ГЛАВА 28. Правитель.

1.

Утро. Запах сырости, исходящий от стен, никогда не знавших в своей жизни солнечного света.

Дини испытал ощущение, что ночью его перенесли в другое место. В памяти, той её части, что отвечала за обоняние, остались запахи свежей подстилки из соломы и козьего пуха. И чего–то ещё, что имелось лишь на прежнем месте.

Мальчик с опозданием понял, что вернулся в обычное состояние не после сна, завершилось действие вещества, с помощью которого его погрузили в бессознательное состояние. И возвращение сопровождалось стоном. Дини сначала воспринял его, как стон человека, находившегося рядом. И лишь спустя некоторое время он догадался, что это его собственный стон.

Он остался в той же позе, глаза закрыты, но ошибка наверняка уже допущена. Тот, кто находится рядом и следит за ним, догадается, что Дини пришёл в сознание.

Дини попытался определить, так ли это. Рядом действительно кто–то находился. И не один. Мужчин было несколько. Трое стояли чуть дальше и ощущались слабо. Четвёртый находился ближе, именно он следил за мальчиком. Дини не шевелился. Чем дольше он прислушивался к своему ощущению, тем больше убеждался — этот человек уже встречался у него на пути, и он был самым страшным. Почти как тот громадный уродливый мужчина, который похитил Дини на болотах под Лакаслией и перевёз в Антонию. Правда, внешне он вовсе не уродлив, даже наоборот, но Дини помнил, как родители объяснили ему, что внешность человека говорит далеко не обо всём.

Плохо, что этот человек сейчас здесь, подумал мальчик. Будь здесь только те трое, что почтительно стояли за его спиной, возможно, они бы ничего не заметили.

Противоестественная, зловещая тишина продолжалась долго. Во всяком случае, Дини так показалось. Его разглядывали, пытаясь определить, не притворяется ли мальчик. За Дини это уже водилось раньше, и можно не сомневаться, этот человек знал о его прежних уловках.

Тишина лопнула внезапно, и Дини, не удержавшись, вздрогнул. Не сильно, но если кто–то не отводил от него взгляда, это не осталось незамеченным. Чей–то осторожный шаг. Ещё один. Может, человек вовсе не осторожничал, просто ступал очень тихо.

Опять тишина, хотя сближение продолжалось. Дини осязал это. Трое охранников исчезли, остались только Дини и этот человек, что приближался не громче змеи, ползущей по песку. Дини подумал о родителях, заставил себя вызвать их образы, лишь бы не думать про того, кто крался к нему.

— Дини, — прошептал голос. — Дини.

Мальчику показалось, его позвал отец, и он, растерявшись, приоткрыл глаза. Над ним кто–то навис. Этот кто–то и позвал его по имени. От неожиданности мальчик вскрикнул и, хотя снова зажмурил глаза, понял, что дальше претворяться бесполезно. Его возглас перешёл в тихий, надменный смех, и ребёнку померещилось, что это он сам засмеялся.

— Дини, — повторил смеявшийся. — Пора проснуться, Дини. Мы все тебя заждались.

Тот же смех. Какой–то сухой, будто человек смеялся вынужденно.

Дини заморгал. Он надеялся, что его оставят в покое, поверят, что ошиблись, и мальчик по–прежнему без сознания.

— Ну, же, Дини. Открой глаза.

И Дини открыл, жмурясь, моргая, как человек, которому в темноте посветили в лицо факелом.

Перед ним на корточках сидел мужчина средних лет, с приятным, ухоженным, будто у женщины, лицом. Невероятно изящный. От него исходило нечто такое, что вызвало бы у Дини восхищение в иной ситуации, не будь мальчик напуган. Дини ни разу не видел таких людей. Остальные в сравнении с ним казались блеклыми тенями.

В том числе и твои родители, словно шепнул кто–то. Дини даже перестал дышать.

Про себя он тут же попытался оправдать отца и мать. Они работали в поле, много и тяжело, у них не был ни средств, ни времени, чтобы сотворить со своим внешним видом нечто подобное.

Мужчина смотрел на него и улыбался. Улыбался губами. Глаза не улыбались. Они прощупывали мальчика с жадностью хищника, не уверенного, что его жертва так уж податлива. Где–то в глубине души этот изящный, ухоженный мужчина опасался мальчика. Может, не самого мальчика, а последствий, которые тот принесет, как ветер приводит за собой грозу. Дини не понял, как узнал об этом. Как и многое из того, что с ним случилось за последнее время, мальчик снова не объяснил бы логически хоть что–то, он просто узнал, и благодаря этому почувствовал себя лучше.

— Так, хорошо, Дини. Ты уже видишь меня.

Дини отодвинулся, хотя это ничего не меняло — мужчина оставался близко и откровенно его рассматривал.

— Не бойся, — почти прошептал мужчина. — Не бойся, всё хорошо. Выслушай меня. Сейчас к тебе придёт один человек. Это самый важный человек во Всех Заселённых Землях. Это наш с тобой Правитель.

Дини выдохнул, будто увидел что–то шокирующее. Подумать только — Правитель! К нему придёт сам Правитель!

— Будь с Ним почтителен, — продолжал изящный мужчина. — Разговаривай вежливо и не перебивай. Тебя ведь учили быть вежливым со старшими? Если Он что–нибудь попросит, выполни это. Не бойся, Правитель — самый лучший человек, Он не попросит ничего плохого. Ты понял меня?

Дини молчал. Эффект от предстоящей встречи с Правителем не скрыл от мальчика понимания, что его всё–таки похитили и что–то хотят.

Мужчина не вытягивал из него ответа. То ли не счёл нужным, то ли у него не было на это времени. Он оглянулся и обратился к светлому здоровяку, в котором Дини узнал одного из тех воинов Правителя, что однажды уже похищали его.

— Давай за Гуриным. Пусть зовёт Правителя. Быстро!

2.

Когда Он вошёл в камеру, Дини смотрел в пол. Мальчика колотило. Несмотря на это он услышал шаги. Может быть, благодаря наступившей тишине, мёртвой и одновременно подобострастной.

Как всякий деревенский мальчик Дини боготворил Правителя. Каждый знал, что Он ставленник Неба. Потому и является Правителем всех людей. Его личность не подлежала критическому обсуждению. И в этом Дини не усматривал ничего неправильного. Мальчик также не мог применить опыт общения с родителями, те никогда не оспаривали чью–то власть, они больше заботились о собственном разуме.

Сейчас, услышав шаги, Дини всё–таки вспомнил одну незначительную деталь из разговора с отцом. Однажды на вопрос, действительно ли само Небо послало людям одного–единственного человека, отец, усмехнувшись, ответил, что ВСЕ люди равны. Значило ли это, что Правителя никто не посылал? Отец не ответил, он шутливо шлёпнул Дини и предложил ему радоваться лету, пока оно в разгаре.

Возможно, тогдашние слова отца не оставили сколько–нибудь заметного следа, если бы мальчик не повстречался с Правителем в подобных условиях. Его, Дини, похитили воины, привезли сюда, предварительно усыпив, чтобы он не сбежал, и всё это, чтобы он попал к Правителю. Разве нет? Но ведь это неправильно, людей не тащат против воли, даже к Правителю. Дини чувствовал правоту этого утверждения, хотя и не смог бы объяснить это постороннему человеку.

Внезапно его сумбурные, обжигающие беспокойством и чувством вины, мысли прервались. Мальчик… услышал запах. Запах цветочной воды, о которой однажды щебетала сестра. Она говорила, что обязательно купит эту воду, когда вырастит. Цветочная вода была безумно дорогой, её могли позволить себе жёны баронов или очень зажиточных горожан, но Дини не говорил сестре об этом — слишком уж увлечённо девочка мечтала. И хотя мальчик ни разу не слышал запах цветочной воды, он догадался, это она и есть. Только цветочная вода могла так чудно пахнуть.

Водой пахло… от Правителя. Появился Он, и вместе с Ним мрачное место заполнил невероятный запах.

Дини не поднимал глаза, боялся взглянуть на Него. Человек, от которого так пахло, наверняка величественный настолько, что на него больно смотреть. Как–то один из деревенских мальчишек сказал, если только разок взглянуть на Правителя, можно ослепнуть. Дини не очень верил этому, но соглашался, что смотреть на Правителя не то же самое, что смотреть на обычного человека.

— Здравствуй, Дини, — прошелестел голос, приятный, глубокий, обволакивающий, как запах, исходящий от его обладателя.

Дини зажмурился, его плоть с головы до пяток покрылась гусиной кожей. Это была, прежде всего, реакция на голос.

— Наконец–то мы встретились, — добавил голос, и в нём слышалось неподдельное волнение. — Ты был Мне нужен, очень–очень. Ты даже не представляешь, насколько ты был нужен, Мой мальчик.

Правитель не просил посмотреть на него, просто говорил, и мальчик непроизвольно поднял голову. И у него вырвался неслышный вздох удивления. Глаза расширились, будто перед Дини предстала шокирующей красоты панорама. Так созерцают узкую изумрудную долину, приютившуюся в расселине между угрюмых серых гор. Правитель всё говорил, говорил, тихо, мелодично, но Дини не улавливал смысл сказанного, он просто смотрел.

На первый взгляд он чем–то напоминал мужчину, что разговаривал с мальчиком перед этим. Тот же рост, та же комплекция. Овал лица, цвет волос. Однако между ними пролегла пропасть. Во всяком случае, Дини так показалось. Если мужчина, предупреждавший о Его визите, был изящным и грациозным, как рысь, то Правитель казался божественным, как солнечный свет. В нём как будто всё искрилось, и полумрак, орудовавший в камере, как нечто, недавно изгнавшее настоящих хозяев, потускнел, отступил.

Этот человек действительно послан Небом, иначе и быть не могло. В Его присутствии душу переполняла странной силы энергия, и это несмотря на то, что мальчик измучен.

Отстранённо Дини заметал, что его стражи в количестве трёх человек исчезли, остался лишь прежний мужчина. Он стоял за решёткой, повернувшись к ним боком. Он мог слышать их разговор, но мог и не слышать.

Мальчик зачарованно созерцал этого богочеловека, и крепла мысль, что для Него нужно сделать всё, что Он попросит.

— Дини?

Этот голос вернул его в прежнюю реальность. Правитель хотел, чтобы Его слышали.

— Да… отец?

Дини показалось, что это сказал кто–то другой. Мальчик почувствовал, что краснеет.

Правитель улыбнулся. В отличие от того изящного человека, у Него улыбались и глаза, и губы. Казалось, улыбалось всё Его тело.

— Мне нужно, чтобы ты кое–что пообещал. Ты ведь хороший, ответственный мальчик, а такие мальчики держат своё слово. Тебя ведь научили этому твои родители?

Как под гипнозом Дини кивнул. Конечно, слово надо держать. Отец всегда требовал серьёзно относиться к собственным словам.

— Ты обещаешь, что выполнишь все мои просьбы?

На мгновение, одно короткое мгновение, Его улыбка поблекла, растаяла, подёрнулась, как отражение в лужице, после чего всё стало, как прежде. Правитель опять улыбался своей божественно–отеческой улыбкой, от которой на душе становилось светло и радостно.

Дини колебался. Его интуиция, будто запертая в крепком дубовом сундуке, постучала в крышку изнутри. Постучала и вновь замолчала обессиленная. Дини хотел сказать, что обещает, но что–то его остановило. Он ведь не знал, что от него попросят. И хотя он не допускал мысли, что Правитель попросит от него что–то нехорошее, обещать что–то заранее мальчик испугался.

Правитель выжидающе смотрел на него.

— Ты обещаешь? — повторил Он.

Мальчик молчал. Перед глазами возник образ отца. Отец качал головой. Казалось, он говорил, нет, Дини, прежде ты должен знать, что от тебя хотят.

Правитель улыбнулся, решив, наверное, больше ничего не требовать, и сказал:

— Хорошо, теперь слушай Меня.

Дини почувствовал стыд. Как он мог в чём–то сомневаться? Это недоверие обидело бы кого угодно. Мальчик испытал желание исправить досадную оплошность и пообещать, что выполнит всё, что от него попросит Он. Однако Правитель уже говорил, и Дини не рискнул Его перебивать.

— Ты останешься рядом со Мной. Тебе больше не придёться скитаться голодному и рисковать, что тебя похитят какие–нибудь недостойные люди. Теперь ты будешь жить в Столице, и у тебя будет всё, что ты пожелаешь. Единственное, что ты должен делать — чтобы Меня не коснулась никакая из болезней. Никогда. Ведь Я посланник Неба, и ты должен быть счастлив, что продлишь Мою жизнь.

Пауза.

— Так ты обещаешь, Дини, что выполнишь всё это?

3.

Дини почувствовал, как капелька пота, чужого, не принадлежащего ему, скатилась по лбу и жадно впилась в глазное яблоко. Дини зажмурился.

Ощущения мальчика напоминали состояние человека, идущего по натянутому канату. И этот канат где–то надрезан. В каком месте, можно узнать лишь, когда канат порвётся. Удачная балансировка уже не имела значения. Оставалось полагаться только на Провидение.

Между бровей Правителя возникла складка. Дини заметил это перед тем, как закрыл глаза. Правитель, хоть и был посланцем Неба, всё–таки оставался обычным человеком. Который не только улыбается, излучает странно притягательную ауру, искрится, но и хмурится, огорчается, негодует и беспокоится.

Все люди равны, сказал отец. И Дини не находил оснований не верить ему. Как всегда.

Правитель ждал. Дини чувствовал Его беспокойство. Теперь, когда в голове мальчика поослабла начальная эйфория, он уловил то, что исходило от Правителя в реальности.

Правитель не удовлетворился сказанным и добавил:

— Помогая Мне, Дини, ты поможешь многим людям. Ведь Я управляю Всеми Заселёнными Землями. И значит, помогая Мне, ты поможешь улучшить жизнь каждого человека.

Довод обладал силой. Дини, уже готовый поверить, что Правитель всего лишь один из тех, кто хотел заполучить его дар, как полезную, бесценную вещь, вновь заколебался. Заколебался и ощутил крен в сторону того, чтобы пообещать Правителю всё, что он попросит. Медленный, незаметный крен, но неумолимый.

Правитель, будто угадав мысли ребёнка, опять улыбался, и опять рождалось волшебство. Дини приготовился заговорить, но тут его кто–то позвал, такой тихий–тихий шёпот. Дини повернул голову, как будто так легче слышать невидимого собеседника.

Ты ведь хотел увидеть отца и мать. Да, он хотел. Он потому и двинулся в этот тяжёлый, полный лишений, путь. Двинулся, чтобы увидеть своих родителей. Тогда продолжай идти вперёд. Идти, несмотря ни на что.

Спустя много–много дней мальчик снова увидел внутренним зрением мать и отца. Отец стоял, подняв голову, он смотрел в небо. Мать находилась рядом и смотрела перед собой, и от этого Дини казалось, что она смотрит ему в глаза. Мать улыбалась. Улыбка немного печальная, но живая, настоящая. Они, его родители, где–то совсем близко, он даже мог увидеть их, если бы покинул это мрачное место, где его держали. Но для этого ему нельзя соглашаться ни на какие условия. Ни на что.

— Так как Мой мальчик? — прошептал Правитель.

Дини сглотнул, покачал головой.

— Я не могу, — просипел он.

Правитель по–прежнему улыбался, но из улыбки иссяк свет, она поблекла.

— Почему же? — голос мягкий, как отсвет летнего заката.

— Мне нужно идти. Я хочу увидеть своих папу и маму. Меня ждёт дорога, и мне нужно её пройти.

Правитель, не мигая, смотрел на мальчика. Его мысли, конечно же, были сокрыты от ребёнка.

— Дини, — заговорил Он после короткой паузы. — Мне сказали, что у тебя нет родителей. Что ты — сирота. Ведь так?

Дини кивнул против своей воли.

— Куда же ты пойдёшь, если твои родители умерли?

Дини встрепенулся, как человек с опозданием осознавший, что сказал что–то не то.

— Они не умерли. Папа говорил, люди не умирают. Никто не умирает. И если очень захотеть, можно увидеть папу и маму. Главное — очень–очень захотеть. Я очень сильно хочу.

Правитель отстранился, словно для того, чтобы лучше разглядеть мальчика. На самом деле, и Дини это уловил, у Него возникло замешательство.

— Мой мальчик, если ты останешься у Меня, тебе больше никто не понадобится.

Дини отшатнулся, как человек, получивший пощёчину.

— Я хочу увидеть папу и маму! — он почувствовал, что вот–вот разревётся.

Правитель отступил на шаг. К нему тут же повернулся тот изящный мужчина, делавший вид, что не слушает разговор. На самом деле он всё слышал, Дини понял это. Лицо Правителя не стало злым или даже недовольным, но прежняя мягкость исчезла вместе с улыбкой. Мужчина за Его спиной внимательно следил за Ним.

— Ты не увидишь папу и маму, Мой мальчик, — заявил ставленник Неба. — Ты просто не можешь их увидеть. Их уже никто не сможет увидеть. Ты останешься здесь и подумаешь, хорошо ли ты поступаешь, противясь воли самого Правителя.

4.

Флек стоял у окна и пытался приметить в сером водовороте прилива собственных эмоций те рифы, что казались наиболее опасными.

Внизу, во внутреннем дворике, происходила смена многочисленного караула. Флек не замечал этого. Он анализировал ощущения, появившиеся после разговора мальчика с Правителем. Он слышал каждое слово, видел реакцию Правителя, и хотя разговор происходил так, как Флек и планировал, кое–что его удивило, если не сказать насторожило.

Правитель, казалось бы, вёл себя разумно. Он вызвал у ребёнка эмоции, должные привлечь на Его сторону. Однако Он не подкрепил это словами. Он не сообщил мальчику о страшной болезни, угрожающей смертью целому городу. Он не просил мальчика вылечить болезнь у отдельно взятого человека.

Правитель говорил только о Себе.

В эти минуты Флек понял, до конца дней своих он не усомнится, что Правитель родился от обычной женщины естественным способом. Как и все люди. Правитель, получив такого мальчишку, вёл себя, как простой смертный. Он жаждет, прежде всего, обезопасить Себя, не веря, что мальчик остановит эпидемию болезни без названия в целом. Просто закупориться в Клунсе, отгородиться мальчиком. И выжить. Именно это — выжить.

В глазах Флека этого не достаточно.

Правитель не выяснил природу того, что ведёт мальчика в дорогу. Как человек, получивший, редчайшую, сказочную вещь, Он сгрёб её в охапку, не желая потерять, и у Него не возникло ни малейшего желания понять её глубинную сущность.

Взять хотя бы слова мальчика о его родителях. О том, что он хочет их увидеть. Конечно, это напоминало бредни наивного ребёнка, чья боль от потери родителей так и не прошла до конца, но Правитель не использовал это. Он прямолинейно, даже грубо дал понять мальчику, что заменит ему всё, заменит тех же родителей.

Они, Правитель и Флек, ничего, по сути, не добились. Возможно, Правитель верил, что в критический момент Он заставит мальчика сделать всё, что нужно. Быть может, так и будет. Но ребёнок не прост, совсем не прост. Нечто сокрыто в нём, и это нечто таит в себе опасность непроницаемого. Когда не знаешь, что тебя ждёт, это само по себе опасность.

Не ошибка ли, полагать, что мальчик сделает всё, что нужно, когда наступит такой момент? Флек не ощущал уверенности в обратном. Он вспомнил лицо Правителя, когда Тот покидал камеру. В Его взгляде не было и следа той величественной невозмутимости, присущей Правителю, когда Он выходил в люди. Прав мудрец древности, утверждавший, что обладание сильным предметом делает самого человека слабым. Пример мальчика становился всё явственнее.

Флек задержал взгляд на воинах внизу, на мощёном камнем дворе, и понял, что из размышлений его вырвал стук в дверь.

— Входи, — сказал он, обернувшись.

Дверь открылась, на пороге возник охранник.

— Отец, тебя срочно зовёт к себе Нелч, — охранник низко поклонился.

— Хорошо, передай, я иду к нему.

Флек с трудом освободился от своих размышлений. Смысл сказанного охранником, тронув сознание, вызвал беспокойство, и Флек нахмурился. Он не двигался, желая сначала избавиться от ненужных эмоций. Нелч необязательно принёс нехорошие известия.

Нелч ждал его в своих покоях. Он расхаживал по комнате, заполненной колбами, флаконами, маленькими бутылочками и пакетиками с различными травами. Тяжёлые шторы закрывали окно. Мрак комнаты разгоняли лишь две свечи. Флек догадался Нелч вызвал его к себе, что бы это в случае чего выглядело, как приход самого Флека.

— О, Небо, — воскликнул Нелч, как только вошёл Флек. — Наши дела хуже, чем я предполагал.

Растерянное лицо, неприятно полураскрытый рот, подрагивающие руки. И взгляд, заискивающе–виноватый, будто Нелч рассчитывал лишь на вошедшего.

Флек молчал. Сказанного было недостаточно, чтобы о чём–то говорить.

Теребя пуговицу своего платья, Нелч продолжил:

— В Городе появился человек с симптомами болезни без названия. Я только что из его дома. Ошибки быть не может.

Флек сдержал проклятье, готовое сорваться с языка.

— Я… Я… — казалось, Нелч вот–вот разрыдается. — Я не думал, что так… быстро. Я думал, у нас ещё есть время.

— Ты уверен, — заговорил Флек. — Что… диагноз правильный?

Нелч подавленно кивнул:

— Те же признаки, что и в древних медицинских трактатах. Но и без них я бы догадался — это непохоже ни на одну из известных болезней.

— Что с этим человеком?

— Мы… Его умертвили, — Нелч отвёл глаза.

Он был лекарем, не воином. Он чувствовал за собой вину не только потому, что не справился с проблемой, как врачеватель, но и стал соучастником убийства.

— Хорошо ещё, — поспешно добавил Нелч. — Что это был старик, живущий один.

— Что с домом?

— Его окружили. Так, чтобы это не бросалось в глаза.

С недавних пор Правитель выделил своему лекарю десяток гвардейцев, готовых выполнить его приказ. Предполагалась именно блокировка подозрительных мест и людей.

— Нелч, тебе не кажется, что ты поспешил?

Лекарь посмотрел на Флека.

— С чем поспешил?

— Со стариком. Оставь вы его в живых, к нему бы отправили мальчика. Это был шанс проверить дар ребёнка в действии, понимаешь?

У Нелча задрожали губы. После недолгой паузы он пробормотал:

— Что если мальчик, так и не справившись с болезнью у старика, заразился бы сам?

Флек не думал о таком варианте. Нелч, будто спеша закрепить своё алиби, добавил:

— Я знаю, как обращаться с больными, чтобы выйти от них здоровым. Мальчик же наверняка допускает непосредственный контакт при лечении.

Минуту Флек размышлял и пришёл к выводу, что прав всё–таки он.

— Рано или поздно мы должны использовать ребёнка. Ты понимаешь не хуже меня, когда случаи единичны, с ними легче справиться. Если, конечно, мальчишка одолеет эту пакость хотя бы один раз, — он помолчал и будто под принуждением добавил. И если Правитель не воспротивится мысли, что мальчика отправят кого–то лечить. Я уже опасаюсь за это.

Нелч шагнул к Флеку, заглянул ему в глаза. Флеку не понравилось выражение его лица. Глаза нехорошо блестели, будто у их обладателя была лихорадка.

— Я предполагаю, — сказал Нелч. — Что дальше не будет никаких единичных случаев. В один прекрасный момент в Городе появится сразу сотня таких, как тот старик. Не поможет никакое оцепление того дома.

5.

Булох сидел, прислонившись спиной к стене, и не выпускал мальчика из вида. Флек сказал, мальчишка непредсказуем, и от него можно дождаться того, о чём и не предполагаешь.

Ещё Флек сказал, что лично спустит с них шкуру, если мальчик каким–то невероятным образом сбежит отсюда.

Глядя на мальчика, Булох говорил себе, что ребёнку некуда деваться, но зловещий смысл слов рождал смутное беспокойство. Мальчик отличался от всех виденных Булохом детей, хотя гвардеец не смог бы сказать что–то определённое.

Эти ощущения усилились, когда мальчик, находившийся после ухода Правителя в чём–то похожем на транс, очнулся и несколько минут рассматривал гвардейцев. С Булохом были Шрам и Камень. Шрам, замучивший своими жалобами Булоха, получил поблажку и теперь похрапывал, подстелив под голову солому. Впрочем, он потратит не больше двух секунд, чтобы принять вертикальное положение и бодрствующее выражение лица. В любом случае мальчишку точно также сдержат двое здоровых мужчин, как и трое. Но поведение мальчика вызывало сомнения в этой уверенности. Он смотрел так, будто выяснял между кем из стражей больше шансов проскользнуть.

У Булоха возникло желание крикнуть на ребёнка, вынудить его отвернуться, лечь и не вставать. Лишь понимание, что это проявление слабости, заставило Булоха сдержаться. Между тем у гвардейца отступила сонливость. Камень созерцал потолок, и Булох едва не рявкнул на него, чтобы тот занимался делом. Конечно, не отрывать взгляд от мальчика, находившегося в камере, откуда нет выхода, казалось абсурдом, и Булох отвел глаза и некоторое время изучал факел на стене.

Когда он снова посмотрел на ребёнка, тот не сидел, разглядывая охранников. Он стоял, глядя себе под ноги.

Булох нахмурился. Хотел снова отвести взгляд, в конце концов, какая разница, чем занимается ребёнок, надоело сидеть, пусть постоит. И не смог. Он почувствовал, что происходит что–то необычное. И в то же время видимых причин для беспокойства не было.

Мальчик медленно поднял голову, глянул на охранников, коротко, как–то невнимательно. Повернулся спиной к Булоху, лицом к дальней стене. Что–то пробормотал. До Булоха донеслись слова:

— Нет препятствий, нет никаких препятствий.

Булох выпрямил спину. Происходящее нравилось ему всё меньше и меньше.

Мальчик шагнул к стене, будто там находилась не стена, а дверь.

Булох оглянулся на своих партнёров. Шрам по–прежнему посапывал, Камень невидяще смотрел в потолок. Почему–то Булох решил, если он окликнет их сейчас, вызовет насмешки в дальнейшем. Естественно, за глаза. В открытую эти двое не посмеют насмехаться над Булохом. Однако насмешки всё равно будут. В самом деле, чего он в данный момент опасался? Не уменьшится ведь мальчик у него на глазах, чтобы просочиться пчёлкой в вентиляционное отверстие? Он сотворил за свою короткую жизнь немало чудес, Булох не спорил с этим, но эти чудеса иной природы.

Мальчик сделал два коротеньких медленных шага и оказался вплотную к стене.

Булох занервничал и даже поднялся на ноги.

Мальчик вытянул руки, приложил их к стене. Он словно нащупывал невидимую дверь. Булох шагнул к прутьям. Мальчик застыл, перестал шевелить руками, превратился в тень. Казалось, он вот–вот раствориться.

— Эй, — вырвалось у Булоха.

Мальчик не отреагировал.

Камень очнулся от забытья наяву, посмотрел на партнёра, затем в камеру. Булох оглянулся, встретился с Камнем взглядом.

— Детёныш вепря, — прошептал он.

В глазах Камня было недоумение. Булох подумал, не зайти ли в камеру, и не решился. Не хватать же мальчишку, в самом деле!

Ничего страшного не происходило. Булох с облегчением подумал, что во всём виновато его воображение и страхи, рождённые словами Флека. Когда вам обещают содрать кожу живьём, вряд ли это доставит удовольствие. Конечно, главная причина в его усталости, в этом состоянии кто угодно проявит слабость.

Булох отвернулся. Хотел вернуться на прежнее место, но его остановило выражение лица Камня. Оно изменилось. Булох никогда бы не подумал, что эта бесчувственная, уродливая физиономия может столь отчётливо выражать какие–то эмоции.

Булох оглянулся.

Мальчик по–прежнему стоял к ним спиной, но что–то изменилось. Прежде, чем Булох осознал, что именно, мальчик уперся лбом в стену, причём руки по–прежнему держал вытянутыми вперёд. Он не мог так стоять, ему должна мешать стена.

Булох бросился к прутьям камеры.

— Эй ты, щенок! Повернись! Кому говорят?

Если ребёнок и слышал это обращение, в чём Булох усомнился, оно не подействовало.

Большего Булох не успел. В следующую секунду мальчик растворился в стене.