Часть II. Избранные.

Глава 11.

Вот уже вторые сутки Воин был не в духе. И хотя главнокомандующий не покидал приемный покой, почти ничего не требовал и дремал там же — над картами и тайными депешами с границ — солдаты в казармах чувствовали себя неуютно. Шли толки. И как только представилась возможность угодить старику, ею не преминули воспользоваться.

Писарь внес бумаги на серебряном подносе, чего не случалось с ним за все время службы, и возвестил торжественно:

— Мой генерал, ваш приказ выполнен!

Марк поднял затуманенный усталостью взгляд. Эти дни он бездумно перебирал донесения, терзаясь единственной мыслью, и не сразу сообразил, о каком приказе идет речь, и почему солдат так напыщенно горд. А когда вспомнил отданное в сердцах распоряжение, усмехнулся собственной горячности. Однако бумаги лежали на серебряном подносе, и подписей под ними, очевидно, ждали во всех казармах.

— Ну, давай сюда.

Воин пробежал глазами первые строки.

— Из того самого обоза, что ли?

— Точно так!

— Везет нам, — усмехнулся Марк, — что ж… это даже лучше. Зови.

Воин покосился на ухмылявшегося солдата, представил свой доклад Ллерию и небрежное замечание о чести, оказанной преступнику — свидетельство служебного рвения главнокомандующего и готовности лично исполнять высочайшие указы. Стило покачивалось над бумагой, Воин не решил еще, куда именно он отправит служить новобранца. Нужно было выбрать между южными пустошами и западными горами. На западе — горцы не давали покоя поселениям, да редко, в особо суровые зимы, спускались к границам снегов стаи голубых барсов. Юг был знаменит ордами диких кочевников, да редкими караванами в далекий Накан. Поговаривали, будто над Пустошью царствует морок, который и гонит кочевников атаковать границы, но разговоры эти не шли дальше смутных слухов да вовсе уж фантастических баек.

Писарь направился к двери, потирая руки. Придав лицу строгое выражение, он приоткрыл створки и официальным голосом вызвал:

— Капитан Вадимир, рядовой Сокол.

В приемной послышался стук сапог, бряцание амуниции и, игнорировав едва успевшего отскочить писаря, в залу, печатая шаг, промаршировали капитан и рядовой. Капитан щелкнул каблуками, единым движением снял шлем, расположив его на сгибе локтя под строго выверенным углом, и с истинно солдатской грацией опустил ладонь на рукоять меча, выражая готовность служить и защищать. Все это было выполнено с автоматизмом опытного офицера.

Рядовой, бодро прошагав до середины комнаты, честно попытался щелкнуть каблуками, издал какое-то шарканье, довольно чисто проманипулировал со шлемом и, после секундного раздумья, накрыл ладонью пустые ножны. Капитан Вадимир хмуро изогнул бровь в его сторону. Тот пожал плечами смущенно. Оба щеголяли свежими синяками под глазом, но не это удивило Воина.

Глядя на высокого, поджарого молодого человека, чье лицо, обрамленное темными локонами, было хорошо схвачено загаром, Марк, впервые за два дня, почувствовал, как уходит напряжение из плеч. Он улыбался, наслаждаясь представляющимся зрелищем. Рядовой вдруг улыбнулся в ответ. Писарь замер, насторожившись, ожидая гнева своего вспыльчивого генерала. Вадимир ткнул подопечного локтем, но еще минуту Марк и Никита смотрели друг на друга с улыбкой.

Наконец, Воин разгладил лежащий на столе документ и с особым чувством наиполнейшего удовлетворения собственноручно вписал в пустые строки место назначения рядового Сокола. Писарь принял бумагу, пробежался по строчкам и вскинул удивленный взгляд. Улыбка Марка подтвердила — он не ошибся. Не вполне понимая, что происходит, но чувствуя, что угодил главнокомандующему даже больше, чем планировалось, писарь прочистил горло.

— Согласно высочайшему повелению его величества Ллерия, державного властителя сорока восьми провинций королевства Далион и белокаменной Мадры, распоряжением генералиссимуса Марка разбойника Сокола Никиту зачислить рядовым в гвардию Его Величества.

Подняв глаза на Вадимира, Воин добавил:

— Позже будет составлен приказ о вашем повышении в звании и переводе в штат охраны дворца. Я желал бы, чтоб вы лично следили за обучением и службой рядового. — Он склонился к капитану и, придав голосу оттенок конфиденциальности, продолжил, — Рядовой Сокол — первый, кого мы зачисляем в ряды нашей доблестной армии по особому указу короля Ллерия. Его величество печется о моральном облике каждого своего подданного. И только такой бравый солдат, — Вадимир выгнул грудь колесом и снова прищелкнул каблуками, — может подать достойный пример и взять на себя нелегкое дело перевоспитания.

Капитан всем видом своим выразил понимание всей тяжести свалившейся на него ответственности и готовность погибнуть при исполнении высочайшего указа. Рядовой Сокол имел на лице выражение крайнего любопытства, граничащее с неприличием. Писарь являлся воплощением удивленного недоумения.

Марк был доволен.

Мягко ступая по темному граниту сводчатых зал, минуя бесконечные коридоры, коротко отвечая на любезные приветствия придворных, Горбун чувствовал себя неуютно. После почти полувека службы в Синдикате сподобиться такой чести, быть удостоенным приглашения на личную встречу с казначеем его величества Ллерия и правой рукой Мастера — легендарной главы Синдиката. Не многие добивались такого доверия. Горбун был и горд, и напуган. И потому шаги его невольно замедлялись, взгляд черных глаз внимательно скользил по сторонам, отмечая и новые детали убранства зал, и новую деловитую поспешность придворных.

Прекрасно понимая, что все эти перемены вызваны воцарением Ллерия, Горбун инстинктивно чувствовал, что причина их глубже и видел в них признаки того, как начал меняться мир.

И пока Горбун был снедаем сомнениями и страхом, ноги его, прекрасно знавшие дорогу, уже привели его на место. Высокие двустворчатые двери покоя охранялись двумя стражниками, и один взгляд на них заставил Горбуна застыть в изумлении.

Если первый был типичным образчиком гвардейца, немого, глухого и слепого, словом, вышколенного служаки, то второй, даже прилагая все свои силы, таковым не был. Его стройной фигуре не хватало окаменелости, в позе проскальзывала непростительная небрежность, и, хотя подбородок был поднят достаточно высоко, глаза были безобразно скошены к переносице в попытке рассмотреть Горбуна. Причем под левым красовался свежепоставленный фонарь.

— А! Господин Зор! День добрый!

Горбун с трудом оторвал взгляд от охранника, чтобы ответить на приветствие. Ему широко улыбался Воин. Гвардеец при виде главнокомандующего принял-таки более-менее надлежащий вид.

— Мои лучшие пожелания, генералиссимус.

— Любуетесь моим новым гвардейцем? Последний набор, по особому указу его величества Ллерия. Сокол!

Подойдя к охраннику вплотную, Воин заботливо поправил шлем, съехавший на бок, пробежался пальцами по кожаным ремням перевязи.

— Вот так мы создаем образцы честных и преданных воинов, добропорядочных граждан из любого, даже самого неподходящего материала. Каково?!

— Впечатляет… — Горбун едва нашелся, что ответить. Мысли его неслись наперегонки. Он?! Здесь?! В дворцовой охране?! И, похоже, не обошлось без вмешательства Воина. Тысячи вопросов вертелись в голове Зора, и ему стоило большого труда удержаться от них. Горбун заставил себя вежливо улыбнуться.

— К сожалению, сейчас я спешу на аудиенцию к королевскому казначею. Но я искренне надеюсь, что мы с вами еще встретимся и в самом скором времени.

Сопроводив свои слова достаточно выразительным взглядом, Горбун ступил в покои.

Бескрайний стол, заваленный бумагами, массивное кресло, стило, с легким скрипом плетущее воздушные петли по шуршащей бумаге, посетитель, робко мнущийся в дверях. Эта картина была знакома Горбуну прекрасно. Вот только сейчас он смотрел на нее с несколько другой стороны, чем привык смотреть обычно.

Господин казначей Его Величества соизволил, наконец, заметить вошедшего. Улыбка, осветившая черты господина королевского казначея, выразила такую гамму эмоций, что Горбун, не получи он накануне приглашения на аудиенцию, подписанного казначеем лично, подумал бы, что возможность лицезреть у себя господина Зора является для господина казначея полной, хотя и приятной неожиданностью.

— Господин Зор! Наконец-то я вижу у себя того, чье усердие в делах Синдиката стало притчей во языцех!

Вновь обретя почву под ногами, Зор свободно окунулся в такую привычную атмосферу лицемерия и легкой, ни к чему не обязывающей лести.

— Мог ли я надеяться, что даже эти, явно преувеличенные слухи о моих скромных успехах достигнут когда-нибудь вашего слуха? Лишь счастье находиться в вашем обществе позволяет мне поверить в реальность происходящего и дает новый повод для гордости.

— Полно-те, господин Зор! Тут и гордиться-то нечем. Все мы лишь слуги Его и всегда останемся вторыми по отношению к первому.

Оба они склонили головы и погрузились в непродолжительное молчание, как и следовало при упоминании Мастера.

— Господин Зор, — прервал Казначей затянувшуюся паузу, — вместе с приглашением на аудиенцию вы получили также кольцо — символ власти Мастера — дающее вам некоторое право… распоряжаться ресурсами Синдиката. Как материальными, так и людскими.

Зор потупился, давая понять, как высоко ценит он оказанную ему честь, и как мало ее заслуживает.

— И прежде чем я назову причины такого решения, я хотел бы рассказать вам одну историю…

Старенькая серая лошадка, ведомая под уздцы мальчиком-подростком, едва переступая ногами, двигалась по узкой лесной тропке. На лошадке восседал старец, облаченный в серое рубище из грубой, но добротной ткани. Мальчишка, вынужденный подстраиваться под тихий ход лошадки, слегка подпрыгивал при каждом шаге и поминутно вертел головой, обращаясь к старцу с вопросами. Странное сходство отличало их. Снежно-белая от природы макушка мальчишки и седые волосы старца. Одинаковые, удивительной чистоты и ясности, бирюзовые глаза.

— А, правда, нам в этот раз много всего дали, деда? И крупы, и хлеба, и капусты, а мне в мешок еще и яблок кинули.

— Правда, милый, — беззубо улыбнулся старик.

Они прошли много селений, и только в одном из них им были рады. Пока старик ухаживал за больной девочкой, ее мать баловала его внука. Бойкий, худенький мальчишка наконец-то хоть чуть-чуть поправился. Но, несмотря на набитые едой седельные сумки — подарок щедрой хозяйки — старик думал о мальчике с грустью. Им нужны были деньги. Любая одежда горела на внуке как на огне, а зима не заставит долго себя ждать.

— Я теперь буду готовить нам кашу. А мы теперь куда идем?

— Есть тут один замок. Говорят, там живет богатый лорд.

Старик опустил голову, задумавшись. Мысль, что о лорде том не было ни слуху, ни духу уже более полувека, и что замок его пользуется в селении крайне дурной славой, тревожила.

— Здорово! Я еще ни разу лорда не видел… Даже бедного. Ведь тот богатый купец, который купил у нас амулет, он не был лордом?

— Нет, конечно.

— Я так и думал.

Мальчишка попытался представить, как же должен выглядеть богатый лорд, и некоторое время его светлая макушка подпрыгивала в молчании.

…

Чужое присутствие. Всего лишь легкая рябь по черной маслянистой поверхности, но покой уже был нарушен. Уничтожить? Но оно еще не чувствовало в себе достаточной силы. Оно еще могло быть покорено.

…

Темные остовы, закопченные трубы, серый пепел, вздымающийся под ногой легким облачком. Старик и мальчик шли молча, будто боялись нарушить мертвое безмолвие пожарища.

Перекошенные балки, обгоревшее тряпье, силуэт дверного косяка на прозрачном фоне голубого неба. Старая лошадка вышла из своего полудремотного состояния: ноздри тревожно ловили свежий вечерний воздух, уши чутко прислушивались к хрусту ржавых гвоздей под копытами да зловещему крику одинокого ворона.

Ни зимняя стужа, ни весенние грозы, ни летняя сушь, ни осеняя слякоть не смогли скрыть следы разложения. И лишь топь, упорно подмывающая каналы и подползающая все ближе и ближе, обещала предать погребению давно умершее селение.

Мальчик резко вздрогнул и остановился, услышав холодный, чавкающий звук. Легкий след, оставленный его ногой, медленно заполнялся водой.

— Что здесь случилось, деда?

— Еще не знаю, милый, еще не знаю.

— Давай уйдем отсюда.

— Ночь, на дворе уж холодно. Нам нужно где-то переночевать. Хорошо бы найти замок до того, как совсем стемнеет. Должен же быть у лорда замок?

Повернув на широкую — когда-то главную — улицу, они увидели то, что искали. Цитадель высилась на холме — огненным силуэтом на фоне заходящего солнца. Пожар, поглотивший все селение, не тронул ее каменных стен. Подъемные мосты всех четырех башен были опущены. Как и селение, Цитадель была мертва. Мальчик и старик медленно пересекли осыпающийся, затянутый тиной ров. Звонким эхом отдалось цоканье копыт в просторном внутреннем дворе, в центре которого тянулась вверх сама Цитадель. Четыре внутренних моста крестообразно пересекали темнеющее небо.

— Когда-то, много лет назад, я видел такую же штуку. Очень давно… и очень далеко отсюда. — Старик обвел глазами двор. Вздохнул, задумчиво покачал головой. — А теперь помоги-ка мне спуститься, милый. Надо бы пройтись, посмотреть, что здесь и как. Помню, здесь должен был быть вход в башню.

Старик едва протиснулся в приоткрытую дверь. Насквозь проржавевшие петли не позволяли распахнуть ее шире. Мальчишка ужом проскользнул за ним.

— Темно-то как.

— Тут, деда, лампа висит, прямо у двери.

— Засвети ее, что ли.

Тихое шуршание, резкий щелчок кремня, искорки, разгорающиеся в слабое пламя, лицо мальчишки, сосредоточенно раздувающего фитиль.

— Ишь ты, лампа совсем полная, как будто сейчас заправили.

— Ну-ка, дай-ка сюда.

Подняв над головой тускло мерцавший огонек, старик шагнул вперед.

Тьма, много лет царившая в этом склепе, нехотя отступила, открыв взору содержимое караулки. В углу, на широкой кровати, лежал человек, дальше, за ящиками с вином и сваленными у стены алебардами, за столом сидели еще трое. Оловянные кружки, битое стекло, бочонок с высаженным дном и початая бутыль.

— Они здесь пировали, — сказал старик, подходя ближе и рассматривая багровые пятна на руках и лицах трупов.

Мальчик стал рядом. Обманчивый свет скрывал то, что хорошо было видно вблизи. Жидкие волосы, темные глазницы, зубы, просвечивающие сквозь пергаментно-желтую кожу, длинные ногти, висящая мешком одежда.

— Что это, деда? — Мальчик без страха взирал на иссохшие, покрытые паутиной мумии.

— Чума, милый. Нам нечего бояться. Это было очень много лет назад. Она уже ушла.

— Уйдем и мы, деда.

— Как только рассветет, милый. Как только рассветет…

…

Наблюдая за продвижением этих двоих, Топь вспоминала, как все началось. Тогда, сотни лет назад, это была всего лишь разбойничья шайка, нашедшая в лесах покинутую неведомыми хозяевами Цитадель и решившая обосноваться в ней. Многочисленные набеги на близлежащий тракт принесли славу и процветание. Атаман превратился в лорда Старой Дороги, шайка — в свиту, набеги — в пошлину. Выросла и окрепла деревенька при Цитадели. Был вырублен лес, распаханы поля.

Топь смотрела на все это безучастно. Людям не было до нее дела. Каждый год пропадали охотники, лесорубы, дети. Но ведь это было в порядке вещей? Да… только до определенного момента.

Деревня разрослась настолько, что могла бы зваться маленьким городом, земли стало не хватать. И вот тогда впервые была потревожена колыбель, в которой веками дремала Топь.

Глубокие каналы прорезали землю, местные гончары занялись изготовлением труб для планировавшейся дренажной системы, дети кидали камушки в страшную черную воду. Впервые Топь испытала нечто очень похожее на панику. Лишь подавив первый приступ страха, она смогла трезво оценить ситуацию. Хищник, притаившийся в глубинах болота, чувствовал, что сейчас ему не помогут ни его мощь, ни смертельная хватка: город нельзя было взять голой силой. И Топь принялась искать ответ. Не надеясь на свой собственный опыт, она обратилась к опыту тех, кто был погребен на ее дне. И ответ был найден. Дальше? Дальше все было просто…

Ласковые руки матери расчесывали густые, цвета умирающего солнца волосы Ренаты. Черная пушистая кошечка, урча, терлась о ноги хозяйки. Но зеленые глаза девушки под бровями вразлет, казалось, готовы были заплакать. Первая красавица в городке чувствовала себя отвергнутой и покинутой. И ради кого? Ради Азы?!

— Будет, будет тебе, доченька. Да разве мало парней для такой красавицы?

— Ах, мама!

Рената гордо выпрямилась и топнула ногой, сердясь на себя за готовые хлынуть слезы, метнувшись в комнату, заперлась изнутри. Мать, вздохнув, накинула платок козьей шерсти и присела у окна, глядя на мерцающие огни домов на склонах холма, на яркий свет стрельчатых окон в башнях Цитадели. Так она и заснула чутким, беспокойным сном немолодой, усталой женщины.

Горестные вопли, стук в закрытые на ночь ставни, и толпы на улицах еще до рассвета разбудили город. Крики «Ведьма!» переходили в дикий вой. Толпа, отдирая от заборов доски и поднимая с земли камни, потекла к окраине — к домику Ренаты, стоявшему на отшибе, почти у самого болота. Двери дома были мгновенно выбиты. Полуодетую девушку выволокли на улицу. Мать, скрюченными пальцами хватавшая подол ее сорочки, была отброшена в толпу. Другая старуха, страшная, растрепанная и обезумевшая, вцепилась в роскошные волосы Ренаты. Рядом, безучастно глядя на слезы несчастной жертвы, стояла смуглая, темноглазая девушка. Лицо ее было спокойно, тонкие пальцы перебирали длинные черные косы. Толпа одобряюще гудела, глядя на истязание, люди тесно толклись в маленьком дворике, стремясь подобраться поближе, крикнуть погромче, ударить посильнее.

Где-то на улице послышался свист плети и крики «Разойдись!». Вельможа, не сумев пробраться сквозь толпу, загородившую ворота, резко натянул поводья. Вороной жеребец взвился на дыбы, забил копытами и, повалив ветхую ограду, ступил во двор. Люди шарахнулись в стороны, давя друг друга, кто-то вскрикнул жалобно. Конная свита, не жалея ударов плетью, продолжала расчищать дорогу. Священник, яростно колотя пятками, пытался заставить своего ослика переступить упавший заборчик. «Лорд!», — послышалось в толпе.

— Что здесь происходит?

Старуха, наконец, отпустила волосы девушки, и Рената обессилено упала под ноги гарцующего коня.

— Эта женщина — ведьма, милорд! — Глаза старухи светились яростью. — Она убила моего мальчика, моего сына. Люди слышали, вчера она желала ему смерти, а сегодня-а-а… — слова старухи перешли в вой, — он задохнулся во сне, она задушила его своими рыжими космами!

Аббат, оставивший упрямое животное по ту сторону забора, смог, наконец, присоединиться к своему господину.

— Это очень серьезное обвинение, женщина. Подумай хорошенько. Есть ли следы совершенного преступления, отпечатки на шее?

— Никак нет. Не было. — Местный лекарь, настойчиво подталкиваемый горожанами, нехотя вышел вперед. — Спокойно так лежал, и одеяло не сбито, и лицо вроде как даже умиротворенное… Может, сам помер?

Аббат, раскрывший было рот для следующего вопроса, был прерван криком:

— Кошка!

Владелец мясной лавки выскочил на крыльцо, высоко над головой держа маленький черный комок. Зверек яростно шипел и извивался в руках мучителя. Смерив взглядом поникшую девушку, аббат произнес:

— Да, ведьма могла послать вместо себя кошку, или сама обернуться кошкой. Это вполне в их обычае.

— Побить ее камнями, — едва слышно прошептала черноволосая Аза.

Чуткое ухо священника уловило сказанное.

— Нет. Мы не позволим вам вершить самосуд. — Он поднял глаза на лорда. — Ведьму будут судить публично и сожгут на площади.

— А если она не при чем? — лекарь сам испугался своей дерзости.

— Господь не допустит неправого суда, — аббат внимательно обвел взглядом селян, заставив лекаря отступить на полшага, — если девушка невиновна, отец небесный сам спасет её.

При этих словах зверек, особенно сильно крутнувшись, расцарапал физиономию мясника и, внезапно очутившись на свободе, под ногами толпы, под копытами коней миновал двор и припустил к городу.

— Десять золотых тому, кто отыщет проклятую тварь! Их сожгут вместе. — Лорд не был намерен упускать хоть одну деталь в предстоящем развлечении. — Ведьму в — темницу, пока не будут окончены приготовления к казни.

Рената не чувствовала рук, грубо поднимавших и толкавших ее. Она повторяла имя того, кто был уже мертв…

Топь присутствовала на казни. Она имела сотни глаз: толпы, пришедшей с корзинами, полными еды, бутылями вина и козьего молока и расположившейся прямо на мостовой; владельцев домов, выходивших на площадь, и их гостей, выложивших большие деньги за места на балконах, окнах и даже крышах; лорда и его вассалов, томно зевавших на специальных, наспех сооруженных трибунах и, конечно же, Ренаты.

Темница, переполненная площадь, бессвязное бормотание аббата, вопросы и ответы невпопад, руки, туго скрученные веревками, танцующие языки пламени, имя, падающее с губ…

Топь научилась у людей любопытству. Она была с Ренатой почти до конца и почти узнала, что такое смерть.

А черный пушистый зверек, ярко сверкнув зелеными глазами, скрылся в чаще леса, все дальше и дальше удаляясь от несущего смерть города.

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

Сидя за пустым прилавком, хлеботорговец горестно подсчитывал убытки. Владелец мясной лавки, войдя в широко распахнутые двери, грохнул на прилавок корзину.

— Как живем-можем?!

— Убирайся отсюда! — Маленький человечек в долгополом фартуке яростно набросился на румяного великана.

— Да ты что?! Белены объелся?

— С тех пор, как ты и твои ребята перебили всех кошек в городе, я каждый день теряю все больше и больше! У меня нет места в амбаре, где не было бы крысиной норы! А кто мне за это заплатит?

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

Мать, прижимая к груди рыдающего ребенка, ворвалась в комнату. Отец и сыновья поднялись ей навстречу.

— Немедленно заделайте все норы в подвале! Малыша укусила крыса!

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

В город, оставленный без защиты, ринулись крысы. С ними пришла и «Черная Смерть».

Одни ушли сразу. Другие еще цеплялись за свою землю. Собирались добровольные дружины, сжигались зачумленные дома. Однажды, ветреным утром пламенем занялся весь город. И если до этого люди сохраняли еще крупицы надежды, то теперь каждый знал: пришла пора или уходить, или умирать.

И вот теперь, спустя много лет, покой был нарушен вновь. Топь осторожничала. Она хотела знать, кто эти чужаки, и не придут ли за ними другие.

И когда наступила ночь, Топь протянула свои щупальца в поисках их спящего сознания. Она легко коснулась разума старика, мощного, острого, заключенного в таком дряхлом теле. Она потянулась дальше в поисках мальчика, но вокруг было пусто…

Вырванный внезапно из глубокого сна, старик резко поднялся и широко распахнул глаза. Опустив ноги на каменный пол, он огляделся. Это была зала, в которой накануне вечером они нашли потрепанную тахту и кресла и остались на ночь. Мальчик мирно спал. Движением, доведенным до автоматизма, старик положил поверх одеяла упавшую руку мальчика, поправил мешок под головой, дотронулся до покрытого испариной лба. Мальчик был тут. От его легкого дыхания дрожали ворсинки на одеяле. Вот он по-детски прерывисто вздохнул и чуть повернул голову. Старик закрыл глаза — мальчика не было…. Открыл — мальчик был тут…

Утром, наблюдая за хлопотами внука и вдыхая аромат гречневой каши, старик спросил:

— Где ты был, милый?

— Как где? Спал.

Мальчик замер с солью в руках, недоверчиво улыбаясь. Старик на минуту склонил голову, будто прислушиваясь.

— А что тебе снилось?

Помешивая ложкой в котелке, мальчик задумался. Каша начала закипать, но мальчик уже ничего не видел и не слышал. Медленно, слегка растягивая слова, он начал.

…

Образы приходили расплывчато, хаотично. Некоторые детали терялись в дымке, другие представлялись ясно и четко, во всех мелочах. Озеро. Нежно-голубой свет, пронзающий хрусталь. Конское ржание, вьющаяся кольцами грива. Длинные крылья, пух, загорающийся под пальцами. Огромная кошачья голова, ласково трущаяся о ноги, шелест перьев. И вдруг — ярко, резко, контрастным пятном на сетчатке — образ: голубые глаза, темные, слегка вьющиеся волосы, открытая улыбка. Дымка. Неясные призраки людей, домовых, гномов — бесконечная череда, теряющаяся во мраке. Сам мальчик и его дед. На ладони старца, сверкая, перекатываются перстни. Ощущение сухого ветра и песка, сыплющего в глаза. Жарко. Режущее глаз сияние хрустального яйца, и, темными пятнами, следы ладоней на его округлых боках.

И будто откровение, весть, предназначенная одной лишь Топи — высокий человек, поток золотого песка, стекающий на плечи, резкий смех и безумный огонек в глазах цвета стали.

— … и откроет то богатство, которое воры не могут похитить, на которое тираны не смеют посягать, и которое по смерти за людьми останется.

Выпущенный из рук пергамент свернулся трубочкой, не успев даже коснуться стола.

— Чтобы узнать то, о чем я вам только что рассказал, потребовались годы работы и жизни многих. Кое-что остается неясным и по сей день. Можно только догадываться, чем является это самое богатство. Роль странников тоже понятна не вполне. По их собственным словам, они готовят Путь. Уже более восьмисот лет они ждут того, кто пройдет по Пути, дабы открыть то, что всегда было и будет, не может быть украдено и даже по смерти останется.

Казначей низко склонился к Горбуну, тяжелая золотая цепь кольцами свилась на столешнице, голос господина Всеволода понизился до хриплого шипения.

— Путь начат. Найдите того, кто придет с другой стороны, чтобы стать Воином. Найдите того, в чьих руках Ключ, и тогда он проведет нас по своему Пути.

Покинув покои господина королевского Казначея, Горбун не смог сдержать истерического смешка. Гвардеец при входе покосился удивленно. Открыв глаза, Горбун обнаружил себя стоящим одной ногой в бездне и сейчас, ступая по тоненькому стыку двух мраморных плит, он боролся с желанием широко раскинуть руки, чтобы сохранить равновесие.

Продев флейту в петлю на поясе, девушка бережно взяла кобру, и, повесив ее себе на шею, позволила той свернуться ожерельем. Старуха, перемежая речь шутками-прибаутками, ходила по кругу с жестяной миской. Истертые, потерявшие форму монеты звонко падали на дно жестянки. Огромный черный кот, расположившийся на старухином плече, равнодушно позволял себя гладить. В просторной зале собралась большая часть дворцовых гвардейцев. Насколько я успел понять, это были едва ли не единственные свободные полчаса во всем расписании казармы, позволявшие встретиться и поговорить почти с каждым солдатом дворцовой охраны. Нинель и ее бабка — древняя слепая старуха — были здесь, кажется, своими людьми. Девушка ничуть не удивилась, увидев меня в казарме, видно Анатоль, как и обещал, успел уже зайти в трактир и предупредить Рола о моем новом статусе. Я порадовался возможности лишний раз связаться с домовым и кивнул девушке.

Ремни амуниции распутывались с трудом. Пальцы не гнулись, а внимание предательски рассеивалось. Мне хотелось снять меч и, наконец, расслабиться. Каменная стена казалась неправдоподобно уютной, о нее так и тянуло опереться.

Мне даже не дали освоиться в новой обстановке. Едва успев получить амуницию, я был вызван на аудиенцию к самому главнокомандующему и сразу же был определен в ряды королевской стражи. Распоряжением десятника вторую половину дня я стоял в карауле. Никогда еще мой рабочий день не был столь однообразен и скучен. После краткого инструктажа я четыре часа проторчал у высокой сводчатой двери, даже не догадываясь, что же я собственно охраняю. Дворец был поразительно пуст. За все время я видел пару-тройку страшно расторопных придворных и всего один посетитель переступил порог охраняемых мной покоев. В свое время успешное окончание аспирантуры освободило меня от несения службы, к сожалению, здесь я не мог даже заикнуться об этом. По слухам мне невероятно повезло, не один год примерной службы требовался, чтобы пробиться в штат королевской охраны, и никогда еще до этого вольнонаемный дружинник не становился гвардейцем — элитой Далионской армии. Судя по всему, капитан Вадимир — крестьянский сын — совершил небывалый шаг по карьерной лестнице всего лишь сменив казармы дружинников на казармы гвардейцев.

Кожаный ремень, наконец, скользнул в кольце, и я чуть не уронил оружие на пол. Никто не заметил моего промаха. Положив меч рядом на стол, как здесь делали многие, я устало опустился на широкую лавку. Мой напарник, с которым я делил все четыре часа на карауле — молодой крепкий парень, младший отпрыск провинциального барона сызмальства готовившийся к службе в столице — прошел между столами ко мне. В руках он держал деревянное блюдо с парой мисок и кусками разваливающегося, дышащего паром хлеба. Я с тоской подумал о том, что мне тоже надо бы сходить за своей долей. Молча — на правах знакомого — присев за стол, Алан принялся за еду.

— А ты чего? Смотри, еще полчаса и вечерняя поверка. Сейчас не поешь, до утра голодным останешься.

— Веришь? — сил нет.

Живо мелькавшая ложка замерла в воздухе.

— Да ладно… Ты ж, считай, не делал ничего. Это ведь тебя в оборот еще не взяли, некогда всем. Да и десятник осторожничает, уж больно тобой главнокомандующий интересуется… сокол. — Ухмыльнувшись, он снова уткнулся в миску, считая тему исчерпанной.

Я нехотя поднялся и побрел на раздачу, получать свою пайку. У длинной стойки меня перехватил Вадимир.

— Ты где сел? Разговор есть.

Алан уже успел очистить блюдо и теперь стоял у открытого очага, внимательно слушая общую беседу. Вадимир сел напротив, неодобрительно скользнул взглядом по мечу: уходя за едой, я так и оставил его на столе.

— Почему оружие без присмотра бросил? Может тебе его вовсе не надо? Еще раз увижу — пеняй на себя.

— Больше не повторится, — я почувствовал, что уши мои пылают. Несмотря ни на что, капитан мне нравился, я вдруг понял, что не хочу подводить этого человека.

— Я, брат, тебя не видел сегодня… Занят был… Но ты тут под моим присмотром и под моей ответственностью, завтра я примусь за тебя всерьез. — Он надолго замолчал, пристально глядя в глаза, я не смел отвести взгляд. — Да ты ешь, время-то идет… Ну и как служба? Что делал?

— На карауле стоял. — Я разломил хлеб.

— Что, сразу? — Вадимир заметно удивился. — Главнокомандующий приходил, что ли?

— Приходил. Хвалил.

— Тебя? — капитан ухмыльнулся недоверчиво.

— Да нет… вообще. Гвардию.

— А. — Вадимир вновь о чем-то задумался. Солдаты и офицеры вокруг пришли в движение, кто-то сметал со столов крошки, кто-то поправлял амуницию, было видно, что эти пол часа относительно свободной жизни скоро закончатся. Я торопливо доедал подостывшую кашу, поглядывал на ушедшего в себя капитана. Тот пристально всматривался в столешницу — не видя, по лицу совершенно невозможно было угадать его мысли.

— Вот что, года рождения не знающий и родства не помнящий, ты ведь не из Белгра… Страт все про тебя наврал.

— Наврал, — я отложил ложку в сторону, выпрямился на скамье. Этот разговор должен был состояться рано или поздно, и я корил себя за то, что не потратил четыре часа в карауле на составление правдоподобной легенды. Но Вадимир не задавал вопросов.

— И грабителем с большой дороги ты никогда не был и оружия в руках — не держал.

— Да.

— И в столице ты впервые.

— Да.

Он снова замолчал надолго. Я не смел перевести дух.

— А молодой этот… Он кто?

— Анатоль? Друг.

— Давно познакомились?

— Дня два.

— Как?

— Работали вместе, переписчиками при библиотеке.

— Переписчиками? Значит, и грамоте научен, и пишешь бойко?

— Есть такое дело.

— Ладно. — Будто выяснив для себя что, капитан поднялся, одернул рубаху, — Ну, смотри, завтра начинаются для тебя тяжелые солдатские будни. Что грамоте обучен — хорошо это. Скажешь десятнику, чтоб вместо занятий грамотой ко мне тебя посылал. Я тебя другой науке учить стану.

Проводив Вадимира взглядом, я кинулся убирать со стола. Мой десятник уже созывал людей на поверку.

Глава 12.

Тонкие серебряные щипчики слегка поддели и приподняли край страницы. Окунув намотанную на пинцет корпию в раствор, Ссаром принялся бережно обрабатывать слипшиеся листы.

Наводнение, семь лет назад затопившее нижние этажи Цитадели, нанесло огромный урон обширной библиотеке. И лишь кропотливая работа архивариусов позволила сохранить бесценное богатство. Большинство поврежденных раритетов было успешно восстановлено, если не считать тех немногочисленных книг и свитков, работу над которыми Ссаром не мог поручить никому.

Полтора часа упорного труда позволили Ссарому открыть новую страницу «Истории Создания». Вооруженный лупой и терпением, он взял в руку перо. На чистый лист капля за каплей полились древние письмена. Под частично уничтоженным текстом почти в целости сохранилась иллюстрация. Картина, выполненная в слегка вычурном стиле, изображала древний герб Далиона.

Грифон и Единорог поддерживают щит, на серебряном поле которого сгорает в ярком пламени Феникс.

Сила. Чистота. Вечность.

Орланд, отвоевав у Эдгара королевство, дал ему новое имя, новую столицу, новые границы. Но герб… Герб, украшавший щит разбитого противника, он менять не стал.

Резкий порыв ветра, хлопнув ставнями, с силой распахнул окно. Юная виноградная лоза, не успевшая еще прочно зацепиться за камень, упала на подоконник, свившись там кольцами. Ссаром приподнял голову. Только сейчас он заметил, как дрожат от напряжения руки и как жестоко ноет поясница, отдавая болью во всем теле. Разминая затекшие пальцы, он осторожно поднялся и, закрыв работу в конторку, подошел к окну.

Свежий ветер гнал барашки по темной поверхности Внутреннего моря. Погода портилась. Над островом собирались тучи. Но яркие блики на высоких шпилях соборов — гордости Храта — показывали, что на берегу, в столице, еще светит приветливое солнце. Часы, недавно установленные на одной из башен Цитадели, заскрипев натужно, принялись бить полдень. Густой протяжный бой часов напомнил Ссарому о предстоявших делах. Он обернулся к дверям.

Открывшись вместе с последним ударом колокола, они впустили немолодого уже мужчину. Окинув взглядом погруженную в серый сумрак комнату и никого не заметив, вошедший смутился. Это позволило Ссарому внимательно рассмотреть сына.

Его костюм, изобиловавший вышивкой, кружевами и позументами, неприятно поразил отца. Светская одежда напоминала о том, что Николай, дальний потомок алхимика Игната, еще до Исхода сожженного за ересь и колдовство, не пожелал принять сан и, следовательно, стать наследником престола. Болезненно робкий, он бежал ответственности. Чрезмерное, не подобающее общение с купцами, странниками и им подобным сбродом породило нелепые идеи и эту режущую глаз любовь к роскоши.

Ссаром с отвращением вспомнил последний доклад столичного коменданта: толпы, приходящие глазеть на дом принца, на выезд принца, на одежду принца. Король глубоко вздохнул.

— Подойди ко мне, сын мой.

Николай вздрогнул и, наконец, заметил отца. Сделав несколько шагов, принц опустился на колени и поцеловал руку короля и первосвященника.

— Вы хотели видеть меня, отец?

— Да. — Ссаром неслышно тронул редкие светлые волосы над высоким лбом сына. — Встань же. Скоро неделя, как твой кузен и мой племянник Ллерий наследовал престол Далиона. Боюсь, мои годы уже не позволят мне навестить могилу сестры и обнять осиротевшего племянника. И все же, такой визит необходим. Поэтому я благословляю на дальний путь тебя. Заодно ты, наконец, познакомишься со своим двоюродным братом.

— Моя жена…

— … не поедет с тобой.

— Это… все, отец?

— Да. Можешь идти.

Ссаром протянул руку для поцелуя. Николай вышел, жестоко теребя кружевные манжеты.

«Можешь идти». Отец отдал приказ, сын повиновался. Они оба понимали это. Все чаще их разговоры принимали подобный характер.

— Ты сам захотел этого, мой мальчик. Ты сам… — Ссаром невольно высказал вслух терзавшие его мысли.

Да. Все главное, важное, все то, чем так хотелось поделиться с сыном, уже было сказано вчера, здесь, в этой же самой комнате в разговоре с Брониславой. Совершенно неожиданно Ссаром нашел в невестке того союзника, которого потерял в сыне.

Его сестра всегда была недальновидна. Жажда власти застила ей свет и разум, отняла чувства, материнского инстинкта — и того лишила. Ссаром любил своего единственного сына, и каждая их размолвка ложилась на грудь тяжелым грузом. Но как ни потакал отец причудам принца, расстояние между ними лишь увеличивалось, а конгрегация по делам веры зорко и жадно следила за частной жизнью князя Николая. Вот почему брак с Брониславой стал тем переломным моментом, с которого Ссаром, отчаявшись снискать расположение сына, решил, по меньшей мере, обеспечить его будущее.

Невестка ненавидела мать. Это сблизило было их с Николаем, и Ярослав, наследник престола, стал плодом искренней, хотя и скоротечной любви. Но, умная женщина, Бронислава очень быстро поняла, что Николай не понимает ее по-настоящему. Глубоко раненная казнью любимого брата, она жаждала отмщения. Николай же испытывал брезгливое пренебрежение ко всему, что олицетворял собой его отец, ко всему, что могло бы помочь ей расквитаться с матерью. Они охладели друг к другу. Но у престола появился наследник, чья преданность делам церкви еще не вызывала сомнений — Ярослав любил пышную торжественность служб и вполне вверял свою душу воспитателям-стратам. Послушник тайного монастыря, он неделями пропадал в скитах, выполняя поручения святейшей конгрегации по делам веры. Иногда Ссаром спрашивал себя, не доносит ли внук на отца? Эта мысль не занимала его надолго, Николай давно стал пешкой в политических играх, пешкой, которой в этой партии не принадлежал ни один ход. Он не представлял собой угрозы, а значит, и ему ничто не угрожало. Этого было достаточно.

Ссаром почти забыл о существовании Брониславы, когда она ворвалась вдруг к нему вместе с известием о смерти Августы. Рыдая, стройная русоволосая женщина упала в ноги. Слова ее были несвязны, а горе безутешно. Ссаром усадил Брониславу в кресло, выгнал стражу за дверь. Немало прошло времени, прежде чем невестка успокоилась. Она пила чай, заваренный на липовом цвете, утирала покрасневший нос кончиком шелкового платка. Ссаром склонившись навстречу, рассматривал её лицо — темные глаза быстро высохли, рот сжался в тонкую линию, лишь дрожание рук выдавало неунявшуюся еще душевную боль и обиду.

— Она должна была умереть.

— Она и умерла, — Ссаром заботливо, с несвойственной монархам предупредительностью подлил в фарфоровую пиалу чая, — не хотите же вы сказать, что желали бы сами казнить собственную мать?

Она желала. Взгляд метнулся из-под вуали русых волос. Она склонилась над чашей, вдыхая густой аромат липового цвета. Ссаром сплел пальцы, глядя на гладко зачесанный пробор невестки — на висках поблескивала седина. Два вьющихся локона сбегали на плечи, падали на грудь. Красивая, гордая — княгиня никогда раньше не выдавала себя, не показывала норова. Ссаром и предположить не мог, что за женщина составила короткое счастье его сына, стала матерью его внука. Теперь он прикидывал: Орланду едва исполнилось семнадцать, когда он взошел на эшафот. Рассказывали, будто пятнадцатилетняя Бронислава до самого конца держала его за руку. Каково это — сестринским пожатием гасить дрожь готовящегося к смерти тела, чувствовать последнюю судорогу обезглавленного брата. Тогда, взяв невестку в дом, он еще некоторое время приглядывался к ней, но быстро потерял интерес к тихому семейному мирку Николая — Бронислава была верной женой и заботливой матерью. Сейчас её сын вырос, а любовь померкла — не потому ли с такой пугающей силой вернулись старые обиды?

— Я могу быть откровенна с вами?

Ссаром улыбнулся:

— Мне будет приятно вспомнить старые времена, — она подняла удивленный взгляд. — Я не только монарх, но и первосвященник, — пояснил Ссаром, — когда-то каждый мой день начинался с чьей-нибудь исповеди. Вы можете говорить так искренно, как если бы беседовали с Богом.

— Правит Бог, — прошептала Бронислава.

Ссаром вздрогнул. Эти слова лентой опоясывали герб Белгра, они встречали каждого, пришедшего в храм.

— Отче, — Бронислава отставила пиалу, взяла сухие старческие руки в свои, мягкие ладони женщины, разменявшей четвертый десяток. Она склонилась навстречу, взгляд, устремленный в пол, был пуст, слова рождались с трудом, но она говорила и говорила, преодолевая себя, ночь напролет.

Утром Ссаром — измученный и воодушевленный исповедью — покинул кабинет с твердым намерением призвать Святейший Синод. Давно вынашиваемые мечты о реванше за поражение Эдгара в той, отгоревшей восемьсот лет назад войне, не давали покоя многим поколениям первосвященников, и каждый всходил на престол именно себя полагая спасителем мира, проводником нового порядка в освобожденные земли. Бронислава указала ему легкий путь. Коварству этой женщины можно было лишь позавидовать. Её план гарантировал быструю и почти бескровную смену власти в Далионе. Но еще пять дней потребовалось для того, чтобы состоялся сегодняшний разговор с сыном. Бронислава взяла на себя переговоры — она умела убеждать. Тихие, глубокие рассуждения — плод долгих раздумий — увлекали не хуже пламенных речей. Половиной голосов в Синоде Ссаром был обязан невестке.

Прежде чем отдать повод груму, рука, унизанная перстнями, потрепала Вороного по холке. Легко и быстро Ведьма взбежала по ступеням. Платье, повинуясь потоку воздуха, обрисовало высокую стройную фигуру. Массивные браслеты на запястьях, да широкое ожерелье на шее не позволяли ветерку сдуть голубоватое облачко, окутывавшее Ведьму. Головной убор, напоминавший остроконечные шлемы древних воинов, украшала ярко светящаяся ящерка.

Ведьма остановилась на мгновенье, ступив под своды «старой» части дворца. Острым взглядом охватила все произошедшие изменения. Лучшие мастера съехались в столицу, чтобы покрыть росписью древний, почерневший от времени камень. Сорванные со стен, изъеденные молью, гобелены валялись на полу неприбранными, кто знает, возможно, над иными трудились и особы королевских кровей… Августа никогда не интересовалась мужниной родней. Бесспорно, давно покинутая и забытая часть замка приобретала, наконец, жилой вид. С другой стороны… Ведьме всегда нравились эти темные, гулкие коридоры. Она любила бродить меж высоких колонн, черной кошкой пробираясь в самые дальние закоулки старого замка. Ей были ведомы многие секреты его стен.

Из толпы суетящихся мастеров вынырнул вдруг личный секретарь Его Величества и, отвесив церемонный поклон, вовсе не свойственный его грубоватым манерам, ухмыльнулся:

— Снова верхом, дорогая? Неужели самая преуспевающая ведьма в городе не может позволить себе держать экипаж?

Она не обратила внимания на его ужимки. Вложив в предложенную Изотом руку мешочек с магическими принадлежностями, Ведьма устремилась вперед. Хохотнув, секретарь отправился следом.

Ллерий любил эту часть дворца — насколько было известно ведьме, в этих стенах он вырос. Она задумалась: а помнил ли Ллерий, что это крыло принадлежало его отцу? Ей ничего не стоило найти новые покои монарха — дворец узнал и радостно принял сына прежнего своего хозяина. Каждая зала кричала: Он был здесь недавно! — и Ведьма улыбалась детской радости древних стен.

Ллерий ждал её, стоя, с двумя полными бокалами в руках. Он был достаточно мужчиной, чтобы ценить её красоту, и вполне монархом, чтобы не увиваться за ней в открытую. Пригубив предложенное вино, Ведьма присела, опустила бокал на широкий подлокотник кресла. Густой, цвета темного агата напиток, попав в струю сочившегося из окна света, заиграл всеми оттенками рубина.

Державный властитель сорока провинций нервно скомкал снежно-белую салфетку. Изот, подойдя к окну, плотнее задернул портьеру, прервал игру света в бокале.

Чуть, едва заметно, склонившись к Ллерию, Ведьма приступила к работе:

— Итак. Прошлое? Будущее? Ваши враги? Или может друзья?

— Нет. — Ладонь Ллерия мягко остановила руку Ведьмы, потянувшуюся к хрустальному шару. — Не в этот раз.

Он принялся вышагивать по комнате.

— За все годы нашего знакомства я не раз прибегал к вашим услугам, дорогая. И ваше искусство всегда превосходило мои самые смелые ожидания. — Не рискуя прервать короля, Ведьма склонила голову в знак благодарности. — Но теперь… теперь я обращаюсь к вам не как к блестящему мастеру, но как к другу… Вы ведь согласитесь быть моим другом, Наина?

— Вы оказываете мне великую честь…

Монарх нетерпеливо повел рукой, отметая неуместные церемонии.

— В свое время я поверил вам немало личных тайн, и вы честно хранили их. Именно это явилось первой причиной, чтобы поведать вам о деле чрезвычайной важности.

Ллерий надолго умолк, будто не решаясь продолжить. Изот, не вытерпел. Пересел в кресло напротив.

— Дело-то в общем — пустячок. Бежал государственный преступник. Обычный грабитель, но украденное им представляет собой огромную ценность не только для его Величества лично, но и для всей страны. Задача наша — по возможности тихо, не привлекая внимания, найти и вернуть похищенное. Безусловно, хотелось бы и с вором поговорить. Его Величество справедливо рассудил, что лучше всего — обратиться к вам. Вы — находите нужного человека, наши гвардейцы — берут его тепленьким.

Слева, на маленьком столике, стояла шкатулка черного дерева. Изот бережно поднял ее и, протянув Ведьме, открыл. Щелкнул замок. На алой бархатной подушке покоился серебристый браслет. Подавшись вперед, Ведьма бережно приняла вещицу в руки.

Биение пульса. Внутренний ритм, задающий темп каждодневному течению жизни. Равномерное подрагивание тоненькой синей жилки. Именно его «услышала» Ведьма, взяв в руки часы.

Да. Это были часы. Непривычно маленькие. Механизм ювелирной работы в грубой оправе дешевого металлического браслета. Тоненькие стрелки еще помнили незамысловатую музыку пульса и, подчиняясь ей, невольно ускоряли свой ход.

Эти часы всегда немного спешили.

Ведьма также помнила этот ритм. Не далее как вчера она держала владельца этих часов за руку, проводя пальцами по его ладони. Она отшатнулась прежде, чем сообразила, что делает. Изот поймал её запястье:

— Что?! — мутные, цвета бутылочного стекла, глаза вдруг необыкновенно цепко впились в лицо. — Что вы увидели, дорогая?!

— Изот! — одернул распустившегося секретаря Ллерий.

Тот поспешил разжать пальцы, встал и, паясничая, раскланялся, оборачиваясь то к повелителю, то к Ведьме.

— Иногда ты переходишь все границы, — фыркнул Ллерий, занял освободившееся кресло, Изот стал позади. Ведьма пригубила вино. — Итак?

— Это очень опасный человек, — король и советник переглянулись. Ведьма сделала еще один глоток, провела языком по губам, размышляя, как ей отвечать дальше. Наклонившись к монарху, она взяла его ладони в свои, успев ощутить волну нервной дрожи в кончиках пальцев. — Он в столице сейчас, или где-то очень близко от города. — Она должна была сказать хоть долю правды, чтобы солгать в главном. Прикрыла глаза на миг, чувствуя, как согреваются, становятся влажными сухие, холодные руки Ллерия, прошептала, — движется с Юга и не задержится надолго, его цель на Севере.

Изот присел на подлокотник, склонился близко. Ведьма скорее угадала, чем увидела это — по упавшей на лицо тени. Непроницаемо черные, её глаза держали немигающий взгляд Ллерия. Гася огоньки разгорающегося веселья, она вздохнула глубоко и прерывисто, сбивая ровный ритм дыхания, медленно закатила глаза, демонстрируя голубоватые белки, крепко сжала пальцы, почуяв, как монарх испуганно встрепенулся в её руках.

— Дым… запах кислой капусты… топор и… удавка… Трущобы! — Распахнув глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как отшатнулся побледневший Ллерий, она отпустила его, обессилено упав на кресла, — ищите его в трущобах…

Почти веря себе, Ведьма улыбнулась уголком рта и заснула, уронив голову на грудь.

— Дешевка, — констатировал Изот, приподняв за подбородок темную головку, склонившись щекой к губам ведьмы, ловя кожей её дыхание, — базарная ворожея за медный грошик сыграла бы лучше.

— Не за то мы платим ей золотом, — ответил Ллерий, вытирая салфеткой взмокшие ладони.

Привычный к едкому дыму походного костра, Сет поморщился, услышав запах кислятины — запах самых бедных таверн столицы. «Топор и удавка» — никто не знал его здесь, по крайней мере — в лицо, хотя сам он знал здесь многих. Знаменитый атаман о'Ктранского леса, Кат никогда не упускал случая послушать столичные байки, и в море лжи и бахвальства умел замечать имена, сопоставлять совпадения и вымывать из домыслов истину.

Топь была способна на большее.

Возродившись, Сет только и знал, что перебирал, опробовал новые свои умения. Он почти не спал. Лежа у трепещущего костра, пялился в звездное небо, боясь сомкнуть взгляд: ему снились странные сны, в которых он уже не был собой. Иногда он был тварью, вторгшейся в его тело — торфом, водой и грязью, но гораздо чаще — людьми. Мужчинами, женщинами, маленькими детьми — всеми и сразу. Это было много страшнее, нежели быть Топью. Он сходил с ума, выполняя сотню дел разом: случалось, он убивал себя, занимаясь с собой любовью одновременно. И тогда к экстазу примешивалась слепая ярость и животный страх.

В бессонные ночи у него было время на тренировки. Когда никто не видел, он упражнялся с огнем, вызывая видения из пляшущих языков пламени, то замедляя, то ускоряя их танец. Он чувствовал, что смог бы при желании заставить их бежать резвее доброго скакуна. Ветер послушно следовал его приказам, стелился верным псом. Капли воды ртутью перекатывались по стенкам перевернутого котелка, и даже земля с натугой, но отзывалась на призывы.

Элементарные стихии подчинялись ему, как подчинялись некогда Топи, будто бы все еще были с ней единым целым, составляли часть её существа, и помнили связь, даже тогда, когда душа была исторгнута из простертого на многие лиги тела.

Сохранилась и способность скользить по волнам чужого разума, подхватывая мысли, короткие цепочки воспоминаний. Разум, словно юркая белка, не хотел даваться в руки — перескакивал с одного на другое, спотыкался вдруг, цеплялся за что-то, начинал кружить, пытаясь поймать себя за хвост. Едва способный справиться с собственными мыслями, Сет не любил эти занятия. Гораздо больше ему нравилось медленно, одно за другим, перебирать воспоминания тех, кого Топь погубила, или просто знала однажды. Бодрствуя, он легко мог управлять этой бездной ворованных воспоминаний. Так он научился орудовать посохом. Стоило только найти нужного человека. Наставника.

За считанные дни он успел научиться многому.

И одного взгляда на распростертого у порога Безносого и Коротышку, обчищающего его карманы, было достаточно, чтобы увидеть тень Мастера, почуять зловонное дыхание Синдиката. Вольный разбойник, Сет всегда мечтал прибрать к рукам закабаленную Синдикатом столицу.

У Топи были свои планы, и она тоже привычно искала людей для их исполнения.

В этом они были солидарны.

Хотя таверна была полна народу, смущенная ярким солнечным светом, ночных дел гильдия тихонько попивала разбавленную вином воду, да дремала, растянувшись на узких лавках. За переливистым храпом не было слышно редких, неспешных разговоров.

— Еды, — бросил Сет, подходя к трактирной стойке, зная, что все равно получит лишь то, что сухощавый, тонкогубый хозяин с недобрым взглядом льдистых глаз не поленился приготовить поутру… или с вечера, — и воды, чистой.

— Хм, — подал голос хозяин, бросив взгляд на прислоненный к стойке посох, — неужто разул черного?

— Что ты, дядя, — ответил Сет, принимая глиняную кружку, полную не то чтобы свежей, но не затхлой воды, — на дороге валялся.

Хозяин усмехнулся, льдистый взгляд стаял на миг.

— Ну, найдешь второй такой, мне неси, возьму за хорошую цену.

Блюдо, полное размазанной капустной каши, стукнуло по столешнице. Игнорировав оловянную ложку, Сет вынул из-за голенища свою, деревянную. Топь, привычная к простой, но доброй стряпне Рола, отступила, спряталась, почуяв тошнотворный запах. Сет, сжившийся, но не смирившийся с тварью, злорадствовал и уплетал холодную склизкую лыкшу так, что за ушами трещало.

— Знатный едок, — одобрил хозяин, — и ложка за голенищем, и дело свое, сразу видать, знает.

— Тебе спасибо, дядя, — ответил Сет и, глядя в старческие водянистые глаза, добавил, — а посох такой ты себе и сам найдешь. Кто у Мастера по правую руку нынче?

Спросил громко, не боясь, а рассчитывая быть услышанным.

— Не твое щенячье дело, — прошипел старик, но склонился, и пальцем поманил. — Что, неужто и впрямь черные в приграничье шастают?

И, ловя на себе внимательные взгляды всей таверны, Сет прошептал, зная, что уж кто-нибудь, да прочтет по губам:

— Ближе бери. — Чуть коснулся пальцами вздрогнувшей руки. — Слышно, в Раздолах лазутчика вздернули?

Перевернул старческую ладонь, вложил спрятанную в кулаке серебряную монетку.

— Сколько за постой возьмешь, дядя?

Крепко сжал хозяин пальцы, разом, как опытный шулер чует карту, почуяв вес монеты. Вмиг заледеневший взгляд сбросил десяток лет с плеч. Поджались тонкие губы.

— Комнат нет. — Резко выдернув руку, он шагнул в холодные недра кухни. И Сет понял, что и Мастера теперь не найдешь, и места на лавке уж не попросишь.

Раздосадованный потраченной впустую последней монетой, гадая, как бы быстрее добраться до схрона, Сет допил воду, чуть смыв вкус кислятины и, разом потеряв интерес к таверне, прошел мимо вдруг поскучневших столов к выходу. На крыльце, не удержавшись, выругался. Приглушенно, будто придушенная подушкой, пришла мысль: «Нужно было заставить его. Это так легко сделать… Хочешь покажу, как?».

— Сдохни! — рявкнул Сет, и Безносый у порога тревожно заворочался, — …умри, тварь, не нуждаюсь в твоих советах, я — Кат, атаман О'Ктранского леса…

Он брел дворами, взмахивая посохом на каждом шаге, бурча под нос проклятия, все дальше уходя от широкого тракта в паутину тесных улочек, вдоль которых лепились, верхними этажами нависая над узенькими тропками шаткие, сколоченные городскими отбросами из городских отбросов домики. Созданные раз, дальше, они росли уже сами, за ночь разживаясь лишним навесиком, да ржавым гвоздем в стене, на который нищий бродяга мог бы повесить драную шапку, полагая тем самым насквозь продуваемый угол своим.

Солнце ярко освещало редкие пятачки, свободные от построек, но занятые длинными развевающимися полотнами серого белья. Самые дешевые прачки города обстирывали солдатские казармы, казенную лечебницу и дом скорби. Дети, такие же серые, как и полощущиеся на ветру простыни, сидели на земле, лениво покуривая короткие пеньковые трубки и сплевывая в пыль желтую, вязкую слюну. Они не удостаивали чужака и взглядом — в Трущобах немало умалишенных. Но Сет ни минуты не сомневался: его заметят и запомнят. Возможно те, кто ему нужен, сами найдут его. И он петлял без толку и смысла, всецело поглощенный спором.

— Дай мне, — Топь не отвлекалась на ходьбу, гудящие ноги, слипающиеся глаза, бурчание в заполненном кислой капустой животе, — я помогу, так не может продолжаться вечно… — Сет сходил с ума, слушая её нудение.

Он остановился посреди кривой, прогнутой внутрь улицы, тяжело оперся на посох, опустив голову на руки, полузакрыв глаза.

— Я никогда… Никогда не позволю тебе!..сделать это снова!

— Второго раза не понадобится.

Сет так и не понял, что именно заставило его вздрогнуть — скорый шепот, обжегший ухо или холодная сталь, пронзившая спину. Охнув, он почувствовал, что опрокидывается, цепляясь за посох, упал на мостовую, мягко ударившись затылком. Ветер высоко над головой хлопал щелястой ставней окна мансарды. Смуглая женская рука прикрыла его. Сет захрипел, силясь приподняться на локтях. Ступня, обутая в мягкий кожаный носок, чуть придавила плечо, заставляя прекратить попытки. Шустрые руки зашарили по складкам одежды, нырнули за пазуху. Сет никак не мог различить скрытого в тени лица — солнце било грабителю прямо в спину.

— Ну, где же? Где? — Шептавший был разочарован, ладони сграбастали ворот, приподняв, — ты заплатил серебром. Я был на казни, это тебе король пожаловал свободу и полную шапку монет. Ты ведь не мог растратить их все?

Он слегка встряхнул Сета, бок отозвался тянущей болью, теплое потекло ниже, пропитав уже пояс штанов. Сет захрипел, сцепил зубы до скрипа. Ладони разжались, и Сет упал, почти отключившись от пронзающей все тело боли. Он попытался позвать на помощь Топь и наткнулся на так знакомое детское любопытство и… нетерпение. Она ждала, когда же Сет потеряет сознание.

— Тва-а-арь, — выдохнул Сет, за что и получил пинок под ребра, пославший его в черный омут забвения.

Почувствовав, как обмякло под ладонями тело, грабитель принялся стягивать с жертвы сапоги, надеясь хоть тем утешить обманутые ожидания. И, когда, дернув два раза, шагнул вдруг вперед за согнувшейся в колене ногой и, скользнув взглядом дальше, увидел полные стальной насмешки глаза, то успел еще подумать: «Вот дьявол!» прежде чем врезаться спиной в щелястые стены ближайшего дома.

Топь поднялась на ноги. Горячая струйка побежала по бедру, закапала в сапог. Топь отстранилась от боли, но это ощущение обжигающей тело крови было приятно. Ветер шевелил волосы, щекотал открытую шею. Носком сапога Топь подкинула посох, ладонь поймала полированное дерево. Скорее почувствовав, чем услышав, щелчок, Топь выгнала из паза узкое лезвие и, сделав один длинный шаг, ткнула сползавшего по стене грабителя посохом, как копьем. Острие вошло под ключицу. Провернув, Топь сделала шаг назад, неслышно освободив сталь из плоти.

Вылинявшая черная рубаха потемнела, человек — невысокий и серый, как мышь, мужичок лет сорока — закрыл рану левой рукой — правая лежала на земле безвольно.

— Су-ука.

Он едва не плакал от боли. Топь видела страх в его глазах. Но этого было мало. После секундного размышления Топь воткнула посох в землю. Приподняла рубаху Сета, не столько осматривая тело, сколько позволяя грабителю увидеть глубокую рану, нанесенную его ножом. Кровь шла всё так же сильно и не думала останавливаться. Внимательный наблюдатель, Топь следила за движением ножа с той секунды, как он пропорол плоть, до того мгновения, как острие коснулось почки. Испытывая презрение к несовершенному телу, Топь сосредоточилась на исцелении раны, краем сознания наблюдая за грабителем. Для начала тот был несколько удивлен. Топь собиралась удивить его еще больше.

Остановить кровь было просто. Так же легко, как направить воду в новое русло. К удивлению сидевшего у её ног человека прибавилась доля замешательства. Топь ухмыльнулась. Почерневшая рана дергала болью с каждым ударом сердца. Это не мешало сосредоточиться на тканях.

Когда через минуту рана и не подумала затягиваться, Топь почувствовала бисеринку пота, сбежавшую по виску на подбородок.

Пальцы сами сжали края раны.

Человек у ног распахивал глаза все шире, но это уже было не важно.

Плоть требовала энергии, чудовищное количество сил, которые уже почти вытекли вместе с кровью. Тело начал бить озноб. Топь попробовала собрать тепло солнечного света, разливающееся по коже, но его ничтожно малое количество всего лишь продлило агонию. Топь осознала вдруг, в какой тесной ловушке она заперта теперь. Это заставило её выругаться вслух.

Человек у ног вжался в стену, услышав иные интонации в голосе. Его охватывал ужас, и вечно рассудительная, холодная тварь вдруг почувствовала раздражение. Не так она хотела добиться поклонения, поселить слухи в городе. Секундное раздумье едва не заставило её отступить, но осознание червячка страха, засевшего глубоко внутри — страха смерти, окончательной и бесповоротной на этот раз — привело её в ярость.

Грубо, неумело управляясь с незнакомыми материями, она разогнала обменные процессы, как в горне сжигая запасы подкожного жира. Легкие работали как меха, клокотание и свист вырывались из не справляющегося с потоками воздуха горла. Пузырясь сукровицей, зарастая диким мясом, на глазах рубцевалась рана. Побелевшие зрачки пялились незряче. Это было неимоверно трудно. Боль, скрутившая тело, загнала сознание Сета еще глубже и почти коснулась Топи. Она даже не заметила, как завозился человек у её ног, отполз на карачках в сторону, вскочил и побежал, придерживая безвольно болтающуюся руку.

Когда дело было сделано, Топь упала на землю.

Ей не нужны были глаза, чтоб увидеть, как неловко, уродливо срослись края, как змеисто бугрился покрытый тонкой кожицей шрам, но она подняла руку, чтоб убедиться — по щекам текли слезы стыда и ярости.

Это отняло последние силы.

Она боялась уйти, оставив без присмотра свою темницу. Она боялась возможных прохожих. Она боялась возвращения Сета. Она не верила, что, отступив раз, захочет снова взять власть в свои руки. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, а медленно темнеющее небо нависало подобно секире карающего палача. Слабые не живут в Трущобах долго. Но когда рядом послышались невесомые шаги, а на лицо упала тень еще более темная, чем тень от погрузившихся в сумрак домов, Топь почти обрадовалась. Она приготовилась почувствовать моментальный ожог на горле и недолгую, но такую приятную пульсацию расстающихся с остатками крови вен.

Вместо этого её ткнули палкой в ладонь — кожа успела схватить отпечаток неровно обломанной ветки, влажной еще не высохшим липким соком.

Топь подождала минуту. Вокруг было тихо. Она собрала те силы, что копила за все время долгого, медленно идущего на закат дня, и повернула голову.

Рядом, сидя на корточках так, как никогда не сидят выросшие в домах дети, темная, сжавшаяся в комок тень катала пальцами ноги посох. В бледном свете первых звезд сверкали зубы и белки глаз. Где-то близко раздавался крысиный писк.

— По-мо-ги… — Прохрипела Топь.

Тень замерла, почти слившись с черными стенами домов, через секунду — отбежала в сторону. Задержалась. Быстро перебирая руками, потянула на себя посох.

Тоска, охватившая Топь, поразила её саму. Тело реагировало странно — сжалось невольно сердце и засосало, мучительно-тянуще. Едва уловимый перестук ладоней по полированной поверхности посоха прекратился. Человеческий ребёнок перехватил тяжелый шест двумя руками и, держась как можно дальше, снова ткнул — острием прямо в ногу.

Тело застонало раньше, чем Топь успела сцепить зубы.

Ловко, орудуя посохом как рычагом, мечась юрче белки и не рискуя подходить близко, тремя сильными толчками он перекатил тело Сета под стену дома. Топь глядела вслед убегающей тени и не испытывала сомнений в её возвращении. Проваливаясь в полусон — непривычное, пугающее состояние истощенного разума, — Топь отстраненно размышляла о странностях человеческой природы. Когда-то давно это могло бы показаться ей даже забавным.

Не позже чем через час послышался скрип несмазанной оси, и на задыхающееся от приближающегося зловония тело была вывалена полная тачка полусгнивших отбросов.

Придя в себя от шока, сквозь подступающую к горлу тошноту, Топь почувствовала волны живительного, так необходимого ей тепла. Под удаляющийся скрип одного колеса она с воодушевлением принялась за дело — ускоряя гниение, подстегивая работу бактерий. Окунувшись в простые и так хорошо знакомые ей процессы — она вдруг почувствовала себя дома.

Скрип колеса раздавался еще трижды за ночь. А к утру у Топи было уже достаточно сил, чтобы подняться.

Задолго до рассвета, в серых сумерках, когда ночные работники уже отходили ко сну, а дневные трудяги ещё спали сладко и крепко, из черной зловонной лужи выбрался человек. Одежда его промокла, длинные светлые волосы слиплись и висели грязными сосульками. Он заметно похудел и осунулся за ночь, а у губ прорезались две вертикальные морщинки, сделав его отстраненную улыбку еще более жёсткой.

Пошатываясь на неверных ногах, он скорым шагом поспешил к Южной стене города. Путь его был прям, но сознание не жалело сил, выстреливая тонкие лучики, зондируя пространство во всех направлениях, заново ориентируясь в этом новом для себя мире.

Глава 13.

Я настолько привык просыпаться в чужой постели, что сперва не удивился ни жесткому матрасу, ни низкому потолку с толстыми темными балками поперек, и лишь услышав гуд голосов да бряцание амуниции, вспомнил, где нахожусь. Наверняка меня разбудили — я так устал, что не смог бы проснуться сам, но возле низенькой солдатской койки никого не было, и после минутного замешательства я вскочил на ноги. Бок дернуло обжигающей болью, но, застонав, я все же выпрямился. Поясницу охватывала тугая повязка. Ломило все мышцы, я чувствовал каждую кость в теле, а ладони просто горели, но я рисковал опоздать на утреннюю поверку и потому лишь сцепил зубы покрепче. Набегу разглаживая смятую рубаху, затягивая ремень, спотыкаясь на затекших за ночь ногах и пытаясь нырнуть в петлю перевязи, я гадал — как выгляжу?

Вчера я рухнул на застеленную серым постель даже не разувшись. Скатанное одеяло так и осталось в ногах, всю ночь мешая вытянуться на, и без того коротком, ложе. Мышцы свело, но не только из-за этого.

Вечерняя поверка во внутреннем дворе казарм не окончилась, когда капитан дворцовой стражи выкрикнул имя последнего солдата в списке, и тот ответил: «Здесь!». О, нет! Свернув пергамент в трубочку, капитан прошелся вдоль строя, выдергивая из него одного, второго… «Ты!» — дошла до меня очередь, и я подтянулся, сделал шаг вперед. По правую руку стоял Алан. Я скосил глаза — он едва заметно улыбался, и я позволил себе расслабиться.

И потому, когда остальные, после команды «Разойдись!» разбрелись по двору, не спеша уходить, но выбирая место, где можно было бы посидеть, развалившись в лучах заходящего солнца, я не почуял подвоха. Даже когда капитан приказал разбиться на пары, и я шагнул к Алану, как к единственному, кого знал здесь, а он в ответ скривился и спросил, хорошо ли я подумал, я кивнул беспечно. Лишь когда первой паре предложили подойти к стойке — выбрать оружие для поединка — я вполне осознал, что меня ждет.

— Незавидный из тебя противник.

Сощурившись, Алан смотрел, как двое занимают позиции перед боем. Косые лучи бросали алые отсветы на чистый белый песок площадки. Вековые дубы шелестели ажурной листвой, скрывая в глубокой тени расположившихся у корней солдат. Я сразу представил, как хорошо — тихо и прохладно — там, и перевел взгляд на бойцов. Они мало чем отличались. Два крепко сбитых крепыша, один другого не выше, с одинаковым — мягким, крадущимся шагом. Бойцы сближались, проявляя явное уважение друг к другу. Оба выбрали короткие мечи — стандартное вооружение гвардейца, столь удобное в узких коридорах старой части дворца — каждый защищался легким круглым щитом. Еще ни один удар не нарушил тихого шелеста листвы да стрекота невидимых сверчков.

— Алан.

Я сглотнул… и вздрогнул, когда один, только что крабом двигавшийся по площадке, сделал шаг вперед, послав меч по широкой дуге вверх и наискось — вниз. Второй сделал шаг назад, и лезвие прошло вскользь, не задев даже поднятого для защиты щита.

— Алан, — повторил я. — Алан, я никогда не брал в руки оружия.

— Я знаю. — Он следил, как двое продолжают кружить по площадке. Они успели обменяться парой ударов, но не торопили схватку. Я уже не мог бы сказать, который нанес удар первым, так похожи были они в неверном предзакатном сумраке. — Не говори, что я не предупреждал тебя. Поверь, я тоже не в восторге. Говорю же — ты незавидный противник, я едва ли успею показать все, на что способен, а капралы именно сегодня будут отбирать себе бойцов из новоприбывших.

— О! — Я не нашелся, что ответить.

На площадке уже слышался перезвон клинков, глаз едва успевал фиксировать размытые движения противников, клацали, встречаясь, щиты. Солнце еще не село, но уже ушло за гребень крепостных стен, полумрак сгустился, подбадривающие восклицания из-под дубов на той стороне, казались приглушенными. Фигуры замерли вдруг на секунду, когда один, отброшенный мощным ударом щита, упал спиной на серый песок, а второй прыжком оказался рядом, приставил меч к горлу.

Поединок был окончен. Вторая пара пошла к стойке, солдат выбежал разровнять песок, а победитель помог подняться поверженному.

— Братья Тарвин, — комментировал Алан. — Знают друг друга так хорошо, что победа в этом поединке — дело случая. Теперь будет повеселей, другие бойцы не так умелы и опытны.

Надо полагать, Алан был достаточно опытен, чтобы прихлопнуть меня как муху с первого же удара. Поединок на площадке начался со звуком гонга. Бойцы сходились стремительно. Маленький юркий мечник, отказавшийся от щита ради двух клинков, бежал, мелко семеня ногами. Второй — косая сажень в плечах — передвигался длинными скользящими шагами, перетекая с места на место почти с той же скоростью.

— Алан, — в данной ситуации я видел лишь одно преимущество на своей стороне. Вряд ли я решился бы попросить кого другого о том же, — Алан, помоги мне…

Бойцы схлестнулись. Их движения не были так прямы и открыты как у предыдущей пары. Клинки двигались по сложным, едва различимым траекториям — настолько высока была скорость перемещений. Два коротких меча крошили щит, откалывая мелкие щепы, щуплый мечник пока без труда уходил от длинного жала противника, но и ударить самому ему не удавалось.

— Не беспокойся. — Тяжелая мозолистая лапа опустилась на плечо, похлопывая. — Это в моих интересах, позволить тебе нанести пару ударов. Более того, — он приобнял меня, склонившись к уху и почти шепча, — я помогу тебе выбрать оружие. Готовься!

Последнее он сказал так громко, что я отшатнулся невольно. Во дворе зажигали факелы. Медленно двигались по периметру стен желто-красные огоньки, оставляя за собой очаги света. Вспыхнули ярким пламенем четыре широкие чаши по краям тренировочной площадки, одновременно с ними запылали огни на далеких башнях дворца. Темные грозовые тучи над головой, обычные в это время года здесь, уже потемнели на востоке, хотя еще сияли отраженным багрянцем на западе. Двое на площадке продолжали кружить на крохотном пятачке в центре. Щуплый успел уже нанести с десяток колющих ударов, высокий не обращал на них внимания, методично защищаясь от наскоков, подставляя щит под особо смелые выпады.

— Какие правила, Алан?

Наша двойка была следующей, и я надеялся, что солнце успеет зайти до той поры. Мне казалось, что тьма, разбавленная светом факелов лучше, нежели сумрак.

— Никаких правил, Никита. Лезвия не заточены, так что не бойся бить во всю силу. Покажи, — мне почудилась насмешка, — все, на что способен.

Я проглотил поднявшуюся было обиду на напарника. Это было самое разумное, что я мог сделать.

— Какое оружие мне лучше взять?

— Топор, я помогу подобрать по руке.

Высокий вдруг перешел в наступление. Прижав щит плотно к корпусу, он направлял жало вперед, рубил сверху и снизу, но доставал только воздух, хотя и теснил постепенно щуплого к краю площадки. Но мечник не мог отступать вечно.

— Щит?

— Только если сумеешь управиться. Возьмешь самый легкий, попробуешь, как оно.

С долгим, ударившим по ушам лязгом три клинка вошли в клинч, на секунду бойцы замерли, а в следующий момент звон наполнил пространство от стены до стены. Красно сверкнули в отблесках пылающего огня уходящие куда-то во тьму короткие клинки, и высокий воин сделал шаг, приставляя меч к груди противника.

— Идем, — толкнул плечом Алан, и я, словно во сне, последовал за ним.

Мимо пробежал солдат с деревянными граблями — разгрести сбитый ногами дерущихся песок — оставил за собой ровную цепочку следов, ярко полыхнул в глаза, очертив тесный круг, поглотив своим светом все, что находилось вне его, огонь в каменной чаше. Желтая полированная стойка играла алыми бликами, клинки светились кроваво. Алан снял топор на длинной рукояти, чуть присел, размахнулся, и, хакнув, вдруг вогнал лезвие в коротко скрипнувшее дерево стойки. Я вытаращил глаза: лезвия не заточены? — а Алан вынул топор, дернув за рукоятку раз, морщась неодобрительно, убрал обратно, в вертикальное ложе, и перешел туда, где расположились рядком мечи. Я как зачарованный протянул ладонь к гладко полированной рукояти, обмотанной у основания широкими кожаными лентами. Подумав, продел руку в свободную ременную петлю — уж лучше вывернуть сустав, чем потерять оружие в первые же секунды боя. Прикинул вес топора, качнув кистью, небольшое по виду лезвие оказалось тяжелым. Взглянув на Алана — тот стоял спиной, в каждой руке по мечу, взмахивал то одним, то другим — я поежился, обернулся к стойке и, точно так же хакнув, ударил. Лезвие соскочило, скользнув по полированной поверхности, а удар, волной поднявшийся от самых кончиков пальцев, почти парализовал руку. Охнув, я повел плечом — наверняка Алан знал, что делает, когда предлагал мне бить во всю силу… по крайней мере, я очень на это надеялся.

Опустив топор, я прошел к щитам. Маленькие, круглые, большие, квадратные. Я вспомнил, что оба бойца до меня выбирали круглый щит: деревянный, обитый металлическими полосами — располагаясь на локте, он прекрасно защищал торс. Попробовав взять один, понял, что просто не вынесу его веса. Двигаться по площадке, прикрываясь такой махиной… я закатил обратно выпуклое колесо щита.

— Готов?

Алан стоял позади. Ярко освещенный, на фоне сгустившейся за спиной тьмы — пламя играло в черных, гладко зачесанных волосах, смуглая кожа казалась медной, рука сжимала длинный клинок. Алан тоже отказался от щита, и я испытал мгновенный прилив благодарности.

— Бить во всю силу? Уверен?

Алан расхохотался, подошел, хлопнул по спине.

— Ты готов, раз это единственное, что тебя беспокоит! Идем, я поставлю тебе лучшей выпивки по эту сторону границы, если ты хотя бы заденешь меня!

Плечом к плечу мы шли в центр площадки, и я видел медленно проступающие — по мере того, как мы покидали круг света — кроны столетних дубов, крыши казарм и проблески первых звезд среди клубящихся на небосводе туч. От побережья дохнуло свежим морским бризом, и я почувствовал испарину, выступившую на лбу. Поднял руку, промакнув рукавом пот — волосы слиплись и сосульками повисли над глазами. Я тряхнул головой, чтобы убрать их, и за всем этим не заметил, как мы вышли на место.

— Не бойся, — Алан толкнул плечом, прошел на два шага дальше, развернулся — хрустнул под каблуками белый песок.

Я впился в рукоять, приподняв лезвие.

«Бей!» — шепнул Алан одними губами.

Чувствуя, впрыснутый в жилы адреналин, широко раздувая ноздри, я втянул свежий ночной воздух, и, по-мужицки, подымая топор из-за головы, ринулся вперед.

Алан ушел в сторону, не сделав и шага. Просто уклонившись корпусом. Дрожь от удара топора о землю еще ломала ключицы, а я уже слышал сдавленные смешки по периметру. Кровь прилила к лицу, я почувствовал, как жар заливает шею и уши, ощутил биение синей жилки над переносицей. Ярость белой пеленой застлала взгляд — ничего подобного не чувствовал я до сих пор, реальная угроза жизни казалась ничем по сравнению с этой насмешкой. Сдерживая себя, я развернулся, глянул на Алана и кивнул, демонстрируя, что готов продолжать.

Противник подобрался. Это немного взбодрило меня. Я отвел руку в сторону. Чуть присев, пружиня, я наступал длинными скорыми шагами, посылая топор из стороны в сторону: вверх, вниз, по диагонали — не всегда успевая доворачивать лезвие, но вкладывая в удары всю силу, начиная движение от плеча к кисти, пока не понял, что скорее замотаю себя, нежели коснусь Алана.

Тот еще ни разу не поднял меч, чтобы отбить приближающийся топор — просто уходил от него всем корпусом, передвигаясь по площадке прогулочным шагом.

Забыв о бесполезном в моих руках оружии, я прыгнул, надеясь хоть плечом достать противника, и был отброшен назад ударом в грудь. Кажется он двинул меня в солнечное сплетение рукоятью меча. В глазах потемнело, полусогнутый, я пятился назад, не видя ничего перед собой, не в силах глотнуть воздуха, а в ушах уже раздавался свист приближающегося клинка.

Я скорее почувствовал, чем увидел, блеск стали, дернулся инстинктивно в сторону, но получил верный удар в бок — короткий, с протяжкой — пропоровший кожу. Дикая боль моментально прочистила мозги. Я распахнул глаза, разом, до последней крупицы разглядев белый песок под собственными сапогами и капли крови, растекающиеся черными кляксами. Топор в опущенной руке сам вяло трепыхнулся в попытке подсечь плотно обтянутые черной кожей армейских сапог лодыжки — полшага назад и выпад, уколовший плечо в ответ.

Я взвыл. Не разгибаясь, сжавшись в тугой снаряд, я ринулся под ноги противнику, надеясь, если не сбить, то хоть привести того в замешательство, упал, покатился, не выпуская из рук топора. Почувствовав как Алан перепрыгнул через меня, я извернулся, пытаясь одновременно встать на колено и достать противника если не лезвием, так хотя бы обухом.

Лезвие чиркнуло по песку, очертив полукруг, взметнув облако белой пыли — я стоял на одном колене, держа топор обеими руками, и не видел никого перед собой. Сзади в спину колко упирался кончик длинного меча.

— Сдаюсь, — сказал я, подтягивая топор ближе, поднимаясь, опершись на него. Дыхание вырывалось из груди со свистом. Руки предательски дрожали.

— Давай, — Алан уже стоял передо мной, поддерживая под локоть, помогая встать.

Вот и сейчас он нагнал в узком коридоре, по которому в обоих направлениях бежали, гремя амуницией, солдаты, хлопнул по спине, заставив прикусить губу от боли.

— Как ты? Отошел? Это я разбудил тебя.

— Спа-си-бо, — я пытался втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.

— Отвратительно выглядишь. Ну, еще увидимся, — и он нырнул, пересекая встречный поток, и скрылся в боковом коридоре. Я понял, что он уже получил какое-то распоряжение, и на утренней поверке его не будет. Это означало, что сегодня меня могут назначить в наряд с любым другим солдатом крыла. Оказалось, я уже привык к человеку, едва не покалечившему меня.

— Стой!

Капитан Вадимир появился с другой стороны. Шел навстречу, будто невидимым щитом раздвигая сплошной поток солдат. Я замер, и сразу ткнулись в спину, наступили на пятку, толкнули в бок. Капитан схватил за предплечье, задвинул в услужливо распахнувшуюся дверь и вошел сам. В комнате было темно и пыльно, с притолоки свисала паутина — сразу неудержимо захотелось чихать. Я почесал нос, удивляясь, с каким трудом дается мне это простое в принципе действие. Вадимир вышел в открытую дверь, вынул факел из паза в стене коридора и зашел обратно, задвинул за собой засов.

— Где ты родился?

Я стоял на неестественно прямых ногах, преодолевая дрожь и желание скрутиться в комок, обхватить дергающий болью живот руками. Факел коптил. Сажа срывалась с длинных языков пламени, поднималась к потолку, но, подхваченная сквозняком, резко дергалась, уносилась во тьму, где угадывались лавки, столы и кафедра. Я понял, что нахожусь в заброшенной классной комнате, или неком подобии её.

— Я говорил уже. — Слова все еще давались с трудом, а навязчивое желание чихать мешало сосредоточиться. — Или нет? Столько всего, уж и не вспомнить толком…

— Где ты родился? Надеюсь это ты вспомнить в состоянии?

Я вспыхнул. Расправил сведенные плечи.

— Соколов Никита Алексеевич. Гражданин Российской Федерации. Моя записная книжка, вы должны её помнить. Там мои имя и адрес.

Светло-желтые волосы казались медными, карие глаза смотрели пристально. Он не шевелился, лишь плясало пламя факела, бросая на стены причудливые тени.

— Ты знаешь грамоту и счет, правильно говоришь, но не держал в руках оружия… Чем еще можешь похвастаться?

— Я знаю горное дело.

— Да-а-а? — Кажется я озадачил капитана. Он ухмыльнулся. — А вот это уже неплохо.

В два шага он подошел ко мне, навис, обдавая жаром пылающего факела и запахом ременной кожи.

— Сейчас ты встретишься кое с кем. Если тебе будут задавать вопросы… Отвечай честно.

Развернувшись, он громыхнул засовом, распахнул дверь и, водрузив факел на его место в стене, пошел по опустевшему уже коридору.

Я поспешил за ним. По пути к нам присоединились новые офицеры — хоть на первый, хоть на второй взгляд ничем не отличавшиеся от Вадимира. Такие же закаленные и уставшие в мелких пограничных стычках, а может быть утомленные мирной столичной жизнью — с такими же опустошенными глазами. Вадимир коротко приветствовал каждого, я же, ловя на себе внимательные взгляды, не смел и пикнуть.

Мы прошли в смотровую башню, откуда был виден не только весь дворец, но и город, и большая часть залива. Мы не поднялись наверх, а спустились, миновав пару пролетов винтовой лестницы, в сухое подземелье. Вадимир стукнул трижды в массивную черную дверь, и ему отворили.

Я вошел последним.

Жарко пылал камин, служивший одновременно источником света. Маленький человечек, которого я принял сперва за ребенка, как раз подбрасывал дров из сложенной рядом поленицы. Лишь когда он встал и потянулся за кочергой — разворошить уголья, подтолкнуть поближе к жару короткие березовые полешки — я увидел окладистую ржаную бороду и сильные, заросшие жестким рыжим волосом руки. Я решил, что это домовой, а когда все расселись вокруг небольшого стола — шестеро, считая меня и Вадимира, человечек опустился на достаточно высокую для него ступеньку камина и остался сидеть там, вытянув подошвы немалого размера сапог к низенькой каминной решетке.

Стол был пуст. Не имея возможности занять руки кружкой, я сцепил пальцы над столешницей, надеясь, что хотя бы кажусь спокойным. Очевидно не только я испытывал подобные затруднения. Капитан Вадимир был в самом высоком чине среди присутствующих, он же был наиболее уверен в себе, по крайней мере, внешне. Молодой, немногим старше Алана, сержант заметно нервничал. Тишина, подчеркнутая шипением капающей смолы, да редким треском прогорающих поленьев, казалась гнетущей. Наверное, именно это заставило его заговорить первым, в то время как остальные не спешили, пристально разглядывая меня.

— Посольство из Белгра…

Он замолчал выжидающе. Капитан Вадимир понял его нерешительность.

— Говори. Чем раньше мы введем его в курс дела, тем лучше.

— Его молчание?

Сержант даже не взглянул в мою сторону, но я прекрасно понял, о ком идет речь.

— В его же интересах.

Мне не понравилось то, с какой уверенностью это было произнесено. Я понял, что вообще не хотел бы присутствовать здесь. Молодой перевел взгляд как раз вовремя, чтобы заметить это. Усмехнулся.

— Так вот. — Он прокашлялся прежде чем продолжить, — посольство из Белгра прибудет в конце недели, а если ветер будет попутным, то и раньше.

— Морем? — спросивший, старый фельд-фебель с густо посеребренными висками, не удивился, просто уточнил, как уточнил бы срок и пути поставки провизии для летнего лагеря.

— Почему бы нет? — Офицер, звание которого я не смог определить, очевидно принадлежал к портовым службам, имевшим слабое отношение к дворцу, но, вероятно, не к дворцовым интригам. — Женщины не любят пыльных дорог, а я слыхал, будто и Бронислава вознамерилась навестить братца.

Вадимир нахмурился, постучал пальцами по столешнице.

— Она не должна войти в город.

Эти слова он произнес одновременно с маленьким человечком, гревшим ноги у камина. Вадимир замолчал, позволив коротышке продолжать.

— Если в душе она осталась той самой девушкой, что двадцать с лишним лет назад проводила на эшафот старшего брата, мы не должны пускать её в город. Она смела и изобретательна. Ей почти удалось… убить свою мать.

Минутная заминка показала, что раньше он никогда не говорил этого вслух. Но никто из присутствующих не выказал удивления.

— Ты думаешь, она преследует собственные цели? — Судя по интонации, Вадимир высоко ценил мнение этого человечка.

— Люди живут так мало… — я окончательно уверился, что это домовой, — …так спешат жить. За двадцать лет они могут измениться до неузнаваемости. Думаю, прежде всего, она едет посмотреть на могилу матери, — он усмехнулся нехорошо. — Но даже если это — единственная цель её визита, она не сможет не вмешаться в наши действия, и мне трудно представить, что именно она способна предпринять сегодня. Я предпочел бы не решать эту задачу вовсе.

— Хорошо. — Вадимир сжал пальцы в кулак, обхватил ладонью. — Это предельно уточняет сроки. Подготовка к торжественному приему посольства великолепно замаскирует нашу собственную подготовку, а момент, когда вы, капитан, — реплика была обращена к моряку, чин которого я не сумел определить, — поднимете цепи, закрывающие ход в гавань, станет сигналом к началу переворота.

Я наконец услышал слово, которое не выходило у меня из головы с самого начала этого заседания заговорщиков. Высокие армейские чины затевали смену власти. Я еще и глазом не видел их короля, но уже успел почувствовать недовольство, царящее в казармах. Армия поддержит их, и вполне возможно в этой комнате собрались далеко не все участники заговора. Капитан гвардейцев, вчерашний дружинник, сержант — еще один представитель дворцовой гвардии, интендантский чин, капитан, отвечающий за безопасность столицы с моря, снова капитан, на этот раз в форме городской стражи, плюс этот человечек в синем камзоле без всяких знаков различия. Оставалось гадать, какая роль отведена во всем этом мне. Тем временем Вадимир продолжал:

— Мы не должны допустить паники и беспорядков в городе. Если все пойдет, как задумано, горожане ничего и не заметят. Празднества начнутся задолго до намеченного срока, и должны будут продлиться, как и планировалось, неделю. Обывателю, когда он сыт и пьян, все равно, кто именно будет править им.

— Народ любит молодого короля… — Это сказал один из тех, что молчал до сих пор.

— Плешивого пьяницу, взявшего в советники мошенника и вора? Помилуйте, полковник! Последний отпрыск короля Августа, — Вадимир вдруг хлопнул меня по плечу, — вернувшийся с запада, дабы править страной, понравится им еще больше!

Я настолько ошалел от резкой боли в боку, что, не сразу сообразил, о ком идет речь, а когда понял — во все глаза уставился на Вадимира. Тот не обращал на меня внимания. Теперь он говорил с капитаном в форме городской стражи:

— Вы сумеете обеспечить порядок на улицах?

— C учетом сегодняшних событий это будет не просто. — Стражник покачал головой. — Что-то странное творится в городе.

— Что случилось? — Вадимир насторожился, и я невольно подался вперед.

— Нынче утром мы отправились в «Топор и удавку». Прямым распоряжением Изота, причем сам он пошел с нами.

— Взяли кого-нибудь?

— Никого неожиданного, — стражник усмехнулся, — Огрызок, Безносый, Дикарь, Кладовщик… Все те, кто нам нужен на свободе, и ничего интересного… кроме пьяных бредней старика Смурого… Ты кого привел с собой в город?

Вопрос был адресован мне.

— Я?!

— Да, ты. Вы подошли к южной стене, со стороны Эдгаровой топи. Смурый следил за вами. По его словам — это тот самый ублюдок, что был помилован на казни, и мы действительно нашли у трактирщика серебряную монету королевской чеканки. Это тот, Вадимир, кого ты держишь за Ката. А еще, — капитан городской стражи оглянулся и понизил голос до зловещего шёпота, — Смурый божится, будто насадил его на перо, клянется, что пропорол ему почку, и тот умер… а затем воскрес прямо у него на глазах.

Я смутно припомнил вывеску той грязной забегаловки, на пороге которой последний раз видел Сета. Кажется, на паре криво сколоченных досок действительно красовались топор и удавка…Сет — человек, боявшийся даже приблизиться ко мне лишь потому, что страт называл меня колдуном…

— Этого не может быть.

Уверенность в моем голосе убедила стражника. Он кивнул.

— Сегодня, когда Смурый хорошенько проспится, я допрошу его еще раз. Лично. Но, думается, это будет пустой тратой времени…

— Изот, — Вадимир вклинился в разговор. Он казался обеспокоенным. — Изот знает о Никите?

— О нет, — стражник откинулся на высокую спинку стула, и тесный круг склоненных над столом голов моментально распался. — Я позаботился об этом. Более того, мне кажется, Изот принимает за него Ката! По крайней мере, он убежден, что это именно его уже неделю требует выдать прибывший в столицу страт.

Я закатил глаза, обессилено сползая по спинке стула. Именно этого и не хватало для полноты картины. Усмехнувшись, я подумал, что мне еще повезло встретить на улицах столицы именно Вадимира, а не одного из черных.

— И он отдаст его? — Вадимир был не на шутку обеспокоен.

— Сперва его надо поймать. Ни одна живая душа в Трущобах не смогла сказать нам, куда подевался смертельно раненный человек с приметным посохом в руках. А ведь вплоть до глубокой ночи его видели валяющимся посреди улицы. Я просто в толк не возьму, куда он мог подеваться… — Судя по отчеркнувшей переносицу морщинке, вопрос и впрямь занимал его не на шутку.

— Ищите, но не слишком-то усердствуйте в поисках. Нам совсем не с руки ворошить Трущобы. И сделайте что-нибудь со стратом.

Стражник взглянул удивленно.

— Обязательно сделайте что-нибудь со стратом, — подчеркнул Вадимир, — он единственный, кто знает Никиту в лицо. Он может серьезно спутать нам карты.

— У Изота есть собственные люди, которых мы не можем контролировать. Они тоже будут искать.

— Что ж, Изот, — усмешечка искривила губы капитана, — пусть он погоняется за этим неуловимым Катом, атаманом О'Ктранского леса.

Заседание заговорщиков было окончено, Вадимир кивком отпустил всех собравшихся и, переговариваясь достаточно тихо, чтоб ничего нельзя было расслышать, они, одергивая амуницию и задвигая стулья, собрались тесной группой и покинули комнату все вместе, намереваясь, очевидно, продолжить разговор по дороге.

Вадимир не шелохнулся, человечек у камина пошевелил носками сапог, положил ногу на ногу, придвинув подошвы ближе к огню. Меня никто не отпускал, да я и сам не спешил уходить. У меня было о чем спросить Вадимира.

— Какого черта? — вскочил я, едва лишь закрылась входная дверь.

— Замковые стены так холодны… — протянул человечек у камина, растирая ладони. Вздохнув, он поднялся, наконец, со ступеньки и уставился на меня ярко-голубыми, словно вода южных морей, глазами. — Хотел бы я знать, почему тебя ищут так по обе стороны от границы?

— Познакомься, Никита, — Вадимир встал, — это Калкулюс, комендант города, гном. Наш незаконнорожденный наследник, — Вадимир приобнял меня за плечи, подтолкнул к человечку, — говорит, будто разбирается в горном деле.

Человечек улыбнулся, продемонстрировав ровный ряд крупных белых зубов, и протянул широкую, испещренную мелкими морщинками руку.

— Гном? — тупо переспросил я, пожимая её.

— Гном. — Подтвердил Вадимир. — Он ответит на все твои вопросы, и сам задаст несколько, а мне, извини, пора бежать. Служба. — Он вдруг подмигнул весело, развернулся на каблуках и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

— Вадимир сказал, я могу задержать тебя на пару часов, а потом тебе надо будет вернуться в казармы. Ты ел сегодня? — Не дожидаясь ответа, он вразвалку прошел в темный угол комнаты и загремел там чем-то, приговаривая, — пусто, пусто. Погоди, а вот и вчерашняя каша.

Обратно он прошел, волоча большой, в половину своего роста котелок — ни разу не чищенный, наверное, со дня своего создания, а потому аспидно-черный снаружи, с присохшей по стенкам комковатой массой внутри. Я решил, что не слишком уж голоден.

Гном прицепил котелок на специальный крюк в дальней стенке камина. Сильные узловатые руки не боялись жарко пылающего огня. Вынув из-за голенища деревянную ложку, гном поскреб стенки котелка, сгребая кашу к днищу. К шипению плавящейся смолы присоединилось шипение моментально закипевшего жира. По комнате разнесся на удивление приятный запах гречки с бараниной. Я решил, что, пожалуй, смогу протолкнуть в себя пару ложек.

— Так где ты, говоришь, родился? — Гном помешивал кашу. — Да, и собери на стол, там должна была остаться чистая посуда. — Он неопределенно ткнул ложкой за спину, и я пошел в тот угол, откуда был добыт котелок.

— Россия. Страна славян. К востоку от Англии.

Ситуация казалась мучительно знакомой, хотя кавардак, царивший в темном углу едва ли напоминал ухоженную, освещенную цветным витражным окном и оттого особенно уютную книжную полку в библиотеке Цитадели. Я на ощупь пытался найти хотя бы одну миску, но отдергивал пальцы, тычась в жирное и липкое. Под ногами гремело при каждом шаге. Колени ударялись об острые углы.

— Что ж ты так возишься? — Гном не выказал и доли удивления. — И давно ты вышел из подземелья?

Я схватил первую попавшуюся под руку посуду, поспешил к яркому огню камина.

— Откуда ты знаешь?

— О переходах? Я сам строил последний, — принимая посуду, он задержал мои ладони в своих, посмотрел внимательно, будто гадая. — Мда-а-а… — протянул он.

Отвернув скрипнувший крюк от огня, гном зачерпнул из котелка по три полных ложки. Липкая, комковатая каша медленно растекалась по не слишком чистым мискам. Но густой ароматный дым раззадоривал недюжинный аппетит. Я вынул из-за голенища свой, уже привычный по болоту, шанцевый инструмент.

— Человек с такими руками как у тебя не может знать душу камня, ты и дня не работал в шахтах, — гном улыбался, глядя, как я зубами снимаю горячую кашу с ложки. Сам он ел так, будто стряпня уже давно остыла. — Но ты — знаешь. Камень примет тебя, а, значит, у тебя был добрый наставник.

Я пожал плечами, вспомнив старых профессоров кафедры, присел на ступеньку камина. Да, я любил свое дело, но не мог бы сказать, кому обязан был этой любовью. На ум вдруг пришла блестящая залысинами, загорелая до черноты, обрамленная светлым нимбом редких выгоревших на солнце волос, макушка староватого уже для своей должности доцента, руководителя моей первой студенческой практики. Он любил карту, густо утыканную красными гвоздиками особо опасных участков, и леденящие душу истории о сорвавшихся в пропасть студентах. Гречку, консервированную с тушеным мясом, он тоже уважал. Я покосился на гнома.

Калкулюс ел, больше не прерываясь на разговоры. Я прикрыл глаза, сосредоточившись на вкусе и запахе. Каша была более чем съедобна. Эта каша могла бы посоперничать со стряпней Рола.

— Жалко Вадимира.

Голос согнал секундный сон. Согревшись и придремав, я не заметил, как дочиста отскреб миску. Наученный походной жизнью, зачерпнул краем остывшей золы из камина, вынул из-за пояса промасленную тряпочку. Сперва принялся чистить ложку. Гном смотрел с любопытством и одобрением.

— Почему? — Я закончил с ложкой, принялся за миску.

— Он рассчитывает на тебя. Ты и не представляешь, насколько удобно и своевременно твое появление. Даже черные рясы, идущие за тобой по пятам, пока играют нам на руку. — Гном голой рукой подтолкнул перегоревшее полено в огонь. — Бог знает, в чем будет обвинять тебя страт, когда Вадимир при всем народе отправит его на лобное место… — Меня передернуло. — Я думал подучить тебя. Рассказать о городе, о старике Августе, да вижу без толку. Ты не задержишься здесь… Об одном прошу: дождись переворота.

— Зачем?

Я был рад, что хоть кто-то не хочет меня задерживать. Одновременно это внушало смутное беспокойство.

— Вадимир помешан на наследнике, он ведь действительно долго искал — сначала короля Августа, потом хоть слух о нем. Он убежден, будто народу нужен законный правитель. Переворот развеет хоть часть его заблуждений. Ты станешь камушком, вызвавшим лавину. Тебе не составит труда затеряться.

— Ты так уверен в том, что я не останусь. — Я чувствовал себя удивительно свободно с этим маленьким человечком, неуловимо, контрастно напоминавшим Рола. — Почему?

— Помилуй! — Он грустно улыбался. — Даже я вижу твой путь. Неужели ты не видишь его?

Из подземелья я вышел с твердым намерением взять, наконец, ситуацию в свои руки.

Глава 14.

Найти ребенка не составило труда. Добыть деньги из схрона — вот что отняло время. Лишь к утру следующего дня, основательно откиснув в худо просмоленной бадье на заднем дворе цеховой гостиницы для заезжих ремесленников, Топь принялась за поиски. Пока прислуга подливала горячей воды в протекшую почти до дна бочку, она, нежась под обжигающими струями, пила грушевый взвар из запотевшего глиняного кувшина и пристально изучала трущобы. Топь усомнилась было в своих силах — Трущобы оставались пусты для нее. Воришка, так ловко пырнувший ножом Сета, скрылся бесследно, как и мальчишка, утащивший посох. Лишь переключив внимание на базар, она нашла его.

Ей не почудилось ночью. Ребенок и впрямь был похож на зверька. В его маленькой головке едва умещалась сотня-другая слов, повадки были дики, а нрав — независим. У мальчишки не было имени. У него вообще ничего не было, кроме ручной крысы, и кучи хлама в десятке отнорков городской канализации. Даже на редкую жалость торговок, благосклонных обычно к малолетним побирушкам, ему рассчитывать не приходилось — слишком легко он мог укусить кормящую руку, и все, кто знал его, чувствовали это. Но в городе не было места, куда он не мог бы просочиться. Топь увидела в ребенке недюжинные способности. Ослабленная, она поразилась, с какой легкостью откликнулся тот на охватившее её отчаяние, как верно понял, чем можно было помочь. Топь не собиралась разбазаривать такой ценный материал. Крысёныш, из-под стрехи крыши стерегущий чуткую дрему лоточника, услышал зов.

Синие глаза задержались на крынках с топленым молоком, но зов был настойчив. Человеческий детеныш оскалил крупные белые зубы, крыса на плече дернулась, убежала в солому крыши — подальше от гнева хозяина. По-паучьи, цепляясь пальцами рук и ног, мальчишка бесшумно и скоро влез на скат. Прощальный взгляд через плечо — на запруженную народом базарную улочку, и он помчался, белкой перескакивая с кровли на кровлю, карабкаясь по недостроенной стене ремесленных кварталов, тенью пробегая в подворотнях.

Пока первый маленький помощник спешил к ней, Топь успела хорошенько вымыться. Вытершись насухо, в одной рубахе и сапогах — из щелей неконопаченой бочки на добрую половину двора натекла изрядная лужа — Топь поднялась в свою комнатку, на верхний этаж. Лестница круто взбегала с балкона одного этажа на балкон другого. Перила были увешаны стираным бельем. Хозяева следили за добром в распахнутые двери, и, поднимаясь, Топь слегка познакомилась с каждым: город и впрямь был осажден ремесленным людом — лишь малая часть их оказалась крупным ворьем или мелкими мошенниками. Топь запомнила вышибалу — бывший матрос, он раскачивался в гамаке, натянутом из угла в угол вместо громоздкой кровати из не струганных досок. Дверь он открыл скорей для того, чтобы чувствовать хоть какой-то ветерок в тесной коморке, и крепко спал, вовсе не приглядывая за цветным строем засаленных шейных платков. Ему снилось море. Пока Сет шел по шаткому кольцу балкона, Топь задержалась на поверхности сна, впитывая яркие краски и запах волн. Возникло мимолетное желание прогуляться к порту, взглянуть своими глазами. Топь одернула себя.

Этажом выше нашелся нищий, занимавший в уличной иерархии не последнюю ступень. Его комната удачно располагалась прямо под той, что снимал Сет. Когда Топь открыла оба замка — навесной и потайной, мальчишка уже возился на крыше. Оставив дверь нараспашку, Топь прихватила с перил высохшие холщовые штаны, стянула сапоги, и села на кровать — одеться. Мальчишка осмелел. Справедливо полагая, что человек, чьи ноги заняты парой штанин, вряд ли сумеет быстро вскочить, он мелькнул в дверном проеме лохматой макушкой и вновь скрылся за притолокой. Сет поднялся, затягивая пояс, снова присел, принялся чистить сапоги.

Часа через пол зверек осмелел настолько, что по-птичьи уселся на перила балкона, готовый прыгать вверх — на крышу, или вниз — во двор. Топь осторожно, почти нежно касалась его разума и не находила ничего кроме любопытства, да еще, пожалуй, узнавания. Интерес был слишком неустойчив. Топь видела, стоит ребенку отвлечься на миг, он тут же забудет о ней — до следующей встречи, конечно. Память-то у мальчишки была цепкой и острой, но хранила тысячу совершенно ненужных мелочей. Не рискуя заглянуть глубоко — грубое вторжение могло напугать — Топь все же сумела узнать бездну всего о Трущобах, базаре, казармах. Яркий, неупорядоченный калейдоскоп воспоминаний едва поддавался контролю, и когда мелькнуло вдруг знакомое лицо — дернулась в руках сапожная щетка — Топь не успела ухватить поток мыслей, поняла лишь, что всего пару дней назад мальчишка видел Никиту в общей камере дозорного участка богатого пригорода.

Когда сапоги были вычищены, Топь обулась. Поднявшись — мальчишка уже привык к ней и не пытался сбежать, к тому же Топь готова была поклясться, он нащупал протянутый к нему мостик и теперь сам неосознанно скользил по поверхности её сознания — Топь присела перед стоящим посреди комнаты тазом, до краев наполненным зацветшей дождевой водой. Поддавшись легкому прикосновению мысли, черная поверхность вспучилась полураскрывшимся цветком.

Мальчишка спрыгнул с перил прямо в комнату, припал жадно взглядом, пряча руки за спину, боясь коснуться. В следующий миг цветок рассыпался брызгами, окропив лица обоих. Топь вздрогнула: так дерзко оттолкнули ее, выхватили стихию из рук — в центре таза кипела черная воронка. Отстранив, мягко, но решительно, Топь вновь, на этот раз медленно, выгнала стебель, лепестки, бутон…

Уже к вечеру мальчишка создал первую фигурку, напомнившую чем-то крысу — расплывчатая, нечеткой формы, она скакала зато по всей поверхности воды, и прыжки эти были настоящие, иногда — довольно высоко вверх. Мальчишка вполне человечески хохотал, Топь поймала себя на слабой усмешке. В следующий момент она ударила рукой по воде, расплескав, демонстрируя — игры закончились. Мысленный посыл был скуп и точен — принеси посох, загляни в трактир «Топор и удавка» — мальчишка повиновался. Ощерившись внешне и покорно — внутренне. Топь не стала контролировать его.

Нестерпимая духота разлилась над городом. Тучи клубились под небосводом, недвижимые, полные непролившимся дождем. Ни дуновения ветерка не трогало темных крон. Моряк проснулся и напевал что-то под нос, разогревая на тигле остатки обеда. Слова были едва слышны, а пряный запах напротив — наполнил собой густой, раскаленный за день воздух и оттого казался особенно сильным. Топь почувствовала вдруг, что голодна. Целый день она занималась с мальчишкой, игнорируя потребности тела. Едва успев устроиться в таверне, Топь послала служку за провизией. В углу, топорщась перьями лука-порея, ждала своего часа полная корзина припасов. Отрезая кусок копченого окорока и ломоть хлеба, Топь сосредоточилась на комнате внизу.

Побирушка спал беспокойно — его мучили боли в спине. Нынче днем его взашей прогнали с рынка: какой-то деревенский олух заподозрил в нем базарного воришку и отоварил тяжеленной дубиной пониже лопаток. После он присел было на ступенях храма, да скороспелый синяк не давал покоя, и нищий ушел, не собрав и половины дневной выручки. Работать с таким свежим воспоминанием было необычайно легко. Штрих — и парень, ворочавший под стенами привоза пыльные мешки с просом, превратился в вооруженного алебардой стражника. Топь не поленилась, с точностью воспроизвела образ того стража, что несколько дней назад отволок в участок «её» Крысёныша. Теперь нищий был уверен, что служитель правопорядка без всякой причины, походя, отоварил его древком, а это уже был повод для жалобы в гильдию. Синдикат, контролировавший ход абсолютно всех дел не только столицы, но и государства, давно и прочно установил почти ритуальные отношения между всеми своими структурами. Вся власть на улицах города принадлежала Мастеру, вне зависимости от того, носила ли она обноски, или алебарду на плече. Топь собиралась внести большую смуту в маленькую империю Мастера. А заодно и наказать человека, обидевшего её нового слугу.

Закончив, Топь потянулась. Съеденное легло в желудке тяжестью, отчего-то не чувствовалось ни прилива сил, ни бодрости — неудержимо клонило в сон. Следовало бы найти того воришку, что так удачно пырнул её ножом, и, вытянувшись на постели, Топь действительно подумывала заняться этим. Начатая почти сутки назад работа требовала завершения. На ближайшие дни столица должна стать её вотчиной. Спеша к заветному тайнику, Топь не просто прощупывала улицы в поисках нужных ей людей — каждый, к чьему сонному разуму прикоснулась Топь, получал либо метку, и мог спокойно дальше заниматься своими делами, до тех пор, пока время или расстояние не притушат знак «бесполезен» в их разуме, либо тонкую прочную нить постоянной связи. Не так уж велика была столица: Трущобы да Базар, Кварталы Цеховщиков — средоточие городских будней, Дворец и Пригород. Закрыв глаза, Топь погрузилась в полудрему.

Вечное одиночество — щедрый дар уникальности. Топь никогда не понимала стремления к себе подобным. Люди забавляли её, привнося новое, но ручеек информации был столь скуден и мелок, что она не придавала им особого значения. Жизни листались как страницы достаточно скучной книги. Маленький город, большой… — Топь не видела разницы. Незримо скользя над сонной столицей, она едва могла найти что-нибудь действительно занимательное. Лишь порт, полный снами о море — солёными, терпкими — вызывал живой интерес. Да еще этот ребёнок… Мысль возвращалась к ученику: богатый, пластичный материал. В них было что-то общее, да, пожалуй. Необычайно сильные способности для человека. Только раз Топь видела подобное — Вестник тоже пришел в образе мальчишки.

Тот был уже взращен, выпестован, пусть и слепым, неспособным раскрыть все тайны сознания учителем. Вестник не умел управлять собственными силами, а значит, не мог причинить вред: речь, имитация разума, мешала ему, — и Топь отпустила их с миром, и старика, и мальчика. Крысёныш был гораздо опаснее, поскольку и раньше чуял свою силу, а теперь осознал её, пусть и не вполне. Обратной дороги не было, начав учиться, он и сам смог бы потом раскрыть свои способности. Как и Топь, сжигаемый неутолимым любопытством, он искал бы новых возможностей, а страсть к опасным забавам развилась бы в дьявольскую изобретательность. Как это случилось и с ним… Он тоже всегда был один, ни семьи, ни друзей. Сначала он просто следил за проходящими обозами, подбирал в дорожной пыли просыпавшиеся из худых мешков зернышки пшеницы, ржи, ячменя, чтобы зажарить горстку на придорожных камнях и закусить вялым капустным листом, позже — дрался с полудикими псами за брошенную у кострища кость. Когда подрос — не раз просился в отряды наемников при обозе, да те не хотели тратить ни времени, ни доброй еды на высокого тощего пацана с не по годам холодным, настороженным взглядом серо-стальных глаз. Тогда зажглись первые искорки ненависти к обозам. Чуть тлеющая обида, которая, наверняка поутихла бы со временем.

Наёмники никогда не гнали его от костров и щедро делились объедками, а он слушал их бесконечные истории об иных рубежах — на Западе и Востоке. Вся лента Тракта — от Великой Пустоши на Юге и до О'Ктранского леса на Севере — с её шумными торговыми городами была ему домом и потому не могла ничем удивить. Как знать — может, настал бы день, когда капитан вольнонаемников швырнул бы ему старый заржавленный меч, да назначил бы охранять худого купчишку, и тогда он получил бы кусок пожирнее, а новые товарищи не считали бы зазорным учить его ратному делу. Глядишь, и сам стал бы капитаном вольнонаемной дружины, одним своим именем наводил бы страх на грабителей…

Полудикого щенка приметили крестьяне. Руки, слишком тощие чтобы держать меч, вполне годились для плуга.

Однажды, когда обоз остановился на непременную ярмарку в богатой деревушке, его — не ожидавшего подвоха в праздничную ночь, огрели дубьем и кинули в холодный погреб. Склизкая лыкша из гнилой капусты и непрестанные побои истощили, озлобили окончательно. Он потерял счет дням, пока хозяева не сочли возможным выпустить его во двор. Полтора долгих года он усердно работал под надзором хозяйских детей — месил глину, носил воду, колол дрова, убирал стойла и бегал быстрее, когда лоза жгла по пяткам. А потом, ни с того ни с сего, серпом перерезал горло старшему и юркнул в неосторожно открытые ворота.

Тракт встретил его неласково. Судорога прошла по спящему телу, когда Сет увидел: длинную цепочку обоза, передовой отряд наемников в голове. Он вышел к ним не задумываясь, шевельнулось что-то, встрепенулось радостно. И сделал еще пару шагов, прежде чем увидел арбалеты, нацеленные в грудь.

— Убийца! — ожгло слух, и обоз отшатнулся, крича и громыхая, оставляя его наедине с наемниками.

— Отпустите! — прошептал он людям, с которыми делил если не кусок хлеба, то хотя бы место у костра, и понял: нет, не отпустят. Глотнувши крови, щенок превратился в волка. Тощий мальчишка еще стоял, растерянно опустив руки, глядя на черный, короткий болт, а стрелок уже видел перед собой Ката, матёрого атамана О'Ктранского леса.

Когда острие пробило грудь, войдя точно меж выпирающими рёбрами, они оба проснулись, закричав в одну глотку.

— Очень интересно, — сказала Топь, пока Сет сидел еще, впившись ногтями в койку, силясь унять бешено колотившееся сердце. — Тебе часто снится этот кошмар, но никогда еще…

— …он не был настолько реален, — выдохнул Сет.

Они помолчали оба, как никогда чутко ощущая друг друга.

— Мы все-таки были мертвы? — спросил Сет, не выдержав.

— А кое-кто возможно даже дважды… — Топь размышляла, но в течении её мыслей Сет уловил холодок страха, и от того сам покрылся испариной.

Разжав побелевшие от напряжения пальцы, Сет прикоснулся к груди — сквозь грубое рубашечное полотно явственно ощущался короткий рубец, как раз у сердца.

Тогда его — умирающего — подобрали черные. Пограничные отряды воинов-монахов — достаточно смелые, чтобы совершать частые разведывательные рейды на территорию Далиона.

Впервые в жизни он проснулся в постели, на чистом, похрустывающем белье. Он повернул голову и увидел цветной витраж — человек в длинных одеждах стоял, заслонившись рукой от пылающего куста. Куст и впрямь горел полуденным солнцем. Не в силах шевельнуться, Сет до заката смотрел на его алое пламя, пока то не запеклось киноварью. Изо дня в день он любовался сменой красок в крохотных стеклах, а монахи тихо ступали, приходя, спрашивая о самочувствии, щупая пульс и неохотно затягивающийся рубец. Один всегда сидел у изголовья и читал что-то. Сперва Сет даже не слышал его, потом шелестящие, как шорох переворачиваемых страниц, звуки стали четче, и скоро — мучительно медленно возвращающийся к жизни — он стал различать в монотонном напеве дивные истории об удивительном Старом Мире, где еще возможны были чудеса, где Бог еще разговаривал с людьми.

Слишком слабый, чтобы сопротивляться, он скоро привык к нежданной заботе. Ненавязчивая манера черных — входить, тихо прикрывая за собой дверь, осматривать его, не проронив и двух слов и так же незаметно покидать комнату — успокаивала. Он почти почувствовал себя в безопасности, когда все вдруг резко переменилось.

Вошел новый посетитель, и чтец поспешно захлопнул книгу. Громкий звук разбудил дремавшего Сета. Приснувший было зверек встрепенулся, почуяв опасность. Черный прошел так тихо, что ни одна половица не скрипнула под его ногой. Приотбросил одеяло, холодными длинными пальцами пробежался по груди, по розовому узлу шрама. Волоски на руках встали дыбом от его прикосновений — вмиг подобравшись, Сет следил за ним чуть прищурившись. А тот сделал знак еще двоим, дежурившим у дверей, и те вошли, подхватили под руки, потащили, не дав встать на непослушные ноги, вниз — от светлого витража в подземелье.

Там внизу, у стены тоже была крепкая кровать с прохладными свежими простынями, а в центре — стол с ременными петлями из потемневшей, подрастянутой кожи, и другой столик — поменьше, с целым рядом хитро изогнутых ножей. Тут же, притиснутое в один угол, располагалось кресло с наброшенным на ручку клетчатым пледом, напротив — в другом углу — в стену упиралась конторка. Стило в руках черного часто замирало над пергаментом, он поднимал голову и таращился в трещины каменной кладки, будто видел за ними что-то недоступное взору простых смертных. И хотя Сета просто кинули на кровать, и так же трижды в день приносил еду все тот же монах, что кормил его раньше, больше не было и тени покоя.

Новый хозяин — Сет сразу, остро почувствовал это ненавистное ощущение принадлежащей кому-то вещи — охотно разговаривал с ним.

— Ты помнишь эту комнату? Нет? Что ты помнишь последнее? Как ты очнулся? — любопытство в голосе черного было неподдельным, но Сет отмалчивался, тоскуя о прежнем равнодушии к собственной персоне. Чудилось что-то недоброе в этом живом любопытстве.

А черный с нетерпением ждал его полного выздоровления, требовал, чтоб он чаще ходил от стены до стены, потом — поднимал за ручку увесистый сундучок, стоявший в ногах кровати, затем — отжимался от пола. После щупал пульс, прижимал к груди костяную трубку и слушал биение сердца, улыбаясь, записывал что-то на листах. Раз в неделю приходил монах и забирал записи.

— Можно попробовать, — напутствовал его черный, — найдите мне второго, и побыстрее, слышите? — кричал в открытую дверь.

Но еще долго монах с порога качал головой на вопросительный взгляд черного. И Сет давно уже без труда по сотне раз отжимался от пола, не зная чем еще занять себя в тесной комнатке, ход откуда ему был заказан. Он как раз с остервенением отсчитывал десятки, краем глаза наблюдая за дремлющим в кресле хозяином, когда над головой — по винтовой лестнице — прогрохотали шаги, дверь распахнулась без стука и толпа монахов внесла, бросила на стол деревянно стукнувшее, окоченевшее уже тело.

Сэт отпрыгнул, забился в угол, с ужасом глядя на полностью обнаженного, бледно-синего и почему-то мокрого мужчину лет двадцати. Родимым пятном на груди чернела аккуратная колотая рана. Мертвец не просто окоченел — он явственно источал холод.

Монахи захлестывали конечности ремнями, а черный уже сбросил плед и дрему — стоял, перебирая инструменты на столике, тускло посверкивали лезвия.

— Вон! — рявкнул черный на замешкавшихся монахов, и те ринулись к выходу.

Забытый всеми Сет тихо стоял в своем углу, глядя, как черный протирает синюшную кожу мертвеца резко пахнущим янтарным раствором, как пальцами меряет впалую грудь, как коротко и точно чиркает лезвием, и расходятся шире края колотой раны. Молчал даже, когда черный вдруг запустил руку в отверстую грудь.

Но тот спиной почуял ужас, охвативший Сета.

— Все! Все вон!!! — заорал он, и Сет стрелой вылетел в дверь, прямо в руки к спохватившимся монахам.

Его снова оставили в комнате с цветным витражом, и чтец пришел шелестеть переворачиваемыми страницами старых книг. Часто запинался на полуслове, замолкал надолго, прислушиваясь к неясному шуму за дверьми, да Сет уже не слышал его, он метался по комнате из угла в угол, вспрыгивал на низкий подоконник, глядел сквозь цветные стекла на темнеющую бровку леса, и почти не спал, хотя солнце вставало и садилось дважды.

На рассвете третьего дня щелкнул замок двери — чтец давно заложил страницу пальцем и привстал, опираясь о ручки кресла. Сет отступил на шаг. В приоткрытую створку спиной вошли двое черных, и потянулись мягкие носилки.

Слегка продавливая стеганую ткань, укутанный с головы до ног, всё такой же мокрый — на этот раз холодным потом — его бил озноб — человек на носилках тяжело, с присвистом дышал. Трепетали веки, худая рука, выпроставшись из-под одеяла, слабо царапала грудь.

Чтец кинулся к заправленной постели, откинул покрывало, и уже через минуту, так же мягко ступая, приходили, щупали пульс, трогали лоб, подтыкали одеяло, сбитое крупной дрожью гнилой горячки, а чтец тихо сел на место и раскрыл книгу на заложенной странице, продолжил, как ни в чем не бывало: «… так и вы почитайте себя мертвыми для греха, живыми же для Бога…».

Сет не стал ждать, когда же о нем вспомнят. Он развернулся и бросился прямо в горящий куст.

Серые предрассветные сумерки тихонько заползали в настежь распахнутую дверь комнатки. Стало холодно, и человек, сидящий на кровати, невольно поежился, провел ладонями по плечам.

— Я не верил, никогда не верил… Как жить с этим? — шепот потонул в шелесте листьев., но Топь все равно услышала бы.

— Жить. Непременно жить, — был ответ.

Она рассеянно накинула одеяло на судорожно вздрагивавшие плечи, потянулась к корзине с остатками припасов. Подумалось отстраненно, невнятно, ни ею ни Сетом, но кем-то третьим — нельзя есть так много сразу, уж лучше жевать что-нибудь постоянно, и высыпаться… Каждый был занят своим. Руки же надломили чуть заветрившийся хлеб, поднесли ко рту.

«…посеять смуту в городе… жить с этой памятью… а пока достать провианта и лошадей… никто не избежит, никогда… всегда есть недовольные… так страшно… поднять бунт… так страшно… настоящая кровавая резня… так страшно…».

— Заткнись!

Топь рявкнула это вслух. Сет вздрогнул, ушел в себя, насколько было можно. Топь с трудом подавила раздражение.

— Пойми, я не враг тебе. У нас теперь одна цель. Если ты поможешь мне, я никогда не позволю нам умереть снова.

Топь прислушалась. Сет настороженно молчал.

Тогда та обхватила длинными пальцами плечи, сжала и, покачиваясь чуть, монотонно и нараспев, принялась вслух излагать собственные планы.

Сет слушал внимательно.

Когда в комнату заглянуло солнце, а на перилах встрепанным вороненком примостился Крысёныш, они вновь обрели, если не покой, то хотя бы подобие целостности. Ученик почуял присутствие Сета, Топь услышала тревожное недоумение, вновь проснувшееся недоверие и природную осторожность. Круглые синие глаза щурились подозрительно. Его разум спрятался, отступил на всю длину созданной Топью неразрывной цепочки. Сет тоже учуял мальчишку. Смотрел удивленно, непонимающе: внешним и внутренним зрением, сравнивая увиденное.

— Есть другие, такие как ты?

Топь пропустила вопрос мимо ушей, гадая, как вновь завоевать доверие Крысёныша.

— Расскажи ему о себе, — вдруг нашлась она.

— Рассказать? — переспросил Сет.

— Да, раскройся, — подтвердила Топь и подсказала, как.

Пока эти двое, ощетинившись, через силу, против воли шли на ощупь друг к другу, Топь снова набила рот, забрала прислоненный к перилам посох, принялась осматривать его, проверяя скрытые механизмы. Кружным путём, боясь нарушить рождающееся откровение, скользнула в память мальчишки.

«Топор и удавка». В трактире ждала засада. Ветер хлопал ставнями пустынных улиц. Ночные тени скорым шагом бегущие по своим, ночным, делам, не сворачивали к южной окраине трущоб. Даже жизнь в домишках на пару кварталов вокруг трактира поутихла. Дети необычайно тихо спали, хозяева непривычно тихо бодрствовали. Крысёныш долго смотрел на тускло освещенный проём двери трактира, но так и не решился подойти с парадного крыльца. С черного хода слышался шорох запахиваемого плаща и сдерживаемое дыхание внимательно прислушивающегося человека. Внутрь Крысёныш проник через давно не латаную крышу.

Там, повесив острый нос, за длинной стойкой сидел трактирщик. Из кухни тянуло горчицей и жженой известью, сам хозяин скоблил мясницким ножом деревянную разделочную доску. За щироким столом сидели двое непривычно хмурых посетителей. Было заметно, что с большим удовольствием они бы посидели сейчас дома, перед тарелкой с горячим ужином, а не над кружкой с прокисшим вином.

«Кого мы ждем здесь?» — крутилось в голове у одного, и, движимый любопытством, желанием испробовать свои новые силы, Крысёныш подтолкнул эту мысль.

— О-о-о, дьявол! — кислое вино полилось на пол, — какого чёрта мы здесь торчим?!

Скрип ножа по разделочной доске прекратился. Второй не стал отвечать, только кивнул головой на внимательно слушающего трактирщика.

— Да знаю-знаю, — махнул рукой первый. Но вырвавшуюся из замкнутого круга цепочку мыслей остановить было уже не так просто. Крысёныш замер под стрехой, вслушиваясь.

«Изот совсем из ума выжил, если верит россказням старика Смурого. Сам известный пьяница, поверил пьянчужке». Слушать дальше было не интересно, зато можно было увидеть. Человек досадовал так потому, что сам участвовал в утренней облаве на трактир и до сих пор еще не имел возможности толком выспаться.

Трактир был непривычно полон. Наваливаясь на столы, завсегдатаи слушали, как взахлеб, заливая за воротник одну за другой кружки с кислым вином, врал Смурый:

— … пена на губах, а глаза белые, бешенные, и шрам змеится-змеится, сочится сукровицей… — хозяин подлил еще вина в кружку, — … спасибочки… и прямо на глазах затягивается!

— Точно тот парень, что нынче утром постой спрашивал? — уточнил трактирщик.

— Он, сука, он! Посохом своим пырнул меня, в грудь, под ключицу прямо!

— Чернокнижник, — процедил сквозь зубы, точно сплюнул, трактирщик, — или лазутчик из Белгра. Ихние адепты любого колдуна за пояс заткнут. Не зря я его на порог не пустил…

Изот хлопнул по плечу тихо, кивнул головой — пошли-мол — и сам встал в полный рост, гаркнул:

— Именем короля!

Тут-то младший сержант тайной полиции и понял, что день у него не задался. Он едва успел дернуть королевского советника за полу короткого чёрного камзола — нож просвистел у того над головой. Воровской притон бросился врассыпную. Тут же послышался шум борьбы и крики от черного хода, из кухни, с парадного. Изот ощерился зло, сбросил руку, снова встал и вышел в центр трактира, где всё так же, не тронувшись с места, за столом сидел пьяненький, шало вращающий глазами Смурый, да поднявший раскрытые ладони хозяин. Остальных тащили уже сюда же. Обычный, хорошо знакомый сброд. Кто-то выглядел обеспокоенным, но многие лыбились, кивали сержанту — а некоторые, те, что нередко, замаливая собственные мелкие грешки, наушничали на товарищей, удивленно вскидывали брови.

Шуганув хозяина, сержант снял и расстелил на лавке собственный камзол. Изот сел прямо перед Смурым. Хозяин засуетился, широким рукавом смахнул со стола крошки, побежал было за стойку, да был остановлен солдатом. Капитан городской стражи взмахом руки позволил трактирщику вынуть запылённую бутыль дорогого вина да пару не вполне чистых кружек, присел рядом с Изотом и начал допрос:

— Здорово, Смурый!

Топи не понравилось то, что она увидела дальше. Люди, пришедшие в трактир, искали Никиту. Это было очевидно из вопросов, которые задавал капитан. Единственное, что радовало: судя по всему, они принимали за Никиту её, вернее Сета. Это было вовсе, вовсе не плохо.

Краем сознания Топь наблюдала за тем, что творилось в комнате. Сет и мальчишка, кажется, сошлись. Во всяком случае, бывший атаман не только покормил беспризорника, но уже и прикидывал, как бы его вымыть и приодеть. По видимому Крысёныш проникся искренним доверием к незнакомцу, проснувшемуся вдруг в теле его учителя. Усмехнувшись, Топь оставила их друг другу. Быстро нашла Смурого в казематах тайной канцелярии дворца. Тут же, рядом, его допрашивал тот самый капитан городской стражи. У Смурого нестерпимо болел затылок, он хотел опохмелиться, и на вопросы отвечал сбивчиво, путаясь в собственных показаниях. Топь скользнула было мимо, да задержалась в последний момент. То, что она увидела, поразило её до глубины души. Капитан сам не рад был этому допросу: дергался, хлопал раскрытой ладонью по столешнице, орал на закованного в кандалы воришку. У него и так было достаточно дел — дел, связанных с готовящимся в столице переворотом. Мысли его занимал парнишка, которого полковой товарищ Вадимир прочил в наследники престола. В форме дворцовой гвардии, стройный, темноволосый, голубоглазый, с правильными чертами лица, он действительно напоминал покойного короля Августа в лучшие его годы. Сумеет ли Вадимир натаскать его так, чтобы весь остаток жизни тот прочно просидел на троне?

Ошеломленная, Топь одним взглядом окинула, нашла в большом городе всех заговорщиков. Бурная деятельность, уже развернутая ими перед празднествами в честь воцарения Ллерия, перед визитом Белгрского посольства поражала. Топь потёрла руки, разом оценив масштабы готовящейся игры. Всё это было невероятной удачей. И она собиралась помочь заговорщикам в их планах. Единственным, кого Топь не смогла найти, был Калкулюс, хотя гном, бесспорно, не покидал стен дворца. Это не удивило её. Близкие родичи, гномы, как и домовые, обладали странной невосприимчивостью к ментальным щупальцам Топи. Никита был тут же, в Казармах. Она увидела его, но не решилась коснуться — теперь она не могла бы сказать наверняка, какими способностями обладает Ключ помимо умения отпирать замки. К тому же во всем происходящем она явственно ощущала влияние Пути.

Она быстро переключила внимание на внутренние покои: выяснить, не подозревает ли кого-нибудь Ллерий, а заодно проверить, что именно знает о Никите Изот. Король и его советник знали о Пути непростительно много. Черные, прибывшие в столицу со своими расспросами о Чернокнижнике, да депеша Одноглазого с Эдгаровой Топи… В минуту замешательства, когда Топь увидела вдруг принадлежавшее когда-то ей тело распростертым на обычной, не самой высокой точности карте под ладонями короля, считавшего эту землю своей — будто взглянула на себя со стороны, воочию оценила былую мощь и величие — Сет, уже некоторое время следивший за ходом её мыслей, выругался.

— Предатель. Следовало сразу убить Одноглазого.

— Я сама могла бы убить его… — ответила Топь, всё еще ощущая внезапную горечь во рту.

Слабость в ногах заставила опуститься на койку. Там, свернувшись калачиком под одеялом, уже спал Крысёныш.

— Ты так и будешь называть его? — спросил Сет.

— Что? — Топь всё никак не могла отойти от шока.

— Ну, я думал дать ему имя. — Сет деликатно не замечал её состояния.

— Делай, что хочешь, — разозлилась Топь.

Встряхнувшись, она вернулась к королю и его советнику. Эти двое действительно не знали толком, за кем охотятся. Они искали чернокнижника, и потому так легко обманулись. Однако и это было еще не всё. Какая-то ведьма — дорогая штучка из богатого пригорода — навела их на «Топор и удавку». «Да она не без способностей» — подумала Топь, скоро пролистывая все воспоминания короля, связанные с ней. Пара личных и государственных тайн, всплывших при этом, не заинтересовали её и на миг.

Спеша завершить расследование, она прыжком переместилась в пригород. Отыскала Ведьму среди всех его жителей и коснулась осторожно, боясь спугнуть, обнаружить себя.

Ментальный удар, поразивший её, был невероятен по силе. Ученик подскочил на постели, а Сет выругался, когда Топь вдруг «упала без чувств».

Волна прокатилась по городу.

Ведьма застонала на своем ложе, и серебряные цепи зазвенели тихонько. Ящерка сбежала на грудь, замерла, глядя на изгиб шеи, синюю пульсирующую жилку. Юродивый выкатился из-под лавки — цепким взглядом уставился в стену таверны. Птичка, спавшая на жердочке у камина, нахохлилась. Бодрствовавший над картами Воин метнулся к стрельчатому окну бойницы, зашарил глазами по цеховым кварталам. С пером в руке замер Горбун, склонил, прислушиваясь, голову. Ворон хлопнул черными крыльями, заложил вираж по комнате, спланировал на подоконник, заходил, стуча клювом в стекло. Проснулся чутко дремавший волк, поднял желтый взгляд на испуганно вскочившую на постели Девочку.

Я вздрогнул, когда мирно спавший на столе кот вдруг метнулся стрелой вниз, заурчал, затерся о ноги начавшей заваливаться на бок старухи.

Девушка ойкнула, схватилась за сердце.

Анатоль, кинувшийся было к бабке, заметался между ними, и я пришел к нему на помощь, подхватил падавшее тело. Тщедушная старуха оказалась на удивление тяжелой — я с трудом усадил её обратно на лавку, прислонил к стене. Кот запрыгнул ей на колени, уткнулся лапами в грудь, начал тыкаться под подбородок.

— Брысь, — нерешительно шепнул я, но старческие пальцы шевельнулись, а тут и Рол подоспел, сунул под длинный заостренный нос резко пахнущую склянку.

— Матушка, матушка, — послышался из-за спины слабый девичий голос, и я поспешил сесть на место.

Девушка, сама поддерживаемая под локоток Анатолем, схватила мосластые пальцы, кобра с её шеи, шелестя молочно-белой чешуей, спустилась по руке, обвила сухое старческое запястье. Меня передернуло. А старуха задышала ровней, закрутила слепой головой, уворачиваясь от роловой склянки.

— Давление, — сказал я, и все посмотрели удивленно.

— Давление? — переспросил Рол, закупоривая хрустальный фиал.

— К перемене погоды, — пояснил я, широким жестом обводя девушку и её мать.

— А… К-хм! — пряча склянку в пояс, Рол собрался с мыслями, продолжил, обращаясь скорее ко мне, — так вот… Прежде всего, сведи ты меня с этим гномом. Сам посмотреть хочу. Восемьсот лет никто про них и слыхом не слыхивал, а тут — прям в столице, во дворце, да еще и комендант… Кто такой, откуда взялся?

— Сведу, конечно. Но меня, Рол, сейчас больше Ведьма интересует. Вот кто наверняка знает, как вернуть меня обратно, — я навалился на стол, и Рол склонился навстречу, — ей богу Рол, её дом переполнен, просто переполнен вещами из моего, из старого мира!

— Ве-е-едьмы, — Рол поморщился, — гадалки, ворожеи, чревовещательницы… Мошенницы! Никогда еще не встречал человека, действительно наделенного даром. Не в этом ваша сила.

Домовой явно не был настроен на встречу с ворожеей, а, может, дулся на то, что помощи я искал теперь вовсе не у него.

— Анатоль! — я не мог скрыть досады в голосе.

— А? — он все еще был занят девушкой, поил её разбавленным красным вином из треснутой глиняной кружки, хотя бледный румянец уже вернулся на иссиня-белую кожу.

— Анатоль, будь другом, сходи к Ведьме. Тут и шагу не ступить из казармы, а мне нужна её помощь. Бьюсь об заклад, она знает другой проход, и проход этот расположен где-то рядом. Я б просто ушел… Да.

Шевельнулось что-то протестующе. Поднялось волной и схлынуло. Я замолчал, внезапно и глубоко задумавшись.

— Схожу. Сегодня ж. Новые связи. Знать. Сам король, — отрывисто отвечал Анатоль, но я едва ли слышал его.

Стало вдруг до смерти жаль Рокти. «Присмотри за сестрой», просил Лист. А я не знаю даже, где она. Зато знаю наверняка — взбалмошная девчонка ни за что не вернется домой. Одна. Без пленного ренегата в поводу. Без нечаянно приобретенного мужа.

— Глупышка, — прошептал я неслышно.

— Божественно красива, — продолжал бормотать Анатоль.

— И я пойду! — встрепенулась вдруг девушка. — Можно? — Тоненькие бледные пальчики робко коснулись такой же бледной руки Анатоля.

Я встряхнулся и поднял голову, посмотрел на них пристально. Анатоль улыбнулся, обнажив крупные, чуть выдающиеся вперед зубы, склонился, задевая рыжими локонами девичье плечо. Девушка ответила ему чуть изогнутыми уголками губ.

— Болтают, будто у Ведьмы самый красивый садик в пригороде и необыкновенный дом, — щебетала Нинель.

— О, да! Шикарно! Я покажу!

Я усмехнулся. Покачал головой. Вдовушка-графиня могла распрощаться со своей страстью. Но как бы мило ни ворковала эта парочка, я поставил для себя первым делом потолковать с Анатолем. Конечно, не всякий позарится на девицу с кровавым, как у вампира, взглядом. Вряд ли у неё было много поклонников — и тем больнее будет разочарование, если этот покоритель женских сердец найдет себе очередное увлечение. В голову вдруг пришла новая мысль.

— Решено, — хлопнув по коленям, я встал. Поднялся и Анатоль. Рол задрал голову, почуяв неладное. — Вы уж вдвоем договаривайтесь, но, Анатоль, — шагнув, я приобнял его за плечи, провлек два шага по направлению к потрескивавшему камину. — Мне нужно, чтоб ты сам, понимаешь, — я снизил голос на пару тонов, — сам, один на один поговорил с ведьмой.

Он вскинул удивленный взгляд. Я вздохнул.

— С твоим подходом к женщинам… — и замолчал, как мог многозначительно. Веснушчатая физиономия расплылась в улыбке от уха до уха.

— О, да! — он хлопнул меня по плечу и, гоготнув, поспешил к выходу из казарменной трапезной, где мы и устроили мой маленький тайный совет заговорщиков.

Я скорчил кислую рожу ему в спину. Девушка шла к выходу, поддерживая под руки едва плетущуюся старуху, Анатоль поспешил подхватить локоток девушки. Рол, проходя мимо, преядовито заметил:

— К вашему сведению, молодой человек, у меня великолепный слух!

— Кто бы сомневался, — пробормотал я, глядя вслед маленькому зануде.

Веры в мою команду было чуть, но ведь это были единственные мои союзники. Верные друзья — эта мысль рассеяла половину сомнений. Искренняя дружба была как раз тем, чего мне сейчас катастрофически не хватало. Как ни повернулись бы дела, а я уже был благодарен своему маленькому тайному союзу, призванному спасти меня от больших политических интриг. Я улыбнулся и побежал во двор, где уже наверняка начиналось утреннее построение.

Глава 15.

Ведьма проснулась с жуткой головной болью. Да и сердце непривычно саднило.

Поднялась на ложе — тихонько закачались серебряные цепи, всё закружилось, и она упала обратно на подушки. Прикрыла глаза, чтоб не видеть медленно вращающегося балдахина, сглотнула.

Ей снился кошмар. Обжигающее прикосновение. Чуждое. Омерзительное. Нечеловеческое.

Нет!

Озарение было столь внезапным, что она снова вскочила. Преодолевая головокружение, поднялась на подгибающихся ногах, оперлась было на покачивающуюся постель, да тошнота подкатила к горлу, и Ведьма упала на каменный пол.

Она приняла на себя удар. Сработала защита, поставленная Тринадцатью — боль растеклась по кольцу, отозвавшись в каждом, заполонив собой город, и каждый теперь был предупрежден, всякий — встревожен. Но лишь её разум был осквернен чужим прикосновением, и лишь она могла бы узнать тварь.

Тварь.

Дрожь прошла по плечам, мелко застучали зубы. Ведьма подняла взгляд — ажурный мост над бассейном раскачивался, как маятник. Она оперлась на руки и поползла по холодным мраморным плитам к краю возвышения, упала в голубую, подсвеченную изнутри воду.

Ледяная волна оборвала дрожь, вынула иголочку, всаженную глубоко в мозг. Ноги подогнулись, Ведьма осела, нырнула с головой, но глоток ломящей зубы воды окончательно привел её в чувство. Она, наконец, встала твердо на ноги. Убирая с лица черные мокрые пряди, по пояс в воде, побрела к берегу. Длинная ночная рубашка сверху — липла к телу, снизу — пузырем колыхалась по поверхности. Ведьму начала бить крупная дрожь.

Выбраться на берег стоило труда — руки скользили. Наконец, прыгнув и навалившись животом, Ведьма перекинула через край сначала одну, потом другую ногу. Откатилась, перевернувшись на спину.

Она вдруг увидела себя со стороны — распластанной на полу, с ночной рубашкой, перекрученной у талии, с расползшимися, как змеи, волосами, с алой ящеркой, мечущейся по алебастровой коже в попытках согреть беспомощную, замерзающую хозяйку.

Застонав, она совершила последнее усилие, поймала саламандру, сжала в кулаке, чувствуя, как волной поднимается вверх по руке тепло огненного тельца. Кожа ощущала сухие прикосновения тыкающейся в пальцы головки, длинный хвост обвил ладонь снаружи. Отступал озноб, кровь побежала быстрей, порозовела кожа.

Ведьма встала, почувствовав, наконец, силу в ногах. Потускневшая ящерка нырнула в начавшие подсыхать волосы.

Тот, чужой, коснувшийся её разума, был сейчас в городе, совсем близко, в черте цеховых кварталов, и наверняка ему было много, много хуже, чем ей. Усмешка искривила губы.

Дверь распахнулась, хлопнув о стену. Посыпалась мелкая пыль побелки. На пороге стояла Рокти — в перевязях метательных ножей поверх короткой туники, с обнаженным клинком, босая.

Они смерили друг друга взглядом.

— Это и есть то, зачем вы меня нанимали, госпожа? — круглые глаза щурились, шаря по углам, зелёный взгляд потемнел. — Уж не знаю, смогу ли я чем вам помочь. — Она развернулась, босые пятки прошлепали вдоль по коридору и обратно. — Здесь не было никого, кому я могла бы помешать. А сухое белье вам подаст и горничная.

В протянутой руке покачивался снятый с вешалки в прихожей плащ.

— Благодарю. — Ведьма повернулась, позволяя накинуть плащ на плечи. Затянула один шнурок, дернула другой и, сделав шаг, переступила через упавшую на пол рубашку. — Одевайся. Мы едем во дворец. Верхом, немедленно. Надеюсь, ты не продала еще своих лошадей.

Когда Ведьма обернулась, Рокти уже и след простыл. Наина кивнула, в очередной раз подтверждая, да, Девочка не ошибается. Практически никогда. Дети умеют видеть.

Она обогнула бассейн, скрылась на минуту за драпировками и вышла уже одетая для верховой езды — скромно и просто на этот раз, в черный мужской костюм свободного кроя, все с тем же плащом на плечах.

Выбежав во двор, нашла там Рокти, седлающую Вороного. Положив ладонь на седло, Ведьма кивнула на кобылку Рокти, нетерпеливо дожидающуюся своей очереди. Принялась сама затягивать подпругу. Времени не было. И еще через пару минут, легко перемахнув крошечный заборчик, понеслись вдоль по улице две темные, едва различимые в сером мороке занимающегося утра всадницы.

Прячась в глубокой тени, отбрасываемой стенами домов, Сет уходил всё дальше и дальше от постоялого двора, придерживая ладонью пояс с разломленным двумя мечами посохом. Ни огонька не мерцало в окнах, улицы были пусты так, как бывает только в последние часы перед рассветом, но город уже не спал. Внезапно разбуженный — прислушивался чутко из-за закрытых ставен.

Волна прошла по городу, и Сет чувствовал это по дрожанию натянутых Топью нитей. Голова раскалывалась от попыток удержать их все, но он только крепче стискивал зубы, да прибавлял и прибавлял шагу, опасаясь впрочем, сорваться на бег. Рядом, за ставнями, и мимо-мимо-мимо: бессонный взгляд, уставившийся в непроглядную темень комнаты, ноющая боль в сердце и кот, жадно лакающий пролитую в спешке валериану, робкий плач младенца, слишком испуганного, чтоб зареветь в голос.

Крючок, крючок, ещё крючок — превозмогая головную боль, он продолжал накидывать петли, плетя разрастающуюся паутину. Не в силах уже удивляться — они тоже чувствуют это. Казалось — каждый в городе знает теперь, где он, кто он. Но причиняющая боль сеть убеждала — не знают, не догадываются, лишь служат щитом кому-то. Третьему. И липкий страх комком подкатывал к горлу.

«Здесь!» — Сет запнулся. Огляделся по сторонам, но Крысёныш молчал, видно считая указания достаточными.

Под ногами пискнуло. Крысиный хвост шмыгнул от водостока в зарешеченное подвальное окно каменного дома, глаза-бусины сверкнули из темного провала.

Сет заглянул за угол — тихо, будто приколоченная гвоздями, висела над входом огромная жестяная шкура освежеванного вепря. Мелко семеня, обогнул здание, и с другой стороны обнаружил черный ход, загроможденный пустыми телегами и ящиками. Конечно же, запертый.

Пока руки возились с замком, уши ловили каждый шорох. Сет спиной видел улицу и чуял, что улица тоже видит его — как на зло, это был светлый переулок. И потому, когда вдалеке раздался цокот копыт по мощеной камнем мостовой ремесленных кварталов, Сет прыгнул через борт ближайшей телеги, закрылся промасленной, тошнотворно воняющей ветошью.

Всадники промчались мимо. Двое. Две петли в ажурное кружево. Стоило накинуть петельку на крючок.

Сет не стал делать этого.

Прошибаемый холодным потом, вылез из повозки, унял дрожь в руках и отпер замок — очень быстро и очень тихо. Притворенная за спиной дверь отрезала ощущение преследовавшего по пятам врага. Тьма загроможденного подвала накрыла Сета, спрятала от посторонних глаз. Боясь вздохнуть, он спустился по каменной лестнице — крыса метнулась из-под ног и побежала вперед проводником.

Он почувствовал вдруг острый, режущий голод, но заставил себя не обращать внимания на терзающие спазмы в желудке. В кожевенной мастерской нечем было поживиться. Подвал был переполнен удушающими запахами сыромятных кож. Чуть скошенный пол подсказал верную дорогу, и Сет прибавил шагу, обогнал крысу и скоро первым был у забранного решеткой стока. Так же быстро и аккуратно снял замок, вытянул прут, поднял решетку и нырнул в открывшееся отверстие.

Пришлось зависнуть на руках — дыра открывалась прямо в потолок комнаты еще большей, чем та, что он только что покинул. Едва удерживаясь на скользких краях, дернул решетку к стоку, с трудом водрузил на место прут и, защелкнув замок, разжал пальцы. Крыса осталась далеко наверху, а он, пролетев сколько-то под землей, с шумом упал в сточные воды, мысленно вознося молитвы богу за дождливое лето и полноводную реку.

Вонючая вода захлестнула с головой, потянула мягко в воронку, пробуравленную его телом, и так же мягко толкнула назад. Сет заработал ногами, и скоро светловолосая макушка вынырнула на поверхность. Оглядевшись и ничего не увидев в непроглядной тьме, он поплыл по течению, круто забирая в сторону, пока не почувствовал по правую руку, уходящую куда-то неразличимо вверх, стену. Но пришлось еще долго дрейфовать вдоль высокой стены, по ленивому течению вместе с мелким мусором и отбросами, пока колени не стукнулись о внезапно вынырнувшие из мрака ступени. Оскальзываясь, он на четвереньках миновал несколько, вышел на сухой камень, но и тогда ему пришлось подняться еще немного, чтобы выбраться на широкий окаем подземного русла.

Сток простирался под городом во всех направлениях — ветер гулял в туннелях. Своды терялись во тьме и угадывались лишь по редким рассеянным кругам света, слабо сочащегося из таких же сливных люков, каким воспользовался Сет. Впереди ничего не было видно на расстояние вытянутой руки. Сет замер в нерешительности.

«Дай мне», — прозвучало требовательно, и Сет вздрогнул. Но это была не Топь. Крысёныш, прятавшийся в густой кроне вяза, раскинувшего свои ветви над постоялым двором так спешно покинутым Сетом, нетерпеливо теребил: «дай мне, дай мне, мне»! И Сет повиновался, отступил привычно — в те глубины сознания, которые показала ему Топь.

За пару кварталов к западу и на сотню локтей выше замер, вцепившись в ветви, маленький оборвыш. Человек, стоявший чуть вытянув руки вперед, на мгновенье обмяк. Затем фигура его неловко распрямилась. Он снова вытянул руки, теперь уже рассматривая их, поднес ладони к лицу. Несколько шагов по каменному полу дались ему с трудом. Он норовил пригнуться, помочь себе, касаясь пальцами пола, но мешал высокий рост.

Сет вернулся назад — всего на полшага, достаточно, чтоб подтолкнуть малыша, показать, как правильно. «Малыш», — определенно, это имя нравилось ему больше, чем «Крысёныш», но Сет не оставил мысли выбрать зверьку нормальное, человеческое имя, да и тому не глянулось новое прозвище. И пока высокий белокурый человек бежал по коридору, все больше распрямляясь с каждым шагом, что-то третье — не мужчина и не ребёнок, рылось в общей памяти, перебирая и одно за другим отбрасывая непонравившиеся имена.

Тем временем, мальчик, сидевший в ветвях дерева, вдруг крепче сжал пальцы. Остекленевший на минуту взгляд сфокусировался, заметался меж фигурами крадущихся по двору людей. Входя в приоткрытые ворота, они спешили скрыться в тени лестниц и галерей, ласточкиными гнездами прилепившихся к стенам. В проеме ворот, сжимая плечо перепуганного сторожа, стоял высокий и широкоплечий. Когда последний проник внутрь, тот вытолкнул старика наружу и опустил засов. Как муравьи, рассыпались по лестницам черные тени: бесшумно распахивались двери, неслышно крались непрошенные гости, и постояльцы молча выволакивались во двор, где ходил уже раздраженно перед нестройной шеренгой Воин.

Как ни крепок сон в предрассветные часы, постоялый двор не спал.

Гвардейцы врывались в комнаты, и взгляд натыкался на настороженный взгляд. Всё громче становился шелест ног по лестницам, но никто не кричал, не пытался бежать, и человек посреди двора зло выругался, хлопнул зажатыми в кулаке перчатками по бедру.

— Всем выйти во двор! — прокричал он, и прозвучало это командой, отданной на плацу.

Постоялый двор ждал приказа: молча выходили на галереи, щурились на высокого и широкоплечего, так же молча спускались по лестницам. Королевские гвардейцы, нервно обнажали клинки, конвоируя вниз безоружных ремесленников.

Воин чертыхнулся.

— Отставить! — крикнул он. — В комнатах, он должен быть там, — и добавил чуть тише, — он не смог бы так быстро оправиться.

Сталь вернулась в ножны, но, обежав весь двор, от подвала до чердака, солдаты приволокли лишь до смерти перепуганного хозяина.

— Кто? — Воин сграбастал его за воротник, мучительно, до сведенных судорогой скул, пытаясь сформулировать вопрос. — …кто попросился к тебе на постой сегодня?

Хозяин мелко закивал, побежал по двору, выдергивая из толпы одного, другого, и Марк подходил, вглядывался в лица, заранее зная — его нет здесь.

«Ушёл! Ушёл! Немыслимо». Тоска сжала и без того саднящее сердце. Он отвернулся, окинул взглядом начавшее алеть небо. Прямо на него, с ветки нависшего над двором вяза, во все глаза глядел маленький грязный оборвыш — сидел по-птичьи на одной ветке, держался руками за другую и таращился, распахнув огромные синие глаза.

— Свободны! — Воин махнул перчаткой. Заложив руки за спину, прошел несколько шагов под дерево.

Мальчишка в один прыжок спустился на пару ветвей вниз.

«Неужели он», — думал Марк, разглядывая немигающий синий взгляд. — «Не может быть. Этого просто не может быть». Но в глазах мальчишки не было ни страха, ни следа удара, нанесенного защитным кольцом Тринадцати. Воин вздохнул с облегчением — просто дичок с большими способностями. Самоучка… как Девочка.

Он вспомнил день, когда нашел её. Тогда она едва доставала ему до колена и была необыкновенно сильна. «Первое звено. Она до сих пор сильнее всех в круге», — напомнил он себе, — «…несмотря на то, что её спутник — оборотень». Он так тщательно скрывал это ото всех, что даже оглянулся, испугавшись своей невольной досады. Солдаты толпились за спиной… равно как и постояльцы двора — все смотрели на него и ребёнка. Это подтолкнуло Марка. Он сделал еще пару шагов, и мальчишка спрыгнул еще на пару ветвей вниз.

— Нельзя оставлять тебя здесь, — пробормотал Марк, протягивая руки, и ребенок протянул свои навстречу, позволил снять себя с дерева, поставить рядом.

Оборвыш стоял странно — в полу-приседе, опустив одно плечо, уперев взгляд в землю. Марк и сам присел, чтобы видеть его глаза. Он был так мал ростом, что Воин не смог бы наверняка сказать, сколько же ему лет.

— Как тебя зовут, малыш?

— Это Крысёныш. Базарный воришка. — Солдат обращался не по форме, и Воин не стал пенять ему на это. — Он дикий. Не умеет разговаривать.

Мальчишка вскинул голову. В глазах его на минуту мелькнула серо-стальная ярость, и солдат отшатнулся.

— Р-р-р-ато! — прорычал он. — Рато, — повторил, глядя на Воина спокойными голубыми глазами.

— Рато, — кивнул Марк, принимая имя. В глубине лохмотьев что-то пискнуло, и из-за пазухи вынырнула и тут же спряталась остроносая морда здоровой черной крысы. — Уходим! — Он поднялся, потрепав мальчишку по сальной шевелюре.

— Рато, — сказал мальчик, вынимая толстого, лоснящегося ухоженной шкуркой зверька. — Рато! — повторил он, гладя подрагивающий нос, и захохотал, обнажая крупные белые зубы, протягивая крысу Марку.

— Рато, — улыбнулся Марк, и пощекотал зверька пальцем.

— Рато, так Рато, — пожал плечами человек, на всё время этого странного диалога замерший посреди аспидно-тёмного туннеля глубоко под городом. Он подался назад, уступая место своему проводнику, синий взгляд скользнул по стенам, шевельнулись ноздри крючковатого носа, и Сет побежал дальше.

Мне снова не повезло стоять в карауле с Аланом.

После утренней поверки на плацу капрал раздал поручения одним, а всех остальных выстроил в две шеренги, прошелся, подгоняя по росту друг к другу, и я попал в пару с еще не знакомым мне гвардейцем. Настроения узнавать его имя не было — я же не собирался задерживаться здесь надолго. И потому до правого крыла дворца мы бежали молча, а потом так же молча маршировали по пустым полутемным коридорам, сменяя ночную вахту у каждой двери в покои. До нашей двойки было еще далеко, когда мы подошли к двустворчатой двери в кабинет главнокомандующего, но капрал, отправив караул в хвост колонны, остановил следующую по очереди пару и прошел к нам.

Смотрел так долго и пристально, что на меня начал коситься не только напарник — я лопатками ощутил весь хвост колонны, буравящий взглядами мою спину. Волосы под шлемом взмокли, зачесался лоб, но я не смел шевельнуться, тупо глядя перед собой.

Капрал вздохнул, кивнул, разворачиваясь, на дверь и увел колонну раньше, чем мы успели встать на караул.

Дверь в покои была закрыта, ночная смена доложила, что главнокомандующий покинул кабинет за несколько часов до рассвета, но скучать я не собирался. Я весь вспотел под молчаливым, пристальным взглядом напарника. «Нет. Не стану говорить с ним. Тем более, что это — не по уставу», — я стиснул зубы. «Боже! Теперь они точно поверят, что я — наследник! Так и решат: принят в гвардию самим генералиссимусом, капитан с ним разговоры разговаривает, и капралы — вон как обхаживают. Да у них даже сомнения не возникнет».

Кажется, мои зубы скрипнули, потому что гвардеец вдруг вздрогнул и выпрямился, поднял чуть склоненный в мою сторону подбородок. Я тоже инстинктивно вскинулся и едва не замычал с досады — «Во-я-ака. Прочь! Прочь отсюда, как можно скорей!». И тут я услышал, как кто-то бежит по коридору, и снова вытянулся — теперь уже по-настоящему.

Бежавший очень спешил, каблуки так и цокали по каменным плитам. Признаться, я еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь бегал в дворцовых стенах, и потому всё с большим любопытством глядел на поворот, из-за которого вот-вот должен был появиться спешивший. Каково же было моё удивление, когда, во весь дух, прямо на нас из-за угла выскочила и едва успела затормозить Ведьма.

Неуложенные волосы кольцами разметались по плечам, ни тени макияжа на лице и простой, даже скромный наряд под длинным плащом. Глаза у меня полезли на лоб, а мой напарник просто вытаращился на неё — она ведь была дьявольски красива.

Как будто собираясь с духом, она тряхнула головой, забрасывая за спину черные локоны. Твердым неспешным шагом подошла и один раз, громко и требовательно стукнула в дверь.

— А его нет, — я прикрыл глаза, радуясь, что не из моих уст раздается это робкое, мальчишеское, вовсе не уставное блекотание. — Отбыл. За пару часов до рассвета.

— Куда? — Ведьма нежно сграбастала его за воротник. Прошептала почти в ухо, — ку-уда-а?

— Не могу знать, а если б и знал… — он сглотнул, пытаясь избавиться от сиплого шёпота, но не от ведьминской хватки. Так и гаркнул ей прямо в ухо, — посторонним говорить не велено!

Поморщившись, она разжала пальцы. Оглянулась на меня, смерив таким взглядом, будто я был источником всех её бед, развернулась и пошла, стройной ножкой чеканя каждый шаг, прочь.

«Узнала или нет?», — гадал я, борясь с желанием сорваться с места, кинуться вслед, прямо здесь попросить: «Отправь ты меня домой, Христа ради!..ведьма!».

Она шла по коридору прочь, надеясь перехватить Воина у входа, надеясь, что враг схвачен, страстно желая увидеть того, чьё прикосновение приносило такую боль. Новая сила вступила в борьбу за Ключ, отпирающий все двери. Сила, по сравнению с которой и сам он — жалкий, беспомощный, растерянный — не казался уже столь важным.

— Скорей бы вернулся Марк, — прошептала она, стискивая кулаки. — Скорей бы!

Воин — Тринадцатый, замок в цепи, её любовник — не знал. Не знал никто из Тринадцати, и лишь она одна знала доподлинно, с какой страшной угрозой столкнулся союз. Тварь. Древняя тварь вне зла и добра, вне человеческих абстракций, гонимая одним страхом смерти, и потому опасная, как дикий зверь, загнанный в ловушку. Мысль о ней пугала настолько, что Ведьма замерла посреди коридора, пялясь незряче в щербатый стык плит пола, сжимая и разжимая кулаки, повторяя: «Убить! Убить! Уничтожить!».

— Кого убить, дорогая? — Изот подкрался так тихо, что Ведьма вздрогнула. — Кого уничтожить? — Пальцы коснулись плеча.

— Занимайся своими делами, холуй! — Она ударила по руке, отбросив. Развернулась, упершись кулаками в бока. — Как там облава на «Топор и удавку»? Нашли кого?

Бутылочного стекла взгляд потемнел, из желтовато-зелёного став почти карим.

— Я всегда знал, что не нравлюсь вам, милочка… Жаль, — он смерил её откровенным взглядом, и она поспешила запахнуть плащ, скрестив руки на груди, — потому что я всегда считал вас весьма привлекательной особой. А теперь еще, оказывается, — он отступил на шаг и снова оглядел, с ног до головы, будто какую диковинку в торговых рядах, — и небесталанной… Нашли!

— Нашли? — Она растерялась. Едва сдержала себя, чтоб не оглянуться назад по коридору, туда, где остался стоять на карауле отпирающий все двери Ключ.

— Да, нашли. Почему вас это так удивляет? По вашему же указанию и нашли, дорогая. — Он-таки взял её под руку, и теперь она не сопротивлялась, повёл вбок и вниз, к подвалам. — Признаться, я никогда не верил в ваши так называемые силы, но результат меня впечатлил. Так уж и быть, вы можете не любить меня, но умоляю, дорогая, забудьте о королевских подачках, станьте агентом моей тайной канцелярии, и я щедро вознагражу вас.

Она отшатнулась, но он только крепче сжал её локоть.

— Тише, тише, милочка. Я ведь не настаиваю.

— Тогда куда вы меня тянете? — она ногтями царапнула впившиеся в локоть пальцы, и он, наконец, отпустил. Поднял, защищаясь, руки.

— Полно вам, дорогая! Как вы сегодня злы! — Он погрозил ей пальцем, и Ведьма с трудом подавила желание сломать его. — Я только и хочу, чтобы вы поговорили со свидетелем. С некоторых пор я очень, очень верю в ваши исключительные способности.

Он развернулся и начал спускаться вниз по лестнице в подвалы.

«Или скорее тайные казематы своей тайной канцелярии», — подумала Ведьма, оглянулась назад и поспешила за ним. Изот ухмыльнулся, услышав цоканье каблучков за спиной.

— Любопытство кошку сгубило, — промурлыкал он под нос, и Ведьма зашипела в ответ.

Идти пришлось далеко — тесаный камень сменился диким, а своды опустились так, что едва не скребли макушку. И Ведьма корила себя за уступку, ведь Марк мог вернуться в любую минуту, но выбор уже был сделан, и она ускоряла шаг, наступая Изоту на пятки, заставляя и того поторапливаться.

Он остановился как раз, когда она начала терять терпение.

— Сюда, — пригласил он, распахивая дверь, и Ведьма вошла в крошечную камору, в углу которой за массивным столом сидел капитан городской милиции, а у стены на лавке, опершись о стену, полулежал серый, ничем не примечательный человек в мышиного цвета трико. Лицо его осунулось, четче обозначились старческие морщины, а круги под глазами выдавали бессонно-проведенную ночь. И может быть даже не одну. Рукой он придерживал должно быть раненое плечо. Как раз в этом месте по серой блузе расплылось темное пятно запекшейся крови.

При звуке открывшейся двери капитан отложил стило, а человек приоткрыл глаза.

— Как? — спросил Изот, входя. Ведьма отступила, присела на скамейку у противоположной стены.

— Всё так же. — Капитан потёр переносицу, и стало видно, что измучен он ничуть не меньше, и так же мало спал. — Из таверны тоже никаких вестей. Глухо.

— Так. — Изот подпирал спиной дверь, и не думая проходить, садиться. — Так. Ваше слово, милочка. Всего три вопроса, и можете быть пока свободны. Правду ли говорит этот человек, где тот, кого мы ищем, и, главное — кто он такой?

Ведьма поджала губы. Какое бы полицейское расследование ни затеял Изот, что бы он ни нашел в таверне, за какой бы ложной целью ни погнался — её это не занимало. Но она не могла просто встать и уйти хотя бы потому, что этот урод стоял в проходе. Она потерла руки и протянула их вперед.

Человек на лавке скосил взгляд, но даже не шевельнулся. Ей пришлось самой приподняться. Она взяла одну его руку, отняла от раны вторую. Он слегка поморщился.

— Голова сейчас пройдет, — сказала она мягко, и редкие белесые ресницы вздрогнули, взгляд стал чуть более сосредоточенным. — Дайте ему воды.

Изот ухмыльнулся её раздраженному тону, но кивнул капитану, и тот налил из кувшина полную кружку. Ведьма разжала ладони, пока человек пил. Осмотрела рану.

— Почистите и обработайте, еще чуть-чуть и начнется гниение, малый потеряет руку.

— Дело вперед, — отрезал Изот.

Ведьма пожала плечами. Сев на лавку, вновь протянула раскрытые ладони, и человек вложил в них свои.

— Что ты видел? — спросила она, закрывая глаза.

Человек глубоко вздохнул.

— Добрая госпожа, я третий день толкую господину капитану. Меня все трущобы знают. Как только вошел этот тип…

Вскрикнув, Ведьма вскочила вдруг, выпустив из рук потные пальцы. Глаза её широко распахнулись.

— Это он, — выдохнула она. — Он!

Она метнулась к Изоту, застучала кулаками по его груди. И человек приподнялся от стены, а капитан замер в изумлении, пока Ведьма кричала, плача: «Поймайте его! Убейте!». Изот ловил её руки, но она уже осела на пол, обессиленно всхлипывая:

— Он опасен… Я предупреждала — он смертельно опасен…

Солнце успело подняться над городом, грум — почистить их лошадей, Рокти — выпить кружку молока со сдобной булочкой, а Ведьма так и не вышла из дворца, хоть и обещала обернуться скоро.

Мальчик, которому она помогла справиться с норовистой кобылкой, и который так любезно предложил ей долю своего завтрака, давно убежал по своим делам. Она осталась один на один с починяющим сбрую стариком да парой раскатисто храпящих парней. В окошко было видно, как сменился караул у парадного входа, длинная цепочка солдат проследовала за капралом дальше — в казармы. И просторная дворцовая площадь снова будто вымерла.

Рокти покосилась на старика. Хоть он и подносил уздечку так близко к лицу, что, казалось, вот-вот выколет себе иголкой глаз, она не сомневалась — заметит, если ей вдруг вздумается отлучиться на минуту… или две.

Благовидный предлог представился неожиданно. Парнишка-грум влетел, так хлопнув дверью, что старик вздрогнул и уколол себе палец.

— А, пёсий сын! Ты что ж шумишь, голова реповая?

— Наряд вернулся, дядя Гнат. Коней велят принимать быстро.

— Ну и буди парней, — отвечал старик, озабоченно посасывая палец, — только тихо! Весь дворец спит ишшо. А он, ишь, разорался.

— Может, я помогу? Сколько мне тут сидеть без толку, — сказала Рокти и встала поскорей у двери, опасаясь, как бы не одернул её сварливый старик.

Но тот, перекусывая нить, замычал одобрительно:

— И то хлеб, неча казенные харчи за здорово живешь трескать. — Добавил, любуясь наново нашитыми каменьями на уздечке, — хозяйки-то твоей нету всё. Поди, и обедом тебя кормить придётся!

— Тю на вас, дядя Гнат! — обернулся парнишка. — Да нешто вам казенных харчей жалко?

— А тебе не жалко! Как не свои, так и не жалко! Кушайте, гости дорогие, на здоровье…

Старик разошелся не на шутку, и Рокти, покраснев, выскользнула за дверь.

— Тю на него, — подмигнул выбежавший следом парнишка, и, прыснув, они вдвоем припустили к конюшням.

Спрятанные в многочисленных дворцовых постройках, конюшни разместились ровно на пол пути между главными воротами, кухней и казармами, и Рокти запыхалась, добежав до места. Наряд успел уже расседлать разведенных по стойлам лошадей, и внутри было пусто и гулко. Рокти занялась лошадью в крайнем стойле, и когда через несколько минут подтянулись и другие грумы, ей ничего не стоило улизнуть.

Сперва она пробежала до угла, чтобы никто не успел окликнуть, но, выйдя во дворик перед кухнями, куда из облагаемых налогами деревень и поместий прибывали фургоны с провиантом, перешла на ровный, уверенный шаг человека имеющего право на прогулки внутри дворцовых стен. Дворик был переполнен ароматами специй, стыки меж плит — забиты плотной пыльцой из смеси желтого шафрана и черного перца. Проходя мимо спуска в подвалы, Рокти расчихалась так, что ушло напряжение с плеч, и теперь ни у кого не осталось бы сомнений — она своя здесь.

Остановившись на минуту почесать страшно свербящий нос, Рокти размышляла. «Возвращаться к центральному входу — рисковать привлечь внимание старика-грума. Да и мимо охраны не пройдешь. Идти к казармам — так там полно гвардейцев». Кухни располагались по другой стороне двора и она, не колеблясь, направилась туда. «Все повара слывут добрыми малыми».

Но, войдя в пышущую паром и жаром дверь, она поняла, что зря беспокоилась. Кухня только что расправилась с завтраком и была уже занята обедом. И Рокти пробежала её на одном дыхании, чтобы не чуять всех этих заманчивых ароматов, а главное — не попасться под ноги снующим поварятам или под нож — поварам. Как ни велико было искушение прихватить что-нибудь с разделочных столов, она не задержалась и на миг по пути к выходу и скоро была уже во внутренних покоях.

Там ей не составило особого труда сориентироваться в пространстве и взять нужное направление к центральному входу, через который во дворец вошла Ведьма.

Конечно же вход охранялся, и пришлось поплутать по коридорам, заходя то с той, то с этой стороны, пока она не уловила наконец след Ведьмы, тоненькой, но прочной ниточкой повисший в воздухе. Как волк чует добычу, как брат учит идти по следу, она скорым, но осторожным шагом устремилась вперёд. Он увел её далеко в сторону, в старую часть дворца, где по слухам теперь расположился сам король со свитой. Караулы встречались всё чаще, но она шла, не обращая на них внимания, мимо, и в какой-то момент след разделился. Один шел дальше, другой — забирал резко влево.

Рокти замерла — он клубился вокруг плотной пеленой — Ведьма долго стояла здесь. Рокти переступила с ноги на ногу, ища точное место, где. Прикрыла глаза, вслушиваясь.

Страх.

Страх, угаром поднимавшийся из ведьминой спальни, разбудил её этим утром — заставил схватить перевязь и бегом спуститься по лестнице. Ведьма вся была пропитана беспричинным, внутренним страхом и чувство это не погасило ни прошедшее время, ни пройденное расстояние.

Злость.

На другого человека. Злость, замешанная на беспокойстве о нём. Тёмное, неясное чувство. Рокти отбросила его, не тратя времени на разгадку.

Раздражение.

На того, кто стоял рядом. На того, кого Ведьма не считала опасней назойливой мухи.

— Зря! — сказала Рокти и сделала шаг в сторону, чтобы встать на его место.

Но в мыслях незнакомца не было ничего дурного. Да, дурен, нехорош был он сам. Но так, как бывает нехорош простой обыватель — нехорош по обстоятельствам, хоть и добрый малый во всех отношениях. Он просил Ведьму об услуге, и это была именно просьба. Он не желал ей зла.

Рокти резко и шумно выдохнула через нос — голова шла кругом от попыток понять происходящее. Зачем Ведьма наняла её в охранники, кого боялась так, и что за дела могли привести её во дворец до рассвета. У кого здесь могла искать она защиты? Топнув ножкой, охотница устремилась дальше по коридору — она должна была узнать, к кому приходила Ведьма.

Но дальше по коридору был караул, и шестым чувством, охотничьим инстинктом, распаленным погоней по следу, Рокти почуяла — это тот караул, который ей нужен. Вернее тот, встречи с которым хотелось бы избежать. Из-за угла едва-едва было слышно ровное дыхание, поскрипывание кожи, шелест ткани.

Опершись о стену, Рокти мучительно соображала, что бы ей соврать, как бы вызнать, чьи покои охраняют эти двое. В голову, как на зло, ничего не приходило. «Ты — лучший следопыт клана, Рокот. Но, чтобы быть членом совета, этого не достаточно», — она едва не заплакала от злости, вспомнив слова старейших. Стукнула стиснутыми кулачками в стену позади себя. «Ну же! Думай! Думай!».

Дверь в покои распахнулась.

Прежде чем первый шаг раздался в коридоре, Рокти уже развернулась, спеша прочь.

«Повезло!» — обрадовалась она. — «Погляжу, кто пройдет мимо, а потом выпытаю у мальчишки-грума».

— Постой! — раздалось вдруг сзади, и охотница замерла, как пойманный зверь, мучительно краснея, уверенная в своей погибели. Невероятное усилие понадобилось, чтоб не вздернуть испуганно плечи. Она медленно обернулась, внутренне надеясь, что выражение лица её спокойно, а мозги вот-вот родят что-нибудь получше вертящегося на языке «Чего изволите?».

— Тебя-то мне и нужно, — человек, облаченный в гвардейский мундир, был так встревожен, что не заметил бы и гремучей змеи в её руках. Очевидно было, что он не спал ночь, а может и пару. От него крепко несло лошадиным потом, а за пояс были заткнуты перчатки для верховой езды. «Был в ночном наряде», — сообразила Рокти. — «Да что же у них тут делается?».

— Вороной на конюшнях, и другая кобылка. Это ведь ты приехала с Ведьмой?

Рокти кивнула неопределенно, не спеша соглашаться.

Человек положил ладонь ей на плечо. При его росте ему даже не пришлось сгибать руку в локте.

— Пойдем сюда, — потянул он её обратно по коридору. — Впрочем, стой, — передумал тут же. — Не сюда, нет. — Задумался. — Куда же?

— За мной, — ответила Рокти, решив, наконец, что это именно тот, кто ей нужен. — Я знаю, куда она пошла, не найдя вас на месте.

Под удивленным взглядом незнакомца она сбросила ладонь с плеча и зашагала вперёд, не оглядываясь. После секундной заминки он отправился следом.

Она не задержалась у развилки следа, не сбавила шаг — теперь двое были ей проводниками, едва заметная тропка превратилась в торный путь.

Человек не отставал, но они не ушли далеко.

— Стой! — скоро нагнал он её. Посмотрел и не стал прикасаться, а демонстративно заложил руки за спину. — Я понял, куда мы идём. Дальше не стоит…

Она молчала, давая ему возможность продолжать, а он смотрел внимательно, изучающе — до странного жжения в затылке и желания опустить взгляд. Рокти запрокинула и так вздернутый подбородок, откидывая за спину каштановые кудряшки.

— Ты ведь Рокти — её телохранительница?

— Да, — ответила она, не удивляясь тому, что он знает.

— Чертовка, никогда не ошибается! — усмехнулся он непонятно, и Рокти на всякий случай нахмурилась.

— Вот что, — он всё-таки опять положил руку ей на плечо, заставив смотреть прямо в глаза, — бери коней, езжай домой. Я дам пару солдат. Ты сиди тихо, наблюдай. А они пусть приводят всякого, слышишь? всякого, кто станет искать Ведьму.

— А здесь? — ей не понравился этот приказной тон.

— Здесь я разберусь сам.

Глава 16.

Под тёплыми лучами утреннего солнышка, посреди запруженной в преддверии празднеств мостовой, скорым шагом поспешал по своим делам юродивый. Спрятав руки глубоко в рукава рубища, накинув отрепья на низко опущенную голову шел мимо людных площадей, где никто не пожалел бы медяка в его торбу. Лишь проходя через базар, поймал взгляд торговки коврижками, попросил: «Матушка!» — и та кинула ему пирожок из короба.

А базар был переполнен, ломились от добра ряды, не надрывались — лениво лузгали кабашные семечки барышники, справедливо полагая, что уж сегодня-то товар на прилавках не залежится. Не на дни, на недели планировались предстоящие торжества, из всех концов Далиона ожидали гостей, да и из Белгра послы прибыть обещали. Кто уж тогда станет заботиться о припасах? И народ гудел, торгуясь в рядах.

Но слышался в том гуде грозный голос встревоженного улья. Не останавливались поболтать на площадях у прохладных источников добрые соседи, и кумушки не спешили делиться последними сплетнями — спешили по своим делам, притворяясь, будто вовсе не замечают друг друга. А приезжие, только успевшие войти в город, лишь дивились неприветливости его жителей. Таверны полны были гостями, и кабатчики грохали кружки о стол, будто и не рады были такому нашествию.

Краём глаза подмечал это Юродивый, покуда, не сбавляя шагу, двигался в портовые доки.

Там было не то.

Будто развеянный свежим бризом, не держался морок. Весело кутили в портовых кабаках, весело крутились лебёдки, раздавалось дружное: «раз! р-р-раз!» — и серебрилась, высыпаясь из корзин, зеркальной чешуей живая рыба, которую продавали прямо на месте, у причалов.

Юродивый вздохнул — городской воздух был затхл по сравнению с царившим в порту смрадом от гниющих рыбьих кишок и ворвани. Тяжёлый дух бил в ноздри, как хлористая соль — прочищая мозги. Но и порт был против обыкновения пуст. Зоркий глаз подметил бы, что лишь рыбацкие лодки и стояли в доках, и ни один купеческий корабль вот уже пару дней не показывался на горизонте, а те, что были — ушли, оставив огромные замки на воротах пустых складов. Юродивый миновал их все по пути к старым причалам, где швартовались лишь те, у кого не было денег на оплату портовых пошлин. Либо те, кто, уверенный в своей охране, просто не хотел появляться в порту. Князьки северных островов, слишком гордые, чтоб покориться Белгру, и слишком бедные, чтобы земля их по-настоящему интересовала кого-нибудь, вот уже много лет потихоньку воевали с суровым противником — постоянным голодом — совершая набеги на Белгрскую землю и промышляя контрабандой — в Далионе. Но и тех не было в доке. На старых причалах царило настоящее запустение.

Будто попав в заколдованный город, прошел Юродивый по засыпанной сухой чешуей колее, и змеиный шёпот под ногами заставил вздрогнуть. Он оглянулся — легкий ветерок колыхал дырявые сети на покосившемся заборе, отделявшем длинную череду высоких чёрных амбаров от кучки низеньких, сиротливо притулившихся друг к другу рыбацких хижин. Холодок пробежал меж лопаток.

Юродивый шагнул в сторону, прошел узким лабиринтом среди хибар и вышел к крохотной лагуне, куда огромная каменная труба извергала зловонные отходы города, и с краю которой прыгала круто со ступеньки на ступеньку узенькая каменная лестница, ведущая внутрь стока.

Никто не окликнул его, пока, боясь оскользнуться на поросших бурым мхом ступенях, он, пятясь и опираясь на руки, спускался к жерлу трубы.

Но стоило сделать шаг внутри гулкого туннеля, как тенью вышли сбоку, спросили требовательно:

— Кто такой? По какому делу?

— Пришел на благодетеля нашего посмотреть — в ноженьки ему поклониться, ответил Юродивый, щурясь с яркого света в темноту.

— Чего удумал! — рассмеялись изнутри, вали туда, откуда пришел. — Юродивый промолчал в ответ, стоял, улыбаясь.

Тень сделала шаг и оборотилась здоровенным малым с шипастой дубинкой на могучем плече.

— Слышь, погоди, Шнырь! — крикнул малый в провал туннеля. — Ты, никак, дурачок божевольный? Слышь? — дёрнул за лохмотья, — никак с боженькой разговариваешь?

— Олух! — радостно улыбнулся юродивый. — Как есть, олух царя небесного!

Малый аж присел от хохота, оперся на дубинку. Отсмеявшись, смахнул с глаз слезинки.

— Чего тут у вас, — вышел из темноты второй, щуплый, опустив уже взведенный арбалет, — чего ржешь? — и сам ухмыльнулся.

— Да ну его! — Отмахнулся дубинкой малый. — Пусть идет, хоть народ потешит. Сидим… другие сутки ни живой души, а тут такой подарочек! Иди, — развёл руки и присел в шутовском приветствии, — найди Мастера, бухнись ему в ноженьки, кормильцу!

— Добро пожаловать в Урчащие кишки! — взмахнул в поклоне арбалетом второй, и оба они, падая друг на друга, зашлись хохотом.

— Благодарствую! — в пояс поклонился Юродивый и, оглядываясь по сторонам во всё более тускнеющем свете, пошел дальше, в подземелье.

За спиной зашушукались, и скоро щуплый пробежал мимо, оглянулся через плечо лукаво, хохотнул, подпрыгнул и припустил во все лопатки.

Когда зачадили по стенам факелы, прибежали из тоннеля, засуетились вокруг, дергая за полы, чумазые ребятишки. А вскоре показалась крупноячеистая решетка стока с маленькой, в человеческий рост, дверкой, где его встречали уже. Шнырь стоял, демонстративно распахнув дверку, еще пятеро навалились на решетку изнутри, повысовывав в ячеи любопытствующие головы. Загомонив, ребятишки воробьиной стайкой кинулись на ограду, мигом облепив её всю. Не дойдя до калитки шага, Юродивый замер, прикрыл глаза и нарочито медленно отвесил земной поклон.

Затряслась, ходуном заходила от хохота вся решётка, а юродивый нагнулся и под весело брыкающими детским ножками переступил порог тайной столицы нищесбродов.

После его оставили в покое, и дальше он уже сам шел вдоль скользких подземных улиц, тянущихся по-над городскими стоками. Ржавая взвесь висела в воздухе, а гул воды не смолкал ни на минуту, и вскоре юродивый вышел к месту, где, сталкиваясь и закручиваясь воронками, соединялись многочисленные ответвления городской канализации. Эта площадь была пуста. Не было никакой возможности находиться рядом, частые волны перехлестывали край узкого окоёма, и приходилось идти, держась за скобы в скользкой от постоянно оседающей влаги стене.

Потом были длинные туннели, новые ответвления, такие темные, что дорогу можно было лишь угадать, но не увидеть, пока не показался первый огонек на носу причаленной к спускающимся под воду ступеням плоскодонки. Хозяина нигде не было видно, но юродивый не рискнул взять фонарь, просто потому, что побоялся идти на нос утлой лодчонки. Впрочем, уже за следующим поворотом редкая череда факелов протянулась на всю длину тоннеля — освещая веревочный парапет, ограждающий зауженную многочисленными постройками дорогу.

Собранные из кусков старых заборов, завешенные сетями, щелястые сараи были сплошь покрыты плесенью, но внутри помаргивали огонечки, слышался людской говор. Юродивый заглядывал в щели, но видел лишь бесформенные груды тряпья, растянувшиеся прямо на полу, или комом нависшие над заменяющим стол бочонком. Изредка сверкали любопытные детские глаза, а взрослые вовсе не поднимали головы, не интересуясь, кто идет мимо.

Так шёл он долго, не видя ни просвета в сплошном ряду сараюшек, и ни одной живой души навстречу. Такие же мрачные, как и люд наверху нынче, эти люди были такими всегда. Юродивый знал это, потому что, ставя защиту, Тринадцать и не думали касаться и без того обескровленной, заживо гниющей столицы нищебродов. Дурную услугу оказали бы они и себе, и этим, без того потерявшим последнюю надежду, людям. Даже трущобы процветали на фоне Урчащих кишок. Юродивый подумал вдруг, что если бы не волна, прокатившаяся по всему городу, если б не внезапное озарение, он никогда б не полез вслед за Сетом, которому конечно же в первую голову следовало найти мастера, в стоки. Он предпочел бы хоть всю свою жизнь прожить на дне, но никогда не опускаться так низко.

Туннели тянулись до одурения бесконечно. Ему вдруг стало любопытно, представляет ли хоть кто-нибудь из живущих наверху истинные размеры подземного города? Число людей, прибывших в столицу и не сумевших ни ужиться в ней, ни вернуться обратно, поражало.

— Олух… как есть олух царя небесного, — пробормотал он под нос, задумавшись.

А в следующий миг треснулся лбом о кирпичную кладку.

Он и не заметил, что поток не журчит уже немолчно в ушах, не раздается даже тихого плеска о стены. Путь был закрыт, но по правую руку, глубоко внизу виднелось сухое русло стока, а позади — осталась лестница, ведущая к его дну. Спускаясь, он отметил, что и дышать стало легче. Мелкая взвесь, сыростью оседающая в легких, здесь почти не ощущалась.

Внизу было пусто и опять темно, хоть глаз коли. Угадывалось только, что кирпичная кладка не просто перегораживает коридор, но отделяет всю узкую кромку от стены до русла и на всем дальнейшем протяжении тянется-тянется, уходя под самый, неразличимый отсюда, сводчатый потолок. Угадывалось по редким, приглушенным звукам. «Как домовые в стенах» — подумал юродивый.

Сток выходил к точно такому же узлу, что остался далеко позади. Только, осушенный, он служил тронной залой. Освещенное тремя огромными чашами, чад которых поднимался к окошку высоко вверху, в самом центре её на обломках каменных плит, ступенями лежащих одна на другой, стояло большое и, вероятно, удобное кожаное кресло красного дерева. Во всяком случае, в нём вольготно, закинув ноги на одну ручку, свесив голову — с другой, расположился карлик. Он беседовал о чем-то с расхаживающим у подножия калекой. Об увечности последнего, впрочем, говорили лишь прислоненные к трону костыли, слишком большие для карлы.

— Ну что ты носишься, как маятник? — карла явно был не в духе. Водил желваками, будто обсасывал косточку. — Да, мы болтаемся здесь, как дерьмо в проруби, но разве ты можешь обещать, что завтра не станет хуже? Сиди уже, — он длинно и метко плюнул прямо под ноги собиравшемуся сделать шаг калеке, — не мельтеши.

Калека замер. Уставился на плевок недоуменно.

— Где здесь мастер? — подал голос юродивый.

— Тебе на что? — очнулся калека.

— В ноженьки хочу поклониться, кормильцу, — опять завел своё юродивый.

— Ну, я мастер, — подтянулся, и даже ноги с ручки спустил карла. — Кланяйся!

Юродивый улыбнулся тихо, подошел к подножью трона, присел. Разматывая тряпье на ступнях, ответил:

— Врешь, добрый человек. Нешто я не узнаю мастера? — оглянулся через плечо на карлу.

— А вот нешто и не узнаешь, — ответил карла, снова подтягивая ноги на кресло. Обхватил здоровенные ступни такими же большими ладонями, — никто его не узнает, потому что никто не видел.

— А я вот узнаю, — прищурился юродивый. — Враз узнаю, с одного погляда! — И добавил, рассматривая нарывающий большой палец на правой ноге, — слыхать, он будет сегодня. Вот уж я его встречу-привечу, миленького.

— Пустобрёх! — раздраженно отрезал калека и схватил, сунул под мышки костыли. — Тьфу на вас!

Но, не успев ступить и шагу, был остановлен криком с противоположного конца тронной залы:

— Где здесь мастер?!

— Ещё один, — закатил глаза он, однако костыли положил и присел на ступени.

Карла придурковато хихикнул в кулачок, подмигнул юродивому и крикнул в ответ:

— Я! Я мастер!

Шаги подкованных сапог гулко прокатились по зале и эхом отдались где-то наверху под сводами. Высокий человек с посохом в руках прошел к трону. Длинные мокрые волосы пегими сосульками нависали над серо-стальными глазами с синей искоркой.

— Никак поклониться хочешь? — потирая руки, спросил карла, пока тот поднимался по ступеням.

— Нет, — ответил Сет, и уже в следующий миг шагнул вперед и играючи проткнул, пригвоздил посохом к трону не успевшего опомниться карлу.

Калека ещё минуту смотрел, как хрипит и возит руками по древку умирающий. Потом вскочил, но тут же упал, подрубленный под ноги тем самым посохом, что торчал еще секунду назад из груди человечка на троне. Прокатившись вниз по ступеням, замер, не смея пошевелиться у подножия. Рядом скатилось и замерло мёртвое тельце карлы.

— А вот и ты пришёл, — сказал юродивый, не вставая и даже не подняв головы. Он занят был, заматывая ступни обратно в лохмотья.

— Не стану врать, будто рад тебя видеть. — Сет тщательно протёр и неуловимым щелчком спрятал лезвие. Спустился, пнул брезгливо лежащего. — Поднимайся!

Дрожа как осиновый лист, калека встал.

— Смотри на меня, — Сет легонько стукнул его посохом по ноге, и тот поспешил поднять глаза, но тут же отвел взгляд, вперившись Сету куда-то под подбородок. — Так, — Сет едва заметно кивнул на тело карлы, — будет с каждым, кто назовет себя мастером.

Калека во все глаза вытаращился на юродивого, который закончил обуваться, и сидел теперь, сложа руки на коленях, поглядывая то на него, то на Сета, прищурив глаз и склонив голову, точно так, как это делала маленькая птица, примостившаяся на его плече.

— Слушай сюда, — продолжил Сет, и калека дернулся, тут же забыв о юродивом, — найди всех, кто пользуется тут уважением и имеет власть. Кто отвечает за порядок и делит добычу. К ночи все они должны быть здесь. И учти, — кончик посоха постучал по плечу, — мне не нужны мелкие сошки и прихвостни… Пшёл! — рявкнул он, выдержав паузу, и калека помчался, забыв костыли на ступенях.

— Су-у-уров! — рассмеялся тихо юродивый.

— Смотри, как бы с тобой того же не было, — буркнул Сет. Поднялся, присел на трон, принялся постукивать посохом по верхней ступени.

— Не посмеешь, — отрезал юродивый. И добавил в ответ на взгляд исподлобья, сам покрываясь холодным потом, — побоишься.

— Да, приложили вы меня крепко, — протянул Сет, прекратив стучать посохом.

— Не тебя, атаман О'Ктранского леса, — покачал головой юродивый. — Не тебя, а тварь. — Судорога прошла по плечам Сета, он опустил взгляд.

— Сам догадался? — глухо спросил он.

— Ещё на тракте почуял. — Юродивый внимательно изучал склоненную макушку. — С чего бы тебе не любить юродивых? Юродивых любят все…

— Она тебя тоже… почуяла. Сразу. — Добавил, неожиданно весело улыбнувшись, — одни беды от вас… блаженненьких.

— Хозяин… ты? — юродивый присел на ступени, но за длинными, сосульками слипшимися волосами не увидел глаз.

— Её вообще нет с тех пор, как… Ты понял, в общем. Вы не убили её, часом? — Сет наконец поднял голову, и юродивый снова заметил незнакомые синие искорки в серо-стальном взгляде.

— Нет, наверняка нет, — ответил он, мучительно соображая, кто это тот, другой, новый, которого не было прежде. — А не врешь ли ты мне, братец? — спросил он почти ласково, протянув руку к колену сидящего.

— Нет! — отрезал Сет, резко встав. Добавил спокойнее, глядя прямо в глаза, — с чего бы мне?

— Вот и я думаю: с чего?

Ведьма очнулась не сразу. Слабость разливалась по телу, не позволяя понять, то ли это еще сон, то ли уже полудрёма. Яркое солнце припекало шею, но на лицо падала тень, и потому она еще долго лежала, не в силах шевельнуть и пальцем, пребывая на грани между сном и реальностью. Потом она медленно моргнула, окончательно приходя в себя и вспоминая утро, которое началось так рано и так мучительно.

Она не стала снова вскакивать на постели — не смогла бы. Медленно перевернулась на бок и посмотрела в окно. За цветным витражом с голубыми водопадами вовсю жарило солнце, и чуть колыхались ветки деревьев. В зените был полдень. «Какого дня?» — спросила она себя, наверняка, по сковывающей тело слабости, зная — ещё этого.

Когда ноги подкосились, капитан вышел, наконец, из оцепенения, кинулся к ней с кружкой.

Изот выплеснул воду. Налил на два пальца дурно пахнущего клопами коньяку, с трудом разжал судорожно сцепленные зубы и опрокинул, опалив глотку. Она закашлялась. Дальше — провал.

Застонав, она села.

Её одежда валялась тут же на полу, она была в одной короткой рубашке, но рядом лежал расправленный и наверняка ни разу ещё не надёванный, халат. Ей стоило невероятных усилий продеть руки в рукава. Наконец она запахнулась и, не найдя под рукой щетки, принялась пятерней расчесывать спутавшиеся волосы.

Дверь отворилась без стука.

Ведьма даже не вздрогнула, но сочла нужным бросить через плечо: «Входите!» — голос был глух, едва слышен. Изот на цыпочках прошел к окну, поглядел на болезненно щурившуюся Ведьму и задернул шторы.

Она намотала на палец пару выпавших волос, сняла и положила на прикроватную тумбу получившееся тоненькое колечко.

— Вам уже лучше? — Изот не добавил ни «дорогая», ни «милочка», да и выглядел растерянно.

«Нет. Определённо, он ничем не опоил меня», — подумала она и ответила:

— Да. Благодарю. — Ей даже не пришлось добавлять смирения в голос. Смертельная усталость сделала слова еле слышным вздохом.

— Вот и хорошо.

Королевский советник, однако, вовсе не выглядел обрадованным… И не спешил продолжать. Ей пришлось собрать все силы, чтоб произнести следующую фразу:

— Прикажите подать экипаж, дома я приму лекарства и лягу, — это прозвучало достаточно томно, чтобы не вызвать и тени подозрений, но он ответил «Нет».

— Нет-нет, — в голосе его сквозила озабоченность, но едва ли — её здоровьем. — Нет! Распорядитесь, я найду всё, что хотите, всё, что нужно. Эта комната, любая другая — целиком в вашем распоряжении, но, умоляю, останьтесь здесь.

Застонав, она повалилась на подушки.

— Вы нужны мне! — спешил оправдываться он. — В городе творится странное. Когда я думаю, что меня уже ничем не удивить, приходят новые вести! Мои люди работают, не покладая рук. Отдохните. Поешьте — вам надо прийти в себя. Вечером я хочу видеть вас на тайном королевском совете. Ваши предсказания, — метнувшись вдруг от окна, он склонился над ней, обдав коньячным перегаром, заглянув в глаза, — поразительны!

С трудом подавляя тошноту, она отвернулась, застонав ещё мучительней.

— Да, — вдруг смутился он. Укрыл её отвернутым уголком покрывала. — Отдыхайте.

И постояв еще чуть-чуть, ушел, цапнув с тумбы свернутый в кольцо волос. Замок закрывшейся двери сперва щелкнул, а потом раздался один оборот ключа.

Вот теперь её стон даже на йоту не был притворным.

Во дворце не всё было ладно.

Вот уж не думал, что, проторчав полдня на одном только месте без права сделать шаг или хотя б пошевелиться, можно узнать и заметить столько. Ведьма, ни свет, ни заря примчавшаяся к главнокомандующему, положила начало цепочке странных посещений и многочисленных метаний по коридорам дворца. Признаться, даже мой напарник, наверняка не один год простоявший вот так, не шевелясь, на карауле, выглядел озадаченным.

Сперва разомлел, глядел как-то не по-уставному и дергал приподнимающимся в дурацкой улыбочке уголком рта. А когда командор, привычно печатая шаг подкованными каблуками сапог, появился вдруг из-за поворота, неся на руках чумазого оборвыша, совершенно по-звериному вцепившегося в главнокомандующего всеми четырьмя конечностями — и вовсе глаза выпучил.

Марк прогромыхал мимо. Ребёнок стрельнул ярко-синим взглядом с серо-стальной искоркой, и я узнал базарного воришку, с которым еще совсем недавно делил камеру. Потом, как ни вслушивались мы оба, из-за двери долгое время не доносилось и звука. Пришел королевский советник Изот, которого я уже видел мельком. Постоял, теребя губу, в отдалении, и снова скрылся. А в какой-то момент я почуял, как наэлектризовались, встали дыбом волоски на руках и затылке. Дернулся собрат по караулу и оба мы уставились в плавный изгиб убегающего коридора. Уставились так, что оба вздрогнули, когда распахнулась дверь покоев и командор замер в проеме, удивленно глядя на нас.

Пришлось вскинуть подбородок, расправить плечи, выгнуть спину до хруста в позвонках и проводить удаляющегося главнокомандующего ничего не выражающим взглядом. Впрочем, прежде чем захлопнулась за ним дверь, я чуть повернул голову, успел заметить по-птичьи взгромоздившегося на стол ребенка. Скаля крупные белые зубы, он кормил крысу с рук кусочками нарезанного кривым кинжалом сыра. Створка стала на место, а мы с напарником уставились друг на друга в полном недоумении.

Как раз в этот момент за поворотом раздался удаляющийся гул голосов, в одном из которых послышалось вдруг что-то смутно знакомое.

Я едва выстоял оставшиеся часы.

Уже перед самой сменой караула вновь появился Изот. Подошел решительно, поднял согнутые крючком пальцы — постучать, но был остановлен уже вполне уставным:

— Главнокомандующего нет! Впускать никого не велено!

Советник ссутулился, опять затеребил губу и ушел, так ничего и не сказав.

Смена караула прошла по привычному уже сценарию. В полдень промаршировала колонна, в хвост которой пристроились мы, но пришлось долго еще болтаться сперва в конце, а потом и в середине цепочки, пока капрал не обошел все посты, не выстроил нас на плацу перед казармами и не дал команды разойтись.

Наконец освободившись на те двадцать минут, что нам дали, чтоб пообедать и оправиться, я припустил к Калкулюсу. Мне до зарезу требовалось рассказать обо всем кому-нибудь. Кому-нибудь, кто смог бы мне все объяснить.

Гном был занят. Шептался, склонившись над картой города, с одним из заговорщиков — тем, что отвечал за портовые службы и вход в гавань.

— А! Заходи, заходи, — обрадовался он и приветливо помахал широченной ладонью. — Мы скоро.

Я не стал мешать — снял со стены погасший факел, разжег от адски полыхавшего камина и прошел в темный угол, где по старой памяти надеялся найти недоеденный завтрак, оставленный со вчерашнего ужина. Факел зачадил и скоро потух, но это уже не помешало поискам. Я не обманулся в своих ожиданиях — под третьей поднятой крышкой обнаружились толстые сардельки в овощном рагу. Схватив тяжеленную чугунную сковороду за предусмотрительно длинную деревянную ручку, я вооружился не очень чистым мясницким ножом.

Присев на теплую ступеньку, водрузил обед на пылающие угли и принялся помешивать враз зашипевшую массу, а заодно и отправлять в рот подогревшиеся куски. Времени было не так много, а без часов я и вовсе боялся опоздать к построению. Но они и впрямь уже закончили. Портовый скатал карты в трубочку, покосился на прощанье недоверчиво и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Гном, довольно потирая руки, сел на ступеньку рядом, голыми пальцами подцепил со сковороды шипящую сардельку, похвалил, задорно блестя голубыми самоцветами в узких прорезях кирпично-красного лица:

— Молодец! Сразу видно — бравый солдат!

Я отмахнулся, время поджимало. Выложил на духу, все как есть.

Калкулюс даже бровью не повел.

— Мы, гномы, в каменных стенах не хуже домовых. Ведьма и раньше к Марку бегала. Без стыда и зазрения совести. Даром, что гордячка, а прицепилась как репей. — Такое простое объяснение как-то неприятно поразило меня. Я сник. — Мне вот другое интересно… — Он выждал театральную паузу, — зачем её Изот в темницу водил, а потом в собственных покоях запер.

Поперхнувшись от неожиданности, я проглотил непрожеванный кусок. Спросил, морщась от скребущих ощущений за грудиной:

— А он запер?

— Запер, — подтвердил Калкулюс, — после того, как она упала в обморок в его подвалах.

Здесь я поперхнулся другой раз — уже чуть затхлой водой из бадьи, что стояла прямо у камина.

— Плохо, — сказал я, отерев губы, — я ведь послал к ней Анатоля сегодня утром. Да и ещё! — вдруг вспомнил я, — Рол просил о встрече.

— Посмотрим, — уклончиво ответил гном и добавил на мой вопросительный взгляд, — послы из Белгра пересекли вчера границу. Идут небольшим отрядом, сушей. Будут здесь со дня на день. Что замечательно — Брониславы нет с ними!

В ярком свете полудня дом Ведьмы был мрачен и явно пуст. Стоял, незрячий, с закрытыми ставенками, посреди черного сада, где, прячась от жаркого солнца, уже сложили бархатные лепестки темно-синие розы. Девушка и Анатоль замерли у калитки, не решаясь ступить за ограду.

Из-за закрытых ставен тянуло нехорошим душком: смесью ожидания и угрозы. Где-то в саду, под плакучими ветвями карликовых ив, журчал ручей. Толстый полосатый шмель, жужжа, делово пересек черный гравий дорожки, опустился на качнувшийся бутон и, смешно шевеля задними лапками, полез внутрь. С крыши, зашуршав по стене, упала в траву черепица.

Анатоль запрокинул голову, встретившись с пристальным взглядом каменной горгульи.

Тварь сидела, мирно сложив крылья, невинно глядя во двор. Часть черепичной кладки под левой лапой изваяния выкрошилась уродливой щербиной.

— Идем? — Девушка робко тронула пальцы.

Анатоль улыбнулся, сжал хрупкую ладошку и распахнул калитку. Под крыльями оскалившихся гарпий, они прошли, держась за руки.

Надпись с именем Ведьмы не зажглась, когда они ступили на крыльцо, будто намекая — дом пуст. Тонкие пальцы выскользнули из ладони Анатоля, когда Девушка взбежала по ступенькам и требовательно постучала кулачком в дверь.

На стук отворил королевский гвардеец. Смерил обоих невыразительным взглядом и, неопределенно махнув рукой, скрылся в полутьме длинного коридора. Нахмурившись, Девушка повернулась к Анатолю. Тому оставалось лишь подняться на крыльцо и войти внутрь первым.

По сравнению с памятным вечером, наполненным волшебной аурой света и музыки, зеркальный коридор был гулок и мрачен. Чары развеялись. Влажный запах розового масла сменился сухим и пыльным духом давно заброшенного помещения. Очевидно, Ведьма не держала слуг.

Гвардеец повернул уже в правое крыло, противоположное тому, где, как помнил Анатоль, были спальня и кабинет Ведьмы. Любопытствуя, он поспешил следом, а Девушка не отставала и на шаг. Короткий переход и несколько ступенек вниз вывели их на просторную кухню.

Кто-то стряпал здесь, часто и, судя по утвари, расположенной так, чтобы все необходимое моментально подворачивалось под руку, с любовью. В центре, на разделочном столе, покрытом мраморной плитой, в окружении трех пудовых кружек восседала маленькая зеленоглазая девчонка. Сосчитав число кружек, Анатоль обернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как другой солдат захлопывает дверь.

— Госпожа? — обернулся он к девчонке, угадав, что именно она здесь — главная.

Она казалась обиженной, сидела надув губы, глаза же против ожидания наоборот, светились тихой зелёной яростью.

— Зачем пришли? — спросила она их, и по голосу, неожиданно взрослому, резкому, Анатоль угадал вдруг в ней ктрана.

— Ктран! — обрадовался он, улыбнувшись от уха до уха. Лесные отшельники, ктраны не были частыми гостями ни в больших городах, ни даже в столице.

Девица закатила глаза к потолку и повторила, обращаясь уже к Девушке:

— Зачем пришли?

Девушка оглянулась на стоявшего за спиной гвардейца, перевела взгляд на Анатоля и пролепетала нерешительно:

— Приворота вот на него попросить, чтобы век одну меня любил, — и, подойдя вдруг ближе, провела пальцами по щеке обалдевшего Анатоля, — прости, миленький, ты у меня такой ветреник.

Последовавший за этим поцелуй, нежный, но от того не менее страстный, заставил гвардейцев во все глаза вытаращиться на парочку. Руки Анатоля, сперва висевшие безвольно, опустились на талию Девушки. Завершив, Нинель задержала ладони на плечах Анатоля. Склонив белокурую головку, она провела языком по губам, снимая с них вкус поцелуя.

— Ложь, — констатировала Рокти, когда оба они взглянули на неё, будто бы спрашивая: «ну как?».

Гвардейцам хватило одного короткого кивка, чтоб, не взирая на сантименты, кинуть отчаянно сопротивлявшуюся парочку в холодные недра глубокого подвала. Солдаты вернулись к прерванной трапезе, Рокти же слишком нервничала, чтоб оставаться на месте. Спрыгнув со своего насеста, она отправилась в одну из башенок — посмотреть на город, на дворец, откуда должна была вернуться Ведьма, или, по крайней мере — прибыть главнокомандующий.

Потому она не услышала, как опомнившийся, наконец, Анатоль взбежал по крутой лестнице, заколотил кулаками в дверь, выкрикивая: «Никита! Тебя ищет Никита!». Отчаявшись, он сел, в конце концов, на верхней ступеньке.

— Не понимаю, — пожаловался он Девушке, высасывая многочисленные мелкие занозы.

Она поднялась по ступеням и села рядом. В подвале было сыро, и он приобнял её, укрыв полой расстегнутого камзола. Она доверчиво прижалась к нему.

— Не говори ей про Никиту.

— Не понимаю! — повторил он, отстранившись удивленно.

— Просто не говори, — повторила она и притянула к себе за воротник.

Он склонился, и длинные, рыжие, завитые по последней моде, локоны закрыли их лица.

Круг разомкнулся.

Воин вздрогнул, ощутив внезапно потерю целостности. Подняв взгляд от разложенной на столе карты — он следил передвижения Белгрского посольства, сверяясь с последними депешами, доставленными голубиной почтой в столицу — поглядел на спящего в кресле мальчишку. Рато свернулся калачиком, уткнув голову в колени, дышал ровно, едва слышно. Новое звено новой цепи. Марк больше не был Тринадцатым. Вновь, как и сотни лет назад, когда был он ничем и имя ему было никто — он стал Первым… и снова единственным.

Он давно ждал этого часа, с тревогой следя, как медленно, но неотвратимо взрослеет Девочка. Опека Сирроу — ненавязчивая и неотвязная как тень — не давала ей вырасти слишком быстро, и Марк был благодарен оборотню, хранил взамен их маленькую тайну, ослаблявшую древний союз.

Но едва ли он ждал, что Девушка первой потеряет свою суть, и потому удар оказался внезапен и особенно горек. До белых пальцев сжав кулаки, Марк уперся подбородком в грудь.

— Никогда не ошибается, никогда не ошибается, — цедил он сквозь зубы, понимая, что уже не сможет ничего исправить.

Ногти впились в ладонь, и Марк, наконец, очнулся, медленно выдохнул, сбрасывая напряжение с плеч. Еще не все было потеряно. Никто не узнает, если он будет молчать.

Марк вновь поглядел на спящего мальчишку, чувствуя смутные угрызения совести за то, что вот так просто оставляет Тринадцать без защиты, предоставляя каждого — самому себе. «Ничего, — пришла, успокаивая, мысль, — будет вторая попытка, где я не допущу больше промахов».

— Надеюсь, хоть ты никогда не изменишь себе, — прошептал он, вглядываясь в его лицо. Мальчик не шевельнулся. Марк мысленно поклялся, что будет больше доверять этому ребенку. Доверять больше, чем доверял Эдель. Дети умеют видеть.

Глава 17.

Час прошел в дремотном безмолвии. Юродивый следил за медленным передвижением узкого столба света, косо падающего из отверстия высоко над троном столицы нищесбродов. Сет сидел, погрузившись в раздумья, и оба они вздрогнули, когда мелькнула вдруг, на секунду загородив луч света, крылатая тень, и иссиня-черный ворон, заложив вираж, опустился на спинку кресла, процарапав стальными когтями бордовые бороздки в красном дереве. На перламутровых перьях шеи играла тонкая серебряная цепочка.

Сет пригнулся невольно, и Юродивый засмеялся.

— Прочь! — Сет взмахнул посохом, не решившись, впрочем, коснуться птицы. Ворон склонил голову набок.

— Ка-ар-р-р-р! — прокричала птица, — Ка-ар-р-р-р! — аршинные крылья развернулись, захлопав.

— Пожиратель мертвечины, — пробурчал Сет, глядя в немигающий вороний глаз, черный, как камень душ некроманта.

— Боишься? — Юродивый все смеялся беззвучно.

— Недолюбливаю, — Сет, наконец, сел прямо… слишком прямо, чтоб опереться на спинку кресла. Ворон сложил крылья над плечом атамана.

— Говорят, у Мастера есть ворон, — сказал Юродивый.

— У меня ворона нет, — отрезал Сет, но Юродивый все так же внимательно вглядывался в его лицо.

«Врешь, не заметишь», — подумала Топь, изучая тонкие черты под лохмотьями. Юродивый отвел, наконец, пристальный вишневый взгляд.

Слишком долго она приходила в себя, слишком медленно, так медленно, что даже Сет не сразу почуял её. Но все равно еще до появления птицы она была уже тут. Её неприятно поразило то, как слаженно и мудро действовали вчерашние её подопечные. Нечаянный успех мальчишки был неожиданен, и оттого — особенно хорош. Топь почувствовала укол ревности. Ей понадобился еще какой-то миг, чтобы понять — это именно она испытывает досаду. Повеяло холодком, когда она вполне осознала факт.

Атаман и мальчишка прекрасно справлялись вдвоем, и её помощь была не просто не нужна, но сейчас — когда Юродивый вдруг появился так некстати — стала и вовсе лишней. К своему стыду она боялась теперь выдать себя, боялась нового удара… небытия, похожего чем-то на смерть. Не давала покоя слабость, проявленная так неприкрыто, а еще — тайное воспоминание о злых, бессильных слезах, там, посреди пустынной улицы ночных трущоб. Она вдруг поняла, что снова остается одна, и одиночество отчего-то пугало.

Сет тоже испытывал ощутимое беспокойство. Чтобы отвлечься хоть на минуту, она осторожно коснулась его.

«Не люблю ворон, вечно поднимут грай, прыгай потом по кустам, уворачивайся от арбалетных болтов…».

«Это и впрямь птица Мастера?» — прервала Топь цепочку бегущих по кругу мыслей.

«Нет… Не уверен. Иногда мне кажется, что Мастера все же нет».

«Мастер есть», — заверила Топь.

Огромное слепое пятно, за сотни лет сформировавшееся вокруг главы воровского синдиката столицы свидетельствовало об этом лучше показаний любых очевидцев, чьи слова на поверку выходили лживы. Никто никогда не видел Мастера. Никто ничего не знал о нём. А синдикат разрастался: слабенький, выплеснулся однажды из Урчащих кишок, пожрал трущобы, цеховые кварталы, город, а вместе с ним — и богатый, независимый пригород. Сотни лет Топь наблюдала его рост, чуя если не собрата, то родственную душу. У неё вдруг взмокли ладони от мысли, что теперь они могут встретиться… и, наверняка, стать соперниками. Перспектива выглядела привлекательно. Невольный смешок сорвался с губ и неожиданно громко отразился от сводов тронной залы. Юродивый, нервно оглянулся, и Топь улыбнулась шире, скаля крупные, желтые зубы.

Как раз в эту секунду оттуда, где скрылся насмерть перепуганный калека, вышли твердым, решительным шагом люди, чьи округлые животы под сравнительно целыми одеждами подтверждали их действительно высокий статус в столице нищесбродов.

— девять, десять… тринадцать, — считал Сет, безошибочно выхватывая из разрастающейся толпы нужные лица. — Сброд. Трусы и слабаки. — как в раскрытой книге он читал за насупленными бровями и шипастыми дубинками в потных руках. — Я не взял бы их смотреть за скотом, не то что драться.

— А ты собираешься драться? — Юродивый не шелохнулся, хотя кое-кто уже смотрел на него косо.

— Господь с тобой. — Сет выщелкнул лезвие посоха, превратив его в копье. — Я слишком голоден и устал для этого.

Юродивый окинул его взглядом, будто увидел впервые. С заострившегося лица, из-под грязных, слипшихся волос сверкали серо-стальные глаза с неизвестно откуда взявшейся синей искоркой. Ноздри крючковатого носа раздувались хищно. Пальцы, сжимавшие посох, казались невероятно длинными и мосластыми.

— Да, ты определенно похудел, — протянул Юродивый, и вдруг распахнул глаза удивленно.

Птица, взмахнув крыльями, одним прыжком переместилась со спинки кресла на плечо Сета.

— Ка-а-арр-р-р! — заорала она на толпу, пригнув шею и распустив перья.

— Лучший друг Висельника, — прошептал Юродивый, протягивая руку навстречу.

— Прекрати, — раздраженно одернул Сет. Он не вздрогнул на этот раз, но стоял напряженно, явно опасаясь ворона на своем плече. — Ты такой же блаженный, как и я. И если ты не перестанешь юродствовать, мне придется убить тебя. В назидание.

— Смерть на твоей стороне, — ответил тот, все еще глядя на птицу и не обращая внимания на острие посоха, способное достать его в любой момент. — Очень жаль. — Он перевел взгляд и встретил внимательный прищур Сета. — Признаться, я надеялся увидеть, как тебя убьют здесь нынче. Тебя, и ту тварь, что ты носишь в себе, атаман О'Ктранского леса.

— Не повезло тебе, приятель, — сделав шаг к началу ступеней, Сет оказался по правую руку Юродивого, — я поклялся себе жить вечно.

— Ты что ли Мастер? — крикнул дородный бородач в крепкой, но не очень чистой одежде из той чертовой дюжины, что Сет насчитал при входе.

— А ты хочешь видеть Мастера? — ответил Сет, не повышая голоса.

Звук сам отразился от стен, достигнув ушей каждого. Поднялся и стих говор. Опасливо покосившись на посох, бородач не решился продолжить, обернулся в поисках поддержки. Никто не подал голоса — серо-стальной взгляд пронизывал не хуже копья.

— Псы! — рявкнул Сет, и слово ударило как плеть. Толпа дернулась. Худой, грязный человек, очевидно недавно искупавшийся в сточных водах, а значит вошедший в Урчащие кишки через черный ход, походил на безумца больше, чем Юродивый по его левую руку. Сет подумал вдруг, что даже если кто-то из этих людей и присутствовал на публичной казни, они ни за что не узнают его. — Псы. — Повторил он тихо. — Вам не надоело жрать дерьмо лишь потому, что хозяева забывают кидать вам объедки?

Толпа настороженно молчала, не спеша приветствовать речь. Топь подавила нарастающие раздражение и голод. Она почувствовала вдруг, что лучше бы ей сесть, и опустилась на ступеньку рядом с Юродивым. Птица сорвалась с её плеча и, едва не задевая головы крылом, пересекла залу, опустилась на балку над выходом.

По толпе пробежал шепоток. Люди заволновались, спинами чуя немигающий взгляд ворона.

— Чего ты хочешь? — повторил бородач уже более дружелюбно, глазом кося на распластанного у подножия ступеней карлика.

Топь окинула толпу мысленным взором. Сеть, сплетенная за день, звенела от все возрастающего напряжения. Еще пара петель, и она, возможно, не сможет её удерживать. Страшно хотелось есть, голод дрожью передавался на руки, и бесценные силы уходили на то, чтобы гасить эту дрожь. Слабость и страх рвотным позывом стали в горле. «Что мне делать?» — спросила Топь, беспомощно скользя взглядом по лицам. «Они слабы. Слабы, как никто в городе», — ответил Сет, так же внимательно изучавший толпу, — «а слабость может стать силой… если надавить хорошенько». Кивнув себе, они ответили:

— Вопрос в том, чего хочешь ты, Ветошник…

Ворон на балке внимательно слушал все то долгое время, что Сет держал свою речь. Горбун, далеко в башенке своего дома, потирал руки, глядя в черный, как камень душ некроманта, кристалл хрусталя. Он, наконец, знал, что ему делать, и как откупиться от Мастера.

Я все-таки опоздал на построение.

Эта мысль пришла мне в голову, когда, выйдя во двор, я услышал призывные звуки горна. Пришлось припустить со всех ног — тяжелый меч в ножнах больно бил по бедру, а я еще не научился правильно его придерживать.

Опасения мои, однако, развеялись, когда я выбежал на плац и увидел нестройные шеренги и так же как я бегущих гвардейцев. «Что-то случилось», — пришла новая мысль, и я еще прибавил шагу. Но пришлось пометаться в толпе, прежде чем я увидел Алана. Тяжело дыша, я стал в строй. Алан покосился неодобрительно.

— Что стряслось? — спросил я, пока не улеглась еще царившая на плацу суета.

— Приказ по казармам, — пожал плечом Алан, — двойной караул, осадные посты в крепостных башнях. Белгрское посольство пересекло границу. Эта сучка Бронислава непременно захочет влезть во дворец.

— Брониславы нет с ними, — ляпнул я прежде, чем сообразил, что делаю.

— Ты-то почем знаешь? — повернулся он удивленно, но шедший вдоль рядов капрал ткнул его в плечо, разворачивая прямо, хлопнул меня по животу, заставляя выпрямиться, и тем прервал разговор.

«Сучка?» — я мог еще понять, за что армия ненавидит Ллерия, но чем провинилась перед ними его старшая сестра? Я едва дождался конца построения.

Какой-то капитан долго вышагивал перед строем, читая новый распорядок дежурств, где были отменены занятия на плацу и в казармах, зато часы на карауле были увеличены вдвое. Появились новые маршруты патрулирования, в основном — у входов во дворец, в его старой части и в осадных башнях, глядевших в гавань и оставшихся от древнего замка, ставшего когда-то основой для постройки дворца.

Когда были, наконец, зачитаны все приказы, капралы сгрудились у столов с бумагами, а гвардейцы — на время были предоставлены сами себе.

— Сучка? — спросил я, наконец, шепотом. — Уж не потому ли, что она пыталась убить свою мать?

Догадка оказалась верной, армия любила покойную королеву:

— И поэтому тоже, — Алан нахмурился в мою сторону, — хотя, да будет тебе известно, об этом не принято говорить вслух.

Я ждал, но Алан, очевидно, не собирался продолжать.

— Ладно, Алан, не томи. Что еще вам сделала Бронислава?

— Не задавай таких вопросов, Никита. Мне и так стоит труда без конца убеждать всех и каждого, что ты — вовсе не тупая деревенщина, как это кажется на первый взгляд. В казармах о тебе не слишком высокого мнения, разбойник. — Я проглотил это. На что еще мог я рассчитывать после схватки на плацу? — Я вообще диву даюсь, зачем капитан Вадимир так с тобой носится?

Мне в голову пришла вдруг шальная мысль.

— Я — младший брат короля, — сказал я так просто, будто дело это было само собой разумеющимся.

Это был удачный момент для признания. Не стой мы сейчас на плацу, в виду все еще о чем-то совещавшихся офицеров, думаю, Алан убил бы меня. Нож с его пояса оказался вдруг у меня за спиной. Острие прокололо и доспех, и кожу, я едва не вскрикнул от неожиданности и боли. Цепочка вокруг заволновалась, чуя неладное. Это придало мне уверенности. По крайней мере в том, что меня не убьют немедленно.

— Последний кочевник с границ ведёт себя умнее, чем ты, чужак, — прошипел он сквозь зубы. Не знаю, откуда ты свалился, и что за нравы царят на твоей родине… но мне жаль уже, что я пытался быть тебе другом.

Кольнув, лезвие исчезло. Алан стоял, глядя прямо перед собой. Я же, пока кровь пятном расползалась по холщовой рубахе под доспехом, мучительно гадал, в чем допустил ошибку. Отчего Алан вдруг взъелся так — не посмеялся добродушно над словами, которым очевидно не поверил. Что было в них такого?

Очевидно то же, что и в желании Вадимира видеть на престоле наследника. Что стоило, совершив переворот, провозгласить правителем Марка, которого боготворили в казармах? — Кровь. Нельзя в одночасье отречься от столь древнего наследия. Лишь Рим с его традициями мог позволить себе избирать императора. Король Артур был, наверное, последним проводником принципа «первый среди равных».

— Алан, — он даже не шевельнулся, — ладно, можешь не отвечать…Бронислава могла бы убить свою мать, но не должна была выходить за Николая, рожать ему наследника? — Он молчал. — Почему? Разве не то же сделала Августа Аделаида, выйдя за Августа, а затем и сгубив его в мелких приграничных войнах? — Он дернулся, но смолчал. Я продолжил, уже, скорее, для себя. — Что она сделала такого? Какой грех может быть страшнее убийства матери в глазах народа, который за сотни лет привык наблюдать кровавые стычки и подлые предательства на разных концах Тракта Двух корон? — Вспомнив все, что только знал, о черных, я скоро догадался, — она приняла их веру?

— Ведьма! — не сдержался, сплюнул сквозь зубы Алан.

— Ведьма? — я никак не мог понять. — Господи, Алан, да вся столица переполнена чародейками, настоящими или мошенницами, — и добавил после минутной заминки, — да это черные гнались за мной от самой границы, обвиняя в колдовстве!

Алан скрипнул зубами, но пояснил:

— Лишь монахи имеют право заниматься магией.

Всё сразу встало на свои места — адепт, о котором говорил страт… рукоположение и молитвы братьев. Ха! — молитвы… Мне стало вдруг дурно, я возблагодарил Рола за побег из Цитадели, и случай за то, что Вадимир первым столкнулся со мной в столице.

Как раз в эту минуту капралы разбежались от стола, на бегу выкрикивая приказы. Наш десятник, стоявший в той же шеренге, вышел из строя, подошел к нам:

— Особый приказ для вас двоих, — и прежде, чем Алан успел возразить, добавил, — будешь учить его драться. Толку от него в наряде чуть, а главнокомандующий потребовал, чтобы к празднествам его можно было представить королю. А вы уже, смотрю, — он смерил меня выразительным взглядом, явно намекая на только что произошедшую стычку, — были бы не против подраться.

Хмурое выражение лица капрала отзеркаливало мрачный взгляд Алана, им обоим не нравилась эта идея. Алан, однако, кивнул. Десятник собрал оставшуюся восьмерку, и скоро мы остались одни на опустевшем плацу.

— Младший брат короля, говоришь? — Имея в своем распоряжении почти неделю, он уже не спешил вынимать оружие, — вот теперь я, пожалуй, тебя убью.

Когда мальчишка проснулся, для него готова была простая, но чистая одежда из дворцовых запасов. Вздернутый нос тревожно подергивался от незнакомых запахов, но руки сами тянулись к расшитому черным бисером вороту темно-зеленой рубахи. Марку стоило труда оторвать воришку от игры с блестящими бусинами и заставить помыться. Вода в рукомойнике за ширмой у окна всегда подогревалась не покидающим южную сторону солнцем, а потому была теплой, даже слегка зацветшей. Рато не испугался бы, наверное, и холода ледяных ключей, но каждый всплеск над тазом заставлял его вздрагивать. Воин долго тер костлявую, с выпирающими лопатками спину, мыл шею и за ушами. Вчерашний Крысёныш терпеливо сносил издевательства, лишь иногда поскуливал, и тогда крыса принималась беспокойно прыгать у ног. Пришлось, однако, дважды посылать солдат за ведрами свежей, студёной воды, прежде чем Воин остался доволен результатом.

Спутанную шевелюру цвета сточной канавы наголо сбрил армейский цирюльник. Тут уж пришлось повоевать, и Марк получил пару укусов на кистях рук и предплечьях. Лишь стража, вызванная из-за дверей, помогла скрутить отчаянно брыкавшегося мальца. Он выворачивался с невероятной для такого тщедушного тельца силой и ловкостью, но когда упала из-под лезвий первая прядь, замер, и позволил брадобрею спокойно завершить свою работу.

Марк заглядывал в его лицо, боясь слез, но глаза мальчишки были сухи. Это, впрочем, испугало его еще сильнее. Когда цирюльник смел лохмы, смазал и перевязал ранки от укусов на руках главнокомандующего и ушел, забрав инструмент, Марк присел перед креслом, в которое с ногами взгромоздился мальчишка.

Синие глаза светились любопытством. Обритая голова казалась неестественно большой на тонкой шее.

— Рато, — сказал Марк.

— Рато! — оскалил зубы мальчишка.

— Марк.

Ребёнок молчал.

— Марк, — с ударением повторил Воин, прижав перебинтованную руку к сердцу.

В синих глазах серой искоркой сверкнуло понимание.

— Марк, — послушно повторил Крысёныш.

Следующие полчаса они прошлись по всей небогатой утвари кабинета. Память мальчишки поражала — он схватывал все на лету, с первого раза безошибочно повторяя и без труда запоминая новые слова. Однако Марк вновь убедился — никогда раньше Крысёныш не учился и не умел говорить. Новое знание не увлекало мальчишку, после того, как он послушно назвал все предметы в комнате, то вновь замолчал, с любопытством глядя на порядком уставшего Марка.

Воин потирал занывший висок — он не представлял, как мог Крысёныш уловить смысл сказанного солдатом нынче ночью на постоялом дворе. Хотя о происхождении столь необычного имени догадывался. Рато — так называли крыс караванщики из Накана. Наверняка они частенько кричали друг другу «Рато! Рато!» пытаясь поймать его в перемешанной груде тюков и корзин.

— Кто научил тебя? — спросил Марк задумчиво.

Крыса на руках мальчишки была самой обыкновенной крысой. Мысль об еще одном оборотне-перевёртыше Марк отмел сразу. Даже самый тупой крестьянин никогда не поверил бы сказкам о человеке, способном обернуться существом гораздо меньше себя. Вдобавок, Братья вовсе не были людьми и большую часть времени предпочитали оставаться в волчьем обличии. Редко кто из них сохранял рассудок, надолго становясь человеком. Союз Девочки и оборотня держался столько лет потому лишь, что Сирроу был все же ближе к зверю.

Марк так задумался, что Крысёныш заскучал. Он вдруг ударил его ладонью в плечо, кивком указав на крутящуюся на столе пыль. Глаза Марка полезли на лоб, а Рато, почувствовав, что сумел удивить, и вовсе расходился. Заёрзал в кресле, и вскоре маленький серый вихрь собрал со столешницы все пылинки до последней и превратился в юркого зверька, крысу, скачущую взад-вперед по краю стола. Чем шире распахивались глаза Марка, тем громче хохотал мальчишка, пока рука Воина не дернулась, хлопнув по дереву, взметнув облачко пыли.

Рато чихнул. Смех стих. Марк во все глаза смотрел в лицо мальчишки, и не видел ничего кроме любопытства, желания играть.

— Возможно, мне не стоит так уж доверять тебе, Первый, — шепнул Марк, и тут же подумал, что, возможно, ему вовсе не стоило бы говорить это вслух.

— Идём, — решительно поднялся он, взяв мальчишку за руку. Рато повиновался, но, встав, ссутулился, явно с непривычки ходить прямо. Воин покачал головой. — Не пойдет, брат. Тут дворец — не богадельня. Учись ходить, как ходят люди. — И мальчишка снова понял, выпрямился неловко, сделал пару шагов по кабинету, остановился, глядя вопросительно. — Так, — подтвердил Марк, чуя, как волосы дыбом встают на руках и затылке.

Он скоро провел его дворцовыми лабиринтами, выбирая самые глухие закоулки — гвардейцы у приемных покоев и так уже провожали его чересчур недоуменными взглядами.

Мальчишке не нашлось бы места на кухне. Марк был готов биться об заклад — повара не понаслышке знают маленького уличного воришку. Казармы годились еще меньше — причуды главнокомандующего и без того были у всех на устах, а капралы обсуждали лишь «этого неуклюжего ротозея из разбойников», а вот конюшня… конюшня подходила, как нельзя лучше.

Мальчишка-грум, внучатый племянник старого конюха Гната, обрадовался Крысёнышу. Слишком юный, чтобы держать себя на равных с прочими парнями, он тосковал на хлопотной работе, где лошади оставались единственными благодарными собеседниками и поверенными.

— Научу, — обрадовано тараторил Иванко, — разговаривать научу, даже читать. А хотите счету?!

— Учи-учи, — отмахивался Марк, глядя, как без всякой опаски вертится меж копыт Рато, и лошади доверчиво тянутся к бритой макушке. — Дядьке скажи, пусть тебя без нужды не дергает, вот она теперь — твоя основная обязанность.

Он повернулся, было, уходить, как был пойман за руку:

— Генералиссимус…

По тому, как дышал мальчик, как краска заливала его уши и шею, Воин угадал серьезное дело и обернулся, поднял подбородок еще не решившегося на откровенность юнца, заставляя того смотреть прямо. Это подействовало.

— Марк, — повторил мальчишка уже более решительно, — нынче утром во дворец прибыла Ведьма, а с ней охрана… охранница, — поправил он себя.

Марк ждал, догадываясь уже, о чем хочет сказать подросток.

— Вам не докладывали, должно быть, — он снова сбился с официального тона, — да никто и не знает, наверное, но целый час она провела где-то во дворце без всякого разрешения и присмотра.

— Она? — переспросил Марк, чтоб не выдать свою осведомленность.

— Ну, то есть не Ведьма! Её ктран!

— Ты ведь, верно, подумал, что, раз ктраны живут почти на границе…

— Ну, да, — грум покраснел еще мучительней.

— Ты молодец, — похвалил Марк, — никогда не стоит доверять незнакомым людям. Что же касается ктранов — они чтут договор. Я нынче сам отправил её домой, дав в сопровождение двух гвардейцев, — добавил он, чтоб окончательно успокоить парнишку, и был прав. Улыбка, сверкнувшая на его загорелом лице, показывала, что старый дед Гнат, видно, не раз рассказывал о былых приграничных стычках и о той великой услуге, которую столетиями ктраны оказывали Далиону.

Этот эпизод, однако, напомнил Воину о других незавершенных делах, и скоро грум подвел к нему оседланного жеребца. Крысёныш насторожился было, вскочив по своему обыкновению на калитку стойла, но Воин велел ему оставаться в конюшнях, и тот послушался.

Солнце с ясного небосклона жарило вовсю. Хотелось бы верить, что именно поэтому я так взмок под стеганой кожанкой. Волосы под шлемом липли ко лбу, щекотали шею, я пожалел вдруг, что не обрезал своей шевелюры.

— Алан, — я кинул пробный камень.

— Идём, — он развернулся, направившись к засыпанной белым песком площадке для поединков. — Думаю, начнем с простого гвардейского клинка. Времени не так уж много, я должен научить тебя хоть чему-то.

Я не поверил этому спокойному, деловому тону. Я уже достаточно знал своего случайного напарника, чтобы понимать, он может и не убьет меня… но наверняка покалечит.

— Алан, не сходи с ума, — мне все же пришлось пойти за ним, просто чтобы не орать через весь плац. Идея с признанием, позволившим бы взять в свои руки хоть какую-то инициативу, уже не казалась мне столь удачной.

— Боишься? — бросил он через плечо со злой усмешкой.

— Алан! — я встал, решив, что не позволю больше вертеть собой всем и каждому. Что-то в моем тоне заставило его остановиться. — Ты можешь убить меня прямо здесь, или покалечить так, чтоб я не смог больше жить и радоваться жизни. — Он ждал продолжения, щурясь на бьющее прямо в лицо солнце. Я подавил желание скрестить руки на груди, но заткнул большие пальцы за ремень перевязи, и медленно пошел к нему навстречу, — Алан, когда короля зарежут в его покоях, — он дернул уголком рта, и я продолжил с нажимом, не дав ему перебить, — а это непременно случится в первую же ночь празднеств, будет уже всё равно, кого именно провозгласят сводным братом Ллерия и посадят на трон править. Ты поручишься, что я не сын Августа, зачатый тридцать лет назад на границах Пустошей? Выйдешь перед смятенной толпой, которой, так же как тебе, нужен король?

Теперь мы смотрели глаза в глаза друг другу, и я, наконец, увидел в его взгляде понимание.

— Ты… Ты-то как ввязался в это?…кто? — Его ярость вспыхнула с новой силой, — кто посмел? Вадимир?…Марк?!

— Не Марк! — поспешил я пресечь подозрение. Я ни разу не слышал, чтобы хоть кто-нибудь из заговорщиков упоминал его имя, хотя до сих пор не мог понять, какие виды имел на меня главнокомандующий. Предательство далось не легко. — Вадимир… и прочие.

— Кто? — его голос был тих и не оставлял сомнений в последующих действиях.

— Алан! Алан, остынь! — Я до смерти боялся, что вот сейчас он сграбастает меня за ворот и начнет тормошить как тузик грелку. — Думай, дубина! Думай! — я рявкнул на него так, что он отшатнулся. — Ну, назову я тебе десяток имен. Что? Дальше что?!

— Пытать, — ответил он как нечто само собой разумеющееся.

Меня замутило.

— Алан, так нельзя, — я отмел сиюминутный порыв объяснить, почему нельзя, поспешил продолжить, — нельзя. Разве армия довольна королем? Тихо! — прикрикнул я, видя, как он вновь начинает закипать, — тихо, дай сказать. Ну, побежал ты к кому надо… к Марку тому же, например. Ну, пойдет он на доклад Ллерию, заложит всех с потрохами, — он снова поморщился, но не стал перебивать, — ты думаешь, король останется благодарен?

— Разве нет? — простодушно удивился младший сын провинциального барона.

— Нет! — снова рявкнул я. Меня начало бесить это детское простодушие. — Нет. Помяни мое слово, вы же еще виноваты и выйдете. Смотри, — я приобнял его за плечи, увлекая за собой. Шевеление извилин зудом передалось на ноги. Он пошел послушно, как теленок, заглядывая мне в рот. — Марк был главнокомандующим еще при Августе, при королеве-покойнице. Короли умирают, генералиссимус остается. Меня ничуть не удивляет та неприязнь, что Ллерий испытывает к армии. — Кажется, все мои слова были для Алана настоящим откровением. — Не знаю, о чем себе думает главнокомандующий, но именно он — источник всех ваших бед. Ей богу, ему бы следовало уйти на покой, после стольких-то лет службы… — мысль заставила меня замереть на полушаге. Прослужив в Далионе более полувека, Марк вовсе не был стар.

— Ну? — Алан жадно слушал, явно не заметив так насторожившего меня факта. Что же это за морок такой, спросил я себя, глядя в ставшее совсем юным лицо напарника. Сорокалетний Изот выглядит старше, чем Марк!..в свои как минимум семьдесят. Вспомнились вдруг слова Калкулюса о том, что Ведьма наверняка была любовницей генералиссимуса. «А ведь Калкулюс по крайней мере так же стар!» — это давало некоторый простор для исследований. Обо всем можно было расспросить гнома. Я встряхнулся, возвращаясь к насущным проблемам.

— Да… Так вот, будь уверен, любая новость, полученная от Марка, любая оказанная им услуга против него же и обернется. А Марк олицетворяет собой армию.

— Что же делать? — Алан был действительно растерян.

— Армии нужны новые лица, — сказал я решительно, молясь всем богам, чтобы слова мои не были истолкованы превратно. Но Алан кивнул, соглашаясь.

— Идти должны мы, и прямо к королю, — от этих слов я схватился за голову.

— Алан! Алан! Ну, остановись ты на минутку, — он послушно встал, — остановись и подумай. Кто к нему пойдет? Мы? Мелкопоместный дворянчик и грабитель, вчера еще приговоренный к эшафоту? С чем мы пойдем? Чем докажем наши слова?…пытками?

Это был верный вопрос. Кровь схлынула с его лица, а глаза распахнулись от ужаса.

— Что же делать? — повторил он совсем беспомощно.

— Ждать, — ответил я, как мог веско. — Ждать и готовиться.

— Очень умно! — это были первые слова Воина, когда он распахнул дверь в подвал ведьминого дома. Он стоял в проеме, на верхней ступеньке лестницы и в неверном свете чадящего факела пытался рассмотреть причину вдруг свалившихся на него бед.

Девушка поднялась ему навстречу с груды сваленных в угол старых корзин. Вид у неё был несколько растрепанный, в белых волосах застряли щепы высохшей от времени лозы. Она щурилась на неяркий свет факела. Анатоль присоединился к ней через минуту. Марк с едва сдерживаемой злостью оглядел обоих.

— Поднимайтесь! — бросил он и прошел в кухню.

Там уже не было ни ктрана, ни гвардейцев, разделочный стол был пуст. Воин занял единственный пригодный для сидения предмет — почерневшую дубовую бочку. Девушка встала за стол, сложив руки поверх столешницы. Анатоль обнял её за плечи.

— Ты что ли тот самый студент? — спросил Марк, внимательно оглядев помятый камзол и морковно-рыжие локоны.

За него кивком ответила Девушка. Воин проигнорировал её ответ, смотрел прямо на Анатоля, пока тот не промямлил «да», не вполне понимая, о чем его спрашивают, но явно узнав главнокомандующего. Воин потер вновь разболевшийся висок.

— Хочешь сказать, что ты её любишь? — не глядя кивнул он на Девушку, и та, вспыхнув, спрятала лицо в ладони.

— Да, — повторил Анатоль чуть более уверенно и погладил Нинель по волосам. — Чего он хочет, милая, — шепнул он ей на ухо, и Марк хлопнул по столу раскрытой ладонью.

— Я разговариваю с тобой! — Молодой человек нахмурился, крепче обнял девушку, прижав её к себе. — Итак, ты любишь белую, как мышь, уродину с кроваво-красными глазами?

Она заплакала, наконец. Тихо, беззвучно, судорожно вздрагивая всем телом. Молодой человек побледнел как полотно, став вдруг копией своей подруги. «Он не видит!», — обрадовался вдруг Марк, «не видит её уродства!». Ему сразу же стало легче, отпустила пульсирующая боль.

— Что вы такое говорите? — Анатоль отвечал, заикаясь, бледно-зеленые глаза стали бесцветными, — Что вам нужно от нас? — Он наверняка никогда раньше не сталкивался лоб в лоб с людьми столь высокопоставленными и был безумно напуган, и все же смотрел прямо.

— Что бы вы исчезли. Оба. — Марк почувствовал, что безумно устал, и не спал уже несколько дней кряду.

— Матушка узнает, — Девушка отняла руки от заплаканного лица.

— Как? — удивился Марк.

— Ей стало плохо ночью, и я оставила с ней свою кобру. Ты… не сердишься? — Она все еще выглядела виноватой, но и не могла скрыть своей радости.

— Конечно, нет, — ответил Воин мягко, не желая признаваться, что успел уже проклясть все на свете, и дело всей его жизни поставлено под угрозу. «Пусть уходит и будет счастлива», — подумал он.

Он проводил их до двери. Девушка всё щебетала, рассказывая изумленному Анатолю, как хорошо и весело будет им жить вдвоем на новом месте, Марк не перебивал её. Лишь на пороге повторил:

— Исчезните ненадолго. Придумай предлог, не появляйся сколько-то в Университете, — сказал он юноше и подмигнул обоим, — устройте себе медовый месяц.

Девушка зарделась и порхнула с крыльца, оставив на щеке Марка след поцелуя и мимолетный шепот:

— Спасибо, Воин.

Ход в дом Ведьмы был заказан ей.

Всё утро Эдель не вылезала из постели, скованная неопределенностью. Она не знала, кто из Тринадцати отразил удар, и все никак не могла решить, кого же искать ей в городе? Не Ведьму — там её ждала Рокти. Не Юродивого — он сам находил всех, кто был ему нужен… как, впрочем, и Тринадцатый. Не Горбуна — она никогда не любила пожирателя мертвечины. Его суть отталкивала. Оставались Старуха и Девушка. Но ей не хотелось идти к ним, мать и дочь всегда держались особняком.

И Эдель вяло ковыряла приготовленный Сирроу завтрак, глядя, как он читает, сидя у приоткрытого окна, рядом с цветами герани и листьями папоротников, которые выращивал сам.

— Сирроу, — позвала она жалобно, когда солнце поднялось над крышами домов и белыми пятнами легло на пожелтевшие страницы. Он заложил страницу пальцем и молча подсел к ней. Она, брыкнув голыми ногами, взобралась к нему на колени. — Что мне делать?

— Я бы нашел того, чье прикосновение мы почуяли нынче ночью. Но время уже упущено, он, наверняка, очнулся и успел уйти.

— Знаю, — ответила она тоскливо, и он отложил книгу в сторону, укутал её в одеяло и обнял, как ребенка, она целиком утонула в его руках. — Я боюсь, Сирроу. Мы ждали так долго, готовились, были уверены, что все пройдет гладко… Когда я потеряла его в лесу, это был Путь. И эта девушка — Путь. И тот, чье прикосновение мы отразили ночью… тоже Путь!

Он начал тихо раскачиваться, баюкая её.

— А хочешь, останемся здесь? Я посижу с тобой, пока ты заснешь, и не стану никого пускать до самого вечера, а ночью — уйдем в леса, освободим ему его дорогу, и ничто больше не будет тревожить нас? — Слова переходили в речитатив, и она почти уснула, слушая. Утро, проведенное в душевном смятении, дало о себе знать.

— Нет, — пролепетала она сонно, — вы столкнулись. Дважды. Ты — тоже Путь, — маленькая ладошка провела по трехдневной щетине и упала безвольно.

— Я Путь? — переспросил Сирроу, замерев, и Девочка проснулась.

— Мне так кажется, — её глаза вновь стали ясными, сбросив морок волчьей колыбельной. Она соскользнула с его коленей, кутаясь в одеяло и поджимая зябнущие пальцы, ушла за ширму, одеваться. — А Марк говорит, будто я никогда не ошибаюсь, потому что умею видеть!

Он заметался из угла в угол, словно зверь в клетке.

— Куда идем?

— К Старухе, так наши шансы узнать что-нибудь удваиваются. — Рыжая встрепанная головка вынырнула из-за ширмы, — Сирроу?

— Я выйду, — он стоял посреди комнаты, ссутулясь, потому что макушкой едва не задевал потолок. Его желтые глаза цвета слабо заваренного чая стали ярко-янтарными. Пальцы, не замечая громких щелчков, ломали суставы. Пять на одной руке, потом пять на другой, и снова обратно.

— Сирроу… — прошептала Девочка.

— Я выйду, — повторил он и выбежал, хлопнув дверью.

Она метнулась к бюро, на бегу застегивая камзол, долго искала по ящикам щетку, пока не увидела, наконец, деревянную ручку в кипе бумаг. Начала причесываться, глядя в окно. Там, перед их маленьким домиком на самой границе пригорода, длинными прыжками бегал волк. В считанные секунды он пересекал короткую лужайку между крыльцом и широкой лентой реки, исчезающей меж горстки таких же крохотных и уютных домишек. Бегал туда-обратно, как загнанный. Патруль уличной милиции, показавшийся в начале улицы, увидев зверя, поспешил поскорее свернуть в ближайшую подворотню.

Девочка швырнула щетку обратно в ящик и стрелой помчалась на улицу.

Он подбежал к ней, как верный пёс. Затрусил рядом. Она положила руку на загривок, благо волк был огромен, пепельно-серые бока задевали нож в ножнах на поясе. Он отступил на шаг, и тут же вернулся.

— Ну, как хочешь, — Эдель заложила руки за спину. Мимо неспешно проплывали белые стены, сложенные из камня, что добывали в каменоломнях у моря. Зелёные ставенки и цветные стеклышки в окнах, горшочки с цветами на подоконниках. Скоро они прошли мимо того кабачка, в котором поспешили укрыться патрульные. Такого же беленького и чистенького, как все в пригороде Белокаменной Мадры. — Ты испугался? — Она взяла шутливый тон, надеясь успокоить его. — Не хочешь стать игрушкой в руках судьбы? Не тревожься. Ты все равно не сможешь ничего поделать. Если нам суждено оказаться там, где Ключ открывает все замки, то мы там будем.

Он заскулил, прижался боком, глядя в сторону. Она снова положила руку на спину, и он не отстранился. Они прошли мимо той улицы, что вела на холм — к домикам, что больше походили на дворцы, где хозяева позволяли себе не только лужайки, но и сады с фонтанами, где дельта реки дробилась так, что превращала усадьбы в маленькие крепости, каждую — со своими разводными мостами. Там, так же на отшибе, жила Ведьма.

Миновав последний из мостов, они перешли на тот берег реки, где в противовес Дворцу и пригороду привольно раскинулись цеховые кварталы, базар и трущобы.

Базар располагался так, что туда легко можно было попасть практически из любой точки города. Если ремесленники все старались отгородиться своей стеной, то границ Базара не знал никто. Он появлялся из ниоткуда, самовольно занимая просторные городские площади. Но сегодня они уже пустовали, и редкие торговки предлагали с лотков приправы и свежую зелень. Стук топоров разносился вдоль улиц, а в воздухе стоял запах красок. Город готовился к празднествам.

Эдель шла, внимательно глядя вокруг. Видела всё: недобрые взгляды торговок; то, как прекращали работу плотники, щурясь на голубое небо с резво бегущими по нему облачками, будто ждали грозы. Мальчишки подмастерья, мешавшие краски, сами не замечали, как темнели яркие, насыщенные тона от нечаянно перепутанных пропорций, и мастера, так же, не замечая, красили город в мрачный цвет.

— Что же мы наделали, Сирроу? — шептала она, и её сердце тоскливо сжималось.

Волк скалил зубы, глухо раздавалось утробное рычание. Но никто не шарахался в стороны, как это было обычно. Их как будто бы вовсе не замечали.

В Таверне, куда Старуха и Девушка устроились служить после того как там поселился Никита, было непривычно пусто. Хозяин, на всю столицу славившийся своей кухней, скучал за столом в пустом зале. Сидел, будто не хозяин, и не посетитель даже — так, незваный гость, примостившийся на самый краешек лавки. Смотрел на пустую стойку, за которой в обычный день бегал бы, весь в поту от жара открытой печи, только успевая готовить, да подавать. Они прошли мимо, и он тоже не заметил их.

Они спустились под лестницу, в комнатки для прислуги, похожие скорее на пеналы писцов, в которых те хранят свои перья, и оба почуяли неладное, едва увидев закрытую дверь. Из за криво сколоченных досок раздавалось жалобное мяуканье.

Девочка первой вбежала в комнату. Старуха сидела, накренясь, в полукресле. Лишь подлокотники не давали ей упасть на пол. Посиневшие губы трофической язвой уродовали лицо, но, несмотря на холод костенеющих рук, она была еще жива. Кот яростно тёрся о ноги, подпрыгивал, доставая до безвольных кистей. Волк приблизился в три шага, положил ей на колени голову, а Девочка схватила пальцы, вздрогнув от ледяного прикосновения. Они долго сидели так, пока Старуха не шевельнулась, заворочав слепыми бельмами. Кот вспрыгнул ей на колени, и Сирроу отступил на шаг. Губы, всё того же синюшного оттенка, не казались уже черным пустым провалом и шевелились, силясь что-то сказать. Сухие старческие пальцы чуть сжались, узнавая Девочку.

— Кобра… ушла, — прошамкала Старуха.

Девочка и Волк взглянули друг на друга. Сирроу попятился назад, присел на задние лапы, шерсть на загривке поднялась дыбом. Зверь стал похож на огромный меховой шар. Пронзительный вой наполнил комнату и резко стих, когда Сирроу прыгнул назад, к двери, перекинувшись. На пол приземлился уже человек. Встал, сверкнув из-под набегающих на глаза белокурых волос ярко-янтарным взглядом, и прошел, сел на кровать, прикрывшись откинутым одеялом.

— Надо уходить, — отрезал Сирроу, едва справился со сведенными судорогой челюстями.

— Тринадцати больше нет, — прошептала Девочка.

— Нет, — он дернул головой, и снова щелкнули позвонки в шее, — не только поэтому.

Слова все еще давались ему с трудом, и Девочка терпеливо ждала. Старуха впилась ногтями в её ладонь, вся превратившись в слух.

— Кто, кто это? — скорее угадала, чем услышала Эдель, но лишь сжала в ответ пальцы.

— В городе полно черных, — сказал, наконец, Сирроу. — Я тоже умею видеть. — И он втянул ноздрями затхлый воздух старушечьей каморы, будто демонстрируя.

— Сирроу, — прошептала Девочка, но прежде чем она успела закончить, дверь распахнулась и в открывшемся проеме замер Воин.

— А, — сказал Марк, — уже знаете.

Он прошел внутрь и, как ребенка подняв Старуху, направился к выходу. Кот, задрав хвост, прошмыгнул меж ног Воина вперед. Девочка побежала следом, и уже на улице к ним присоединился волк.

— Что нам делать? — кричала она, напуганная.

— Ждите, — отвечал Марк, укрывая худые ноги кожухом наёмной коляски. Вороной приплясывал тут же. — В ночь полнолуния я инициирую новый Круг. У меня есть Первый, Эдель. — он обернулся, поймав Девочку за плечи, — Эдель, ты бы его только видела!

— Ты спятил! — Она сбросила его руки, отступив на шаг. Заставив себя забыть, что в их Круге она была Первой. — Кто станет Одиннадцатым? Старуха?

Его лицо стало непроницаемым.

— Если придется. Дворцовые медики поставят её на ноги.

Через минуту Вороной уже рысил по улице чуть впереди коляски, указывая вознице путь. Злые слезы стояли в глазах Девочки.

— Я ни в чем, ни в чем не провинилась перед тобой, — она зарылась пальцами в мягкую шерсть, когда Волк подставил огромную голову, опустилась на колено, крепко обняв.

— Ой, Сирроу! — она вдруг вскочила, задохнувшись от ужаса, прижала ладошки к вспыхнувшим щекам, — мы же не сказали ему про черных!

Волк оскалил зубы и высунул язык, словно смеясь.

Глава 18.

Они засыпали. Оба. Затылок, будто залитый расплавленным свинцом, жег и тянул невыносимой тяжестью. Пытаясь держать подбородок ровно, они не замечали, как безвольно, из стороны в сторону болтается на шее голова.

Зато Юродивый давно следил за ними.

— Поспал бы ты, братец. — Пытливый взгляд, две спелые вишни, птичка на плече — тоже глядит черными бусинами. И на его плече теперь сидела птица, он поднял руку и кончиками пальцев погладил стальные когти, проколовшие и ткань, и кожу.

— И кто присмотрит здесь за порядком? Ты что ли? — спросил Сет, и отчего-то эта мысль показалась ему здравой. — Ты, — повторил он. — Ты присмотришь здесь за порядком. А Лучший друг висельника будет стеречь мой сон.

Юродивый не шелохнулся, зато девушка, сидевшая теперь в ногах трона, вздрогнула — метнула из под лохмотьев полный ужаса взгляд на ворона, и тот расправил крылья, красуясь.

— Иди сюда, — он поманил её пальцем, и та встала, сделала два шага вверх по ступеням.

Босоногая, худая, стояла, ссутулившись, втянув голову в плечи. Он оперся на неё, поднимаясь. Пальцы впились в тонкие ключицы.

— Я отведу вас в спальню моего отца, — сказала она тихо, предупредив его слова.

— Да. — Зала кружилась перед глазами. Плясали, расплываясь, огни в огромных чашах.

— Так ты оставляешь меня своим заместителем? — юродивый смеялся, глядя на него снизу вверх.

— Много ли бед натворит божевольный? — ответил Сет. Он сделал первый шаг, покачнулся, и девушка крепко обхватила его за талию. Он поглядел на неё внимательней: лохмотья упали с головы, и теперь прямо под мышкой у него торчала её тёмная, нечесаная макушка. В узкой дорожке пробора пробежала вошь. — Всё равно ничего не произойдет раньше завтрашнего утра. — Стоя на месте, он все сильней наваливался на неё, чувствовал, как начинают дрожать поддерживающие его руки, и потому медленно, превозмогая головокружение, пошел дальше. Она спустила его вниз и тихонько повернула направо, к ступеням, ведущим на забранный кирпичной кладкой берег осушенного канала. — А чтоб ты не скучал здесь один, — бросил он, не оборачиваясь, целиком сосредоточенный на подгибающихся ногах, — размысли о том, что делает в городе сотня-другая белгрских монахов.

Он лопатками почуял взметнувшийся за спиной взгляд и увидел другие глаза — чуть раскосые, зеленые — мельком стрельнувшие из-под завесы спутанных лохм.

Когда она укладывала его на жесткий, воняющий морской травой матрас «в спальне её отца» — узком отнорке длинной каменной норы по над стеной стока — он снова увидел её глаза и, поймав за руку, потянул на себя. Она не стала сопротивляться, и легла послушно рядом. Перевернувшись на бок, он подтянул её к животу, почувствовав, как она свернулась там маленьким тугим комочком, и, обхватив руками, заснул, умиротворенный теплом живого человеческого тела.

Солнце клонилось на закат, а Рокти, так же, как и утром, сидела в маленькой комнатке под недовольным присмотром деда Гната, и глядела, как он починяет сбрую. Только ела она теперь свой законный, выписанный Марком паёк. Парнишка, что поутру угостил её булкой, не смел и глянуть в её сторону — возился с мальчишкой помладше, учил того счету.

Ученик схватывал все на лету, хоть и сидел, босой, взгромоздившись на стул грязными ногами, грыз коротко остриженные ногти на руках и ничего не говорил в ответ на терпеливые пояснения наставника. Возил по столу, перебрасывая из одной кучки в другую, складываемые и вычитаемые соломинки.

Главнокомандующий велел присмотреться к мальцу, и она глядела послушно, гадая, на что ему сдался этот выросший на улицах дичок, не знающий ни человеческого обращения, ни человеческой речи.

— Ну как? — спросил Марк с порога. Шагнул, заполнив собой все пространство, и сел напротив. Главнокомандующий был совершенно измотан. У него опять заболел висок. Пальцы уже не терли — давили, будто пытаясь расплющить боль.

— Обычный ребёнок. Сообразителен. Очень зол.

— Зол, говоришь? — Марк усмехнулся. Пальцем поманил грума и его подопечного.

Парнишка грум встал, сразу очутившись рядом. А Рато спрыгнул со стула и проковылял, сутулясь.

— Ходит? — спросил Марк, за пояс штанов подтянув пацана ближе, проведя ладонью по колючему ёжику. Тот глядел исподлобья. Рокти подумала, что еще утром у него должно быть были длинные волосы.

— Ходит, — подтвердил грум, глядя прямо на Марка. — Не по лестницам только. Пролеты вниз перепрыгивает. Аж дух захватывает, как ловко.

— Хорошо, — одобрил Марк, — ты его теперь еще сидеть научи по-человечески. — И кивком отпустил грума. Тот сел обратно на лавку, и они снова остались как бы одни.

Главнокомандующий мялся. Посадил мальчишку на одно колено, принялся покачивать, как качают, играя в лошадку, совсем маленьких детей. Ребенок сидел спокойно, не понимая.

— Рокти. — Он едва не впервые назвал её по имени. — Вы ктраны умеете, я знаю.

Она изогнула бровь.

— Мне нужно знать, кто этот малыш… и не выдает ли он себя за другого.

Она тряхнула головой, но наклонилась послушно и взяла ребенка за руки. Мальчик глядел внимательно и бездумно. Взгляд его был совершенно пуст, и даже серо-стальные искорки бесследно исчезли из темно-синих глаз.

«Кто этот малыш, и не выдает ли он себя за другого»…

Она глядела, и видела лишь его — полудикого зверька, почти утратившего человеческую суть. Никого больше. В последний раз сжав детские пальцы, она пожалела вдруг, что не может спросить его прямо: «Кто ты?» — и по ответу угадать правду.

— Это ребёнок, — ответила она, испытывая странные ощущения уже виденного раз. — Обыкновенный человеческий ребёнок. — Иголочкой кольнуло воспоминание, и пальцы невольно потянулись к виску. — Обыкновенный человеческий ребёнок, — повторила она, глядя на мальчишку и видя перед собой маленькую девочку, на поверку оказавшуюся взрослым ктраном.

Но Рато был человеком, и тут не могло быть никакой ошибки.

— Хорошо. — Марк хлопнул рукой по столу, поднимаясь. — Ведь я уж испугался, было… — на губах его впервые за день блуждала улыбка. — Пойдем, Первый.

Малыш крепко обхватил его руками и ногами, положил голову на плечо. В его синих глазах играла насмешка.

В шахматной комнате готовился тайный совет первых лиц государства. Четыре полукресла, по числу приглашенных, стояли у мраморного столика с игровым полем на нем. Пятое поверенный короля вертел в руках, не решаясь пристроить рядом.

— По левую руку от Ллерия или Марка… Рядом со мной или казначеем… — ходил он вокруг да около, примеряясь. Наконец, решился, — ставить на угол, дурная примета, — и отодвинул полукресло к окну. — Вот так.

Отойдя на пару шагов, Изот склонил голову набок.

Четыре полукресла скромно стояли каждое, у своей кромки игрового стола, и лишь пятое приковывало к себе взгляд.

— К черту, — выругался личный секретарь Его Величества и, развернув боком, задернул кресло тяжелыми темными шторами.

Свет свечей в канделябрах, казалось, стал ярче, бликами заиграв на чёрном мраморном полу, а комната пришла, наконец, в полную гармонию с чаяниями Изота.

— Великолепно, — прошептал он, потирая руки, и приоткрыл дверь.

За исключением пары гвардейцев на карауле, коридор был пуст. Прислушавшись, не раздастся ли где тяжелая поступь гвардейских сапог, Изот поспешил покинуть комнату. Каблуки его туфель звонко зацокали по коридору и, отойдя немного, он воровато оглянулся и снял их, после чего с поспешностью не свойственной ни возрасту, ни чину, во все лопатки припустил к своим покоям.

Ведьма спала. Оборванная виноградная кисть, пустая чаша и кубок на подносе рядом с постелью свидетельствовали о недюжинном аппетите, а служанка, в отчаянии заламывавшая руки над приготовленным платьем — о крепком сне. Изот выставил её за дверь, перевернул уткнувшуюся в подушку Ведьму, замер на минуту, любуясь идеальным овалом лица, волной густых черных волос, алебастровой кожей закинутых за голову рук, и, решившись наконец, размахнулся.

Звон пощечины оглушил его самого, и потому он не успел упредить ответ вскочившей на постели Ведьмы.

— Извините, у меня нет времени, — сказал он тихо, чувствуя, как пылает щека и отчего-то горят уши. Спросонья, она смотрела не понимая, бешеным взглядом, черным, как агат. Жарким пятном расплывался по щеке румянец. На второй рубчиком отпечатался бельевой шов. — Совет, — пояснил он, сглотнув улыбку. — А вы ещё не одеты.

— Никогда больше… ни за что… не делай так, — прошептала она угрожающе и вскочила с кровати. — Сколько у меня времени?

Она завязала пояс халата и стояла теперь у окна, щурясь на заходящее солнце, расчесывая волосы наконец-то принесенной щеткой.

— Боюсь, времени у нас уже не осталось, — ответил он, любуясь силуэтом, просвечивающим сквозь полупрозрачную ткань.

— Нет? — удивленно повернулась она, заметила его взгляд и, нахмурившись, поспешила отойти от окна, от солнечных лучей, обнажавших изгибы её тела. — Предлагаете мне идти на совет так?

— Э… ваше присутствие будет… неявным, — не дав опомниться, он схватил её за руку, протащил через всю спальню и втолкнул в нишу у камина. — Вообще-то мы и так уже опаздываем, потому я попросил бы вас поторопиться.

— Ты! — Ведьма задыхалась от ярости.

Щелкнул скрытый в стенах механизм, и позади ведьмы медленно отворилась дверь, показался узкий коридор, редко освещенный факелами.

— Я не обута! — вскрикнула она, когда он, сграбастав её запястье, ринулся вдоль по коридору.

— Я тоже, — парировал Изот, ухмыльнувшись через плечо, — я тоже, милочка.

По тому, как расправляя плечи и втягивая животы, зашевелились гвардейцы у двери, Марк понял, что шахматная комната ещё пуста. Принялся расхаживать туда-сюда, прислушиваясь, не раздастся ли где звонкое цоканье каблуков парадных туфель. Караул забеспокоился, гадая, отчего не спешит входить главнокомандующий, и Марк развернулся, зашагал решительно к личным покоям Изота.

Он застал его в дверях.

Вернее, как только он подошел к двери, поднял кулак, собираясь стукнуть, та распахнулась, и Воин замер, взглядом обшаривая пустую комнату за спиной личного секретаря Его Величества.

— Ма-арк? — протянул тот вопросительно.

Воин опустил взгляд и увидел четкий отпечаток ладони на щеке Изота, а еще пунцовые уши. Большие, оттопыренные и оттого особенно хорошо заметные. Постель за спиной королевского секретаря была смята.

— Так, — сказал Воин.

Поставив брови домиком, Изот отодвинул его плечом, развернулся и запер дверь.

— А что, все уже в сборе, — спросил он, как ни в чем ни бывало, прячя ключ в пояс.

— Нет, — ответил Марк, собираясь с мыслями. — Я пораньше зашел за вами, чтобы вдвоем обсудить одно важное государственное дело, — произнес он медленно.

— Со мной? — они тронулись по коридору, — помилуйте, главнокомандующий, да кто я такой, чтобы решать важные государственные дела?

Марк улыбнулся, ответил, опустив ладонь на рукоять меча:

— Доверенное лицо самого короля. Его советник и, не побоюсь этого слова, друг. — Изот скосил глаза на пальцы, сжимающие набалдашник, и дипломатично кивнул головой, соглашаясь. — Я бы… просил вас, — Изот поспешил отвести взгляд, увидев, как побелели пальцы Марка, — просил вас повлиять… на казначея.

— На казначея? — переспросил Изот, улыбнувшись.

— Да, на него, — Марк ответил тем же. — Армии нужны деньги. Его Величество и сам поймет это… если его не будут сбивать с панталыку мелкие прихвостни.

— О!

— Именно.

К дверям шахматной комнаты они подошли молча.

Мраморный пол был холоден. Зато дерево подоконника за день нагрелось. Ведьма с ногами взгромоздилась на него, пристроив на колени украденную со стола вазочку сладостей. Ллерий любил южные яства, что доставлялись к нему прямиком из Накана. «Бедненький», — подумала Ведьма, стряхивая сахарную пудру с ароматного печеньица, — «не баловали тебя в детстве». Она успела изрядно опустошить вазочку, прежде чем за дверьми послышались шаги Воина, но не успела она обрадоваться, как его сапоги прогромыхали куда-то мимо, и ей пришлось вернуться на подоконник.

А после появился казначей. Подошел неслышно на плоских подошвах и тихо открыл дверь. Наина замерла, боясь обнаружить себя, но домовой направился прямо к окну, отдернул штору. Глаза под седыми кустистыми бровями глядели укоризненно. Вдруг почувствовав себя нашкодившей девчонкой, Ведьма смущенно пожала плечами.

Домовой сокрушенно вздохнул, отнял и поставил обратно на стол вазу, снял с каминной полки шкатулку и снова доверху насыпал сладостей. Лишнее полукресло уютно расположилось перед камином и уже не казалось лишним.

— Хочешь, садись к огню. Вечереет. Протянет тебя от окна.

— Спасибо, — ответила Ведьма с улыбкой. Птичкой порхнула со своего насеста, как крылом, задела кончиками пальцев, благодаря.

Он улыбнулся ей. Откинул крышку широкого и длинного сундука, по совместительству служившего скамьей и вынул оттуда плед, набросил на ручку кресла, прикрыв босые ноги Наины. Отступил на шаг, прищурясь.

— Вот так тебя никто и не заметит.

Она кивнула и откинула голову на спинку, наконец-то расслабившись. Слева теперь потрескивали разгорающиеся в камине дрова, а справа рукой было подать до шахматного столика, за которым сидел уже, ожидая тайного совета, королевский казначей.

Марк и Изот явились вместе.

Марк распахнул дверь. Пропустил вперед личного секретаря Его Величества. Тот был более обыкновения взъерошен, бросал на Воина полные неприязни взгляды. Не заметил даже кресла у камина и отдернутых штор. Марк игнорировал его — вдумчиво изучал покрытый лепниной потолок. Так и сидели все трое в напряженном молчании, от которого воздух казался густым и наэлектризованным, а волоски на руках вставали дыбом, пока не пришел король.

Его величество был в прекрасном расположении духа.

— Изот сказал мне, — начал он с порога, пока все встали, приветствуя его, а секретарь предупредительно отодвинул королевское кресло, — что Брониславы нет в составе посольства. Чудесная новость, не правда ли?

Воин поморщился.

— Это не так, пока я не получу вестей из Храта. Мы должны быть уверены не столько в том, что Бронислава не пересекала границы, сколько в том, что она осталась в столице Белгра. Почтовый голубь должен прибыть со дня на день.

— Ну вот всегда вы так, — Ллерий не смог сдержать досады, — что вам стоило промолчать и не портить мне настроение?

Снисходительно улыбаясь, Изот развел руками.

— Таков уж наш генералиссимус, Ваше Величество.

— Где Адольф? Я собирался обсудить с ним предстоящие празднества. — Ллерий поспешил сменить тему разговора.

Казначей ответил, пододвигая вазочку со сладостями к королю.

— Градоначальник просил передать глубочайшие извинения. Он занят. Действительно занят.

— Неужели?! — делано ужаснулся Ллерий. — Занят настолько, что не может уделить пару часов своему королю?

— Смею вас уверить, подготовка к празднествам идет полным ходом, и все будет организовано в лучшем виде. С учетом последних событий в городе… — домовой огладил белую бороду, — следует начать их как можно раньше.

— Раньше? — пальцы Ллерия нырнули в вазочку. — Нет, я не возражаю. Пусть мой народ хорошенько повеселится в честь моего восшествия на трон. Но отчего спешка? Что такого стряслось в моей столице?

— Ничего особенного. Не беспокойтесь. — Поспешил вмешаться Изот. — Просто… город переполнен и это создает… некоторые трудности.

Воин усмехнулся.

— Трудности… Неконтролируемые толпы валят в город. Ежедневно до тысячи человек приходит в столицу с Севера. Дружина патрулирует улицы наравне с городской милицией, и всё равно мы не в силах предотвратить стычки.

— Людям нечем занять себя, — парировал Изот, — они пришли повеселиться, потратить деньги. Чем скорее мы предоставим им такую возможность, тем скорее улягутся беспорядки.

— Беспорядки? — Ллерий прекратил жевать. Пальцы, усыпанные сахарной пудрой, замерли.

— Ничего серьезного! — поспешил исправиться секретарь, — Просто… просто горожане несколько взволнованы ожиданием.

— Да, взволнованы настолько, что решили вспомнить вдруг все обиды, накопившиеся за последний десяток лет. Лорд Адольф уже сутки занят тем, что разгребает бесконечный поток жалоб…

«Марк, Марк», — думала Ведьма, глядя, как хмурится её возлюбленный, кидая косые взгляды на Изота и вовсе не замечая недовольной гримасы Ллерия. — «Что же ты делаешь, Марк?». Она вдруг почувствовала признательность к Изоту за то, что тот протащил её на этот тайный совет высших лиц государства.

Кат, атаман О'Ктранского леса, спал. И сон его был глубок и черен, как омут. Юродивый выпустил, наконец, ладонь спящего, так и не сумев ничего увидеть.

Зато на него затравленно смотрел свернувшийся калачиком зверёк — девушка, дочь Ветошника. Лежала, не смея пошевелиться — рука Сета, обхватив, крепко держала за талию, его дыхание приподнимало темный пушок на её затылке.

— Не бойся, он не обидит тебя, — успокаивающе прошептал Юродивый, не испытывая, впрочем, должной уверенности в собственных словах.

Ворон заходил по столу туда-сюда — словно ученый муж в тяжких раздумьях.

— Лучший друг висельника, — тихонько позвал Юродивый. — Лучший друг висельника.

Ворон остановился, сверкая черным глазом. Девушка задрожала, и Юродивый присел на край узкого ложа, погладил по голове, успокаивая.

— Зачем ты защищаешь его? Почему не убьешь, Пожиратель душ? Ты один сможешь.

— Ма-а-астер-р-р! — прокричал ворон, расправляя крылья. — Ма-а-астер-р-р!

— Ты забываешься, Седьмой! Твои грязные делишки с Синдикатом нас не касаются. — Вишневый взгляд потемнел. — Убей его, если ты один из круга!

— Избр-р-ран! — ответил ворон. — Он избр-р-ран!

— Чушь! — Юродивый поднялся, навис над столом. — Сдается мне, ты лукавишь птичка. Что обещал тебе Мастер? — Ворон склонил голову, длинный клюв принялся перебирать пёрышки развёрнутого крыла. — Одумайся! Ради чего ты рискуешь всем?

Ворон чистил перья, моргала тоненькая пленка полупрозрачного века, сверкала серебряная цепочка на перламутровой шее.

— Как знаешь, — Юродивый не дождался ответа. — Но помни, я слежу за тобой.

Он вышел. И девушка осталась один на один с вороном. Тот прыгнул к краю стола, смотрел то одним, то другим глазом. Девушка задрожала сильней, зубы принялись отплясывать чечетку, она подалась назад, прижавшись к спящему, вложила свою ладонь в его раскрытую руку. Пальцы дернулись инстинктивно, сжав в ответ.

— Ма-а-астер-р-р! — прокричал ворон, и девушка разглядела вдруг, что на цепочке у него висит, раскачиваясь, маленькое железное колечко.

Чуть приподнявшись на локте — так, чтоб не потревожить спящего — она медленно кивнула.

Юродивый тем временем, пройдя узким коридором, мимо ряда дверей, а точнее — задернутых тряпьем проемов меж тоненьких деревянных перегородок, опустился на ступеньки лестницы, ведущей вниз, к «тронной зале». День, какой-то день оставался до полнолуния. Тогда Воин узнает всё. Если не будет уже слишком поздно.

Он оглянулся назад, и тихо выругался.

— Надеюсь, Марк, ты знаешь, что творится сейчас в твоем городе. Иначе всем нам придется туго. Эх, птичка-синичка моя, — вздохнул он, вынимая из-за пазухи рыжевато-бурый комочек, заглядывая в глаза-бусинки — не отнесешь Марку весточки? Нет?

Он просидел так на ступенях, подперев одной рукой щеку, а другой — поглаживая перышки сидящей на колене птички, пока не вбежал, отдуваясь, мокрый как мышь и явно встревоженный Ветошник. Юродивый встал, посадил птицу на плечо, пока Ветошник, согнувшись и хватаясь за бока, пытался отдышаться.

— Сет… Где Сет? — Он, наконец, поднял голову.

— Он спит, — ответил Юродивый, понимая, что сбываются худшие его опасения. — Это правда? Он сказал правду?

— Да, — выдохнул Ветошник. — Деверь кумы моей тетки служит на Клыках. Они поднимут цепи, перекрывающие вход в гавань, чтобы не выпустить корабли. Никто не уйдет из города. Свояченица же обстирывает казармы. Так вот, в дружине брешут, будто жалованье урежут вдвое, а простолюдины не смогут больше получать офицерских чинов и званий. Поговаривают, будто на Западе сыскался незаконнорожденный сын старого короля, его на трон и посадят. Дружина вроде как войдет во дворец и никто не выйдет оттуда, пока дело не решится ко всеобщему удовольствию и согласию. А если кто из гвардейцев откажется присягнуть новому королю, так тех столкнут со стены, и вся недолга.

— Сын Августа? Кто таков?

— Никто не знает. Что скажешь?

— Что скажу? — Юродивый поджал губы. — Скажу, что других наследников кроме Ллерия, Орланда и Брониславы у Августа не было и нет. Вы можете посеять смуту в городе, и наверняка неплохо поживитесь, мародерствуя, да только на долго ли хватит вам краденого добра, и как скоро придут сюда, по вашу душу?

— Сю-у-уда?

— Разве плохо тебе живется здесь, Ветошник?

— Ну-у-у! Мне-то, может, и хорошо… Только каждый слыхал, об чем говорил Сет, всякий знает, на чьей стороне правда. — Ветошник распрямлялся постепенно, и в глазах загорались злые искорки. — Что мне сказать своим людям? Чтоб и дальше, как тараканы, сидели по своим щелям, не смея носа наружу высунуть? Хватит!

— Зачем сидеть? — спокойно ответил Юродивый. — Защитите короля. Неужели Ллерий не будет вам благодарен?

— Ты смеешься! — Ветошник хмыкнул. — Что мы против вооруженных дружинников?

— Значит, ты скорей пойдешь резать безоружных горожан? Свояченицу? Деверя кумы твоей тетки?

— Ах, вот оно, значит, как, да? — Отступив на шаг, Ветошник подбоченился, тряхнул кудлатой головой. — Ты мне зубы не заговаривай и роднею не попрекай. Своих, известно, никто не бросит. А то, что мы гнием тут заживо? За это кто отвечать станет?

— И кто? — Юродивый прищурился, и птичка на плече склонила голову.

— Кто надо… тот и ответит.

Ветошник поднялся по ступенькам, прошел мимо, задев плечом.

— А если в город придут черные? — крикнул Юродивый вслед. — Бронислава едва не убила свою мать, а Ллерия вы ей, значит, сами преподнесете? На блюдечке да с поклонами? — Ветошник замер, но не обернулся. — Слушай, и не говори потом, что я не предупреждал тебя!

— Говорят, Бронислава не пересекала границы.

— Тогда почему Мадра переполнена черными рясами?

— Кто сказал тебе это? — Он, наконец, посмотрел на него. Пытливо, внимательно.

Юродивый прикрыл глаза, борясь с искушением солгать.

— Сет, — наконец выдохнул он.

— Сет? — Ветошник тихонько рассмеялся. — Вот с ним-то я и стану разговаривать. Переступив порожек, он скрылся в сумраке длинного коридора.

Юродивый задержался чуть, разрываясь между желанием предупредить Марка и страхом пропустить возвращение Топи. Наконец, скрипнув зубами, он поспешил догнать Ветошника. Тот отдернул уже занавешивавшую ход в простенок тряпицу.

Его дочь спала, улыбаясь, обеими руками обхватив ладонь Сета, а ворон, сторожа их сон, ходил по столу всё так же.

— Гляди-ка! — воскликнул Ветошник и в два шага подошел к птице. — Кольцо! — Он протянул руку, когда клюв, окованный сталью, пробил его ладонь.

Крик разбудил девушку. Она вскочила было на помощь отцу, но Сет почуял движение, дернул её на себя, заставив упасть. Приподнялся на узкой, короткой постели.

— Что за ор? — спросил он, протирая воспаленные глаза.

— Прости меня! Прости меня, Мастер! — ползал в ногах Ветошник. — Кольцо, я хотел взять твоё кольцо!

— Моё кольцо? — переспросил Сет.

— Птица принесла тебе кольцо, Мастер, — ответила из-под руки девушка. — Железное кольцо с тремя монетами.

— Вот как? — Сет потянулся, и ворон позволил расстегнуть, снять с себя серебряную цепочку. — Я не Мастер. — Покрутив простое железное колечко, рассмотрев рисунок, выбитый на внутренней его стороне, Сет одел его на палец, — но если Мастер послал его мне… я не стану отказываться. Еды! — бросил он, поднимаясь. Застегнул цепочку на шее ворона. — Встань, не путайся тут под ногами! — он пнул Ветошника под дых, и тот, заскулив, поднялся.

Девушка юркнула с постели за занавеску. Сет взял кувшин с отбитым носом и пил жадно через край, обливаясь. Потом вылил остаток на голову, встряхнулся, провел ладонью по лицу, снимая сон.

— Ну что? — Присел на бочонок, служивший табуретом, тяжело оперся на стол. Ворон прыжком переместился на плечо. Впился стальными когтями в плоть так, что Сет невольно поморщился. — Теперь-то ты веришь мне?

— Верю, верю, — мелко закивал Ветошник. — Свояченица моя казармы обстирывает…

— Без тебя знаю, — отмахнулся Сет. — Будешь делать, что я скажу?

— Буду! — выдохнул Ветошник, впившись взглядом в тусклое колечко на среднем пальце Сета.

— Хорошо. Тогда слушай сюда, приятель.

Когда щелкнул ключ в замке, Ведьма вздрогнула. Дрова в камине прогорели, и рубиновые угольки бросали алые отсветы на черный мраморный пол. Иногда затухшее было пламя поднималось слабенькой волной, пробегало, взволновав сумрак шахматной комнаты, и вновь гасло, поглощенное тьмой.

Вздохнув, Ведьма чуть подтянула плед к плечам, закрывая зябнущие руки, откинула голову на спинку. За окном сгустилась уже непроглядная ночь.

Немало прошло времени прежде чем Изот заметил отдернутые шторы. Его взгляд, скользил, скучая, по украшенному лепниной потолку — казначей бубнил что-то, делая пометки на листах, а Марк просто сидел, подперев голову кулаком и глядя прямо на Ллерия. Вазочка со сладостями покоилась у того на коленях, забытая. Пальцы вяло подергивались, пока король описывал ход празднеств, поясняя значение и смысл каждой церемонии.

— Да. Так…. Теперь ярусы. На ярусах я хочу пару купцов, и представителей гильдий. Не всех конечно же! Не всех, ни в коем случае… Ну, Ювелиры. Может быть… ткачи. Кто-нибудь… поприличнее.

— И по-бога-а-аче, — стило чиркнуло по листу.

Ллерий покосился на домового. Согласился неохотно:

— Да, побогаче. А еще Ведьма. Отдельные приглашения Наине и главам гильдий. Проследите.

Седая голова, склоненная над пергаментом тихо качнулась, а Изот остановил вдруг бесцельно блуждавший взгляд, вперившись в тусклые первые звезды за витой решеткой окна.

Потом он выпрямился в кресле и медленно оглядел комнату.

Перед жарко полыхавшим камином стояло пятое кресло. Пустое, с наброшенным на одну ручку пледом. Воин чуть скосил глаза, наблюдая за личным секретарем Его Величества, и тот заставил себя расслабиться, заложил ногу за ногу, откинул голову на высокую спинку, но еще долго скользил внимательным взглядом из-под полуопущенных век. А уходя — запер дверь.

Ведьма улыбалась, прислушиваясь, и второй щелчок — звук спрятанного в стенах механизма — не заставил долго себя ждать. Потайная дверь открылась почти бесшумно. Отошла в сторону одна из деревянных панелей, и свет факела ворвался во тьму.

Изот снова был бос. Ступал по холодным мраморным плитам, невольно поджимая пальцы. На левом чулке протерлась дырка.

Личный секретарь Его Величества подошел к окну. Свободной рукой он приподнял одну штору, затем — другую. Обернулся, факел нырнул под мраморный столик, не годный скрыть даже ребёнка, не то что взрослую женщину. Пламя лизнуло столешницу снизу.

Потом он медленно поднял факел над головой и огляделся. Подошел к широким, коротким сундукам, чьи обитые бархатом крышки одновременно служили сиденьями — откинул одну, другую, третью, пятую… Обернулся, наконец, вперившись в стоящее перед камином кресло. Стремительно прошел мимо и, упав на колени, заглянул глубоко в камин, подсвечивая себе факелом. Затем снова уставился в спадающий с ручки кресла плед.

Чуть улыбаясь уголком рта, Ведьма глядела в его лицо — слепленное грубо, неумело и наспех. В неверном свете факела черты его были почти гротескны.

— Ведьма! — выругался личный секретарь Его Величества поднимаясь с колен. — Ну, Ве-е-едьма…

Он встряхнулся как пёс, склонил голову набок и вдруг, будто ожидая, что найдет её там, может быть обернувшуюся кошкой, сдёрнул плед с ручки кресла.

Постоял, держа на весу, встряхнул, разворачивая. Ведьма не выпала из складок медной монеткой и не покатилась, звеня, по полу.

— Зараза, — уже безо всякого выражения выдохнул он и, бросив плед обратно, — покинул шахматную комнату так же, как и вошел в неё.

Ведьма долго ещё сидела, смеясь беззвучно и благодаря домового за его охранные чары, но никто не вернулся ни через час, ни через два. Боясь лишний раз шевельнуться, сбросить магический покров, прятавший её от посторонних глаз, она медленно-медленно натянула плед, укрыв ноги и плечи, и лишь тогда позволила себе заснуть.

Так и увидел её Марк, вернувшийся утром в шахматную комнату — зябко свернувшейся в кресле у окончательно потухшего камина. Тихо прикрыв дверь, он прошелся по периметру, простукивая стены рукоятью поясного ножа, скоро нашел ложную панель, и еще быстрей — механизм отпирающий её. Лишь потом он подошёл к Ведьме.

Та была бледна против обыкновения, ни следа румянца не согревало алебастровую кожу и дыхание вырывалось изо рта едва заметными облачками. Жарко светящаяся ящерка, притаившись в волосах, глядела, не мигая агатовым взглядом, и Марк сам подмигнул ей, улыбнувшись.

— Идём, дорогая, — сказал он, бережно поднимая Ведьму на руки, закутывая пледом стройные ноги.

Она застонала, но не проснулась.

— Прости, — он прижался щекой к её ледяной щеке, мимолетным поцелуем согрел губы. — Прости, — повторил, глядя на слабо трепетавшие веки.

Когда с Ведьмой на руках главнокомандующий покинул шахматную комнату, караул у входа еще долго смотрел ему вслед. А Марк, шагая по длинным коридорам еще спавшего дворца, вспоминал слова, сказанные вчера крысёнышу: «Тут дворец — не богадельня» — и не знал, как же ему справиться с этим, как собрать новый круг.

Стражники у его покоев вытаращились навстречу, но один предупредительно распахнул створку двери, и Воин кивнул ему благодарно.

На узкой солдатской кровати уже спала осмотренная лекарями и напоенная настоями Старуха. Рато по обыкновению свернулся калачиком в одном кресле, и Воин бережно опустил Ведьму в другое.

— Не богадельня… — повторил он, стоя растерянно посреди кабинета.

Глава 19.

Шаг вперёд и влево, я приседаю, едва успевая увернуться от несущегося, казалось, прямо в лицо меча. Вес на левую ногу, выпрямиться, и вот он — снова со свистом рассекает воздух, грозя ударить по шлему. Шаг вперёд и влево, ноги в коленях, вес, ушел, выпрямился, шаг вперёд и влево… Вальсируя, мы кружили по площадке. Кольчуга за последние два часа значительно прибавила в весе, а подкольчужник — насквозь пропитался потом. Шаг вперёд и… острие меча вдруг пребольно тыкается в грудь и, уже не в силах устоять на ногах, я отлетаю и падаю назад.

— Рубящий! Вперёд и вбок! Колющий! Вбок! — Пока я сижу на песке, потирая синяки под кольчугой, Алан отправляет меч обратно в ножны. — Сколько раз повторять? Ты не следишь за мной? Не следишь за моими движениями? Ты вообще следишь за мечом?

Не в силах отвечать я сухо сглатываю, мотаю головой. Под шлемом ощущается звенящая пустота. Наконец, мне удается подняться.

— Алан, — язык липнет к нёбу, — дай мне передохнуть. — Непослушные, негнущиеся пальцы колупают ремень, впившийся в шею под подбородком. Я никак не могу расстегнуть шлем.

Он хмыкает в ответ и, пожав плечами, уходит с залитой солнцем площадки к столетним дубам, раскинувшим свои ветви над плацем. Я ковыляю за ним.

— Два часа, дело к полудню, а я даже не научил тебя уходить от ударов, — он стянул шлем, и я увидел, что длинные черные волосы, собранные в хвост, тоже взмокли.

— Ну, — я с трудом опустился на землю у корней, привалился спиной к шершавой коре, почувствовав сбереженную густою листвой тень. Стебельки травы вокруг не просохли еще и бодрили свежестью холодной утренней росы, — может, тогда и закончим на этом?

Я прищурился, снизу вверх глядя на Алана. Он стоял, скрестив руки на груди, освещенный со спины медленно ползущим в зенит солнцем.

— Так. Вставай.

— Алан…

— Я разрешал тебе сесть? — В голосе его зазвенели стальные нотки, и я неохотно поднялся.

— Земля холодная, — пояснил он и, развернувшись, зашагал под стены. Я нагнал его, пошел рядом. — Не знаю… Может и вправду закончим. — Усмехнувшись вдруг, он глянул на меня искоса, — я трижды должен был бы донести на тебя. Предатель. Самозванец. А теперь еще и дезертир.

— Согласись, всем будет лучше, когда я уйду.

— Пожалуй.

Мы шли, и мелкий гравий дорожки мягко хрустел под каблуками армейских сапог. Я остывал понемногу. Разливавшийся по телу жар спал, я почувствовал вдруг, что утро — действительно еще ранее, холодное и сырое. Тучи бродили над городом, не спеша ни уходить, ни проливаться дождем.

— Гроза собирается, — было хорошо идти вот так, по-над крепостными стенами, не задумываясь о завтрашнем дне.

— А в море, наверное, уже буря… — Алана явно тревожило что-то. Я невольно обернулся к заливу, хотя всё равно не смог бы увидеть его из-за крепостных стен. Ветер, вот уже несколько дней дувший с моря, был свеж, но не слишком силен. — Скоро неделя, как в портовых доках не появлялся ни один корабль, и даже старые пристани обезлюдели.

— И что?

— Буря, друг мой. Близится буря… — Он вдруг хлопнул меня по спине, сменил тему. — Я сделал всё, как ты и велел. Признаться, это была неплохая мысль — свалить всё на чёрных. Наболтал, будто их полно в городе, будто они давно уже шли в Мадру по одному, по двое, выдавая себя за купцов, ремесленников и трубадуров. Каждый будет настороже. От Брониславы так и так ожидают подвоха. Никто не проникнет в кольцо замковых стен, ни под каким предлогом.

— А страт, — мысль о Клементе, разыскивающем меня по городу, не давала покоя.

— Не беспокойся, к нему наведаются нынче же. Эту белгрскую ищейку ожидают весьма неприятные моменты, — Алан усмехнулся, посмотрел искоса, спросил: — а ему-то ты на что нужен?

— Чтоб я так знал, — солгал я.

Алан промолчал, явно не веря. «Он хочет использовать меня как открывашку» — подумал я и вместо этого снова солгал.

— Там, в О'Ктранском лесу… ну, ребята Ката продавали ему сведения о приграничных гарнизонах… — Алан молчал, ухмыляясь, — ну и давали им убежище… белгрским лазутчикам.

— Не ври, — наконец засмеялся он. — Можешь и дальше хранить свои тайны, но умоляю, не ври. — Мы плавно повернули, огибая плац, Алан шагал, заправив пальцы за ремни перевязей, глядя под ноги. Слова выпечатывались четко, размеренно, в такт. — Кат. Даже Кат не мог бы пособничать Белгру, хотя, говорят, он верит в ихнего бога и боится адептов ордена пуще Сатаны. Восемьсот лет — слишком малый срок, чтобы забыть, как именно «правит Бог». Здесь когда-то проходила граница. Пока Орланд не отодвинул её дальше на Север. Это люди на Юге могут не знать, что такое Белгр…

— Ну, — остановившись, я прищурился на бьющее прямо в глаза солнце, — положим, я и что такое Далион не знаю. А восемьсот лет… за восемьсот лет всё что угодно и забудется, и изменится.

Он вспыхнул вдруг, схватился за рукоять меча.

— Ты! Кто сказал тебе это?! — я отшатнулся. Вне себя от бешенства, пунцовый и заикающийся, Алан чеканил громким шепотом, — не смей говорить так! Слышишь?! Не смей! — Я растерялся от неожиданности, поднял руки, защищаясь. Алан не дал перебить себя, — бумажные душонки. Ты думаешь они, знают, сидя здесь, в черте городских стен, что творится там у границы? — Мой ответ был вовсе ему не нужен. Я нечаянно нажал что-то, ляпнул то, что отперло давно клокотавшее бешенство, копленную годами обиду. — Им кажется, это разумно, когда король сидит на троне марионеткой, символом власти, а страной правит кучка потомственных колдунов, возведенных кем-то по ошибке в сан. Мы думали, что ушли от них тогда. Навсегда избавились, закрыв за собой все двери. Но они нашли Ключ. Чертов Ключ. — Я вздрогнул, весь превратился в слух. Алан шептал всё быстрее и тише. — Чертов Ключ, отпирающий все двери. Они нашли его и продолжали находить снова и снова, сотни лет. Они не смогли победить нас в честной схватке и тогда сами взяли в руки то оружие, за которое проклинали когда-то — магию! Страшные вещи, Никита. Страшные вещи сотни лет творятся у Северной границы. Черные давно были бы здесь, если бы их не сдерживали ктраны.

Он замолчал, пялясь незряче под ноги. Я стоял, боясь шелохнуться. Солнце начало припекать: высушило уже мокрую рубаху, подкольчужник, нагрело кольца кольчуги и пластины наручей. Вверху на стене переговаривались часовые. Еще выше чертили крыльями небо живущие в трещинах каменной кладки ласточки.

— Что происходит у Северной границы? — не выдержал я наконец.

— Ничего. — Он встряхнулся, очнувшись. Улыбнулся, хотя улыбка и вышла натянутой. — Не бери в голову. Ты отдохнул?

— Да.

— Тогда продолжим. — Он развернулся и скорым шагом пошел к тренировочной площадке.

— Алан! Алан!

— Давай-давай, поторапливайся!

Пришлось припустить бегом.

— Алан, ну мы ж договорились, вроде. — Я спешно нахлобучивал на голову шлем. — Ну на черта мне всё это надо?

— Друг мой, ты хоть представляешь, что будет твориться в городе после того, как мы закроем дворцовые ворота?

— Нет. — Я замер как вкопанный, — а что будет твориться в городе?

— Позволь мне просветить тебя, — приобняв за плечи, он потащил меня дальше.

Свежий морской бриз нёс с собой дикую смесь ароматов. Голова кружилась от попыток разобраться в них, да еще от волн, что бежали бесконечной чередой к берегу. Рокти никогда не видела моря — так, слышала неправдоподобные байки. По сравнению с реальностью они казались ничем. Море было огромно.

Марк ушел, унеся с собой мальчишку, а Рокти осталась одна, не зная, кому и зачем нужна она в замковых стенах. Кому и зачем она вообще нужна в этом мире. Может быть ей и вправду следовало бы остаться в родном лесу — выйти замуж за Ясеня, нарожать ему детишек. Глядишь, скоро, захваченная водоворотом мелких каждодневных забот, забыла бы о своих мечтах, перестала бы подниматься на смотровые площадки дома, вглядываться в манящую даль за подернутым зеленоватой дымкой горизонтом. Всяко лучше спать в своей постели в ветвях одного дерева с тем, кто любит тебя, чем мыкаться по чужим домам обузой и помехой.

Совет… Даже телохранителя из нее не получилось — какой уж тут Совет.

Она ушла, не тронув предложенную ей конюхами койку, и всю ночь, не смокнув глаз, бродила по замку, то спускаясь в подземелья, то поднимаясь на дворцовые стены. Охотничий инстинкт помогал ей избегать нежелательных встреч с придворными и прислугой, а мимо караулов, она, снабженная бумагами, на которых стояла личная печать главнокомандующего, проходила спокойно.

Сперва она нашла Ведьму. Вернее — комнату, куда её заперли. Приложила ладонь к двери и почувствовала — Ведьма провела в ней день, но затем пропала куда-то, ушла другим, возможно потайным коридором. След, скользнувший за порог никем не охраняемой комнаты, не возвращался. Ладонь чуть повернула ручку, открывая. Дернулся в пазе, не пуская, язычок замка. Рокти выругалась тихонько. Только спокойствие Марка вселяло в нее уверенность — наверняка с Наиной всё в порядке. И она пошла дальше, пытаясь, впрочем, хоть пальцем прикоснуться к любой, попавшейся по пути, двери. Но большая часть их охранялась, прочие — были пусты и давно заброшены. Поиски превратились в бесцельное блуждание, а к рассвету — вывели её на одну из многочисленных башен дворца.

Смотровая площадка не касалась замковых стен, и потому здесь не было караула. Причуда архитектора, а может — каприз хозяев выгнали из земли тонкий стебелек башни, он поднялся, цепляясь за дворцовые стены, а потом распустился маленьким белым бутоном. Дальний коридор в старой части дворца упирался в винтовую лестницу, та взбегала круто вверх, вплоть до купола, укрывающего от непогоды небольшую смотровую площадку с кольцом каменных скамеек по периметру. Стрельчатые бойницы едва ли могли защитить стрелков. Тонкий белый камень был сплошь изрезан ажурным орнаментом. Мрамор богатой отделки алел под лучами восходящего солнца. Присев, Рокти выглянула в бойницу.

Море.

Наверняка эта башенка, а может и все крыло целиком, принадлежало когда-то женщине. Только женщина могла бы подниматься каждый день по узким ступеням винтовой лестницы, чтобы увидеть раскинувшееся внизу великолепие. Башенка, а вместе с ней и восточная стена дворца, глядели в маленький дикий сад — заброшенный, вольно цветущий. Садовые розы давно выродились в шиповник, и его сладкий аромат угадывался даже здесь, наверху. Сад, с двух сторон огражденный невысокой стеной, упирался в другое крыло замка, где близняшкой высилась точно такая же башенка, а дальше, за нею, сразу за высокими замковыми стенами разливались воды залива.

Бирюзовое у горизонта, море играло алыми отсветами — солнце еще касалось кромкой воды. Розовые барашки бежали, перекатываясь, к берегу, становясь постепенно кипенно-белыми, оттеняя сгущающуюся синеву воды. Минуту она следила непрерывный бег волн, пока не поняла, наконец, какими большими они должны быть, как велико открывшееся перед нею пространство. Она встала, высунулась из окна по пояс — навстречу морскому бризу.

Запах соли и водорослей перебил тонкие цветочные ароматы. Она закрыла глаза, вслушиваясь. Так бортник в сезон цветения поднимается в ветви дома, чтобы вдыхать разносимую ветром пыльцу и по воздушным течениям угадывать пчелиные пастбища. Почувствовав головокружение и моментальную слабость в ногах, она осела на каменную скамейку.

Словно приливом поднятое из самых глубин души приходило новое чувство. Она никогда, никогда не променяет мир — огромный, удивительный мир, полный неизведанных еще чудес — на стройные стены О'Ктранского леса.

Город ждал.

Праздника ли? Мастеровые спешили закончить работу в срок, стук топоров не прекращался ни днём, ни ночью. Как репетиция праздничной иллюминации на улицах горели даже те фонари, что не зажигались уже годами. Фонарщики, работы которым теперь прибавилось, выходили из своих домов на час раньше, а возвращались — на час позже. Даже простой обыватель не томился в нервном бездельи, но был занят. То подновлял фасад покосившегося домишки, то выносил проветрить залежавшиеся в сундуках наряды. Сидел тут же, сторожа от воров развешанное на веревках платье, и починял побитые молью камзолы. Сосредоточенный, глядел сурово, будто ждал чего. Праздника ли?

Сет покосился на сидящего на ступенях трона Юродивого.

— О чём вы думали, когда ставили свою защиту на весь город?

— Ты! — обернувшись, воскликнул Юродивый.

— Да, я, — усмехнулась Топь, глядя прямо в глаза.

— Не боишься? — он подался вперед хищно сощурившись.

— Нет! — рассмеялась та, и смех прогремел, умноженный эхом. — Вы опустошили столицу, выбрали всё, до капли. Ничего не осталось в запасе. У вас больше нет сил противостоять мне.

Взгляд Юродивого метнулся ей за спину, туда, где на спинке кресла примостился ворон. И девушка, сидевшая теперь у самых ног, подняла удивленный взгляд. Не в силах сдерживать торжествующей улыбки, Топь смотрела в глаза Юродивому. Рука же сама опустилась, еле слышно погладив девушку по голове.

— И что? — спросил Юродивый, всё ещё глядя мимо.

— Тебе больше нет нужды сторожить меня. Ты знаешь, что я вернулась. — Девушка положила ладонь на колено, привлекая внимание. Топь чуть склонилась в её сторону, качнула головой, отвечая «не сейчас». — Или уходи, или помогай. Лишние глаза и уши мне здесь не нужны.

— Помилуй, у тебя и так помощников полный город, что могу сделать я?

— То, что и должен, божевольный. — С губ снова сорвался невольный смешок. — Юродствуй! Расскажи народу о черных, предрекай возвращение Брониславы. Обещай конец света, в конце концов! Я не хочу, чтобы кто-нибудь остался не у дел.

— А если я откажусь?

— Ты уйдешь или будешь убит, — губы сжались в тонкую линию. Серо-стальные глаза сверкали синей искоркой.

— Так просто? Ты думаешь, что вот так вот просто сможешь справиться со мной? — Юродивый встал, выпрямившись, гордо вскинув голову. — Я часть круга, звено в цепи. — Топь улыбалась. Рато сослужил ей добрую службу, и этот вызов уже казался нелепым. И хотя воспоминанием о перенесенном ударе тихо-тихо, на донышке души всё ещё таился страх, зато разгорались азарт и веселье, и радостью поднималось в груди, захлёстывая до невозможности сделать вздох, предвкушение битвы.

— Я с у-до-воль-ствием померяюсь с вами силою, — ответила Топь, наклонившись навстречу. И тень сомнения, мелькнувшая в глазах противника, была ей наградой.

— Хорошо, — Юродивый отступил на шаг, склонив голову, спрятав взгляд. — Я сделаю, как ты хочешь. Город… — он сглотнул, продолжил, с трудом выдавливая из себя слова, — город должен быть во всеоружии.

— Хорошо, — повторила за ним Топь и, откинувшись на спинку кресла, прикрыла глаза.

На серебряном подносе лежали круги сыра. Козий — молочно-белый, мраморный — в коричневатых фигурных разводах, сливочный — желтый и твердый. Длинным кривым кинжалом Рато кромсал круглые головы, сам набивал рот и кормил с рук свою крысу. Марк в последний раз посмотрел, как чёрный зверёк хватается почти человеческими лапками с тонкими пальчиками за кусочки, проворачивает их, надгрызая по кругу, и сказал, обращаясь к Ведьме, перевязывавшей пораненную кинжалом ладонь:

— Он учится. Он очень быстро учится. Схватывает всё на лету.

— Да он совершенно дикий! — она всплеснула руками, дернув бинт, и Воин невольно поморщился. — Прости, прости… — Ведьма чуть ослабила перетянутую ленту, принялась перевязывать дальше.

— Ну что ж, дикий… У нас нет времени искать ему замены.

— Мне не нравится это, Марк, — она закончила и встала, отошла к окну, выходившему на плац. На тренировочной площадке занимались двое. Солнце играло, бликами отражаясь в танцующем клинке, второй, кажется, был безоружен.

— Поверь, я тоже не в восторге. Но Рокти, твоя телохранительница, ничего не заметила, а ктраны умеют видеть… Умеют не хуже детей.

Ведьма обернулась. Марк баюкал перебинтованную руку и глядел на крысёныша чуть улыбаясь. «Ты лжешь, дорогой», — подумала она, — «ты лжешь». Точно так он смотрел когда-то на Девочку, а она, тогда ничего ещё не знавшая о круге, о ключе, о предначертанном пути, ревновала. Безумно ревновала к ребёнку. Марк возился с Эдель, будто это было собственное его дитя, и только своего волка та любила больше. Ведьма узнала это восхищение во взгляде.

— Хорошо, — она устало потерла лицо руками. — Тебе он нужен, ты его получишь. Но Старуха?! Ты не можешь поставить её одиннадцатой!

— Могу! И поставлю, — разозлившись, он, наконец, посмотрел на неё. — Не перечь мне Наина, не сейчас. Ты ли не знаешь, как долго я шел к этому?

— Как? — В два шага она подошла к короткой и узкой солдатской койке. Старуха спала. Дыхание едва угадывалось по чуть трепетавшим ворсинкам укрывавшего её одеяла. Кот, лежа на груди, черной лапою трогал подбородок. — Как ты это сделаешь?

— Не знаю, — Марк покачал головой, и плечи его сразу поникли. — У нас есть ещё время, у нас есть еще немного времени. Надеюсь, королевский лекарь всё же поставит её на ноги.

— Поставит на ноги? Поставит на ноги?! Марк! Круг убьёт её! — она сама не заметила, как нашла и сжала ледяную сморщенную ладонь.

— Не сразу, — отрезал Воин. Зеленый взгляд был твёрд и прохладен как камень. — И смею тебя заверить… её смерть… не будет напрасной.

Ведьма покачала головой и вдруг увидела Рато — как он сидит, замерев, весь превратившись в слух, за спиной Марка, как крыса покусывает его пальцы, как играют в синих глазах серо-стальные искорки.

Она поежилась под этим внимательным взглядом.

Топь подалась назад, распахнула глаза, пока Ведьма не заметила её. Эта женщина… она всё ещё вселяла страх. Ладони взмокли за те несколько секунд, что они смотрели друг на друга.

«Это она ударила тебя так?» — спросил Сет.

«Город, весь город — через неё», — ответила Топь. — «Тринадцать. Колдовской круг. Я думала, это знание осталось там, в старом мире».

«Красивая», — протянул Сет восхищенно.

Топь замерла, удивленная. Никогда раньше она не судила о людях так, не оценивала их подобными категориями. Умён или глуп, много ли видел в этой жизни — вот что интересовало её прежде всего. Она перевела взгляд на девушку, задремавшую у ног. Та доверчиво облокотилась об их колено, положила голову на согнутую в локте руку.

«Она красива?» — спросила Топь.

Сет помедлил, отвечая — «Сложно сказать. Слишком грязная, оборванная. Ну… у нее необычный разрез глаз».

Топь приняла решение.

— Вставай, — длинные худые пальцы тронули за плечо, разбудив.

— Да? — она проснулась моментально, будто жила в постоянном ожидании приказов.

— Ещё еды, — ответила Топь, вглядываясь в смуглое лицо, миндалевидный разрез глаз, их малахитовую прохладу, — и я хочу вымыться. У вас найдется горячая чистая вода?

«Ты что задумала?!» — Сет хохотал, читая её мысли, а она вдруг почувствовала, как, обдав жаром, прилила к лицу кровь.

«Я хочу попробовать», — ответила Топь. — «Неужели человек не может полюбить меня?».

«Имя», — Сет стал вдруг серьезен.

«Что?».

«На твоем месте я начал бы с того, что узнал её имя».

— Как тебя зовут? — послушно спросила она.

— Аврора, — ответила та, вспыхнув.

Стук в дверь. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки, он нарастал, пока не вторгся, в сознание, нарушив сосредоточенность. Кто-то изо всех сил колотил в дверь. Картинка в зрачке ворона померкла, расплылась, окончательно растворилась в черном осколке хрусталя. Горбун поднял голову и еще минуту смотрел бездумно, не понимая, что творится вокруг.

Стук в дверь — кто-то потерял терпение и, судя по размеренным ударам, принялся бить ногами.

— Тупи-и-ица… — протянул Горбун, поднимаясь с кресел. — В дверь стучат! Не слышишь что ли?!

Ему никто не ответил.

Подождав еще минуту, Горбун медленно спускался по лестнице.

— Щенок. Где ж тебя черти носят? На доклад, поди, помчался, соглядатай? Чего ещё?! — он распахнул створку, и Девочка, колотившая пяткой в мореные доски, едва не упала через порог.

— Зор! Наконец-то. Сделай что-нибудь, — она промчалась мимо, её волк скользнул следом, задев пепельно-серым боком. Горбун покачал головой и запер замок. — Сделай что-нибудь! В городе полно чёрных!

— Я-то тут при чем? Ступай к Марку, это его город, — он ухмыльнулся.

— Я не могу, — смешалась Эдель. — Не могу к Марку, — повторила она тихо, и Горбун подошел к столу, присел, глядя заинтересованно. Она тоже отодвинула стул с высокой спинкой. Примостилась на краешек, сжав ладони меж коленями. — Он занят другим. Старуха при смерти… — быстрый взгляд из-под набегающих на глаза рыжих прядей, — круга… круга нет больше.

— Как?! — Горбун поднялся, не веря.

— Так, — отрезала Эдель. — Девушка. Девушка утратила свою суть.

— Я думал, это будешь ты… — он сказал это раньше, чем успел прикусить язык.

Она вскинула голову. Яростно раздувались ноздри. Горбун вдруг заметил, что нос её покрыт маленькими бледными веснушками. «Совсем ещё девчонка», — подумал он. — «После стольких-то лет — совершеннейший ребёнок».

— Я знаю, — ответила та, вдруг смирив свою ярость. Рыжая головка печально поникла.

«Но взрослеет, взрослеет» — горбун покачал головой сокрушенно.

— Тогда тем более. Всё кончено. Вне круга мы — ничто. — Мысль эта отчего-то принесла облегчение. Горбун склонил голову набок, вдруг глубоко задумавшись.

— Не ты. Только не ты. Уж я-то знаю, что ты можешь вне круга. Останови их, сделай что-нибудь, пока Марк не соберет новый круг!

— Новый круг? — он недоверчиво ухмыльнулся. — Как?

— Первый. — Девочка принялась грызть ногти. — Марк говорит, у него есть Первый.

— Первый? Воистину, сегодня день сюрпризов… Кто таков? Откуда взялся?

— Не знаю.

— А тебя, стало быть, он поставит… на место Девушки… девятой? — неприкрытая усмешка в его голосе заставила её вскочить.

— Не знаю! — отрезала она, глядя вниз. Слеза вдруг упала, разбившись о тёмную полированную столешницу. — Не знаю… — повторила она, и плечи её задрожали мелко. Волк метнулся под ноги, положил передние лапы на стол, заглянул в лицо.

— На, — Горбун налил из кувшина в не очень-то чистый кубок вина, — выпей и успокойся. Только истерик мне тут не устраивай.

Она послушно приняла кубок.

Целое утро Рол просидел на окошке небольшой комнатки, которую собирался было делить с Никитой, а вот теперь занимал сам. Погруженный в свои изыскания — смотритель королевских архивов по старой дружбе дозволил ему вынести кое-что для изучения — домовой не сразу заметил. Что-то стряслось. Но до сих пор не мог сообразить — что же именно?

Сперва его внимание привлекла тишина, воцарившаяся вдруг в таверне. Когда вечером он захотел спуститься в зал отужинать и, может быть, помочь чем по хозяйству, то понял, что снизу уже давно не раздается и звука.

Трапезная была пуста.

Нелюбезная стряпуха громыхала на кухне сковородками, хозяин беспокойно спал в своей комнатушке, да и постояльцы вовсе не спешили к ужину. Тогда он вспомнил о девушке — она ходила с Анатолем к дому Ведьмы и должна была давно вернуться с вестями. Но ни девушки, ни её матери в таверне не нашлось. Рол прошел в их комнату, чтоб убедиться — та была распахнута настежь, покинута в спешке. Призрачным следом витала в воздухе смерть. Домовой отшатнулся, почуяв её запах, но, переступив порог, понял — она была здесь и упустила добычу.

Он прошелся по комнате — два шага поперек и четыре вдоль — прикоснулся к немногочисленным вещам. Старушечья шаль на ручке полукресла, девичье рукоделье под подушкой аккуратно заправленной постели… Покосившаяся прикроватная тумбочка с единственной полкой внутри была пуста. Ею никто не пользовался.

— Они не жили здесь! — прошептал Рол, новым взглядом окидывая узенький пенальчик.

Домовой кинулся вон, миновал длинный узкий коридор, трапезную, выскочил на улицу. Надо было решать. Надо было немедленно решать, что делать дальше. Взгляд метнулся к дворцовым стенам белым облаком возвышавшимся над заливом, а затем домовой нехотя повернулся и зашагал к пригороду.

Если Ведьма может помочь Никите, он должен сначала идти к ней.

Но дом Ведьмы был заперт и хорошо хранил свои тайны. Домовой обошел его кругом, заглядывая в окна. Комнаты первого этажа были пусты. Увидеть, что творится внутри так, как он мог это, отчего-то не получалось. Стены оставались глухи к его прикосновениям, камень казался мёртвым — будто пролежал сотни лет в теле горы, а не служил кому-то очагом, кровом, защитой. Впервые в жизни домовой не мог прочесть историю дома. Ведьма и впрямь оказалась ведьмой, надежно защитившей свое жилище. Обратно он шел, не спеша, раздумывая, что делать ему дальше, как быть, и потому заметил всё, что творилось на улицах.

Город звенел натянутой струной. Сдвоенные патрули городской милиции курсировали по улицам, не снимая ладоней с рукоятей мечей. Таверны были полны гуляющего люда, но гул, доносившийся из-за закрытых дверей, был грозен. Мелкие стычки вспыхивали как трава после засушливого лета — легко и жарко набирая силу и мощь, разрастаясь и выплескиваясь за порог. Казалось, горожане ждали только предлога для драки, а приезжие, глядя на них, тоже начинали чувствовать зуд в кулаках.

Рол едва добрался до таверны. Взбежал наверх, спешно принялся собирать вещи. Город — дом для многих и многих тысяч — предупреждал его об опасности. Затянув лямки мешка, он оглянулся. Дразнясь язычками закладок, в конторке стопкою лежали фолианты, позаимствованные из королевских архивов.

— О, боги! — простонал Рол, опускаясь на широкий подоконник, — о, боги…

Он выглянул наружу.

Там, внизу, прямо поперек мостовой, горожанин, одетый ярко и празднично, сидел на другом, опрокинутом в грязь, и методично мутузил безвольное уже тело.

— О, боги, — пальцы разжились, лямки выскользнули из рук, и заплечный мешок покатился по полу, рассыпая так аккуратно сложенные в него вещи.

Целое утро Рол просидел на широком подоконнике, глядя на творящееся на улицах беззаконие.

Глава 20.

— Куда ты ведешь меня? — Топь вовсе не собиралась покидать Урчащие кишки. Слишком многое надо было сделать, слишком многих проконтролировать, но вот теперь она карабкалась вслед за Авророй наверх из подземелья. Едва ли искусственный ход на поверхность создавался вместе с канализационными стоками. Удивительно еще, что его неизвестный строитель озаботился балками, предохраняющими свод от обрушения. Потолок был так низок, что скреб макушку, заставляя пригибаться.

Она принесла ему ещё немного еды — он всё никак не мог насытиться, собрала полную торбу вещей. Куцый отрез холста, глиняные горшочки, запечатанные сургучом, кувшинчики, заткнутые тряпицей. А потом повела длинными тоннелями, пока не показалась груда вывороченного из стены камня и узкая нора за ней.

— Тебе нужно было много чистой горячей воды? В Урчащих кишках есть только сточные воды. Мы идем купаться.

— Куда?

— Увидишь! — она улыбнулась через плечо и переступила низенький порожек.

Короткая нора вела в штольни. Старые каменоломни, где добывался когда-то красный камень, из которого давным-давно был построен самый первый замок, облицованный после белым песчаником. Его залежи раскинулись южнее по линии побережья.

Аврора погасила факел — тонкие каменные столбы поддерживали своды огромной пещеры. Каверны далеко вверху кидали косые столбы света, освещая всё пространство вокруг. Стены, идеально ровные, со швами внахлест от вынутых прямоугольных блоков, постепенно сужались, округлялись, образуя просторный купол. Длинный брус цвета охры, расколотый надвое, лежал, неубранный прямо в центре. На его столешнице кто-то забыл молоточек и деревянные клинья. Сет сделал шаг, оглядываясь — стены заиграли песчинками кварца.

— Правда здесь красиво? — спросила девушка, перепрыгивая с камня на камень, спотыкаясь о многочисленные обломки. — Как в сказках о пещерах с сокровищами и драконами.

— Да, — ответил Сет, думая, что работы вот в таких вот каменоломнях он избежал ещё совсем недавно.

— Идём! — её голос эхом дробился под сводами. Она убежала далеко вперед, нырнула в низкий каменный проход, скрывшись с глаз. Он поспешил догнать её. Там была другая пещера, побольше первой, а за второй третья, выходившая прямо в море. Сет, сощурившись, ступил из полумрака наружу — прямо в лицо ему било встающее над водой солнце. Волны мелкими брызгами разбивались о камень, капли рассыпались алмазной пылью. Чуть дальше, наполняя пространство пронзительными криками, охотились чайки. Зависали, планируя, над колышущейся гладью, а затем камнем падали вниз, выхватывая из воды рыбу. — Как хорошо! — Аврора смеялась, пробуя ладонью плещущиеся о скалу волны. — Обычно здесь полно народу, я никогда еще не купалась сама. Раздевайся! Бросай одежду сюда. — Сбросив лохмотья, она скатала их в комок, притопила в маленьком природном бассейне, полном каменных обломков. Набегая, волны перекатывали гальку, создавая постоянное движение. — Вот. Теперь всё отстирается, пока мы будем мыться.

Нагая, она поднялась и, зябко ежась, ступила на уходящую под воду каменную плиту.

«Слишком худая» — подытожил Сет. — «Смотреть не на что».

«Да» — ответила Топь, думая уже о другом. Она присела на камень разуться. Забытая кем-то, а может оставленная за ненадобностью, рядом лежала измочаленная морская губка, мелкие глиняные черепки хрустели о каблук.

«Смотри, дальше я тебе не помощник» — предупредил Сет, и Топь усмехнулась, почувствовав его беспокойство.

«Свободен», — ответила она.

«Освободишься от тебя», — пробурчал Сет, отступая внимательным наблюдателем чуть назад.

— Смотри! — крикнула девушка и, ступив в бок, с головой ушла под воду. Вынырнула через секунду, фыркая и смеясь. Поплыла по-собачьи к берегу. — Ты умеешь плавать?

— Да, — ответила Топь, стягивая рубаху. — Да, — повторила она, и безумная улыбка тронула губы. Взгляд скользил, не в силах охватить раскинувшуюся до горизонта водную гладь. Грязная одежда отправилась в бассейн. Босые ступни скользили по гладкому камню, поросшему водорослями. Подойдя к краю плиты, Сет посмотрел на девушку. Та лежала на спине, тихонько качаясь на волнах, смотрела на него снизу, щуря глаза от бьющего в лицо солнца.

— Ты дрожишь, — сказала она удивленно.

— Да, — ответила Топь, чувствуя, как её колотит всю крупною дрожью, — да, — повторила она, делая шаг с края плиты.

Тёплая, напоенная солнцем вода подалась нехотя, мягко сомкнулась над головой и тут же вытолкнула обратно. Морская соль ела глаза, жгла растрескавшиеся губы. Смаргивая выступившие слёзы, Топь огляделась. Покинутая пещера казалась тёмной и мрачной, выше над обрывом меланхолично качали ветвями худосочные сосны.

— Хочешь, я вымою тебе голову? — брыкнув ногами, Аврора поплыла к берегу, туда, где валялась брошенная в спешке торба с глиняными кувшинчиками.

— Погоди, — ответила Топь. — Я хочу показать тебе кое-что.

Топь подплыла к ней, загребая широко и уверенно, протянула руку. Улыбаясь недоверчиво, Аврора вложила кончики пальцев в раскрытую ладонь. Крепко сжав, Топь погасила собственную дрожь, вздохнула глубоко, прикрывая глаза:

— Смотри!

Аврора вскрикнула, когда поднялась вдруг волна, и захохотала, очутившись на её гребне. Вопреки вечно набегающему на берег прибою, их вынесло в открытое море. Облака, белые, воздушные, величественно проплывали прямо над головой, а поднимающееся в зенит солнце касалось их краем. Голубоватые тени внизу и белые шапки вершин. Топь почуяла ответное дрожание пальцев. Повернула голову, глядя на тонкий профиль девушки.

— Как горы, — шептала та, — как горы.

Топь потянула её на себя. Вскрикнув, Аврора вцепилась в ладонь, но успокоилась, едва почувствовала руки, крепко обхватившие её за талию. Положила голову на плечо, доверчиво глядя в глаза.

— Я покажу тебе настоящие сокровища, — сказала Топь, испытывая странные ощущения от прикосновений к её обнаженному телу. Где-то под ладонью, может, чуть выше, испуганной птицей билось маленькое девичье сердечко. Сердце Сета билось так же быстро, ускоряя и ускоряя свой бег. — Не бойся, — сказала Топь, прежде чем волны сомкнулись над их головой.

Ужас мелькнул в её глазах, она рванулась, но Топь держала крепко, и уже в следующий момент девушка обмякла, прекратив сопротивление.

— Ты дрожишь, — Топь засмеялась тихонько. — Не бойся. Бояться нечего.

Тесно прижавшись, обхватив ногами торс, а руками — шею, Аврора вертела головой, разглядывая колеблющиеся стены воздушного пузыря, вместе с которым они медленно погружались на дно моря. Будто собранное в линзу, выпукло изгибалось над головой небо, тучи, казалось, заняли весь небосвод, а солнце опрокинулось, горошиной закатилось вниз. Его лучи наискось прошивали всю толщу воды, насквозь — вплоть до кораллового рифа глубоко внизу.

— Не бойся, — шептала Топь, смеясь. Вода плескалась, щекоча шею. Маленькие рыбки стремительной стайкой вынырнули из темно-синей тьмы, протаранили зыбкую стену и, лишившись вдруг поддержки, упали рядом, окропив лица брызгами. Сверкнула серебристая чешуя, задела, еле слышно оцарапав кожу, и растворилась в глубине без следа. Протянув руку, Аврора медленно погрузила пальцы в вертикально стоящую, пронизанную солнцем стену воды. — Не бойся, — смеялась Топь, касаясь губами девичьей шеи, мокрых волос за маленьким смуглым ушком.

Когда через пару часов Топь сидела, замерзшая и голодная на каменных плитах, пила нагревшееся пенное пиво и закусывала остывшими сосисками, тушеными с квашеной капустой, Сет вернулся.

«Это было… что-то», — сказал он.

Где-то за скалами раздавалась и смолкала звонкая девичья песенка. Аврора пела о русалках, собирающих жемчуг на дне океана. Богатое приданое для невест утонувших матросов. Потянувшись чуть-чуть, Топь трогала её ладони — ледяной водой горных ключей, в которых та полоскала их одежду, вымывая соль. Забавляясь, Топь взбегала по руке чуть выше, почти касаясь локтя, и девушка отскакивала, смеясь.

— Холодно! — кричала она.

«Скажу тебе честно», — ответила Топь, надкусывая завернутую в тонкую лепешку смесь из капусты и рубленых сосисек, чувствуя, как брызгает сладковатый мясной сок, как хрустит на зубах капустный лист, — «я сама не очень-то хорошо понимаю, что это было». Она легла на спину, положив руку под голову, каждой клеткой ощущая, как жаркое солнце разливается по коже, согревая продрогшее тело, как приходит наконец-то ощущение сытости, как не звенит больше голова от мучительных попыток разом контролировать весь город, следить за каждым его обитателем. Рядом, набегая на плиты, огромной колыбелью качалось море. Топь закрыла глаза, вливаясь в это непрестанное раскачивание волн, вбирая их в себя одну за другой, прочь от берега, вплоть до горизонта, за него — стремясь достигнуть крайних пределов, слиться со всей этой массой воды, стать с ней одним целым.

Мерное раскачивание убаюкивало, успокаивало. Она скользила дальше, и дальше, и дальше, погружаясь в полусон. Она почти уснула, когда почувствовала вдруг, как тяжёлые барки взрезают форштевнями её тело, приподнимаются, запрокинутые волной, и падают, ударяя всей своей массой, перевалившись через гребень. Застонав, она распахнула глаза.

Аврора стояла, гладя с улыбкой, протягивала штаны и рубаху.

— Тебе снился страшный сон?

— Сон, который очень скоро может стать явью, — ответила Топь, спешно продевая ноги в штанины.

Ветер, уже несколько дней дувший с моря, вдруг стих. Девушка оглянулась удивленно — так внезапен был этот нежданный штиль.

— Идём, — Топь потянула её за руку. — Скорее, скорее, надо спешить.

«Надо спешить», — согласился Сет, испытывая странные ощущения от вёсел, снова и снова погружающихся, казалось, прямо в него, размешивавших тело, словно стайка ребят дружно хлебала суп ложками. «Это задержит их ненадолго», — пояснила Топь.

— Закрыто! Всё закрыто! Никого пускать не велено! — смотритель королевских архивов сам спешил вниз, ко входу.

— Это я! — крикнул Рол, гадая, куда делся привратник, строго следивший за выносимыми из библиотеки свитками и фолиантами, или хотя бы писцы, которые по одному по два всегда околачивались рядом, в своё свободное время спеша доделать то, что не успели в рабочее.

— Рол! Друг мой! Заходи, заходи, — обрадовался домовой, отпирая решетку, пропуская его во внутренний двор библиотеки.

— Я принёс тебе книги. Может статься, я скоро покину столицу, — Рол протянул тяжёлую стопку, — где все? Почему так пусто сегодня?

— Да, знаешь ли, празднества, — ответил смотритель, принимая фолианты, — да и… — он замолчал, развернулся, поспешил к каменному столику, почти скрытому в тени цветущих акаций. Столешница была засыпана ковром отцветших соцветий. Положил книги на один табурет, придвинул Ролу другой, сам сел на третий. — Знаешь, это просто невозможно, — смотритель взял столовый нож. Спугнув ос, выбрал и принялся чистить апельсин из горы фруктов в чаше на столике, — у меня голова раскалывается. Никогда, ничего подобного! Как с цепи все сорвались. Младший архивариус нынче утром отчитал старшего писца за невовремя собранные свитки, так тот в ответ ударил его! Житием и ратными подвигами Ссарома второго… Сломал ему нос… Архивариусу… Я разогнал всех по домам.

— Жаль, жаль, — Рол огладил колено, — а я думал переговорить с Анатолем. Он был сегодня?

— Нет, представь себе, нет, — сняв шкурку, смотритель королевских архивов ловко разделил апельсин на дольки, выложил их полукругом на фарфоровом блюдце и принялся за следующий. Успокоившиеся было осы вновь поднялись, недовольно жужжа. — Мальчишка просто пропал. Я, признаться, тревожусь за него. Не был на занятиях в университете, и в библиотеку не пришел… друг мой! — наклонившись вдруг, он тронул руку, — Ты видел, что творится на улицах? Боюсь, не приключилось бы с мальчиком какой беды. — Покачивая головой, разделал очищенный апельсин и, вновь подняв тучу ос, выбрал новый. — Никита. Они сдружились вроде? Будь добр, дай мне знать, если узнаешь что-то, если он вдруг объявится. Анатоль очень хороший архивариус. И я обещал его матери присматривать за ним.

— Непременно, — ответил Рол, поднимаясь.

— Ты уже? — нож замер в руках смотрителя королевских архивов. — Постой! Как же ты пойдешь?

— Как-нибудь, — затянув лямки заплечного мешка, Рол запахнул длинный дорожный плащ, скрыв нарядный алый камзол. — Буду держаться тени и отводить глаза по возможности. Мне ещё нужно успеть в замок.

Они прошли двором, полным обычно снующих туда-сюда переписчиков, но сегодня — непривычно пустым и оттого просторным.

— Береги себя, друг мой, — напутствовал смотритель королевских архивов, закрывая за Ролом витую решетку.

— Обязательно, — пообещал Рол. Он миновал короткий тупичок, упиравшийся в чугунные ворота, и осторожно выглянул из-за угла.

Люди бежали по улице туда, где раздавалось блеянье волынок, пронзительный свист флейт и бой барабанов. Высоко подняв над толпой, скоморохи тащили шесты, перевязанные цветной соломой, а спешащие за ними мальчишки силились поджечь потешные чучела, выдувая пламя из длинных трубок. Но только выше поднимались шесты — прочь от пляшущих огненных языков. Солнце ещё не зашло и не настало время огненной потехи. Члены гильдий, украсившие свой костюм нарукавными лентами, каждый — цветов своего братства, ступали чинно, под руку с дражайшей половиной и всем почтеннейшим семейством. Они могли не спешить — их место на площади сторожили уже подмастерья. Их хорошенькие дочки, одетые в лучшие свои платья, несли клетки с птичками, которых собирались выпустить на волю посланницами небу с просьбой о долгом и справедливом правлении нового короля.

— Прочь! Пшёл прочь, коротышка! — Рол так засмотрелся по сторонам, что совсем забыл о необходимости следить за дорогой. Член гильдии песьего промысла — щеголяющий рыжими лентами старьевщик — налетел на него, не заметив, и едва не упал.

— Простите, — извинился Рол, но старьевщик прошел уже мимо. В направлении обратном тому, куда текла, бурля, вся узкая улица.

Рол оглянулся и увидел их — людей спешащих куда-то по одному, по двое со страшно занятым видом, будто их вовсе не касалось разворачивающееся в городе действо. Он побрел дальше, глядя по сторонам внимательней, и чем больше замечал, тем скорее становился его шаг.

Вскоре он увидел канатных плясунов, балансирующих прямо над просторной площадью, над головами прохожих. «О-па!» — перекувыркнувшись в воздухе, акробат приземлялся точно на канат и, взмахивая опахалом, кланялся замершим внизу зрителям. Детишки стояли в очередь к устроенной поодаль карусели. Деревянные кони и колесницы крутились по кругу, а мальчишки мечами старались сбить навешанные сверху, по краям деревянного шатра, щиты, проткнуть копьями кольца. И без того тесная толпа стала ещё плотнее, замедлила свое движение до черепашьего шага, и скоро уже невозможно было протискиваться даже меж ног идущих. Лишь иногда, напуганная рёвом цепного медведя, она волной отшатывалась в сторону. В один из таких моментов Рол свернул в ближайшую подворотню.

— А-а-а… Ха! — трактирщик шёл вдоль ряда пивных бочек, тяжелой кувалдой выбивая запечатывавшие их пробки, что не всегда удавалось с первого раза. Служка стоял тут же, наготове, спеша быстрее заткнуть дыру краном, а трактирные девки, со смехом отбиваясь от скучающих парней, таскали на площадь бочонки поменьше и деревянные блюда, полные пережаренных с капустой колбасок. Тут же, над разложенными посреди улицы кострами, поварята обжаривали на вертелах целые кабаньи туши.

Домовой свернул еще и ещё раз, все дальше уходя от людных площадей, стремясь держаться полупустых тупичков и переулочков. Не будь он скрыт надежно охранными чарами от любопытствующих глаз, он не прошел бы и двух кварталов.

Гремели по мостовым колёса телег, молчаливы и сосредоточенны были толкавшие их люди.

— Сюда! Сюда! — кричал из тесного проёма меж домов безногий калека, и, счищая боками побелку, телега загонялась в узкое стойло. Убегали толкавшие её оборванцы, а стайка ребятишек, появившаяся ниоткуда, принималась наваливать сверху всякий хлам. По крышам мелькали тёмные тени, тащили откуда-то, укладывая с самого края, брёвна и балки. Вездесущей ребятней крепились, натягивалась поперек улиц тонкая и прочная бечева, рыбацкие сети, и прятались до поры до времени под ворохами беспорядочно разбросанного сена.

Слепец, отложивший в сторону флейту, игрой на которой он мог собрать до двух серебряных монет в день, сидел на ступенях запертого дома и, насвистывая, мастерил бомбы с горючей смесью. Заправив начинкой, обматывал круглые глиняные кубышки с узким горлышком промасленным тряпьем.

Когда Рол проходил мимо свист оборвался. Слепец поднял голову, снял повязку. Под ней ничего не было. Кто-то выжег глаза калёным железом. Но калека смотрел так, будто действительно мог видеть, и Рол стоял на одной ноге, занеся в шаге другую, и не смел шевельнуться.

Слепец отставил неоконченный ещё горшочек. Зашарив по мостовой, нащупал пращу. Мелкий камушек нашелся тут же. Рол колебался ещё минуту, пока свист раскручиваемой пращи не заложил уши. Не выдержав, он сорвался и побежал, разом сбросив охранные чары.

— Стой! Стой, гад! — закричали сзади, и камень просвистел над головой, заставив пригнуться. Не надеясь на скорость ног, Рол упал и покатился — прочь с улицы, под крыльцо ближайшего дома, в стены. В старые, добрые, надежные стены, где его уже никому не найти.

Это всё, всё было неправильно. С самого своего начала.

Предатель — язык не поворачивался назвать его послушником — предатель, выросший в ските. Воспитанный многочисленными наставниками-стратами, с малолетства отечески оберегаемый ими от греха и соблазна. Что толкнуло его? Что заставило? Одного из сотен и сотен?

Разве что память о руках, тянущихся к нему сквозь прутья клетки. Мог ли он запомнить, ещё младенец тогда? — очевидно, мог. Очевидно, запомнил. Бережно хранил в своей груди долгие годы память о родителях, казненных за укрывательство ребёнка мужеского пола, пока не вырос и не отомстил.

— Змеёныш, — прошипел Клемент, стискивая кулаки, чувствуя, как впиваются в плоть ногти, — змеёныш. Проклинаю тот день, когда взял тебя из приюта в скит!

Он сам перерезал ему глотку — любимому своему ученику, лучшему воспитаннику. Но почтовый голубь поднялся уже высоко в небо, и ни один сокол не сорвался с шестка, чтобы убить вестника. Хитрый стервец подрезал им крылья.

Брызгая слюной в лицо, бесновался старший клирик. Мелкая сошка, спешил скорее выслужиться. Адепт ордена, напротив — сидел спокойно, разглядывая его окровавленные ладони.

— Это ваш воспитанник? — спросил он лениво.

— Да, — отвечал Клемент, не смея поднять взгляд, посмотреть прямо.

— Умный, отчаянный мальчик, — протянул адепт так же нехотя, — надеюсь, достойный своего учителя? Мнэ-э-э?

Клемент поднял голову, не понимая.

— Сотни и сотни лет мы находили отпирающий все двери ключ. Умирали Хранители, Ключ возвращался в старый мир, но мы всё равно находили его, — он произнёс это с нажимом, явно испытывая удовлетворение, будто это сам он раз от раза находил всех Хранителей ключа. Сотни и сотни лет кряду. — Никто кроме нас не знал, как найти ключ среди тысяч и тысяч обитателей старого мира, — он улыбнулся, сощурившись сладко, — а мы знали. Да. И раз уж случилось так, что имя Хранителя стало известно кому-то вне священного Синода, за пределами Белгра, вам следует найти его как можно скорей.

«Кого?» — жаждал и не смел спросить Клемент.

— Хранителя, дорогой мой, — ответил адепт, будто прочитал его мысли. — Конечно же, Хранителя. С теми, кто так торопиться прикоснуться тайных знаний ордена мы разберемся позже. Мнэ-э-э… после того, как ключ будет найден.

Возможно, им не стоило ждать. Возможно, следовало сразу же идти на ту сторону, забрать сотню-другую жизней, чтобы открыть проход без ключа, не дать Хранителю сделать и шагу по предначертанному ему пути. Клемент корил себя за минутную слабость, за нежелание тратить людей впустую. И шаг был сделан. И путь повёл своего избранника, выбирая легкую дорогу, устраняя препятствия. До конца. О, да! Страт был уверен теперь — он до конца пройдет предначертанную ему дорогу и лишь в конце её, возможно, будет ещё шанс всё изменить. Взгляд метнулся к окну — кровавое солнце заходило над городом. А ночью — на небосклон выйдет кровавая луна.

— Уходим! — он хлопнул ладонями по подлокотникам кресла. Встал, ощущая приятную легкость в груди.

— Куда?! — поднялся навстречу старший клирик, — посольство! Мы должны оставаться в столице.

— Разуй глаза! — рявкнул Клемент, вспоминая жар стыда от пощечин старшего клирика, упиваясь вернувшейся к нему властью, — ты не видишь что ли, что творится за окнами?! — в два шага он подошёл, отдёрнул тяжёлые шторы.

— Празднества? — спросил старший клирик недоуменно.

— Кровавый карнавал, сатанинская вечеринка! — Клемент захохотал, глядя в круглые испуганные глаза. — Быстро! — он успокоился, взяв себя в руки, — я хочу, чтоб через час здесь уже никого не было.

— Я прикажу отрядам собираться, — старший клирик рванул к двери.

— Никаких отрядов! — остановил его Клемент. — Человек десять, не больше. Лучших. Испытанных. Остальные пускай расходятся, рассеются по городу, смешаются с толпой и ждут своего часа… Вы что? Действительно не видите, что происходит?

Далеко над городом заходило солнце.

Взбежав на вершину холма, Эдель вглядывалась в переплетения улочек, едва угадывавшиеся за стенами домов. Алые отсветы полыхали меж узких проёмов.

— Это праздничная иллюминация, — сказала она, положив руку на голову волка, — просто праздничная иллюминация.

— Потешные чучела, — подтвердил Горбун, усмехаясь.

— Смеешься? — процедила она сквозь сжатые зубы.

— Я?! Помилуй! — он скалился, глядя прямо в глаза.

Волк зарычал. Пепельно-серая шерсть поднялась дыбом.

— Если город займётся пламенем… — Горбун склонил голову, посмотрел пристально, взгляд к взгляду. Беспросветно-черный против янтарно-желтого. Заскулив, волк потупился. — Если город займется пламенем, ты сразу же поймешь это. Поверь, — он снова улыбнулся, обнажив кривые желтоватые зубы, — это невозможно перепутать ни с чем. — Развернувшись, он заковылял прочь.

— Ты обещал! — она чуть не плакала. — Ты обещал защитить город! Ты сделаешь?!

— Девонька, — усмехнулся Горбун через плечо, — у этого города полным-полно защитников. Бронислава скорее сломает себе зубы, нежели разгрызет этот орешек. Что тебе город? — он стал на своё место в круге. — Не здесь разыграется главная битва.

Понурившись, она привычно развернулась, спеша занять привычное место.

— Не сюда! — горбун хохотал, смаргивая выступавшие на глаза слёзы, — ты больше не Первая. Забыла?

— Нет! — отрезала она зло и развернулась, сделала шаг, став Девятой. Волк свернулся у ног, рыча тихонько.

— Вот так, — улыбался Горбун, потирая руки. Сухо шелестела желтоватая кожа. — Лучший друг висельника! — закричал вдруг он, и ворон вынырнул из тьмы, хлопая крыльями, опустился на горб. — Какая жалость… — Девочка вопросительно вскинула бровь, — какая жалость, — продолжил он, пальцем поглаживая стальные когти, — что нельзя оказаться в двух местах сразу… Да, Марк?

— Да, — ответил Воин, поднимаясь на холм. — Именно.

На руках у него, укутанная, точно ребёнок, лежала Старуха. Ведьма поднималась следом.

— Это и есть Первый? — спросил Горбун, глядя на мальчишку, задержавшемуся у самой вершины. Опираясь на все четыре конечности, он прижимался к земле, скаля крупные белые зубы. Крыса, чувствуя страх хозяина, бегала по его спине пронзительно пища. — Хорош, ничего не скажешь, хорош. — Он засмеялся мелко, содрогаясь в конвульсиях.

— Не слишком ли весел сегодня? — ощерилась Ведьма.

— Вы опоздали немного, увидели бы самое забавное, — парировал Горбун.

— Хватит! — крикнула Девочка. — Хватит, — повторила, запрокинув голову. Пряча катящиеся безостановочно слёзы.

— Все в сборе? Где Юродивый? — Марк наконец-то устроил Старуху. Та ворочала слепой головой. Кот топтался по груди, урча, выгибая спину. Когти цепляли одеяло, приподнимая.

— Здесь, — он карабкался вверх, помогая себе руками, — здесь, Марк. — Он направился прямо в центр круга. Проходя мимо, плюнул Горбуну под ноги. — Предатель! Марк, — схватил за руку, — нам нужно поговорить, Марк, с глазу на глаз, немедленно.

— Что? — он стряхнул ладонь. Закатил глаза устало. — Что ещё?

— Тварь. Та тварь, что нанесла удар по кругу… — Ведьма сделала шаг вперед, боясь упустить хоть слово, — я знаю кто она, где она. Я знаю, что она замышляет. Я знаю, что происходит во дворце, Воин. Твой город, твой город в опасности!

— Нет ничего важнее круга, — ответил Марк, оглядываясь на Старуху. — После. Всё после. Мы должны спешить. Пока Старуха в сознании. Стань на место.

— Марк! — он снова попытался схватить за руку.

— Стань. На место, — повторил Воин раздельно.

Они смотрели друг на друга ещё минуту. Пока Воин вдруг не отвёл взгляд, увидев что-то за спиной Юродивого.

— Бегом! — закричал он. — Бего-о-ом! — развернув, он толкнул его назад.

Туда, где огромный огненный шар, затмевающий светом Луну, прошивал стремительно темнеющее небо. Туда, где дрожали, отражаясь в воде, бесчисленные огни кораблей, сгрудившихся у входа в гавань.