом Драго не убрал. Хотя видел, что руки Старха свободны.

— Скажи, как тебе удалось выжить после Уда? — спросил Старх. — Тебе помог мальчик?

Драго вздрогнул — этот вопрос стал подобен внезапному удару хлыстом. Драго не знал, что сказать.

— Говори, — подбодрил его Старх. — Сейчас между нами уже не обязательно оставлять какие–то недомолвки.

Драго пожал плечами.

— Почему я должен вести этот разговор? Чтобы удовлетворить твоё любопытство?

Невероятно, но Старх усмехнулся, чего Драго никогда раньше не видел.

— Ты ничего никому не должен. Как и любой человек. Особенно мне. И ты сам это знаешь.

Старх замолчал, но молчал и Драго, ожидая продолжения.

— Ты можешь не говорить, я знаю. Тебя спас мальчик. Ведь Уд думал, что ты умер. Только благодаря мальчику ты выжил.

— Я знаю. И что из этого следует?

Старх по–прежнему смотрел на Драго.

— Этот ребёнок — не просто дорогостоящая игрушка. Он — спаситель мира.

Драго сглотнул.

— Пусть так. Но зачем ты говоришь мне это? После того, как Орден предал меня?

— Я ждал, когда ты спросишь об этом. Не думай, это не признак слабости, по крайней мере, не в моих глазах. Пойми, кто–то должен стать первым заслоном. Те же, кто в нём находится, обычно погибают. Если бы ты знал, что кто–то страхует тебя, никогда бы ты не выжал из себя всё возможное. Я думаю, ты согласишься со мной.

Драго прикрыл на мгновение глаза, вновь взглянул на главу Ордена.

— Почему же Совет Ордена приказал убить меня после того, как мальчик оказался в наших руках?

Страх ответил после непродолжительной паузы.

— Первый заслон погибает, Драго. В тот момент мы надеялись, что Правитель не прознает, куда исчез мальчик. И для уверенности с самого начала решили обрубить все концы. Я согласен, ты прекрасный следопыт, я даже думаю, тебе нет равных, но Совет Ордена хотел избавиться от малейшей зацепки. Согласись, тебе ведь пришлось говорить со многими людьми, и в любом случае ты оставлял след.

Драго тронул коня и сократил расстояние. Теперь их отделяло друг от друга всего пять шагов.

— Но почему я? Почему выбрали меня, раздери вас всех вепрь?

— Не спорю, то, что сделал ты, мог сделать любой из членов Совета и некоторые из числа приближённых. Но эти люди имели право жить. Из остальных ты — лучший.

— Лучший, — вяло пробормотал Драго.

— Кроме того, ты должен был искупить свою вину.

Драго непонимающе уставился на главу Ордена.

— То есть?

— Ты узнал то, на что не имел права. Я имею в виду Час Бдения.

Драго медленно кивнул.

— Значит, вы всё–таки знали. Мне же показалось, что я замёл следы. Да, ловко вы всё провернули.

Старх не счёл нужным реагировать на последнюю фразу.

— Эти объяснения не оправдают Орден в твоих глазах, но пойми, существуют некие правила, которые нельзя нарушать даже талхам.

Драго вспомнил комнатушку под полом библиотеки Ордена, дрожащее пламя свечи, пыльный, древний запах книг, тишину, стоячей водой растёкшуюся между стеллажей, казавшихся в темноте бесконечными, как само Небо. И цепкий недоверчивый взгляд охранника–монаха. Да, он совершил ошибку и, в общем–то, не имел права что–то требовать. Можно сказать, Совет дал ему поблажку — возможность сделать напоследок что–то существенное для Ордена.

— Ладно, ты меня убедил. Но я снова спрашиваю, почему ты мне это рассказываешь? Если виниться передо мной тебе не в чем? Куда проще было бы прикончить меня. Или игнорировать, продолжая делать то, что вы делаете?

— Потому что ситуация изменилась. К тому же ты бы всё равно шёл за нами. Не лучше ли показать тебе полотно реальности целиком, чтобы направить твою энергию в нужное русло?

— О каком изменении ты говоришь? То, что мальчик у Правителя?

Старх покачал головой.

— Изменение в том, что скоро не будет никого. Ни Ордена, ни Правителя. Вообще никого. Надеюсь, ты слышал о болезни без названия?

— И что?

— Она уже пришла. Пока только первые симптомы, но ждать осталось недолго. Именно болезнь без названия уничтожила мир, что был до Великой Катастрофы.

Драго захотелось сойти с коня, присесть на землю. Вроде бы закружилась голова. И от того, что подобные вещи так легко и просто обсуждались с главой Ордена, и потому, что исчезли последние сомнения относительно того, что заставило его когда–то нарушить негласные правила Часа Бдения.

Прежний Мир, по всем признакам, был куда мощнее, нежели теперешний. И всё–таки он погиб, рухнул.

— Ты сказал, мальчик — спаситель мира. Выходит, он одолеет болезнь без названия?

— Нет. Отдельные случаи, но не целиком. Эту заразу нельзя остановить. Она изменяется на ходу, распространяется слишком быстро, широким фронтом. Будь у нас сотня таких мальчиков, сомневаюсь, что это спасло бы Все Заселённые Земли от болезни без названия.

— Зачем же тогда мальчик?

— Он — спаситель мира.

— Каким образом он его спасёт?

— Этого я не могу сказать, — пауза. — Не знаю точно сам, что именно должно произойти.

Драго опешил. Похоже, Старх заметил его ошеломление.

— Да, это так. Моя гипотеза — что–то произойдет в связи с действиями самого мальчика, что–то с реальностью, которую видят наши глаза. Но как это будет выглядеть, я не знаю. Неизвестно и другое, пожалуй, для нас самое важное. Кто окажется спасён, много ли будет таких людей?

— И что же глава Ордена хочет от меня?

— Немногое. Ты двинешься к Столице за нами или впереди, как ты посчитаешь нужным. Сделай всё, что сможешь. Ты — должник мальчика. Поэтому ты и затеял то, что произошло в Антонии. Поэтому будь поблизости от этого ребёнка. Конечно, он спаситель мира, но при этом он простой смертный. Может получиться так, что кто–то, так и не найдя подход к его сердцу, захочет от него избавиться. Ведь удержать ребёнка немыслимо, он покинет любую темницу. Этим человеком необязательно будет сам Правитель. Я ведь говорил, скоро не будет никого, и Ордена в том числе. И это знаю не только я, но и остальные талхи. Кто знает, что становится с человеком, когда рушится то, что являлось его основой.

Старх медленно повернул коня. Теперь Драго смотрел ему в спину.

— Я нашёл тебя и сказал это лишь затем, чтобы ты не тратил силы и время на иное. На месть, например, если такое есть в твоей душе. Или на слежку.

Старх хлестнул коня, и животное с ходу перешло в галоп. Глава Ордена крикнул:

— Я всё сказал! Прощай!

ГЛАВА 30. Занл.

1.

Флек вошёл в покои Правителя после короткого двойного стука, не дожидаясь ответа. Охранники перед дверями вытянулись, как образцовые солдаты, не говоря ни слова и глядя перед собой, словно направления их взглядов были загипсованы.

Внутри вместе с Правителем находился Нелч.

Флек среагировал на присутствие третьего лица и поклонился. Когда Правитель бывал один, Флек опускал подобную формальность. Присутствие лекаря ему не понравилось. Нелч не мог прийти просто так, существовала причина и, наверное, веская. Вот это Флеку и не понравилось. Нелч должен был сначала поговорить с ним, позволить быть Флеку в курсе всего, прежде чем об этом узнает Правитель. Во всяком случае, Флек рассчитывал, что тайное и полезное для обоих сотрудничество развивается в нужном направлении.

Оказалось, не совсем так. Флек заговорил первым:

— Что–то случилось, отец?

Конечно, случилось, пронеслась мысль. Вон как побледнел Нелч. Может, не хотел, чтобы Флек застал его здесь наедине с Правителем. Хотя, скорее всего, не только поэтому.

Правитель, стоявший вполоборота, повернулся к Флеку лицом. Его губы дрожали, хотя лицо оставалось практически безмятежным.

— В Столице эпидемия. Сразу много заражённых. Надеюсь, ты знал об этом?

Последняя фраза была произнесена в гневе, едва ли не обвиняющим тоном.

Флек колебался недолго. Признаваться в собственном неведении, при этом состоянии Правителя да ещё в присутствии Нелча не имело смысла. Похоже, об этом стало известно только что, Нелч явился сюда самое большое минуту назад. Может, две. В противном случае за Флеком уже послали бы. Значит, он не так чтобы опоздал.

— Да, отец. Я только что узнал об этом.

Казалось, Правитель не слышал его слова.

— Ты понимаешь, что это значит? — возникло ощущение, что Он сейчас закричит. — В Столице! В Моём Городе! В Моём! Болезнь без названия!

Флек снова поклонился, наверное, чтобы скрыть злобу. Выждал паузу и тут же сказал:

— Мальчик очнулся. Его можно использовать.

Правитель непонимающе смотрел на своего ближайшего советника. Казалось, Он на время забыл, что есть ещё ребёнок, который справляется с любой болезнью. Флек добавил:

— Его нужно использовать немедленно. Пока болезнь не перекинулась на все кварталы.

Нелч согласно закивал, и Флеку пришло на ум, что лекарь не так давно скептически высказывался в отношении мальчика. Похоже, Нелч здорово испуган. Ещё бы, уйти он не мог, при этом прекрасно знал, рано или поздно болезнь без названия выкосит всю Столицу, если не бежать отсюда прямо сейчас.

Однако в любом случае бежать — всего лишь выиграть несколько недель жизни. Пустить же в дело дар мальчика — хоть какой–то шанс.

— Хорошо, — кивнул Правитель. — Тогда ты, Флек, этим и займёшься. Ты должен убедить мальчишку или, если это не поможет, заставить его, выполнять все твои требования. Если надо, для надёжности, не снимай с него цепи. Заставь его, слышишь?

Такое чувство, что Правитель опасался лишний раз лично соприкоснуться с мальчиком. Конечно, Флек не думал, что Правитель лично сделает всё, что необходимо, но Он мог хотя бы наблюдать это.

Флек склонил голову.

— Да, отец.

Правитель перевёл взгляд на лекаря.

— Ты будешь вместе с ним, Нелч. Проконтролируешь, действительно ли мальчишка вылечит человека.

Нелч затрясся, но с готовностью кивнул.

— Да, отец.

2.

Дини хотел, чтобы его оставили одного, или хотя бы не смотрели так пристально, но это было нереально. Кроме пяти охранников за решёткой был ещё тот воин Правителя, что уже дважды руководил его похищением. Дини нуждался в уединении, только так он отогнал бы прочь страх, рождённый цепями, в которые его заковали, только так он снова вызвал бы образ родителей, этот факел в ночи, указующий дорогу. Но его злой гений ни на секунду не отводил взгляд. Более того, он стоял вплотную к решётке, положив правую руку на рукоять меча. Казалось, он пытался заранее предугадать малейшее движение мальчика.

И он явно кого–то ждал.

Дини не двигался. Было такое ощущение, что в этом случае на него закричат, потребуют замереть. Или сделают такое, что цепи окажутся не самым страшным. Они знают, стучала мысль, знают, что я прошёл сквозь стену. Если раньше те, от кого Дини бежал, могли только догадываться, то теперь они знали, что произошло в реальности. Они сами видели, Дини совершил побег у них на глазах. Откуда ему было знать, что он окажется в похожей темнице, только и всего. Мальчик догадывался, опереди он стражников и там, ему пришлось бы пройти ни одну стену, прежде чем он покинул бы тюрьму полностью. Однако стражники не желали искушать судьбу.

Вот почему его заковали в цепи. Чтобы он не достиг стены. Но и в противном случае это ничего не даст — цепи не пустят его.

Цепи — то же препятствие, что и стены, ничуть не надёжнее и не реальнее.

Мальчик вздрогнул. От неожиданности он решил, что ему померещилось, но вообще похоже на голос отца. Так ли это? Дини закрыл глаза, попытался хоть что–то увидеть.

Спустя минуту во тьме опущенных век появился смутный образ. Он чуть приблизился, но отчётливее не стал. Дини ждал, стараясь не отвлекаться. Однако за решёткой послышался какой–то шорох, и мальчик непроизвольно открыл глаза.

Охранники склонились едва ли не до пола. Стоявший возле решётки тоже поклонился, правда, не так низко. В первое мгновение мальчик решил, что к его темнице снова наведался сам Правитель, но это был ни Он. Рядом находился изящный мужчина, своеобразная тень Правителя. Наверное, его первый советник.

Он улыбался. Нежной, ласковой, всепрощающей улыбкой.

Дини испытал новый виток страха. Только что он мог увидеть отца, увидеть в глубине своей души, увидеть и поговорить. Изящный мужчина всё испортил. Наверное, он пришёл не просто так. Но самое печальное — Дини так и не узнал, что же ему делать в качестве совершенно иного пленника.

— Дини?

Мальчик вздрогнул. Несмотря на мягкость, голос колол длинной, раскалённой иглой. От Дини что–то хотели, он им нужен, и эту корысть нельзя ничем скрыть. Мальчик пошевелился, звякнули цепи, будто упреждали заранее все его потуги.

— Ты хочешь помочь людям? — спросил изящный мужчина. — Требуется твоя помощь. В Городе появились больные.

Дини захотелось плакать. Его не собираются отпускать и, конечно же, не отпустят после того, как он вылечит кого бы то ни было.

— Так как? Ты пойдёшь со мной к тем людям?

— Отпустите меня, пожалуйста, — прошептал ребёнок. — Мне надо идти. Идти, пока я не увижу родителей.

На мгновение Флек нахмурился, но улыбка возникла снова.

— Хорошо. Тебя отпустят. Я замолвлю за тебя словечко перед самим Правителем. Но сначала ты должен пойти со мной в Город. Согласен?

Дини чувствовал фальшь. Не понадобилось напрягать свое чутьё, чтобы понять никуда его не отпустят. В руках Правителя он станет средством защиты от любой напасти. Естественно, от такого не отказываются. Дини будут держать, если не в темнице, то в другом замкнутом помещении. И обязательно с цепями. Теперь он с ними никогда не распрощается. Теперь его способность уйти известна.

— Дини, ты слышал меня? — Флек добивался того, чтобы мальчик действовал по своей воле. — Ты поможешь нескольким людям и станешь свободным. Ты ведь уже многих вылечил. Разве сделать это ещё раз проблема?

Мальчик с тоской подумал о родителях. Вместе с этой мыслью пришла надежда, что в одну из следующих ночей он что–нибудь придумает, и сейчас действительно лучше помочь людям, кем бы они ни приходились Правителю или Его приближённым.

Лишь только он так решил, как услышал явственный голос отца. Это было настолько неожиданно, что Дини застыл.

Идти вперёд — не значит всё время двигаться на восток. Восток, как и любое направление, придумали люди. Не можешь изменить обстоятельства, живи в них, слейся с ними. И всё равно иди вперёд. Только так, мой мальчик. Иди и лечи людей, и не беспокойся ни о чём. Если тебе понадобиться свернуть в сторону, твоё сердце подскажет тебе, когда и где это сделать.

Улыбка у Флека исчезла. Мальчик будто спал наяву. Похоже, уговаривать его бессмысленно. Нужно отвести его в Столицу и оставить у одного из домов, что поразила болезнь без названия. И будь, что будет. Если лечение у него, как у других потребность в дыхании, он будет действовать. Даже если ему откровенно сказать, что он уже никогда не получит свободу.

— Выводи его, Гурин, — приказал Флек.

Гурин отворил дверь камеры. Шагнул внутрь, медленно, кажется, даже неуверенно приблизился к мальчику. Вопросительно посмотрел на Флека. Тот понял, что интересует гвардейца.

— Оставишь одну цепь. На всякий случай. Ту, что на ноге.

В дальнем конце коридора послышался шум. Туда обратились взгляды стражников. Флек повернулся. К ним спешили Зург и Толг. Флек нахмурился.

— Что ещё? — спросил он, когда те приблизились.

Зург, тощий, с крючковатым носом и мохнатыми бровями, которого все недолюбливали, кроме, пожалуй, Флека, произнёс:

— Талхи у ворот Столицы. Члены Совета. Требуют от Правителя аудиенции.

Флек оглянулся на Гурина.

— Приготовьте мальчишку и ждите меня.

3.

Они находились в смотровой башне на южной стене. Правитель, Флек, Зург и за спинами этой троицы несмело топтался Нелч. За последние часы лекарь превратился в тень своего хозяина. Казалось, Правитель рассчитывал с помощью лекаря упредить удар болезни без названия и выиграть время. Удивительно вообще, что он отпускал Нелча с Флеком и мальчиком.

Однако обстоятельства изменились. Появились талхи. Совет Ордена. Через гонца они передали, что это очень важно для самого Правителя и, естественно, касается мальчика.

Сначала Правитель хотел просто игнорировать предложение Ордена. Талхи, молчавшие ранее, когда Правитель посылал им ноту протеста, заслуживали такое. Кроме того, ситуация с эпидемией не способствовала каким бы то ни было переговорам. И всё–таки он передумал. Ведь речь шла о мальчике.

Чтобы принять окончательное решение Правитель поднялся на стену. Про себя Флек одобрил это. Но его ждало разочарование. Вокруг Столицы на три тысячи шагов лес вырублен, но, сколько хватал глаз, нигде не было видно стоянки Ордена. Лишь в двух сотнях шагов одиноко гарцевал всадник, судя по всему, кто–то из членов Совета Ордена.

Конечно, остальные могли раствориться в толпе, что скапливалась перед запертыми воротами Города. Этих людей нереально проверить.

— Это не Старх? — спросил Правитель, указав на одинокого талха.

— Нет, отец, — быстро ответил Зург.

Старх не придёт сюда, подумал Флек. Зачем? Правитель тем более прикажет убить его. Лучше отправить в пасть дракону кого–нибудь из членов Совета.

Правитель обратился к Флеку:

— Как думаешь, есть смысл тратить время на этих псов? Поджали хвосты, когда припекло, и прибежали просить милостыню.

Флек медлил с ответом. Ситуация скользкая. Правитель занервничал:

— Поспеши с ответом, Флек.

— Уверен, выслушать то, чего они хотят, не помешает. Надеюсь, это не займёт много времени.

Правитель по–прежнему смотрел на всадника.

— Они не задумали какую–нибудь пакость? Есть тут, по–твоему, уловка?

Флек качнул головой.

— Не думаю, что им хоть что–то удастся. Гонец передал условия — переговоры на нашей территории. Талх будет всего один. Остальных вообще не видно. Они действительно ничего не в силах изменить. Только и осталось, что надеяться на твою милость, отец.

Правитель удовлетворённо кивнул.

— Хорошо. Впустите талха. Пусть переговоры пройдут в нижней зале.

4.

Занл вошёл в резиденцию Правителя следом за гвардейцем из Его личной охраны.

Высокий потолок, высокие узкие окна. Рамы украшены искусной резьбой. Стены увешаны толстыми шкурами крупных лесных тварей.

Правитель сидел на некоем подобии трона, который, скорее всего, снесли с верхних этажей. Занлу это не понравилось. Насколько сведения Ордена были верны, Правитель имел покои не на первом этаже. Похоже, Он страховался, не очень доверяя тому, что к Нему прибудет всего один талх.

Причина была не только в этом. Занл почувствовал запах шевелящейся поблизости смерти. Чья это смерть, он также не сомневался. Что ж, он знал на что шёл. Этим человеком не мог быть Старх, не мог быть Уинар. Но также не мог быть человек, не входящий в Совет Ордена. Что касается Лужа, то Занл, как и глава Ордена почему–то отклонил его кандидатуру сразу. Как если бы они больше не доверяли Лужу, хотя это и могло показаться немыслимым не только раньше, но даже сейчас. Сейчас, когда болезнь без названия запустила свои когти даже в Столицу. Сейчас, когда Орден, как и всё остальное на Всех Заселённых Землях, превратился лишь в жалкую, никому не нужную тень былого.

Конечно, талхи могли ещё долго сопротивляться эпидемии, закрывшись в своих монастырях. Сопротивляться, оставляя потомкам как можно больше сведений. Но это всё равно не имело бы смысла. Пророчество гласило, что после второго прихода болезни без названия человечество не возродится. И в то же время спасение было где–то рядом. Не в монастырях с закрытыми воротами, только не там.

К сожалению, талхи проиграли, отдав спасителя мира в руки Правителя. И теперь могло быть всё, что угодно. Пророчество — всего лишь наиболее вероятный прогноз, как однажды выразился Старх. Это не полёт стрелы, которая, так или иначе, воткнётся в землю.

Проиграв, талхи могли сделать лишь одно. Воззвать к разуму тех, кто выиграл, чтобы смягчить горечь собственного поражения. Талхом, что передаст нужные слова, Старх выбрал Занла. Напоследок они минуту смотрели друг другу в глаза. Оба понимали, что в этой реальности они вряд ли увидятся. Правитель не был бы тем, кто есть, если бы поступил по–другому. И всё же до последнего момента существовал шанс, что Занла не попытаются убить.

Шанс оставался даже в эти минуты, когда Занл, замерев в десяти шагах перед Правителем, оценил ситуацию, как неблагоприятную для себя. Он осязал за спиной человека, приготовившего оружие. Талха взяли на прицел. Кроме того, наверное, был ещё кто–то, кого Занл не видел. При этом двое людей, находившихся за троном, также не стояли с пустыми руками. Неудивительно, что Занла не обыскивали и не предлагали оставить оружие при входе, обещая вернуть его после переговоров. Посла от Ордена не собирались выпускать живым. Несмотря на это, Занл сделает всё от него зависящее. Кроме того, талхи всегда отличались склонностью к сюрпризам. И этот случай не являлся исключением. Если Правитель и гвардейцы думают, что ликвидируют члена Совета Ордена без последствий, они ошибаются.

Единственный, кто не выглядел готовым к нападению, был Флек, стоявший слева от Правителя. На короткое мгновение Занл встретился с ним взглядом. И ему показалось, что Флек нервничает. Ещё бы, он понимал, талхи просто так не идут на поклон к светской власти, для этого нужна веская причина. И наверняка Флек подозревал, что Орден о мальчике знает куда больше.

Старх считал Флека наиболее опасным противником из тех, кто окружал Правителя. Но и самым здравомыслящим. Если бы Орден имел дело лишь с одним Флеком, быть может, попытка вышла бы удачной, но главным вершителем судеб оставался Правитель. Тем не менее, в действиях Занла это ничего не меняло.

— Я слушаю тебя, талх, — прервал затянувшуюся, давящую паузу Правитель.

Он знал имя Занла, но счёл себя в праве обратиться безлико. Для Занла это не играло никакой роли. Он усмехнулся. Не для того, чтобы показать своё отношение, просто его позабавила уверенность Правителя в том, что Его слова произведут хоть какой–то эффект. В конце концов, талх проживал последние минуты своей жизни и потому мог позволить себе слабость, оставить обычную невозмутимость. В принципе Занл не сделал того, что должен сделать, как подданный Правителя, пусть и номинальный — он не поклонился.

Чтобы не вызвать противление изначально, Занл убрал усмешку и на секунду склонил голову.

— Что хочет предложить нам член Совета Ордена талхов?

Это уже был Флек. Наверное, он не столько хотел сгладить грубость Правителя, сколько торопил талха.

— Я хочу поговорить о мальчике, который находится у вас. Этот мальчик…

— О каком мальчике ты говоришь? — перебил его Правитель.

— Ты знаешь, отец, — Занл склонил голову.

Правитель промолчал. Возможно, определённую роль сыграло обращение талха, не только осознание того, что, отрицая наличие мальчишки, Он только потеряет время.

— Но Ты не знаешь кое–что известное членам Совета нашего Ордена. Это тайное знание, не все приближённые к Совету Ордена осведомлены о нём.

— Если это намёк на то, что некоторые здесь присутствующие должны уйти, то ты ошибаешься.

— Нет, я ни на что не намекаю. Мне всё равно, кто здесь находится.

— Невероятно, — протянул Правитель. — Член Совета Ордена талхов пришёл сюда, чтобы поведать Мне тайное знание. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься. И я расскажу о нём потому, что оно уже не имеет значения в дальнейшем.

— Оно потеряло цену? Тогда зачем оно Мне?

— Оно не потеряло цену. Просто скоро вообще ничто и никто не будет иметь цены.

— Откуда такая уверенность?

— Потому, что болезнь без названия не остановить, — голос у талха вышел равнодушным.

Лицо Правителя изменилось, будто Он получил пощёчину. Он вернул прежнюю невозмутимость и превосходство быстро, но секундная слабость не укрылась от Занла.

— Ты утверждаешь, что эпидемию не остановит даже мальчик?

— Даже он, — подтвердил Занл.

Флек вздрогнул. За спиной Правителя зашевелились Зург и Толг.

— И ты пришёл, чтобы сказать Мне об этом?

— Не только. Мальчик — спаситель Мира. Об этом записано в Пророчестве, принадлежащем Ордену.

— Значит, Пророчество существует? — прошептал Правитель.

— Да. И в нём упоминается мальчик.

— Как же он поможет нам, если не в силах остановить болезнь без названия?

— Вот этого в Пророчестве не сказано.

Правитель замер. Он напоминал человека, которого долго вели к заманчивой цели, но цель оказалась всего лишь миражом.

— И что же талхи хотят от Меня? Что?

— Мальчику надо предоставить полную свободу. Если его вело само Небо, Оно подскажет ему, куда идти и что делать. В противном случае Ты, Правитель, тем более ничего не добьёшься.

5.

Мертвенная тишина распустила свои крылья подобно умершей бабочке. Слышно, кажется, голоса людей, что толпятся у Южных ворот. И жужжание крупной мухи, бьющейся в одном из уродливых узких окон.

Занл поймал себя на мысли–издевке, что охрана Правителя не всемогуща, раз позволила залететь сюда мухе. Чтобы вы делали, если бы талхи могли превращаться в насекомых, влетать в дом врагов своих, чтобы там принять человеческий облик?

— Полную свободу? — наконец, опомнился Правитель Всех Заселённых Земель. — Я что–то не так понял? Ты просишь, чтобы Я отпустил мальчика? Распахнул ворота Столицы и отпустил мальчика?

Правитель захохотал. Флек даже отстранился, таким громким вышел смех. Правитель продолжал хохотать, поворачивая голову то к Зургу, то к Толгу. В эту минуту Он стал омерзителен Занлу. Из Его приближенных никто не смеялся, даже из желания угодить Правителю. Наверное, были скорее озадачены Его реакцией.

— Отпусти мальчика, Правитель, — прервал Его излияния Занл. — Силой Ты не заставишь его избавить Город от эпидемии. Если же мальчик получит свободу, он ещё поможет всем нам.

Смех оборвался. Правитель превратился в хищника, которого уговаривают оставить добычу, распростёртую у его ног. Занл видел, как Флек повернулся к Правителю, и почувствовал то, что тот хотел сказать. Флек счёл правильным последовать совету талха, но сказать об этом в присутствии других он не мог. Наедине, быть может. Он так ничего и не сказал.

Правитель подвёл черту под переговорами.

— Проводите дорогого гостя.

С тем же успехом Он мог сказать, убейте его. Иные слова не ввели Занла в заблуждение. Сейчас слова не имели значения, на сцену вышел их скрытый смысл.

Вообще–то Занл не надеялся поразить Правителя. Кого–то из Его приближённых, возможно. Естественно, всё было предусмотрено заранее. Зург при последних словах Правителя, выскочил из–за трона и закрыл Его своим телом.

Одновременно произошли другие вещи.

Занл упал вправо, к окнам, выигрывая дополнительные секунды для своей жизни. Воин, стоявший сзади, не ожидал подобной прыти, выпущенная им стрела лишь прошила Занлу левое плечо. Падая, Занл выхватил кинжал, миниатюрный, коротенький, больше подходивший любовнице какого–нибудь барона. Но такое оружие, будучи не менее опасным, легче в обращении.

Занл уже выпустил кинжал, когда стрелами ему прошило бедро и спину. Это вступили в действие те, кто был сокрыт от глаз талха. Он потому и бросился вправо, что державшие его на прицеле могли находиться слева, в противоположной стороне от окон.

Кинжал, брошенный талхом, вошёл в шею Зурга, и тот, захрипев, стал оседать на пол. На этой траектории находилось лицо Правителя. Но Его уже закрыл собой Флек.

В тело талха вошло ещё две стрелы, но он, ещё цепляясь за жизнь, больше не атаковал Правителя. Занл извлёк из–под плаща маленький куль и, когда пятая стрела пробила ему грудную клетку, сумел–таки раздавить его.

К нему приблизился один из гвардейцев, замахиваясь мечом.

Из раздавленного кулька появилось облачко похожее на рассыпанную в воздухе муку. Оно немного расширилось, клубясь и переливаясь в потоках света, проходивших сквозь окна. После чего стало уплотняться.

Гвардеец, уже видевший, как он отрубает талху голову, выронил меч и закашлялся.

Флек, обернувшись, заметил облачко и буквально понёс Правителя к ближайшей двери, благо она располагалась сразу за троном. Он не знал, что пронёс с собой талх, но интуиция требовала покинуть это помещение как можно быстрее. Ранее он уже слышал, что у Ордена есть порошок, отравляющий присутствующих в одном помещении и при определённой концентрации вызывающий взрыв. Слухи утверждали, этот порошок хранится с незапамятных времён, его очень мало, и талхи тщётно бьются над тем, как его производить.

Прежде, чем уйти в соседнюю залу, Флек бросил последний взгляд назад. Гвардеец, кашлявший рядом с повалившимся на пол талхом, схватил себя за горло и зашёлся в конвульсиях. Занл, бывший одной ногой в ином мире, видел это и улыбался. Похожие конвульсии охватили ещё одного гвардейца.

Флек закрыл за собой дверь. Взрыва не будет, мелькнула мысль. Отделаемся лишь несколькими отравленными.

Флек ошибся. В этом убедил грохот, раздавшийся за дверью.

К счастью, разрушения были минимальными. Выбило окна, размозжило о стены тела четырёх охранников. Даже двери, запертые Флеком, остались целы.

Правитель затравленным взглядом смотрел в потолок, словно опасался, что тот опустится на Его голову.

— Эти талхи — выводок вепря, — прошипел Он.

Затем будто опомнился и выкрикнул:

— Мальчика сюда! Быстрее!

ГЛАВА 31. Столица.

1.

Драго чуть отстранился от стены, посмотрел вверх. Если охранники на стене и заметили его, виду они не подали. Может, ждут, полезет ли он туда, прежде чем пытаться поразить его из арбалета с такой приличной высоты?

Столица убеждала, что она основной Город Всех Заселённых Земель, высотой стен не в последнюю очередь. Вальцирия и Антония имели высоту своих стен в шестьдесят локтей. Остальные были значительно ниже. Столицу обнесли стенами высотой в восемьдесят локтей. Сейчас это имело не такое значение, как во времена междоусобиц баронов, но Драго от этого не становилось легче.

Он так и не понял, обнаружили его или нет. Подумал, не пройти ли ещё вдоль стены, но отказался от этого. Место, где он находился, ему нравилось, оно его устраивало. Об этом говорила, прежде всего, интуиция.

Иных вариантов попасть в Столицу у талха нет. Драго предполагал, что таким же образом попытается преодолеть стену и Старх. То, что он это сделает, не вызывало у Драго сомнений. Другой вопрос, что им двигало. Желание исправить то, что сделает Правитель? Или стремление оказаться рядом с мальчиком, когда тот сотворит нечто, что выправит наклонную плоскость этого мира? Не потому ли глава Ордена подтолкнул в нужном направлении Драго? Чтобы тот стал помехой гвардейцам и, значит, помощником Старха?

Сейчас не время для подобных мыслей, в первую очередь нужно забраться на стену, но Драго не мог остановить это внутреннее варево, словно перестал быть талхом. В некотором роде так и было. Он уже не талх. Лишь его тело по–прежнему хранило силу талха.

Если бы речь шла об Антонии, Драго не сомневался бы, что одолеет препятствие, но стены Столицы слишком высоки. Будь у него ещё с десяток попыток, уверенность оставалась бы полноценной. Однако у Драго их не было. Наверняка стражники услышат шум, какой издаёт крюк, заброшенный на стену арбалетной стрелой и несущий за собой верёвку. Если обойтись одним разом, стоящий поблизости решит, что ему послышалось, но два–три раза уже много.

Впрочем, выбора у монаха не было.

Мальчик уже в Городе, и надо спешить. Драго лично видел эскорт, сопровождавший повозку, порывом ветра пролетевший расстояние от Клунса к Столице. Под стенами Города увеличилось количество людей. Ворота держали открытыми всё меньше времени. И когда это происходило, контроль проходивших людей был невероятно жёстким. Поговаривали, кроме стражников был ещё какой–то лекарь, рассматривавший входивших в город людей. Драго знал, чем это вызвано. Но большинство людей оставались в неведении. Как ни странно, Правителю до сих пор удавалось держать в секрете появление в самой Столице болезни без названия. Впрочем, что это такое, люди в большинстве своём даже не знали.

Когда Драго наблюдал эскорт, он пытался обнаружить в толпе кого–нибудь из талхов, того же Старха или Уинара, но тщётно. У него возникло предположение, что кто–то из них уже проник в Столицу под видом обычного горожанина. При теперешнем режиме входа это казалось немыслимым, но талхи не зря учились менять внешность. Они предвидели, что мальчика переправят в Столицу, а не будут удерживать в Клунсе неопределённое время.

Драго отступил от стены ещё на шаг, быстрыми движениями приспособил крюк к стреле. Вложил её в арбалет. Приладил верёвку так, чтобы та не мешала выстрелу. Принял устойчивое положение.

Выдержал паузу, надеясь, что охранник, обнаруживший его под стеной, выдаст себя.

Драго выпустил стрелу. Она пошла тяжеловесно, и монаху показалось, что стрела вообще не долетит до верха стены, но обошлось. Крюк исчез из поля зрения. Драго коротко вздохнул, помедлил и потянул за веревку. Она натянулась и… дальше не пошла. Крюк зацепился за стену. Драго сделал то, что нужно, с первой попытки! Он даже испытал неуместное ликование, будто действительно совершил нечто невероятное. Подавив ненужный порыв радости, Драго потянул за верёвку сильнее. Всегда могло случиться, что зацепка получилась ненадёжная. Монах повис на верёвке, поджав ноги. Ничего не изменилось. Крюк держал накрепко.

Драго выпустил верёвку и отошёл на пару шагов, задрав голову кверху. Никаких признаков того, что этот трюк обнаружен. Ждать дальше не имело смысла. Кто знает, не совершает ли один из стражников сейчас обход? Всё равно, если Драго обнаружил себя, ему уже не позволят использовать этот способ до конца.

Монах полез вверх, помогая себе ногами. Руки, перебирая верёвку, поднимали тело выше и выше. Прошло максимум минут пять, и Драго оказался на стене. Получилось лучше некуда. Где–то поблизости слышались голоса стражников, но это уже не имело значения. Главное — его не обнаружили.

Он мог даже полюбоваться видом Столицы с высоты в восемьдесят локтей.

2.

— Всё! Останавливай! — приказал Флек.

Повозка, скрипнув колёсами, замерла посреди улицы. Гурин выглянул изнутри. Флек одарил его вопросительным взглядом, имевшим отношение, конечно же, к мальчику.

— Всё нормально, — поспешно сказал Гурин.

Он чувствовал, в каком бешенстве Флек после того взрыва, учинённого послом от Ордена. Погибли не только охранники, но и Зург, хотя, как решил Гурин, вряд ли кто пожалел об этой жертве, даже сам Флек. Так или иначе, Гурин остался не в курсе того, что там произошло на самом деле, он–то находился в Клунсе. Флек ничего не рассказал, Гурин же спрашивать его не решился. Возможно, будь у них какое–то время, Гурин бы узнал подробности, от Флека или от других, не важно. Однако Флек напоминал вепря, ворвавшегося в Клунс, и требовавшего скорости, скорости и только скорости.

Гурин понимал его, хотя легче от этого не стало. Единственный плюс — все остальные увальни, причастные к этому делу, проявили максимум своих возможностей. Гурин, будучи воином, но не надсмотрщиком, не имел ничего против того, чтобы покинуть Клунс, по его мнению, самое мерзкое место во Всех Заселённых Землях, более мерзкое, чем даже монастыри талхов, но Столица в данный момент являлась тем городом, от которого лучше держаться подальше в первую очередь. Быть может, болезнь без названия уже запустила свои горячие пальцы и в другие города, но здесь её дыхание ощущалось сильнее.

Дело оставалось за малым — узнать, сможет ли мальчик победить исчадие, что не имело ни тела, ни имени.

Они без задержек миновали ворота, и мост за ними сразу подняли. Несмотря на скапливающихся людей, ожидавших возможности войти в Город, внутри, перед воротами, было относительно свободно — гвардейцам удалось рассеять собиравшихся горожан.

Квартал, где находился нужный дом, оцепили, хотя это не бросалось в глаза. Здесь не ощущалось настоящего спокойствия, но и не было напряжения, какое возникло, если бы горожане знали истину. Суету вокруг дома могли вызвать десятки различных причин. Например, хозяева совершили какое–то преступление, или наоборот преступление совершили против них.

И всё–таки подобных мест становилось больше и больше. Гвардейцев пока хватало, но всё могло измениться в самое ближайшее время.

— Выводи его, — приказал Флек.

Булох, Шрам и Камень неуклюже топтались на одном месте. Гвардеец, стоявший у порога дома, с опаской посматривал на Флека. И с надеждой: не сменят ли его прямо сейчас?

Из повозки появился мальчик. Гурин поддерживал его. Левую ногу ребёнка охватывала цепь, второй её конец Гурин намотал на свою руку. Цепь была тонкая, едва ли не ювелирной работы, но разорвать её не смог бы и взрослый, не говоря о ребёнке. Мальчик зажмурился после тёмной повозки, и Гурин подтолкнул его. Тот не сопротивлялся. Позволил подвести себя к дому. Флек хотел сказать ему что–нибудь, объяснить, что мальчика просят всего лишь вылечить человека, в конце концов, он ведь делал это раньше и не может пройти мимо чьей–то беды, но так не сказал ни слова. Флек почувствовал, что это — лишнее. Мальчик преобразился, и его явно потянуло к дому.

Как и большинство домов Города, дом был добротный, из камня, с широкими окнами и остроконечной крышей, крытой черепицей. Крыльцо высокое с пятью ступеньками. Дом располагался в южной части Города, в нескольких кварталах от Южных ворот. Мальчик неловко взобрался на крыльцо, замер на секунду, шагнул вперёд. Гвардеец уже раскрыл дверь. Гурин, стараясь, чтобы цепь не натянулась и не мешала мальчику, двигался следом.

На пороге он остановился. Цепь натянулась. Гурин оглянулся назад, посмотрел на Флека. Гурин не хотел входить в дом, об этом говорил его взгляд.

Флек смотрел ему прямо в глаза:

— Ступай, ступай. С мальчиком это не опасно. Поверь, кроме тебя я никому не могу его доверить.

Гурин ничего не сказал. Он почувствовал, что натянувшаяся цепь заставила ребёнка остановиться, и переступил порог.

3.

Запах в доме был сладко–горьким. Смесь противоположностей, где одно беспрерывно выталкивало другое с переменным успехом. Дини не слышал прежде подобного запаха. И он сразу понял, что это запах той болезни, о которой говорили воины Правителя.

Запах болезни без названия.

Как только мальчик осознал это, он почувствовал, что его ожидает самое тяжёлое препятствие для его дара. То, что притаилось в этом доме, являлось не просто болезнью, это была живая сущность, хотя её нельзя было назвать разумной в человеческом понимании. В каком–то смысле эта сущность также осознавала, что явился кто–то, кто в силах нанести ей урон. С одной стороны в сотнях иных домов, где за последнее время побывал Дини, пахло хуже, пахло безысходностью и тяжело пораженной плотью, и в первый момент казалось, что здесь ситуация менее опасная, но мальчик не обманулся. Та сладковатая составляющая, казалось, была подброшена специально, чтобы усыпить человеческую интуицию и обоняние. Не будь этого, запах стал бы непереносимым, стал бы откровенным сигналом того, что здесь уже поставила свою печать сама смерть.

Когда цепь натянулась, и он остановился, мальчик не обернулся, чтобы узнать, в чём дело. Его мысли, чувства были направлены на изучение обстановки в доме. Воины Правителя сами привели его и вряд ли остановят в последний момент, чтобы вообще не дать что–либо сделать.

Цепь вновь ослабла — в дом вошёл тот, кто вёл мальчика. Дини сделал вперёд ещё пару шагов.

В доме находился лишь один человек — молодая женщина лет двадцати пяти. Остальных членов её семьи либо убили, либо просто изгнали. И она осталась одна, без малейшей надежды, без поддержки. Просто лежала на кровати — даже когда силы ещё были, её не выпустили из дома гвардейцы. После того, как приходил полный человек, по виду богатый лекарь, потоптался с сумрачным лицом и, ничего существенного не сделав ей, ушёл, она поняла, что обречена. Возможно, поэтому её и не выпускали из дому. В самом деле, куда ей идти? Уж если умирать, то хоть в собственном доме.

Дини подошёл ближе. Он ощутил, как нечто концентрируется вокруг женщины, уплотняется, как невидимый дым, пространство которого вдруг начало сжиматься. Женщина, казалось, высыхала изнутри. Кожа сухая, без малейших повреждений, но она опадала, словно плоть под ней таяла. Она то ли дремала, то ли лежала с закрытыми глазами, но стоило цепи, что держала мальчика за левую ногу, один раз тихонечко звякнуть, женщина открыла глаза и посмотрела на ребёнка.

Она ничего не сказала, вообще никак не отреагировала внешне, но Дини почувствовал, у неё вспыхнула надежда. Может, она наслышана о мальчике, идущем через Все Заселённые Земли, может, догадалась, что, раз незнакомого ребёнка пропустили к ней, в этом должен быть смысл.

Дини опустился на колени перед кроватью, на которой лежала женщина. Цепь снова звякнула. Женщине стало неудобно смотреть на мальчика, нужно было слишком сильно косить глазами, и она направила взгляд в потолок. После чего беззвучно заплакала. По–видимому, это вызвало у неё боль, и она заставила себя замереть, закрыла глаза.

Так даже лучше для Дини, её взгляд не отвлечёт. Мальчик помедлил, ощущая, как концентрация неистовства чего–то невидимого, крепнет и крепнет, после чего потянулся к телу женщины ладонями вперёд. Как делал это уже не раз.

Руки не достигли женщины. Казалось, её тело удаляется одновременно с движением Дини. Мгновение в душе свирепствовал страх, родивший сверхбыстрый образ, как Дини тянется и тянется к больному, но никак не может его достать. Мальчик, протестуя, подался вперёд всем телом, и его ладони, наконец, ощутили тело женщины. Кожа прохладная, как будто остывает с каждой минутой. В общем, так оно и было.

Налаживая контакт с больной плотью, Дини приложил руки поудобней. И тут же отдёрнул их. Казалось, в его кожу впились горячие угли. Это было тем более странно, что кожа женщины не только не была горячей, её даже нельзя было бы назвать тёплой. Мальчик решил, что ему показалось, и снова приложил руки.

Тот же результат. Он не ошибся. Ему было по–настоящему больно. Похоже, та живая сущность, что поразила женщину, отгоняла Дини. Отгоняла таким способом, доставляя ему боль.

Мальчику захотелось плакать. Он едва сдержался. Возможно, из–за стыда перед женщиной. Впервые он не мог помочь больному, и этот удар был гораздо серьёзнее, нежели ноющие от невидимого ожога руки. Он не удержит руки достаточно долго, чтобы освободить человеческое тело от болезни. Может, минуту, несмотря на обжигающую боль, он и выдержит, но не больше.

Сладковато–горький запах, подобно союзнику болезни без названия, усилился, стал особенно резким, и мальчик почувствовал тошноту. Он слегка отпрянул, оглянулся, думая, что не может позволить себе, чтобы его вырвало прямо здесь, в чужом доме, пусть даже хозяйке уже всё равно, и она умирает.

За спиной стоял гвардеец. Тот самый, что уже дважды схватил его в Антонии. Он держал цепь, что тянулась от левой ноги мальчика. Дини совсем забыл о нём. Тошнота на момент его оставила, её место занял страх, не до конца смытый с души, как застарелая грязь со ступней. Дини хотел попросить вывести его наружу, хотя бы на минуту, чтобы он вдохнул свежий воздух и, самое важное, не напачкал в чужом доме, но глаза воина, пусть в них и затаился несвойственный ему страх, убеждали, что мальчика отсюда не выпустят, упрашивай, не упрашивай.

Дини снова повернулся к женщине. Вернее отвернулся от гвардейца, не в силах смотреть на него. Желание плакать стало нестерпимым, почти как боль в обожженных руках. Голос, пришедший к мальчику, опередил поток слёз на считанные секунды. Это был голос его отца.

Твоя боль — такое же препятствие, как и стена, как и ров, пересекающий твою дорогу. Боль — всего лишь одно из препятствий. Препятствия — ничто, если знать, что их придумали люди, и что на самом деле их нет. Голос звучал так спокойно и уверенно, будто отец находился рядом, стоял за спиной, склонившись к уху своего сына.

Дини почувствовал, что страх отступает, исчезло желание дать волю слезам. Он успокоился. Снова сосредоточился на женщине, подался к ней. И приложил руки.

Горячее нечто щипнуло ладони своими неосязаемыми зубами, и мальчик хотел убрать руки, но заставил себя не двигаться. Боль стала совершенно нестерпимой.

Не думай о боли, шепнул голос. Её нет. Её нет. Она — обман, фальшь, придуманная для того, чтобы ввести тебя в заблуждение. И заставить сдаться. На полпути.

Дини держал руки, стараясь думать о человеке, которого мог спасти лишь он. И боль ушла. Вернее она ослабла, стала незначительной. Раньше вообще не было боли, но и это можно терпеть. Боль истончилась, как и всё окружавшее мальчика в доме, в том числе и гвардеец, истончились воспоминания, ощущения собственного «я».

Дини полностью погрузился в прежнее действо, ради которого и пришёл в этот мир.

4.

— Нелча сюда! — рявкнул Флек. — Быстрее!

Шрам пустился вскачь, нещадно пришпоривая лошадь.

— Почему этот болван до сих пор не здесь? — добавил Флек, но уже тихо, шипя змеёй, и его услышали только Гурин и гвардеец, стоявший на пороге.

Правитель приказывал Нелчу быть вместе с Флеком, но после того, что утворил Занл, лекарь остался с Ним, проверить, не вдохнул ли Божественный отравы. И всё–таки Нелч уже мог быть в более нужном месте.

Гурин оглянулся внутрь дома и решился задать Флеку вопрос:

— Если мальчик вылечил её, что будем делать дальше?

Флек коротко глянул на него.

— Дальше? Где ещё дом с больными? Что поближе к воротам? Вот туда и направимся.

Пауза. Гурин не отводил взгляда. Флеку это не понравилось.

— Потом дальше, к следующему дому, — пробормотал он. — И снова дальше. У тебя есть другое предложение?

— Мальчик выдохся. Вряд ли у него хватит сил на следующий дом. Если только дать ему возможность оклематься.

— У нас почти десять таких домов, — заметил Флек.

Гурин покачал головой.

— Он не выдержит. Ему слишком тяжело.

— Придёться выдержать. Пока в Городе есть хоть один поражённый болезнью без названия. У нас нет выбора, Гурин. Иначе будет поздно. Мы должны сделать это даже ценой его жизни. Иначе возьмут наши жизни.

На этот раз Гурин ничего не ответил. Бессмысленно. Не он отдаёт приказы. Однако мнение его осталось прежним — больше мальчик ничего не сделает. В крайнем случае, ещё один больной, и всё. Не десять, это уж точно. Но ведь можно как–то усилить карантин, усилить до зверства, которого не знал Город, и одновременно дать мальчишке возможность самому рассчитывать свои возможности. Тогда, быть может, появится шанс. Но этого не будет. Гурин понимал, не Флек тому виной, он лишь правая рука Правителя.

Гурин оглянулся. Мальчик сидел, привалившись к кровати, глаза то открывались, то закрывались, губы шевелились. Казалось, он хочет что–то сказать. Судя по тому, что, щурясь, он как будто искал кого–нибудь поблизости, этим человеком мог быть даже Гурин.

Гвардеец поколебался и шагнул за порог. Теперь, после того, как мальчик, наверное, спас женщину, Гурин уже не так опасался этого дома и верил, что болезнь без названия обойдёт его стороной. Похоже, она вообще изгнана из этого дома.

Снаружи раздался стук копыт — прискакал Нелч, потный, раскрасневшийся. Следом на взмыленной лошади появился Шрам. Нелч спрыгнул с коня, хотел что–то сказать, но Флек жестом приказал ему пройти в дом и отвернулся. Трясясь, то ли после скачки, то ли от страха перед болезнью, Нелч переступил порог. Гурин не обратил на него внимания, он разглядывал мальчика, слегка пригнувшись.

— И поторопись, Нелч, — послышался снаружи голос Флека.

Пыхтя, Нелч принялся колдовать над женщиной. Она как будто спала. Это хороший признак — идя на поправку, люди обычно засыпают. Правда, неизвестно, как обстоит дело в случае с болезнью без названия.

Гурин по–прежнему следил за мальчиком. Тот что–то пробормотал.

Нелч, потратив минут пять, выпрямился, отступил на дрожащих ногах, неверяще глядя на женщину. Она действительно спала.

— И что же? — Флек стоял на пороге.

Нелч оглянулся, перевел взгляд на женщину, снова оглянулся на Флека.

— Кажется, она… Признаков болезни без названия… нет. Она… Она… — Нелч не договорил, сказать слово «выздоровела» после всего, что происходило, было не в его силах.

Флек вошёл в дом. Он также поразился, но слова Нелча вряд ли были ошибкой. Кроме того, и Флек осознал это лишь сейчас, в глубине души он верил, что будет именно так.

— Отлично, Нелч, — прошептал он. — Я тобой доволен.

Казалось, это Нелч вылечил женщину, не мальчик.

Гурин обернулся к мужчинам.

— Он что–то хочет сказать.

Флек чуть улыбнулся.

— Позже мы его выслушаем. Сейчас, Гурин, бери его, и поехали в другое место.

5.

Он был измотан, как никогда прежде. Несмотря на это ему требовался отдых менее длительный, чем раньше. В первую очередь это связано с длительным перерывом. Если бы подобное ожидало мальчика сразу после Антонии, ситуация стала бы иной.

Если бы такого больного Дини лечил в самом начале своего пути, мальчик рисковал бы вообще не выжить.

Как обычно, сознание растворилось в том, что он делал, и это напоминало его потерю. Когда всё возвратилось, Дини догадался, что прошло не много времени. Может, четверть часа. Может, полчаса. Во всяком случае, он не попал в следующий день, проспав предыдущий. Телом завладела слабость, и вместе с тем радостное, полное счастья ощущение, что у него получилось. Получилось отвоевать человеческую жизнь, отвоевать у врага более страшного, чем всё вместе взятое, что он встречал на пути до этого. Картинка в сознании вспыхнула внезапно, как бывает, когда сон, приснившийся ночью и забытый, явил себя в свете дня.

Эта картинка вызвала у мальчика шок. Именно шок на короткий момент растормошил ребёнка, заставил его побороть сонливое оцепенение, заставил его пытаться что–то сказать людям, которые, судя по теплу, находились поблизости. Мальчик видел картинку всего секунду, но секунда показалась часом, длившимся, будто пытка. И её оказалось достаточно, чтобы понять значение увиденного.

Женщина, которую он только что вылечил, не являлась разносчиком болезни без названия, эта напасть вообще не распространялась, как эпидемия. Не играли никакой роли ни физические контакты, ни продукты или вода, ни нахождение рядом с больным в замкнутом помещении. То есть всё это облегчало болезни без названия её чёрное дело, и любой лекарь заметил бы именно такое воздействие. Однако оно являлось чем–то вроде не самых важных вершков. Будь болезнь без названия разумным существом, обладающим физическим телом, подобное поверхностное воздействие можно было назвать приманкой, обходным маневром, отвлекающим внимание.

Реальная картина выглядела совсем по–другому.

Дини увидел болезнь без названия в виде сетчатой системы, горизонтальной, зарытой в землю. Не очень глубоко, два–три локтя. Сетка состояла из чего–то белого и тонкого, на вид что–то среднее между натянутыми личинками червей и ростками, что появляются из залежавшейся картошки. Болезнь без названия поражала, прежде всего, поверхностный слой земли. Дини не видел, откуда она появилась, но распространялась она монотонно и неумолимо. И от неё кверху тянулись отростки–щупальца. Именно они… тянулись к людям. Они не были слишком многочисленными, но мальчик чувствовал, болезнь без названия, будто разумная тварь, норовящая схватить свою жертву наверняка, не торопится, в первую очередь распространяясь на юг, к другим городам. Немного времени — и к поверхности одновременно потянутся тысячи, десятки тысяч таких ростков. Они потянутся к людям, как москиты летят на тепло, и уйти от них не будет возможности. Не спасутся даже те, кто уединится в замках, глухом лесу, в одинокой вырытой землянке посреди девственного поля, где не пролегает ни одна тропа. Никто не спасётся, хотя, бесспорно дольше протянут те, кто уединится. Дини не мог сказать, сколько пройдёт времени, пока не исчезнет последний человек. Возможно, годы, но, может быть, и месяцы. Но что значили какие–то годы, если болезнь без названия всё равно выкосит людей под корень?

Уже сейчас к поверхности тянулись ростки, тянулись к людям, и с каждым часом их становилось больше. Даже не требуйся Дини отдых, и занимай каждый больной у него меньше времени, он ни за что не справился бы с этой напастью. Мальчик осознал это даже не зрительно, скорее, на интуитивном уровне. У его тела есть свои пределы. Он мог вылакать грязную лужу, чтобы никто не отравился, когда он уйдёт дальше, но мальчик не мог выпить целое озеро.

Интуиция подсказала ему и ещё кое–что. Что напрочь лишало надежды. Что было подобно чёрному занавесу, полностью закрывавшему мир. Болезнь без названия почувствовала немыслимого ранее соперника, и его потуги усилили её противодействие. Словно комок червей, куда ткнули палкой, она зашевелилась, ускорила ранее неторопливое движение. Получалось, Дини лишь разозлил противника, заставил развить до максимума его чёрную энергию.

Это секундное видение, тем не менее, придало ребёнку сил, открыло дополнительные ресурсы. Вместо того чтобы погрузиться в так необходимый сон, Дини принял сидячее положение, заставил себя открыть глаза. Кое–как он рассмотрел, что в доме кроме женщины есть люди. Гвардейцы, что привели его сюда. Дини помнил цепь на ноге, хотя и не ощущал её сейчас.

— Уходите, пожалуйста, — пробормотал Дини. — И уводите людей из города. Всех. Здесь нельзя находиться, я не смогу помочь всем.

Мальчик сомневался, что слова вышли разборчивыми, но выбора не было, и он старался. Как в дурмане он почувствовал, что его подхватили на руки, услышал, как звякнула цепь. Всё это происходило будто не с ним.

— Пустите, — прошептал он.

Кто–то склонился к нему, улыбнулся. Он почувствовал улыбку человека, не увидел, но осознание этого пришло со значительным опозданием. С таким же опозданием до сознания дошли слова склонившегося к его лицу человека.

— Очень хорошо, Дини. Теперь ты сделаешь то же самое ещё раз. И ещё. Давай, мальчик, постарайся. В любом случае выбора ты не получишь.

Дини хотел возразить, сказать, что он уже не спасёт этот город, сказать, чтобы воины Правителя уходили отсюда и уводили горожан, но сил вымолвить хотя бы слово не осталось. Его уложили в повозку, на которой и привезли к этому дому. Он снова попытался хотя бы прошептать что–то, даже приподнял голову, но это как будто вычерпало его до дна.

Мальчик уронил голову и провалился в долгожданный для его тела сон.

6.

Уд отстранился от людской толпы и сразу же заметил мелькнувшую сбоку тень. Это оказался Луж. Уд не знал, кого он увидит из членов Совета, но появление Лужа было наиболее вероятным. Почему, он бы и сам не сказал. Как всегда, это утверждала его интуиция.

Когда Уд разговаривал со связным, и тот передал ему договорённость о встрече с кем–нибудь из членов Совета Ордена, он уже тогда подумал о Луже. Были ли причиной мелкие детали, промелькнувшие в словах Гела, или что–то иное, Уд не знал. Луж являлся талхом, но талхом, оказавшемся в одном шаге от единоличной власти, и этот шаг не был сделан лишь из–за Старха. Уд никогда ранее не анализировал отношения в Совете Ордена, но это не имело значения — всякая мелочь откладывалась у него в мозгу, и волей–неволей из этих мелочей получался калейдоскоп. Это не означало, что Уд предсказал бы положение в Совете в том или ином случае, но кое–какие догадки могли возникнуть.

Так и случилось. Сейчас, когда мир внезапно оказался на грани, даже такое образование, как Орден талхов, превращалось в нечто эфемерное. Естественно, не могли не измениться отношения в Совете Ордена. Талх, причём даже талх высокого уровня, в первую очередь оставался человеком. И что значила его невозмутимость и мужество перед лицом конца всего сущего? Впрочем, первый шаг сделали уже тогда, когда Совет Ордена своеобразным образом приговорил Драго, решив, что его палачом станет Уд. Именно подобное решение стало первой ласточкой. В самом деле, если Драго совершил проступок, его следовало наказать по обычным законам. Однако его использовали иначе, потому что уже в тот момент верхушка талхов знала, что грядёт нечто, не вписывающееся в прежнюю жизнь.

Конечно, Уд не был уверен, что Совет расколется, превратится в отдельных людей, пекущихся лишь о собственном «я». Но этого он не сбрасывал со счетов. На этом фоне положение самого Уда, казалось бы, становилось скользким. Но это в случае, если бы на его месте находился любой другой человек, талх или нет, не важно. Однако Уд стоял в стороне от всего, ни в чём не заинтересованный, равнодушный, будто вообще не присутствующий в этой реальности, что исключало ошибку. Ведь ошибка может быть, если у человека есть понятие правильного или неудачного поступка. У Уда их не было. Он имел право поступить как угодно и не ошибиться. Его ничто не ограничивало.

Луж выглядел, как истинный крестьянин, жаждущий продать в Столице излишки своего тяжёлого труда, Уд узнал его, лишь взглянув в лицо, странно смотревшееся без обычного капюшона. Луж старался, чтобы в нём не признали того, кем он являлся. И у него это получилось.

— Хвала Небу, ты ещё здесь, — прошептал Луж.

Уд бросил короткий взгляд в сторону Южных ворот, где только что подняли мост. Повозка с мальчиком уже в Городе. Теперь ворота откроют не скоро, шанс пройти обычным путём в Город растаял. Но Уд ещё мог всё успеть, хотя время играло не на него. Хотя Уд давно придумал способ проникнуть за высокие стены, будь–то Клунса или Столицы, он колебался, начинать ли действовать. Клунс представлялся сложным местом, Уд предпочёл бы Столицу. В Клунс можно попасть, но вот выйти оттуда было маловероятным. Кроме того, Уд рассчитывал, что мальчика всё равно переправят в Столицу.

Когда в Клунс пожаловал Сам Правитель, Уд, определивший это по особенности эскорта, решил, что ничего уже не изменится, и мальчик так и останется в Клунсе. Он не считал, что проиграл. В любом случае ребёнка не убьют достаточно долгое время, чтобы всё прояснилось. Тем не менее, когда Правитель покинул Клунс, Уд посчитал это положительным моментом. Он ждал, надеясь, что мальчика тоже вот–вот перевезут в Город. Кроме того, он ждал Гела, который в свою очередь ожидал членов Совета Ордена. Уд чувствовал, многое изменится ещё прежде, чем он начнёт действовать.

И явившийся Гел подтвердил это. Совет послал Занла к Правителю, тот попытается вразумить Его и, если не появится к определённому времени, значит, его слова остались бесполезны, а сам он убит.

Уд тут же похоронил Занла и понял, что ситуация не изменится. Он снова перебрал все детали предстоящего и, проводив взглядом повозку с мальчиком, выдвинулся из толпы, чтобы талхи могли его найти.

— Занл погиб, — сообщил Луж. — Он должен был уже выйти из Города.

Уд кивнул.

— Теперь они не откроют ворота, — добавил член Совета Ордена. — Ты нашёл способ проникнуть в Город?

Уд снова кивнул. Луж посмотрел на него, видимо, ожидая каких–нибудь подтверждающих деталей, но Уд молчал. Луж нахмурился, но спорить не было ни времени, ни желания. Лишние слова только задерживали Уда.

— Хорошо. Теперь вот что. Ситуация изменилась. Вряд ли ты выйдешь из Города вместе с мальчиком. Если даже и выйдешь, это окажется ненужным. Мы решили, что нужно уничтожить мальчишку. Так сказать, его нельзя оставлять Правителю.

Уд посмотрел на Лужа. Тот не отводил взгляда.

— Старх тоже так считает? — спросил Уд.

Какое–то мгновение Луж молчал, будто не решался подтвердить сказанное, после чего кивнул.

— Конечно.

Уд почувствовал фальшь, но чувства бывают ошибочными. В любом случае для Уда не имело значения, ведёт ли Луж свою игру или же Старх действительно согласен с подобным решением. Убить, так убить. Для Уда это лишь облегчало дальнейшие действия. Выйти с мальчишкой из Столицы, оставив его при этом в живых, малореально, Уд понимал это. Убийство ребёнка поставит точку на этом затянувшемся деле. И хотя Уду всё равно, против завершения он не имел ничего против.

— Это всё? — спросил Уд.

— Да. Как считаешь, у тебя получится сделать то, что решил Совет Ордена?

Уд лишь пожал плечами. Луж ощутил ненужность этого вопроса.

— Мальчишка не спасёт от эпидемии, это уже наверняка известно, — Луж как будто оправдывался. — Болезнь без названия всё равно распространится по Всем Заселённым Землям. Но она не уничтожит всех. Люди останутся. Нужно лишь ввести строгий карантин и выдержать его как можно дольше. Теперь ты понимаешь, почему мальчишку нельзя оставить Правителю? Отдельного человека, даже небольшую группу мальчик спасёт, но возрождённый мир будет гораздо лучше без Правителя. Мы же выживем и без мальчишки.

Уд снова посмотрел на Лужа. Тот зло произнёс:

— Это всё необоснованные россказни о том, что болезнь без названия уничтожит всех. Она выдохнется, как только ей повстречаются крепкие стены наших монастырей.

Уд отвёл взгляд и почти рассеянно кивнул.

— Ты можешь сразу же возвращаться в монастырь, Уд. Там всё будет готово для тебя. Даже такому, как ты, нужно пересидеть эпидемию в одном месте.

— Благодарю, отец.

Луж недоверчиво рассматривал Уда. Насколько он помнил, Уд никогда не обращался к членам Совета, как требовали правила, разве что к главе Ордена. Казалось, уродливый гигант впервые проявил нетерпение и желает остаться один.

— Хорошо, — Луж кивнул. — Выполни возложенное и возвращайся. Мы будем тебя ждать.

Луж повернулся и отошёл. Спустя минуту он растворился в толпе.

Уд проводил его взглядом, и ему пришла мысль, что Луж, несмотря на свои заверения, желает, чтобы возрождённый мир избавился не только от Правителя, но и от самого Уда.

Теперь талх убедился, Луж лгал о согласии Старха, но это ничего не меняло. Член Совета Ордена отдал ему приказ, и Уд его выполнит. Потому он и достиг подобного совершенства, что никогда не задавался вопросом, надо ли что–то делать, и насколько выгодно или невыгодно ему это.

Уд сблизился с толпой, источавшей гул сотни улей, миновал её, направляясь в обход Города. Гел уже ждал его у северо–восточной стороны Столицы, ждал вместе с лошадью и бордовым плащом воина Правителя. Уд ухмыльнулся собственной задумке. Даже для него это верх мастерства. Маска, которую он приготовил из глины, уже застыла. Она изображала одного из гвардейцев, что находился вместе с Флеком, светловолосого, крупного, хотя и не такого, как Уд. Естественно, стражники знали его в лицо. И хотя этот гвардеец в данный момент находился в Городе, Уд знал, что всё получится. Если даже стражники не сменились, при определённой скорости происходящего они ошибутся и не вспомнят что четвёрка гвардейцев, сопровождавших Флека, не разделялась.

Уд отклонил идею воспользоваться маской, изображавшей самого Флека. Во–первых, тот уступал Уду в габаритах, и даже тёмный, скрадывающий фигуру плащ будет бесполезен, во–вторых, стража наверняка знала, в Городе Флек или нет. С помощью маски Уд проник бы и в Клунс. Но оттуда нельзя уйти, как из любого города, обычным способом — с помощью верёвки перемахнув стену.

Гел ждал его в полной готовности. Парик, изображавший светлую спутанную шевелюру, также был готов, и Уд признал, что Гел — искусный лазутчик и шпион. В дальнейшем они бы неплохо сработались вместе, но, к сожалению или к счастью, в дальнейшем это уже не будет иметь значения.

Всего лишь четверть часа спустя к южным воротам Столицы подскакал гвардеец и закричал:

— Открывай! Сообщение Флеку от Главного надсмотрщика! Живее!

Один из стражников, признавший в гвардейце Булоха, привёл в действие механизм, опускающий мост.

Спустя ещё пять минут Уд въехал в Столицу.

ГЛАВА 32. Катастрофа.

1.

Флек вошёл к Правителю, не постучавшись. Это было лишнее — ему приказали явиться сюда, как можно быстрее. У Правителя, конечно же, находился Нелч.

Что–то неуловимо изменилось. И вид лекаря не являлся главным симптомом этого изменения, хотя, бросаясь в глаза, он не сулил ничего хорошего. Нелча трясло, как если бы его вели на казнь. Он пытался унять дрожь, но тщётно. Она била его, крупная, монотонная и неумолимая.

Сам вызов ничего не значил. Возможно, Правитель хотел знать о малейших деталях происходящего лично от Флека. И хотя Ему уже отправляли сообщения, что мальчика отвезли к другому дому, тот же Нелч вернулся к Правителю с подробным отчётом, Его причуды могли явиться причиной и не такого. Кроме того, Правитель тоже знал, что силы мальчика вот–вот иссякнут, и не помогут не только уговоры или угрозы, но даже пытка.

Однако ни это было причиной, почему Флека вызвали сюда. И он понял это прежде, чем получил словесное объяснение. Молчание затягивалось, и Флек почувствовал, что состояние Правителя, которое он сразу принял за прежнее, подзабытое спокойствие, таковым не являлось. Скорее это была прострация. Человек испытал сильнейший шок, причём в тот момент, когда почти всё у него стало замечательно, и этот шок практически обездвижил его. Надо отдать должное Правителю, Он неплохо справлялся с этим. Похоже, пока не явился Флек, Он использовал время.

Флек ждал. Нелч хотел что–то сказать, но после нескольких невнятных междометий отказался от этого. Наконец, Правитель одарил Флека коротким взглядом.

— Сейчас прибудут двое помощников Нелча. Надеюсь, ты обождёшь? Пока же Нелч кое–что расскажет тебе.

Флек склонил голову в знак согласия. Нелч затрясся сильнее, но слова Правителя оказали воздействие. Казалось, лекарь взял себя в руки благодаря дополнительной порции страха.

— Пока мальчик… вылечил одного человека, там… там… О, Небо! Я не могу…

Флек глянул на Правителя, но Тот смотрел в окно, и разговор Его как будто не касался.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Флек. — Нашли новых больных?

Лицо Нелча исказилось, будто Флек вонзил в его плоть кинжал, и он судорожно закивал.

— Да, нашли. И, кажется, их… Их много… Целая улица…

— Откуда это известно?

— Мои помощники обходят эти дома. Они уже знают симптомы.

Флек сжал зубы, ему хотелось кричать.

— Их слишком много, — повторил Нелч. — Все дома невозможно взять под охрану. Боюсь, кто–то из больных не обнаружен и расхаживает по Городу. Всё произошло слишком быстро, и теперь ничего нельзя изменить. И горожане очень скоро узнают, что здесь происходит.

Нелча снова затрясло, и ему пришлось остановиться. Впрочем, он сказал достаточно.

— Ты уверен, что ошибки быть не может? — Флек знал, что обманывает сам себя, но удержаться от такого вопроса не смог. — Неужели весь квартал? Может, это что–то другое, не болезнь без названия?

Нелч попытался что–то сказать, но тут один из гвардейцев охраны доложил, что прибыли двое лекарей.

— Пусть войдут, — потребовал Флек, не дожидаясь реакции Правителя.

Появились двое похожих друг на друга мужчин, оба маленькие и сухонькие, абсолютно не похожие на двух ближайших помощников личного лекаря Правителя. Даже одеждой они напоминали скорее обычных горожан. Они поклонились чуть ли не до пола. Один из них, его звали Меркль, робко выдвинулся вперёд. Его взгляд скользил от Правителя к Флеку, затем к Нелчу и обратно. Правитель по–прежнему стоял спиной, Флек же смотрел на лекаря в упор, и тот растерялся, не зная к кому обращаться и заговаривать ли вообще.

Флек тихо спросил:

— Ну, что? Это подтвердилось?

Меркль, не говоря ни слова, кивнул.

2.

Он не помнил, как его внесли в дом. Возможно, воины Правителя не хотели приводить его в чувство среди улицы. Быть может, таким образом ему давали дополнительные минуты для восстановления, пусть даже подобный подарок и казался смехотворным.

Его вернули в сознание с помощью нюхательной соли и болезненного пощипывания. Первое, что услышал Дини, когда пришёл в себя, это горячий, требовательный шёпот:

— Поднимайся, дружок, поднимайся. Без тебя мы не можем. Тебе придёться сделать это. Поднимайся и вылечи людей. Вставай.

Его заставили принять сидячее положение. Как ни странно, дурман в голове проходил быстро. Наверное, сказалось то, что Дини, пока его везли к другому дому, успел немного отдохнуть. Конечно, это был не отдых, жалкие крохи, его тело жадно схватило их, несмотря, что голод всё равно не был утолён. Но всё–таки лучше, чем ничего.

В этом доме оказалось уже двое больных. Женщина средних лет и девочка, ровесница Дини. Снова пространство заполнял сладковато–горький запах, и в этот раз он был значительно сильнее. Теперь кроме уже знакомых ощущений появилось новое. Мальчику показалось, что его что–то выпихивает из дома. Бестелесное ощущение, настойчивое, хотя и безрезультатное — мальчик оставался на прежнем месте. И всё–таки Дини даже посмотрел на гвардейца, заставлявшего его встать. Тот пристально следил за ребёнком, и не похоже было, чтобы его что–то выпихивало, как и Дини.

— Давай, дружок, — повторил гвардеец, по–видимому, удовлетворённый тем, что ребёнок сфокусировал на нём взгляд. — Ты ведь лечишь людей, так? Не дай умереть этой несчастной девочке и её маме.

Девочка жалась к матери, затравленно следя за гвардейцем. Она ещё чувствовала себя нормально, достаточно, чтобы ходить и что–то делать, но её, конечно же, не выпускали из дому. Это и стало основной причиной её страха, который, наверное, усиливался от осознания, что с ней что–то не в порядке. Вот её мать, та уже была в тяжёлом состоянии, хотя и понимала ещё весь ужас происходящего.

Возможно, появление Дини ослабило напряжение, женщина с дочерью почувствовали интуитивную тягу к ребёнку, но сказывалось, что мальчик не явился сюда по доброй воли. Кроме гвардейца об этом говорила цепь на ноге.

Дини попытался встать. Гвардеец, следивший за ним, поддержал мальчика. Затем неожиданно снял с его лодыжки цепь.

— Ладно, — пробормотал он. — Побудь без неё. Я всё равно рядом.

Гвардеец отступил, после чего вовсе покинул комнату, хотя его присутствие в доме по–прежнему угадывалось.

Девочка перевела взгляд на мальчика. Страх по–прежнему был в её глазах, но к мальчику он не имел отношения. Её мать, лежавшая на спине, тоже попыталась рассмотреть ребёнка, которого привели в их дом воины Правителя.

Дини пошатнулся и был вынужден опуститься на колени. Запах болезни без названия вызывал спазмы желудка. Противление чего–то бесплотного исходило от кровати, где лежала женщина, и оно усиливалось. Дини почувствовал приступ страха и беспомощности. Он понял, что надо выбирать одного человека, но кого: мать или дочь? Мать в более тяжёлом положении, но Дини ясно представил, что, спася её, обессилит настолько, что уже не поможет её дочери. И в то же время, выбрав девочку, Дини рисковал потерять время и не вытянуть женщину из когтей болезни без названия. В случае с ней дело приблизилось к сумеречной зоне, из которой её уже не вытащишь.

Дини растерялся. Подавленный, обессиленный, он смотрел на мать и дочь. Кого же?

Запах стал совершенно невыносим. Дини закрыл глаза, согнулся, будто ему нанесли удар в живот. Перед глазами вновь возникла белёсая сетка, пронзавшая верхний слой почвы. Ростки тянулись кверху прямо на глазах. Каждый из них поразит человека, можно не сомневаться в этом. Казалось, ростки кинжалами тянутся к самому Дини, тянутся, желая, чтобы мальчик отступил. Видя их рост, Дини осознал, что беспомощен против них. Осознал, что, даже вылечив женщину и её дочь, он всё равно не спасёт их. Город закрыт, они не уйдут отсюда, и очень скоро, в самое ближайшее время болезнь без названия снова поразит их. Так сказать, повторно. Покинь они Столицу сразу же, как только Дини отдаст им последние силы, они бы спаслись. Но мальчик знал, просить гвардейцев, чтобы они выпустили людей, бессмысленно. Всё равно, что просить эту белёсую сетку, заполонившую внутренний взор, раствориться, исчезнуть, погрузиться в землю и навеки остаться в её бездонной черноте.

Дини привалился к стене. Он был раздавлен. Все его действия потеряли смысл. Потерял смысл его дар, его дорога. Даже все прежние случаи, когда он спасал людей, потеряли смысл.

— Папочка, — прошептал мальчик. — Помоги мне. Помоги мне, пожалуйста.

Он знал, на шёпот никто не придёт, никто не откликнется. Он сам должен увидеть отца. Вернее увидеть то, что отец сказал бы ему, будь он рядом. Мальчик попытался расслабиться. И ему это удалось.

Он увидел отца. Тот был, как живой.

3.

Флек почувствовал, что не может дышать. Ощущение длилось невыносимо долго. Когда он, наконец, сделал глоток воздуха, лоб стал горячим, шея вздулась и налилась кровью. Флек закашлялся.

Меркль, так и не сказавший ни слова, попятился. Одновременно попятился и другой лекарь. Судя по всему, они сочли за лучшее удалиться. Конечно, они могли понадобиться опять, но разумнее обождать с другой стороны дверей. Они будут совсем близко.

Флек перевёл взгляд на Правителя. Тот, будто почувствовав это, обернулся. Невероятно, но Правитель улыбнулся. Улыбка безысходности.

— Да, — прошептал Он. — Всё обстоит именно так. Мы опоздали, мой дорогой Флек. Опоздали.

Он улыбнулся ещё шире. Улыбка ненормального человека.

Флек поперхнулся, после чего выдавил:

— Отец, не всё потеряно. Прикажи привести мальчика к себе и запрись в Клунсе. И пусть никто из стражников не меняется, не выходит и не входит туда. Пусть они живут там.

Правитель, прекратив улыбаться, смотрел на него. Казалось, он слушает человека, ставшего Его последней надеждой, но так лишь казалось. Что–то не соответствовало этой деланной заинтересованности в Его глазах, и Флек осознал, что давно не чувствовал себя так неуютно под этим взглядом.

— Если выдержать карантин в Клунсе, — добавил Флек. — Тебе ничего не грозит, отец. Мальчик справится с единичными случаями, если таковые возникнут. Он справится, можешь верить. В Городе слишком сложно контролировать перемещение людей, с опозданием приходят данные о чьей–то болезни. Поэтому здесь невозможно было справиться. Это и Нелч подтвердит.

Нелч, боясь взглянуть на Правителя, усердно закивал.

Правитель шагнул к Флеку. Обошёл его по кругу, как человека, которого рассматривал впервые. Вновь отошёл.

— Я не стану запираться в Клунсе. И мальчик останется здесь.

Флек хотел кивнуть в знак согласия, но у него вырвалось лишь удивлённое восклицание.

— Он останется здесь, в Столице, и ты, Флек, останешься вместе с ним.

Флек задержал дыхание, в ушах шумело, ему показалось, что он ослышался.

— Да, ты правильно понял. Ты будешь с мальчиком до конца. Вопрос в том, каков будет этот конец? От тебя это тоже зависит, Флек.

— Но, отец…

— Выслушай Меня, Флек. Я бы мог замкнуться в Клунсе, но Я этого не сделаю. Я двинусь к Лакаслии. Склады там не меньше, чем в Столице. И Лакаслия дальше от Города, нежели Клунс. В доме коменданта Лакаслии мне будет спокойнее. Ты же, Моя правая рука, позаботишься о Моём Городе во время Моего отсутствия.

— Да, отец, — прошептал Флек.

— Из Города никого не выпускать. Для тебя и гвардейцев припасов хватит надолго, остальные пусть дохнут с голода, если были так тупы, чтобы оказаться здесь в такое время. Как только Мой эскорт покинет Столицу, всё — ворота запечатаются.

Пауза. Правитель смотрел на Флека в упор. Тот не отводил взгляда, не говорил ни слова. Правитель, удовлетворённый, кивнул.

— Пусть ворота забаррикадируют. Гвардейцы обойдутся даже без мечей. Арбалетный огонь — и никто не подойдёт к воротам. Против вас всего лишь безоружный сброд. Ты хочешь спросить, что же с мальчиком? Почему Я не возьму его с собой в Лакаслию? Мальчик пусть делает то, что делал. Вы должны позаботиться о том, чтобы он продолжил лечение. Сказал же мерзкий талх, что мальчик — спаситель мира. И Я ему верю. Если повезёт, и болезнь без названия окажется здесь в ловушке, наш маленький герой сможет с ней расправиться. Не сразу, но нам некуда спешить. Надеюсь, ты справишься, Флек.

Флек склонил голову.

— Ты должен справиться. У тебя просто нет иного выхода.

Может, Он и прав, спросил себя Флек. Забери Он мальчика с собой, ребёнок, если он проходит сквозь стены, рано или поздно сбежит. Здесь же, в Столице, оставался некий шанс.

Нелч кашлянул, с опаской просипел:

— Отец, что Ты прикажешь мне? Где мне следует находиться?

Губы Правителя изобразили призрачную улыбку.

— Ты будешь со Мной, Нелч. Теперь, Флек, отбери людей, которые направятся со Мной в Лакаслию.

4.

Отец сидел рядом, на стуле, чуть боком и смотрел перед собой, изредка кося глаз на Дини, как бы убеждаясь, что мальчик внимательно слушает. Это было настолько реально, что Дини хотелось встать и дотронуться до него. Мальчик хотел обнять отца, прижаться к нему, крепко–крепко прижаться к родной плоти, породившей его самого, но согласился бы и на то, чтобы всего лишь коснуться его плеча. Или лучше лица, его щетины, жёсткой, но в то же время самой мягкой, какая есть на свете.

Его появление, ирреально быстрое, стало результатом такого эффекта, что на какой–то момент Дини забыл о собственном положении. Забыл о причине, из–за которой всё это и произошло. Забыл о том, что он не один, как бывало раньше, и сидит в доме с двумя больными людьми. Впрочем, эффект быстро ослаб. Снова хлынула волна безысходности и страха. Не в последнюю очередь это случилось от осознания, что отца здесь нет, и что Дини видит всего лишь образ, который ему понадобился. Отец не встанет со стула, не возьмёт Дини на руки, не вытащит его из этого чёрного места. Дини придёться рассчитывать только на себя. Но он ведь всего лишь маленький мальчик. Такие ничего не решают самостоятельно, о них заботятся родители.

У многих мальчиков нет родителей, ты знаешь об этом.

Это был голос отца. Дини вздрогнул от неожиданности, хотя и жаждал услышать именно его.

Уже много дней ты без меня и мамы. И ты был молодчиной. Ты шёл дорогой, шёл, даже когда на пути встречались препятствия. И ты можешь и должен идти дальше. Путь ещё не закончен, Дини. Иди, несмотря ни на что.

Мальчик испытал приступ тоски. Как он мог идти дальше? Воины не выпустят его из Города. Он останется здесь.

Значит, это и есть твоя дорога, прошептал отец. И ты должен продолжить путь здесь.

Но я не смогу вылечить всех людей. Эта жуткая болезнь, у которой даже нет названия, распространяется быстрее, чем я смогу избавлять от неё людей. У меня не хватит сил.

Дини, послушай меня. Ты не должен в чём–то сомневаться. Ты должен идти, то есть лечить людей. Не думай о том, что не спасёшь кого–то. Просто иди вперёд. Иди, это твоя судьба. Твоя дорога. Если усомнишься — не пройдёшь её. Ты не можешь видеть своё будущее, поэтому терзаться заранее не имеет смысла. Если ты можешь спасти хотя бы одну жизнь, сделай это. Даже если, как ты думаешь, эту жизнь скоро опять отберут. Иди до конца, только так ты одолеешь весь путь.

Дини заёрзал. Кажется, силы возвращались к нему. Однако его терзало ещё кое–что, и мальчик боялся об этом спросить. Наконец, он зажмурился и прошептал:

— Папа, ты ведь говорил, что, если очень сильно захотеть, я увижу вас с мамой. Ты говорил, если осилить дорогу, то в конце вы обязательно будете меня ждать.

И я не обманывал тебя, мой мальчик.

Показалось ли ему, что отец улыбнулся? Дини не был в этом уверен. В следующее мгновение после этих слов что–то изменилось, и мальчик увидел полумрак чужого дома, и вместо отца — женщину и её дочь. Образ отца исчез. Растворился. Похоже, Дини услышал всё, что мог бы сказать ему отец, приди он сейчас в этот дом в реальности.

Девочка заворожено смотрела на него. Женщина лежала неподвижно, с закрытыми глазами, то ли провалилась в сон, то ли в беспамятство.

Дини поднялся с пола. Чувствовал он себя намного лучше. Казалось, он проспал весь день. Помог ли ему восстановиться внутренний разговор с отцом? Впрочем, неважно. Главное — мальчик почувствовал себя увереннее. Теперь уже ничто не заставит его опустить руки. Он сделает для этих людей всё, что сможет. И, если останутся силы, пойдёт дальше. И не будет думать о том, напрасны или нет его усилия.

Мальчик приблизился к женщине, и девочка медленно уступила ему дорогу. Дини приложил руки к телу женщины, и хотя жгучая боль тут же вцепилась ему в ладони, он их не убрал.

Спустя минуту боль исчезла, будто мираж. Теперь мальчику ничто не мешало.

5.

Булох поклонился Флеку и на всякий случай спросил:

— Отец, мне возвращаться?

Флек осмотрелся.

Полчаса назад Правитель покинул Столицу, и уже за это время перед воротами навалили брёвен и крупных ящиков, которые использовались в подвале резиденции Правителя для хранения продуктов и напитков. Народ, и без того начинавший подозревать неладное, лишился последних сомнений. Его не собирались выпускать. Более того, ничего не объяснив, Правитель покинул Город, приказав воинам забаррикадировать выход.

Толпа сгущалась подобно тучам, соединявшимся для рождения чудовищной силы грозы, когда прискакал Булох. У Гурина всё в порядке, сообщил он. Мальчик нашёл в себе силы и вылечил женщину. Сейчас занялся её дочерью. Неизвестно, сделает ли он что–то после того дома, но Гурин уже определяет следующее место, куда они направятся. Гурин спрашивал, когда Флек снова присоединится к ним.

Как только убедится, что ворота закрыты намертво, ответил Флек.

Теперь, когда Булох собрался назад, толпа уже втекала на площадь перед воротами из всех улочек, крупных и мелких.

— Обожди, — сказал Флек. — Это сброд сейчас в таком состоянии, что у тебя вряд ли получится пройти его беспрепятственно. Сначала мы проверим, насколько велико их желание выйти из Города. После чего отправимся к нашему маленькому другу.

Булох не возражал. Минуту назад он вообще не думал, что могут возникнуть какие–то проблемы с горожанами, но теперь, после слов Флека, признал, что это реально. По–видимому, понукаемые друг другом, горожане решили идти к выходу, рассчитывая, что гвардейцы заслона не применят оружие. Безмолвно уступят огромному количеству людей, жаждущему свободы. Возможно, у них были на то основания, ведь Правитель покинул Город, и они не верили в жестокий вооруженный отпор.

Недалеко от ворот уже давно топтались горожане, но их было немного. И вот теперь к ним прибавились более плотные массы, слились, подтолкнули их вперёд, вплотную к Южным воротам.

— Откройте ворота! — раздавались голоса. — Нам нужно выйти! Почему нас не выпускают?

Выкрики стали громче, увереннее. Толпа подползала к самой баррикаде. Её не смутили даже готовые к бою арбалеты.

Флек поднялся на ступеньки, ведущие на стену, чтобы лучше видеть. С ним поднялись Булох и сержант, руководивший заслоном.

— Начинайте, — сказал Флек, спокойно, как–то вяло, будто речь шла о чём–то ином, не о массовом убийстве.

Сержант побледнел, но всё же коротко отозвался:

— Да, отец.

Он сбежал к воинам, раздался короткий рык.

В следующую секунду в толпу вонзилось десятка два стрел. Послышались вопли убитых и раненых. Толпа отхлынула. Однако сзади напирали, то ли не понимая что происходит, то ли из–за расстояния и относительной безопасности, родившей самообман, и отступление приостановилось.

— Ещё три залпа! — крикнул Флек.

Арбалетчики выпустили новую очередь. Толпа, точно животное, наконец, осознавшее, чем ему грозит упрямство и нерасторопность, хлынула прочь. Но это ничего не изменило. Гвардейцы продолжили арбалетный огонь. На земле оставалось всё больше убитых или тяжелораненых, корчившихся, орущих.

— Выйти вперёд! — скомандовал Флек. — Очистить площадь!

Цепь воинов преодолела баррикаду, медленно, стройной цепью двинулась вперёд. Тяжелораненых добивали. Стрелять в толпу почти не имело смысла — люди убегали, и лишь скученность мешала быстро уйти в прилегающие к площади улочки. Количество затоптанных в давке сравнялось с количеством застреленных из арбалетов.

Когда народ, наконец, покинул площадь, задавленных оказалось намного больше. Часть из воинов, что составляли цепь, начала уборку тел. Горожане в панике разбегались по домам и запирали двери, не думая о том, когда они смогут выйти на улицу.

Никто из них не знал, что больше половины тех, кто находился на площади, уже поражены болезнью без названия.

ГЛАВА 33. Спаситель.

1.

Пока его везли к следующему дому, Дини задремал. Когда его внесли в дом, ему показалось, что он спокойно проспал несколько часов. Что, конечно же, восстановило силы. И снова это напомнило маленькое чудо. Особенно после того ощущения, что никогда больше не встанешь на ноги, не говоря, чтобы кого–то вылечить.

Но мальчику был уготован очередной удар. Прежде чем он рассмотрел людей в доме, перед внутренним взором вспыхнуло жуткое видение. Оно едва не ослепило мальчика. Сетка, белёсая, шевелящаяся, это скопление длиннющих личинок, возникла так резко, что мальчик отшатнулся.

Из сетки полезли вверх сотни отростков, жадных, проворных, неумолимых. От этого видения повеяло гнилью, сопровождающую смерть во всех её обличьях, безысходностью, ужасом, неверием в саму жизнь. Каждый из этих отростков должен отнять чью–то жизнь. Каждый из них, казалось, кричал об этом беззвучным воплем.

Какой–то момент Дини ощущал, впитывал, пропускал сквозь сердце всю жестокость реальности: его усилия — жалкие крохи того, что могло бы хоть что–то изменить. Ещё немного — и ему вновь понадобилось бы вызывать образ отца. Но каким–то чутьём мальчик осознал, на этот раз образ отца ему не поможет. Он и так получил слишком много. Теперь он действительно один.

Ты должен идти вперёд, несмотря ни на что, сказал ему отец. Идти даже в том случае, когда все факты говорят, что в этом нет смысла. Идти потому, что смысл всё равно есть. Можешь помочь человеку — помоги. Помоги, если даже через минуту от этой помощи не останется ни следа. Всё равно помоги.

Дини выпрямился. Картинка, жуткое видение, исчезла. Даже если от этой помощи не останется следа через минуту, всё равно помоги. Казалось, солнце выглянуло в пасмурный, тяжёлый день. Выглянуло и осветило углы, погрязшие во мраке. И оказалось, что там нет ничего жуткого. Оказалось, что можно делать всё, что принесёт хоть какую–то пользу.

В доме находилась семья из четырёх человек. У мужа с женой было двое детей. Младшему не больше трёх лет. Дини подошёл сначала к нему. Ребёнок находился в самом тяжёлом состоянии. Дини почувствовал прилив любви, это очистило его от мыслей о происходящем в Городе. О том, что его ждёт после этого дома, и ждёт ли что–то вообще.

Дини опустился перед мальчиком на колени. Так легче бороться с тем, что жаждет забрать его жизнь.

Гвардеец, убедившись, что мальчик справился с непонятным трансом, возникшим несколько минут назад, бесшумно отступил к порогу. Ни он, ни другие не заметили, как над крышей дома возникла мелкая тварь, похожая на летучую мышь.

Существо покружилось, изучая обстановку, после чего опустилось на трубу и проскользнуло внутрь.

2.

Драго повезло, что он узнал, где находится мальчик. И всё из–за продолжительного нахождения на стене. Талх выжидал удобный момент, когда стражник удалится на безопасное расстояние, чтобы закрепить верёвку и спуститься вниз. Но тот, как назло, медлил. Быть может, почувствовал неладное и пытался найти этому видимые причины.

Благодаря задержке Драго и увидел с высоты повозку, нырнувшую с площади в одну из прилегающих к ней улиц. Это была та повозка, в которой мальчика перевезли из Клунса.

Если бы ни это, Драго потратил бы время, выясняя, находится ли мальчик в резиденции Правителя. И, возможно, опоздал бы. Если бы вообще сохранил жизнь после подобной проверки.

Дождавшись, когда стражник уйдёт дальше по стене, талх спустился вниз. И остался при этом незамеченным. Всё получалось как нельзя лучше, однако нужно поспешить. Столица — самый крупный город Всех Заселённых Земель. Здесь сотни узких улочек, и найти повозку, обычную, ни чем не примечательную повозку не так–то просто. Держа в уме примерный квартал, куда он должен добраться, Драго поспешил вперёд.

К несчастью, поиски затянулись. Драго петлял меж улочек, но нужная повозка всё не показывалась. Дважды талх замечал что–то похожее, но при ближайшем рассмотрении повозки оказывались совсем не теми. Будь это в Антонии, пожалуй, Драго уже нашёл бы гвардейцев, но Город громаден. Бездонное каменное чрево могло поглотить не одну повозку.

Талх остановился, выдержал паузу, отстраняясь от воздействия спешки. Когда ему это удалось, он решил, что вернётся к тому месту, где повозка, сопровождаемая гвардейцами, скользнула в лабиринт улочек. Он потеряет время, но иного варианта нет. Метаться дальше — полагаться на слепую надежду.

Драго вернулся и начал методичное прочёсывание кварталов.

Время шло. Когда мелькнула мысль, что гвардейцы ушли в противоположный конец Города, и Драго тщётно проплутает до вечера, в поле зрения попала повозка. Не будучи уверен, что повозка та самая, Драго, тем не менее, поблагодарил Небо за столь откровенную удачу и стал сокращать расстояние. Спустя минуту он убедился, что не ошибся. Он обнаружил именно ту повозку, что искал. Единственное, что его удивило, были гвардейцы. Они расположились так, чтобы не бросаться в глаза. Казалось, они ожидали появления противника.

Однако Драго быстро обнаружил, что дом, где, судя по всему, находится мальчик, даже не окружён. Похоже, гвардейцы стремились не привлекать внимание горожан, и только. Если бы они думали о талхах, их поведение стало бы совсем иным. Они совершили грубейшую ошибку.

Он прошёл на параллельную улицу и приблизился к дому с тыла. Почему же гвардейцы не поставили здесь хотя бы одного человека? Объяснение могло быть только одно кто–то из них в доме и следит за мальчиком. Да и сам ребёнок не сбежит, бросив людей. После акта лечения мальчик слишком слабел. Неужели он избавлял людей от болезни без названия? Драго не знал, но чувствовал, что этот дом не являлся первым, где останавливалась повозка. Чувство было отчётливым не потому, что Драго долго искал повозку, вернее не только поэтому. Это был прежний, стойкий голос интуиции талха.

Драго рисковал: гвардеец, располагавшийся в доме, пока мальчик лечил людей, мог следить за подходом к дому с тыла. Но поступить по–другому, значило непременно затеять стычку. Талх надеялся, что лишит гвардейцев мальчика без пролития крови. Шанс заключался в том, что его не ждали.

Монах выбрал окно, видимость из которого ограничивал высокий густой кустарник. Если гвардеец созерцает задний двор, вряд ли он выберет это окно. Драго, чтобы не создавать ни малейшего шума, повозился, прежде чем он открыл окно. Монах вслушался в дом. И почувствовал, что не ошибся: внутри кто–то был. Кроме хозяев и мальчика. Драго уловил тихие шаги. Но комната, окно которой он открыл, пустовала.

Драго забрался в дом, подошёл к двери. Снова прислушался. Каким–то образом ему необходимо ликвидировать гвардейца, не произведя шума. На ум пришла мысль, что в доме могут находиться и двое гвардейцев. В этом случае один из них поднимет тревогу. Бесшумно ликвидировать двух воинов даже для Драго сложно.

Он уже готовился открыть дверь комнаты, когда слух уловил какой–то шум извне. К дому примчался всадник. Драго замер. Интуиция подсказала, что снаружи происходит что–то серьёзное. Не просто появился ещё один гвардеец.

Так и оказалось. Отрывистые голоса. После чего послышались стоны и приглушённые специфические звуки. У дома происходила стычка! Кого с кем? Драго не долго думал над этим. Так или иначе, это имело прямое отношение к мальчику. Когда Драго покидал комнату, он уже понял, что кто–то рвётся к ребёнку. И он знал, что это за человек.

Драго обнаружил комнату, самую большую в доме, где находились мальчик и хозяева. Всего пять человек. Те, кто жил в этом доме, будто чувствуя близкую смерть, собрались в одной комнате. Двое взрослых и двое детей. Монаху оказалось достаточно одного взгляда, чтобы определить: дети уже спасены мальчиком. Теперь он сидел перед их отцом, положа ему руки на пах и грудь. Мальчик не видел и не слышал ничего из того, что его окружало. Он был полностью беззащитен.

Драго заколебался, дать ли ребёнку возможность закончить лечение хозяина. Что–то решить он не успел. Входная дверь распахнулась, и тот, кто рвался к мальчику, оказался в доме. И Драго не видел, являлся ли для него препятствием гвардеец, что следил за мальчиком.

3.

Когда эскорт, сопровождавший карету Правителя, проносился мимо, направляясь к воротам, Уд и не подумал скрываться. В некоторой степени это стало для него неожиданностью, уход из Города Правителя, но талху хватило бы и времени, и реакции, чтобы отступить из поля зрения гвардейцев эскорта. Причина, заставившая его остаться на месте, была иной.

Некоторое время Уд обдумывал варианты проникновения в резиденцию Правителя. Делать это вслепую опасно. Пока он обнаружит мальчика, на пути встанут достаточно воинов, чтобы отправить его в иной мир. Надёжнее выждать. Что–то должно произойти. Либо мальчика куда–то повезут, либо произойдёт то, что даст Уду хоть какие–то сведения относительно нахождения ребёнка. Был и ещё вариант: захватить живым кого–нибудь из четвёрки гвардейцев, сопровождавших Флека, и выпытать, где ребёнок.

Появление кареты всё прояснило. При первом же взгляде на эскорт, Уд понял, Правитель покидает Столицу надолго. Если не навсегда. Из этого следовало, что Он должен забрать с собой мальчика. Но повозки, в которой мальчика перевезли в Город из Клунса, не было. Вряд ли Правитель вёз ребёнка с собой в одной карете. Это ведь дорога, и к чему лишние неудобства, если можно их избежать?

И всё–таки уверенности у талха не было. Оставить мальчика в Городе, для Правителя казалось нелогичным поступком. С трудом верилось, что Он покидает Столицу без ребёнка. Надежда, что мальчик избавит Город от болезни без названия? Уд не знал. Чтобы убедиться, он рискнул и остался в непосредственной близости от кареты Правителя.

Талх отстранился от происходящего, направив всю мощь своей интуиции на карету и эскорт. Когда стук множества конских копыт и скрип колёс стал стихать, Уд пришёл к выводу, что Правитель мальчика не взял. Получалось, мальчика используют где–то в Городе. На это указывала и малочисленная охрана опустевшей резиденции Правителя. Если бы мальчика держали здесь, гвардейцев было бы куда больше.

Уд поспешил на поиски. В отличие от Драго он был на лошади, ему понадобилось меньше часа, когда его зоркий глаз уловил повозку и бордовый плащ гвардейца. Уд приготовил оружие. Спрятал в левый рукав плаща кинжал, вложил в арбалет стрелу. На его стороне была неожиданность. Пока воины поймут, что к ним приблизился вовсе не гвардеец, некоторые из них будут мертвы. Если даже среди них тот крупный блондин, которого изображал Уд, гвардейцы всё равно потеряют несколько драгоценных секунд. Главное — быстрота и ошеломление.

Уд пришпорил и без того замученное животное.

Навстречу вышел гвардеец с уродливой, деформированной головой. Он улыбался. Невероятно, но в данный момент крупного блондина, входившего в четвёрку, возле дома не было. И судя по реакции его оставшихся партнёров, этого блондина ждали. Уд обнаружил, что перед ним всего трое гвардейцев: кроме подходившего воина, один на крыльце, ещё один за деревом на противоположной стороне улицы. Наверняка это не все. Кто–то находился в доме, но и тех, что располагались на улице, Уд мог заметить не всех.

Уд остановил коня. Не желая ошибиться в количестве воинов, он негромко крикнул:

— Все ко мне! Новый приказ!

Талх рассчитывал, что воин в доме его не услышит. Но услышат все, кто находится возле дома. Однако никто больше не появился: их было трое. Слезая с коня, Уд заметил, что воин, стоящий рядом, по–видимому, заподозрил неладное. Наверное, Уд не верно изобразил голос светловолосого. Гвардеец потому и различил несоответствие, что находился ближе других. Он всмотрелся в Уда, когда тот повернулся к нему, но чтобы узреть обман, ему понадобилось бы значительно больше времени.

Талх аккуратным, незаметным движением всадил ему в живот кинжал по самую рукоятку. Воин чуть согнулся, будто хотел обнять светловолосого напарника, но двое других этого не заметили. Гвардеец с деформированной головой не был убит наповал, но это не имело значения, главное, он не мог вскрикнуть, подать сигнал. Придержав его, Уд выстрелил из арбалета в гвардейца, что переходил улицу, его лицо было изуродовано шрамами. Тот вскрикнул и, сжимая руками стрелу, вошедшую в грудь, повалился на землю.

Уд отпихнул гвардейца, смертельно раненого кинжалом, перехватил кинжал за лезвие.

Воин, стоявший на крыльце, растерялся. Он видел, что произошло, видел напарника со стрелой в груди, но светловолосый гвардеец был из своих и потому, казалось, не имел отношение к этому убийству. Будь у воина секунда–другая, быть может, талху пришлось бы потрудиться, но Уд не дал ему этого времени. Он сделал всего лишь шаг и метнул кинжал. Лезвие прошило гвардейцу шею. Зажимая ладонями фонтанирующую кровью рану, гвардеец ещё несколько секунд оставался на ногах.

В два шага Уд достиг крыльца. Всё получилось не только быстро, но и просто, легко. Но талх помнил — за дверью минимум ещё один воин.

Прежде чем дверь открылась, Уд совершил хитрость, которая ввела бы в заблуждение любого, будь–то талх высочайшего уровня или один из лучших воинов Правителя. Уд по–прежнему выглядел, как светловолосый гвардеец. То же самое увидел и воин, находившийся в доме. Когда он, распахнув дверь, возник на пороге с заряженным арбалетом в руках, Уд стоял к нему боком, как бы целясь в кого–то на улице. Воина звали Гурин, и Уд знал, что он самый опасный из четвёрки гвардейцев, двое из которых только что были убиты. Если бы Уд не повернулся к нему боком, скорее всего, они бы убили друг друга, не важно, кто быстрее выпустил бы стрелу. Слишком близко они стояли, Уд никак не смог бы увернуться.

Своим алогичным в данной ситуации поступком Уд обманул гвардейца.

Гурин слышал шум и понял, что происходит стычка. Он едва не выпустил стрелу, распахнув дверь. Он приоткрыл рот, но никакого вопроса не задал, лишь отступил на шаг, отыскивая взглядом невидимого противника, в которого целился светловолосый напарник.

Уд рывком сместил арбалет вправо и выстрелил.

Несмотря на выстрел в упор, несмотря на падение, Гурин оставался жив и боролся до конца. Он вытянул кинжал, который держал в сапоге, попытался метнуть в талха. Его движения были замедленными. Без лишней спешки Уд вложил новую стрелу и, поглядывая вглубь дома, повторным выстрелом добил гвардейца. Гурин, распластавшись на пороге, испустил дух.

Уд переступил через него, вложил очередную стрелу. Когда он увидел комнату, где находилась семья хозяина, интуиция с опозданием сказала, что в доме есть кто–то ещё. Кто–то вооружённый.

Дальнейшее произошло молниеносно.

Уд заметил мальчика и одновременно уловил движение. Мальчик находился левее направленного вперёд арбалета, он сидел, склонившись над неподвижным мужчиной. Тот, кто был вооружён и ждал непрошеного гостя, располагался правее. Уд не мог уже отпрянуть, он мог лишь стрелять. Если бы он выстрелил в мальчика, то наверняка был бы убит или, в крайнем случае, ранен так, что противник без труда одолел бы его. При этом Уд, скорее всего, выполнил бы задание.

Однако Уд выстрелил в противника. И не потому, что, уничтожив ребёнка, хотел жить. Просто, не ликвидировав соперника, он не мог быть уверен, что выпущенная им стрела, лишит мальчика жизни. Уд хотел лично убедиться, что сделал это. Мальчик ведь необычный, ребёнок из Пророчества.

Противник выстрелил одновременно с ним.

Когда Уд почувствовал в своём теле глубоко вошедший инородный предмет, он обнаружил, что противником являлся… Драго. Уд не удивился. Он никогда ничему не удивлялся. Уд лишь поймал себя на мысли, что, знай он о том, кто ему противостоит в этом доме, он бы выстрелил в мальчика, не надеясь расправиться с ним после подобной дуэли. Только Драго был в силах опередить талха по имени Уд.

Когда его сознание уже меркло, и он осязал, как умирает Драго, как пытается продлить агонию, лишь бы протянуть ещё немного, пришла мысль, что Драго тоже узнал его, несмотря на маску и парик. Уд подумал, не лучше ли быть тому, что случилось. Пусть мальчик остался жив, и Уд убил Драго, нежели наоборот. В слабеющем сознании возникла надежда, что не всё ещё потеряно, но даже Уд не мог на что–то рассчитывать, если наконечник стрелы находится у самого сердца.

Теперь даже дар мальчика не вернет ему жизнь.

Драг ещё жил, когда Уд перестал дышать, но его сознание уже не рождало ни одной связной мысли — сущность талха затухала, как оставленный без присмотра костёр.

Он не мог видеть, как с потолка спикировала летучая мышь, очнувшись от долгого ожидания, вызванного присутствием людей. Теперь ей никто не мешал. Существо немного покружилось над двумя телами.

После чего опустилась мальчику на затылок.

4.

В отличие от Драго Старх мог покинуть стену сразу же, как только взобрался на неё. Что он и сделал. Оказавшись внизу, глава Ордена поспешил туда, где должен спуститься Драго. Старх не знал, что Драго заметил повозку, он решил следить за ним по иным соображением. Человек, так долго шедший за мальчиком, в некотором роде давно настроил свою интуицию на него. Словно выпустил щупальца в серый туман, который не разорвать взглядом. И они исследовали невидимое, слепо, но настырно, проникали всё глубже и глубже, и это был шанс.

Интуиция самого Старха подсказывала ему, что Драго приведёт его к мальчику.

Впрочем, оказавшись в пределах Города, Старх не смог бы точно определить, чего добивался. Он и раньше, если в этом возникала необходимость, плыл по течению. Когда чувствовал, что так вернее. Правда, сейчас течение было слабое, едва–едва заметное, но, тем не менее, оно было.

И оно толкало его в Столицу, на поиски мальчика.

Луж, Уинар, остальные приближённые к Совету Ордена остались позади. Орден вот–вот превратится в нечто эфемерное. Луж уже подтверждал это. Он закрылся в собственной раковине, поставил заслон на пути к своим мыслям. Ничего удивительного. Болезнь без названия давно вырвалась из Столицы, на что бы там ни надеялся Правитель. И даже Орден талхов, твердыня из твердынь, казалось, готовая выстоять и после конца света, не мог противостоять смерти. Даже Орден талхов был обречён. Орден мог существовать лишь в прежнем мире, и без этого мира он переставал быть монашеским Орденом. Старх не желал стать свидетелем, во что Орден превратится в последние дни. Конечно, пройдут недели, если не месяцы, прежде чем рядовые талхи осознают суть происходящего, и всё это время при определённом старании Орден продержится. Но что значили эти жалкие дни? Особенно, если учесть, что его болезнь началась с головы?

Старх не хотел этого. Он знал, что Пророчество, как и Библия, обещало конец света, но никогда бы не подумал, что это придётся на его собственную жизнь. Даже когда появился мальчик по имени Дини, идущий через Все Заселённые Земли, глава Ордена талхов не сразу сообразил, к чему этот знак. Не сообразил, что это последнее предупреждение, после которого уже не будет никаких знамений. Он знал это, но не прочувствовал. В некотором смысле Старх оказался слеп. И он не собирался себя оправдывать. Единственное, что он сейчас мог сделать, это отдаться на волю течения, которое является чем–то непостижимым даже для развитой интуиции талха.

Даже в глубине души Старх не рассчитывал, что спасётся, обнаружив мальчика. По большому счёту, он не чурался смерти, кроме того, он прожил длинную, насыщенную жизнь. И всё–таки перед затмением он хотел увидеть этого ребёнка, о котором узнал из Пророчества раньше, нежели все живущие в данный момент. Он не надеялся, что станет свидетелем того, ради чего мальчик и пришёл в этот мир, но хотя бы увидеть ребёнка он должен.

Ожидая Драго, Страх вспомнил о версии, предложенной этому монаху в монастыре. Вакцина из крови мальчика. Версия не была обманом. Это было реально, изготовить вакцину. Правда, члены Совета не знали один нюанс, который обнаружил Старх. Болезнь без названия не исчезнет. Она будет таиться, ожидая своего часа, а вакцина не бесконечна. Мальчика, если не упустить его и держать подле себя, надолго не хватит — у него обычное тело ребёнка. С ограниченными ресурсами. И вакцина, рано или поздно закончится.

После чего всё, сделанное ранее, потеряет смысл.

Мальчика не остановишь, не заставишь сделать что–то против его воли, вряд ли вообще можно сделать с ним то, что не позволит ему выполнить своё предназначение. Подспудно глава Ордена знал об этом раньше. И ярко, отчётливо осознавал в эти минуты.

Следить за Драго было сложно. Мешала измотанность последних дней. И хотя Старх не опасался Драго, они теперь, несмотря ни на что, перестали быть врагами, глава Ордена желал остаться незамеченным. Драго тоже вело нечто непостижимое, и ему нельзя мешать. В свою очередь это могло помешать чему–то ещё. Что, безусловно, будет связано с мальчиком.

Несколько раз Старх с трудом избегал обнаружения слежки. Когда Драго возвратился к площади и начал поиски заново, Старх впервые усомнился, что тот отыщет мальчика. И всё же он не дал сомнениям развиться. Интуиция говорила, что Драго исследует улицы Столицы не вслепую, он что–то знал или видел, прежде чем Старх одолел стену.

И Старх не ошибся. Драго вывел его к дому, куда гвардейцы привезли мальчика. Теперь Старху оставалось лишь ждать. Это оказалось ещё сложнее слежки. Теперь Драго стал дотошно внимательным, стал контролировать пространство вокруг, и Старх отступил.

Когда он вновь приблизился к дому, Драго уже исчез в нём. Старх вновь запасся терпением. Если Драго освободит мальчика, Старху уже не имеет смысла вмешиваться. Он останется сторонним наблюдателем.

Стычка перед домом оказалась непосильна для его реакции. Слишком мало времени она заняла. Пока он пришёл к какому–то выводу, дом погрузился в тишину. Старх был осторожен. Кто бы ни затеял стычку, хотя бы один человек должен выйти из неё победителем. Если так, он вот–вот выйдет из дому. Возможно, с мальчиком.

Старх сократил расстояние до минимума, позволявшего ему оставаться незамеченным. Когда спустя некоторое время ничего не изменилось, и тишина была прежней, Старх осознал, что упустил из виду ещё один вариант: мертвы не только воины, что находились в доме и перед домом, но и тот, кто ворвался туда, и… Драго.

Он проник в дом тем же путём, что и Драго. Глава Ордена уловил его слабый запах. И запах смерти. Не той, что принесла в дом болезнь без названия, этот запах оказался изгнан. Смерти от оружия, что придумали сами люди.

Старх вошёл в комнату, где всё и произошло.

И увидел мальчика, лечащего хозяина дома. Увидел Драго и Уда, скрывшего своё лицо под маской. И летучую мышь. Тварь из Пророчества сидела у мальчика на затылке. Похоже, она только что пристроилась, это Старх заметил по вздрагиванию крыльев.

Вот для чего он пробрался в Столицу! Уд и Драго убили друг друга. Старх не думал про то, что Уд, скорее всего, пришёл сюда уничтожить мальчика, это уже не имело значения. Если у Драго была миссия, он её выполнил. Возможно, у Старха также была миссия, не расписанная в Пророчестве. Так или иначе, тварь, преследовавшая мальчика, дождалась момента, когда рядом не осталось никого, кто бы ей помешал. Ребёнок, погружаясь в борьбу за жизнь другого человека, сам оказывался беспомощен. Пожалуй, даже спящим он был менее беспомощным. Именно момент лечения был его ахиллесовой пятой.

И тварь это знала, выжидая, наверное, не один день.

Однако Провидению было угодно, чтобы в этот самый момент явился он, Старх. Глава Ордена не испытывал по поводу себя иллюзии. Если бы не он, здесь оказался бы кто–то другой. В противном случае выжил бы Драго. Или нечто позволило бы мальчику почувствовать эту тварь у себя на теле. Он просто не мог умереть, не выполнив до конца своё предназначение. Не пройдя свою дорогу до конца.

Старх приблизился к мальчику и летучей мыши. Он двигался бесшумно, плавно. Если он упустит тварь, она попытается сделать нечто подобное снова. Надёжнее всего уничтожить её прямо сейчас. Больше подобного шанса не будет. В последний момент Старху показалось, что существо заметило его, почувствовало присутствие человека. Но летучая мышь уже прокусила кожу мальчика и не могла оторваться. Кем бы она ни была послана, она оставалась живой тварью со своими потребностями.

Старх схватил её обеими руками. Боясь причинить мальчику вред, Старх не убрал её рывком, только сдавил. Он должен был с лёгкостью раздавить подобное существо, но летучая мышь напряглась, явив главе Ордена немыслимую силу, несвойственную её роду. Неожиданно тварь попыталась вырваться, отлепившись от плоти ребёнка. Старха качнуло в сторону, и он едва удержался на ногах. Но тварь не выпустил, продолжая сжимать.

Летучая мышь, издавая шипящие звуки, трепыхалась, не позволяя себя раздавить. Талх опустился на пол для большей устойчивости. Старх наступил на руку Драго, но тот уже был мёртв. Летучая мышь совершила ещё одну попытку выскользнуть. Старх распластался на полу, прижал к нему мерзкую тварь. Пальцы слабели, теряли чувствительность. Но летучая мышь сопротивлялась. Старх почувствовал, будь у него та же сила в руках, что в первую секунду, он бы умертвил тварь — она тоже слабела.

Чувствуя, что время играет не на него, Старх осознал, что имеет дополнительный шанс. Для этого ему нужна самая малость. Он подтянул тело к рукам, по–прежнему прижимая тварь к полу, выставил одно колено. Не думая о том, что, скорее всего, сломает собственные пальцы или кисть руки, Старх с силой вдавил колено в трепыхающийся, шипящий ком в своих ладонях.

Летучая мышь обмякла. Всё ещё не веря этому, Страх продолжал сжимать уже мёртвую тварь, пока возле дома не послышался конский галоп. Старх оглянулся, но мальчика не заметил. Ребёнок исчез, чему глава Ордена не удивился. Борьба с летучей мышью не позволила видеть происходящее в доме. Страх поднялся, выглянул в окно и заметил двух гвардейцев. Один из них был Флек, другой — тот, кого изображал Уд. Оба, рассмотрев тела перед домом, спрыгнули с коней, вытаскивая арбалеты.

Старх попятился в заднюю часть дома. Ликвидация Флека уже не имела смысла. Это будет не урон Правителю, это будет обычное убийство. Скорее всего, подумал Старх, они уже поражены болезнью без названия, хотя и не чувствуют пока симптомов. Мальчик исчез, и Старху нечего делать в этом доме.

Он незаметно покинул его.

5.

Дини смутно осознавал, что произошло в доме. Когда он спас хозяина и смог видеть окружающее, он лишь отметил, что вызволил всю семью. Как–то отстранённо он заметил крепкого старика, распластавшегося на полу рядом с тем мужчиной, которого Дини спас от смерти на болотах возле Лакаслии. Этот мужчина был мёртв. Старик жив. Старик сжимал что–то в руках, и лишь, когда мальчик покинул дом, до него дошло, что это летучая мышь.

Впрочем, это уже не имело того значения, какое могло возникнуть, если бы не осязаемое изменение, что испытал мальчик. Дини испытал ирреальную лёгкость. Когда он попытался вылечить младшего ребёнка, он думал, что убьёт самого себя. Но вот все четверо членов семьи спасены, а он не только не измотан, но чувствует в себе необъяснимую энергию.

Именно эта энергия стала причиной того, что мальчик, обнаружив, что рядом нет надсмотрщика–гвардейца, не стал выходить на улицу через дверь, а прошёл сквозь стену. Он одолел её, как одолел бы облако, спустись оно на землю. Не было не потери сознания, ни слабости, не дезориентации. Он просто вышел к соседнему дому, и всё. Его как будто что–то вело. И он отдался тому, что не мог объяснить, осознать, почувствовать. Он двигался вперёд, пока перед ним не возникла городская стена. Стены, которыми когда–то обнесли Столицу, толще, нежели стены домов, толще даже стен в Клунсе. Но мальчик не остановился, не усомнился в том, что его не остановят эти камни. Он шёл вперёд, это была его дорога, и мальчик знал, что одолеет её.

Когда Дини оказался по ту сторону стены, он обнаружил, что от неё тянется нечто незаметное глазу, напоминавшее тончайшую паутину или прозрачную ткань. Дини заметил, что разорвал её своим телом. Казалось, прозрачная ткань делила мир на две части, абсолютно похожие подобно зеркальным отражениям. Дини, остановившийся, замерший, смотрел перед собой и начинал понимать, что эти две половины отличаются, хотя для человеческого зрения они оставались идентичными. Мальчик понял, что одну из этих частей люди не видят вообще, хотя она и составляет неотъемлемую часть реальности. Они не видят её потому, что им что–то мешает, и они напоминают слепых котят, думающих, что вокруг находится сплошная тьма, сквозь которую можно пробираться лишь на ощупь.

Дини тоже не видел другую половину. Не видел, пока не случилось то, что случилось. Но это произошло не в одну минуту. Он долго шёл к этому. Подталкиваемый стремлением увидеть родителей, спасая людей от множества болезней, испытывая и побеждая безысходность, вызывая образ отца, призрев любые препятствия и сумев пройти сквозь стены. И веривший, веривший, идущий несмотря ни на что.

Теперь он стоял на границе, которую не видел никто из ныне живущих, кроме него, и потому никогда не пересекавший её. Однажды увидевший это, мальчик догадался, что для него уже не будет никакой границы. Она исчезнет, и он всегда будет видеть иную, ранее скрытую половинку реальности.

И он может остаться в этой половинке, которую раньше не видел. Которая всегда находилась рядом.

Дини сделал один шаг от прозрачной, трудно различимой ткани в сторону.

Не далее, чем в тридцати шагах от него стояли его отец, мать и сестра.

У мальчика ослабли ноги, и ему пришлось опуститься на землю. Увиденное не было образом, вызванным в сложной ситуации. Дини ВИДЕЛ СВОИХ РОДНЫХ В РЕАЛЬНОСТИ! Они находились так близко! Мальчик видел тени, что рождали их тела. Видел солнечные блики в волосах матери, когда она поворачивала голову. Он слышал смех сестры. Его родители, как и говорил отец, были живы. Никто никогда не умирает. Просто люди не видят этого. Потому, что это сложно. И в то же время так просто.

Мальчика видел лишь отец. Сестра собирала одуванчики, что–то напевая. Мать вязала, изредка обращалась к дочери. Отец стоял боком к сыну и как будто смотрел в сторону, но Дини заметил его взгляд. Отец улыбался. Так улыбаются только живые, реальные люди, не фантомы или образы. Дини тоже улыбнулся. Сквозь слёзы. Из глаз уже выступили крупные прозрачные капли. Слёзы радости.

Отец не обманул его. Если чего–то очень сильно хочешь, надо лишь идти к этому. Дини жаждал увидеть своих родителей, и вот он увидел их. Он прошёл долгий путь, но иначе было нельзя. Каждый шаг его пути приближал мальчика к цели.

Он сидел, не в силах встать, смех сестры ласкал его лёгким ветерком, но отец не подходил к нему. Отец, единственный, кто видел его, не говорил об этом маме и сестре, и не сделал ни одного шага навстречу. Дини забеспокоился, но, глянув назад, осознал, что повода для беспокойства нет. Отец не подходил к нему потому, что на то была причина. Дини нельзя задерживать и отвлекать. Он должен поспешить. Поспешить к другим людям.

Люди не знают, что есть другая половинка реальности, такая близкая и теплая, как руки матери. Они не знают, что граница между этими половинками, если её увидеть, не является препятствием. И хотя визуально половинки ничем не отличаются, в их сути заложена громадная разница.

Там, где сейчас находился Дини, не было место для болезни без названия. Не было места для голода и холода. Не было места для множества иных неприятных моментов, что настырно сопровождают человека на протяжении всей его жизни. Спасение мира издревле находилось в толще этого самого мира, совсем близко, но люди не знали этого. Лишь отдельные личности, пройдя долгий путь, находили иную половину реальности. Подобных людей всегда было мало, и лишь, когда цивилизация, существовавшая до Мира, Рождённого Великой Катастрофой, оказалась на грани вымирания, таких людей стало значительно больше. И всё–таки в тот момент погибло невероятно много людей.

Теперь ситуация была иной.

Мальчик мог пройти вглубь новой реальности и уже не возвратиться. Он остановился потому, что увидел родителей и сестру. Он так долго шёл к ним, и теперь они помогли ему остановиться, поймать это мгновение, осознать, что надо вернуться, и лишь после этого приблизиться к ним. Если Дини приведёт кого–нибудь к этому месту, то человек, держа его за руку, тоже увидит границу и вместе с ней другую половинку такой знакомой реальности. Конечно, мальчик не мог приводить сюда людей, но в этом не было необходимости. Эту прозрачную ткань можно увидеть в любом месте, где бы человек ни находился. Мальчику нужно лишь приложить к человеку свою ладонь, и этого будет достаточно. Остальное человек сделает сам.

И даже, если он поражён болезнью без названия, пройдя сквозь прозрачную ткань границы, он избавится от угрозы своей жизни.

Дини знал, что не спасёт ВСЕХ, но всё–таки спасёт очень многих. После Столицы он пойдёт дальше, ему снова предстоит дорога. Свой путь он ещё не прошёл. И он будет спешить. Когда силы окажутся на исходе, он снова заглянет в иную половинку реальности. Это не станет проблемой. Это, как научиться плавать, после уже никогда этого не забудешь. Потом он продолжит путь. Мальчик уже знал, многим он не нужен. Тем, кого он вылечил раньше. Когда он разорвал своим телом границу между частями реальности, все эти люди, кого касались ранее руки мальчика, автоматически увидели то же самое, каждый в том месте, где находился. Между ними оставалась связь, Дини почувствовал это лишь сейчас, снова оказавшись в прежней половинке реальности.

Знание наполнило душу мальчика ликованием. Весь его путь не был напрасным. Он не только нашёл своих родителей, но и спас стольких людей!

Дини оглянулся. Даже оказавшись по другую сторону прозрачной и тонкой, как паутина, преграды, мальчик видел своих родных. Теперь он сможет увидеть их в любой момент.

Отец улыбался. Казалось, он что–то говорил. Наверное, что они будут ждать Дини. Сестра с букетом одуванчиков уходила в другую сторону, пошла за ней и мать. Прежде, чем повернуться и пойти за ними, отец задержал на Дини взгляд. Улыбка не сходила с его лица.

Дини тоже повернулся. Он по–прежнему идущий. И он пройдёт предназначенную ему дорогу до конца. Когда это случится, он вернётся к своим родным.

Они уже ждут его.

1 декабря 2003г. — 18 июня 2004 г.