Глава 41.

Он спросил у крестьян, собирающих плоды с деревьев, чей этот роскошный сад. Ему ответили, что это владения Могуты. Потом он встретил стадо коров, затем дорогу перегородило море овец – и опять же это все принадлежало Могуте. А когда вдали появился и начал увеличиваться в размерах роскошный и огромный дом, Владимир уже не сомневался, кто его владелец.

Роскошная вилла Могуты была обнесена невысоким забором. С седла был виден богатый сад. Широкие аллеи к дому были усажены по бокам цветами. Виднелся даже небольшой фонтан, вода из него бежала в овальный прудик, по краям выложенный мраморными плитами.

Владимир, не слезая с седла, постучал рукоятью меча в ворота. Ему пришлось стучать трижды, прежде чем послышались шаркающие шаги. Однако в окошке показался не старик, а молодой крепкий парень, но с ленивым грубым лицом.

– Чего лупишь, как баран в забор? – сказал он раздраженно.

– Мне нужен Могута, – ответил Владимир.

– Мало ли кому нужен, – проворчал парень. – Он никого не принимает.

– Сейчас?

– И сейчас, и вообще.

Он сделал движение закрыть окошко, но Владимир молниеносно просунул руку, схватил за горло, с силой ударил лицом о ворота. Тот отшатнулся и упал, а Владимир, торопливо пошарив в поисках засова, нащупал продолговатую железку, потащил в сторону. Звякнуло, он послал коня корпусом вперед, створки распахнулись.

Парень уже поднимался с земли. Он был еще крепче, чем Владимир определил через окошко, в глазах было обещание скорой смерти. Его рука метнулась к левому боку, к сабле. Владимир соскочил на землю, его кулак послал невежу снова на землю.

Тот пытался подняться, Владимир ударил сапогом в лицо. Тот падал и снова делал попытки встать, но тяжелые сапоги били, переворачивали в сухую горячую пыль, опрокидывали снова и снова, пока тот не завалился навзничь и не остался так, разбросав руки. Кровь текла изо рта, ноздрей и даже из ушей.

Владимир удовлетворенно бросил поводья на шею мраморной статуи, взбежал на крыльцо и ногой распахнул дверь. В коридоре попались служанки, с визгом разбежались. Он пошел быстро во внутренние покои. Из дверей по коридору выглядывали испуганные лица.

Дальняя дверь была роскошнее других. Он отпихнул еще одного, дурень сунулся с вопросами, ногой распахнул дверь.

В большой зале было влажно, в дальнем углу в полу был небольшой бассейн. Крупный мужчина возлежал на волнах лениво, забросив руки на мраморные края. Обнаженная юная девушка разминала ему голени, еще одна торопливо растирала в медной ступке ароматические зерна.

На грохот двери оглянулись в испуге. Мужчина повернул голову, лицо было грозное, свирепое, раскрасневшееся от горячей воды. Лев и в старости лев, а шакал и в молодости шакал, подумал Владимир невольно. Могута стал ромеем больше, чем настоящие ромеи. Даже не ромеи, а римляне, что обожали возлежать на пирах и в римских банях в окружении толпы рабов и рабынь.

– Кто таков? – спросил Могута люто. Голос его был под стать имени, в нем не осталось и следа от славянского выговора.

– Владимир, ипаспист, – ответил Владимир холодно, – а кто ты, позволивший рабам решать за тебя, что тебе делать?

Могута смерил его все еще свирепым взглядом, но лицо смягчилось. Жестом отослал женщин, медленно поднялся из воды. Был он могуч, но живот отвисал уже чуть ли не до коленей. Поймав насмешливый взор молодого воина, скривился: поживи с мое. Пузо будет поболее. Ежели вообще доживешь!

Владимир швырнул ему полотенце. Могута небрежно вытерся.

– Как прошел? Почему эти лодыри не предупредили?

– Они не лодыри, – возразил Владимир. – Они очень старались меня не допустить.

Могута вскинул брови:

– В самом деле? Но я сказал, что жду тебя с особым нетерпением.

– Они и ждали.

– Вот как?

– Могута, – сказал Владимир, – кто такой Филемут?

– Мой управляющий, – ответил Могута настороженно. – Работает как вол, имение содержит в порядке. Слуг зажал в кулак, а то больно разболтались, черти. Здесь ухо надо держать востро!.. Это у нас там все по совести, по чести, по отцовским заветам, а здесь всяк норовит обжулить, украсть… Филемут всем закрыл лазейки для воровства. Я его не раз проверял тайком! Работает на совесть. Ему просто нравится управлять людьми, гонять их как зайцев…

Владимир мерно кивал в такт словам купца. Управляющим быть неплохо, но еще больше могло понравиться завладеть этой ванной-бассейном вместе с девками, имением и прочими мелочами. А если учесть, что на Филемута работает уже почти половина работников города…

– Вода больно горячая, – сказал он предостерегающе. – Смотри, как бы не утопнуть.

Могута смотрел непонимающе, потом оскалил рот с остатками зубов.

– Я всем дал знать, что у меня три сына и две дочки. Хоть невеликое, но все же наследство!

– Если от него что-то останется, – пробормотал Владимир. Он подумал, что вряд ли купца станут топить, тогда в самом деле имение и земли ускользнут из рук Филемута. Разве что Филемут сумеет их прибрать к рукам раньше, чем Могута перекинется кверху копытами. – А на самом деле как?

Глаза Могуты погрустнели. Даже голос стал хриплым, как от старой боли:

– На самом деле… только это пусть останется в этой комнате, я живу как старый пень на ветру.

Владимир отвел глаза:

– Надеюсь, твои слуги по-росски не разумеют. Я пришел, Могута. Что ты хотел?

Могута хлопнул в ладоши. Слуги быстро внесли широкий стол, накрыли, так же быстро исчезли. Могута жестом пригласил Владимира, сам сел напротив – голый, все еще в каплях воды, прикрывшись лишь мохнатым полотенцем с петухами и синими волошками.

– Рассказов о кладах мы все наслышались, – заговорил он. – Когда люди совсем отчаятся… или же бездельники, то отправляются на поиски. Стоящие люди заняты делом. Ты тоже занят, как и я. Но с этим кладом случай особый! Я со своим другом, он был тогда другом, добыл… ну, скажем, добыл…

– Я же не спрашиваю, как добыл, – пришел на помощь Владимир, – я спрашиваю: где закопано?

Могута неспешно сдул пышную пену через край высокой чаши, отхлебнул холодного пива, зажмурился от наслаждения.

– Этого точно я не знаю, – признался он нехотя. – Мы разделились, когда за нами… погнались солдаты… спутали с кем-то, наверное… я уводил погоню, а мой соратник тем временем спрятал в скалах. Но я был удачливее от роду. Когда пришел на место встречи, он туда приполз, оставляя кровавый след… А сказать сумел только, что спрятал под сыном Описа!

Он умолк, угрюмо тянул пиво. Лицо потемнело, он заново переживал удачи, погони и внезапное поражение. Владимир выжидал, спросил:

– И это все?

– Все. Даже то, что он прошептал, булькая и захлебываясь кровью, могло быть бредом.

Владимир отодвинулся от стола:

– Тогда он мог вовсе потерять деньги?

– Нет, – покачал головой Могута. – Он спрятал! А потом уже наткнулся на солдат. Я долго ломал голову, ездил по тем местам. Какой сын Описа? Какого Описа? Я расспросил всех стариков в городе, говорил с нищими, старухами, мальцами на улице… Меня самого начали считать умалишенным! Понимаешь, меня это задело. Мне всегда все удавалось, все получалось. А тут на тебе!.. Сейчас я и без тех монет и камешков не бедняк, можно бы жить да жить… но мужчины мы аль нет? У нас своя гордость. У меня эта заноза до сих пор вот где сидит!

Владимир подумал, сказал осторожно:

– Дело не в кладе, значит?

Могута развел руками в широком жесте:

– Это сейчас не в кладе. Разве я похож на нищего? А тогда мы рисковали головой за немалые деньги. Даже сейчас за них можно было бы нанять целое войско!

Он остро взглянул на молодого парня в одежде ипасписта. Владимир ощутил дрожь. Могута знает о нем слишком многое. И что земляк, и что изгнанный князь, а теперь, оказывается, знает и о жажде вернуться и отомстить. И намекает, что с одним мечом в руке может мстить одинокий дружинник, но не князь. Знает настолько много, что начинаешь снова подумывать о длинных руках Ярополка…

– Добро, – сказал Владимир, он старался не выказать напряжения. – Что ждешь от меня?

– Что будешь удачливее меня, – ответил Могута. – Это раньше никого на свете не было удачливее… Увы, время идет. А за это получишь половину.

Владимир смотрел остро:

– Половину? Не слишком ли щедро, если клад в самом деле велик?

Могута отмахнулся:

– Если бы восхотел половину ты, я бы не дал и осьмой части. Но это предлагаю я сам, от щедрот своих. Да и, по чести говоря, очень уж хочется найти…

Он замолчал, проглотив недосказанное. Если, мол, предложить этому новгородцу с жадными глазами меньше, тот может восхотеть себе все. Владимир, однако, понял, спросил в упор:

– А как ты узнаешь, что не заберу себе все? У нас нет свидетелей, нотариусов. Только мое слово. Да и вообще я могу сказать, что ничего не нашел!

Могута натянуто усмехнулся, хотя глаза оставались тревожными:

– Если хочешь стать князем, то нельзя подличать… по мелочам. Честное имя тебе дороже, чем простолюдину. Князь нарушает слово, когда у соседа плохо лежит целое княжество, богатый город или римская корона… Ха-ха!.. Воровать надо редко и всегда по-крупному!

Владимир кивнул:

– Принимаю. Я в отчаянном положении, сам видишь. И деньги мне нужны не для пьянок с голыми девками. Где примерно он закопал ваше… награбленное?

Могута пропустил его слова мимо ушей, поднялся:

– Пойдем. В моей спальне есть карта.

– В спальне?

– На свете слишком много жаждущих не зарабатывать, а находить чужое. Потому ее никто не видел.

Владимир спросил, глядя в глаза Могуте:

– Даже Филемут?

Могута насторожился:

– А при чем тут Филемут?

– Мне показалось, что он управляет слишком многим, – ответил Владимир. – А хочет управлять еще большим.

– Ну-ну, – поторопил Могута. – Говори.

Владимир рассказал. И про стычку на постоялом дворе, и про попытку ночных воров, и про то, как Филемут от имени хозяина отказался от встречи.

– Он так и сказал?

– Вот деньги, – ответил Владимир. – Узнаешь рисунок на калитке? Или это его?

Могута надолго задумался. Владимир следил, как быстро меняется выражение лица Могуты от недоверия к сомнению, как мимолетно мелькнул гнев, сменился расчетливой осторожностью.

– Сейчас это всего лишь твое слово против его. Филемуту я тоже доверяю, он служит мне много лет. Пока что сделаем вид, что ничего не произошло. Я сам буду присматривать за ним и… своими людьми. Говоришь, они уже не мои, а его? А ты ищи сокровище. Я много слышал о тебе от новгородских купцов, даже от багдадских, от иудеев. Сказывают, ты так хитер, что в землю на сажень видишь! Если и ты не найдешь, то я даже не знаю… Тогда земля ромеев станет богаче на один клад!

– Я буду искать, – сказал Владимир твердо. – Но сейчас я должен вернуться. Мой друг Олаф, с которым я приехал, под замком в местной тюрьме…

Могута пренебрежительно махнул рукой:

– Что-нибудь серьезное? Нет? Тогда оставь это мне. Я сейчас пошлю мальчишку к префекту. Тот мой друг, мы часто играем в кости. Да и вообще мы давние друзья.

– Гм, – сказал Владимир, поднимаясь, – если вместе добывали то, что потом закапывали…

Могута засмеялся, в светлых глазах мелькнули разбойничьи огоньки:

– Чего не было, того не было, но кое-что другое было…

На этот раз он взял колотушку, звучно ударил в большой медный гонг. Через несколько мгновений дверь отворилась, ноздри Владимира жадно дрогнули под напором аппетитных запахов. Даже девушки держали перед собой подносы с жареной птицей. Следом мальчишки несли паштеты, печеную рыбу, зелень, специи. Владимир поклонился, прощаясь, но Могута удивился, указал на другой конец стола:

– Дорога тебе предстоит долгая. А набраться сил лучше всего только за столом.

– Благодарствую. Но у меня, как я уже говорил, друг в тюрьме.

Могута шепнул несколько слов девушке, она кивнула и убежала с пустым подносом.

– Не волнуйся, – бросил купец. – Он будет на свободе раньше, чем ты сядешь на коня.

– Это меня и волнует, – подхватился Владимир. – Он может натворить…

– Садись! – велел Могута властно. В глазах блистали те же насмешливые искры. – Он будет свободен, но из тюрьмы его не отпустят. Не волнуйся! Я знаю, что ты приставлен к нему нянькой. Мы, купцы, все в этом мире иудеи. Знаем, где что творится, передаем вести дальше, принимаем иной раз каких-то рваных беглых и переправляем дальше, даже не зная, кто они и зачем. Наша профессия держится больше на знании, где что происходит, чем на ценах и договорах! Так что знаем и о тебе…

Они ели в молчании. Владимир подумал, что будет вспоминать этот обед всю жизнь. Могута в молодости брал от жизни все радости – скачка на горячем коне, звон мечей, выход из гавани навстречу буре, он срывался с высоких башен, догонял и убегал, теперь же нежится как базилевс в роскошных ваннах, а за накрытый стол не зазорно сажать даже римских императоров!

Багровый шар, распухший от дневного зноя, давно просел за края земли, небо медленно темнело. Серебристый узкий серп луны медленно наливался пронзительным блеском. Когда Владимир въехал через распахнутые городские ворота, на улицах еще было много народу, даже больше, чем в полдень, когда зной загоняет всех в прохладные норы.

Чувствуя вину, он погнал коня, распугивая прохожих, к городской тюрьме. Его впустили без расспросов, помогла одежда ипасписта. Правда, его пошли сопровождать два стража.

Тюремщик, гремя ключами, отпирал одну дверь за другой. Они прошли три-четыре коридора, прежде чем открылся ряд одинаковых дверей с решетками на крохотных окошках. Тюремщик заглянул в одно, другое, хлопнул себя по лбу:

– Постой… Его ж увели еще днем!

– Куда увели? – насторожился Владимир.

– Известно куда, – ухмыльнулся тюремщик. – Куда всегда уводят. Отсюда только два выхода: в пыточную камеру или на плаху. Иных – вешают. Правда, раньше еще и на кол сажали, но прошлый правитель отменил…

Владимир в страхе и гневе ухватился за рукоять меча. Вспомнился печальный взгляд викинга. Как чувствовал, что больше не увидятся.

– Где начальник тюрьмы?

– У себя…

– Веди! Бегом!!!

Он понесся по коридорам, лестницам и переходам как ураган. Людей отшвыривало к стенам, едва не размазывая, на всем протяжении его бега. За ним оставался крик, проклятия, ругань, угрозы, гремело оружие. Он ворвался в покои начальника тюрьмы… и остановился как вкопанный.

В роскошно убранном зале на широкой скамье с резной спинкой сидели двое. Очень красивая юная девушка, она смеялась и с преданным восторгом смотрела на Олафа. Тот, сытый и довольный, как кот у горшка сметаны, что-то важно рассказывал, показывал кулаками, как кого-то изничтожал, давил, вбивал в землю по уши, а осчастливленный император заглядывает ему в рот.

Оба с неудовольствием оглянулись на грохот. Владимир, хватая ртом воздух как рыба на берегу под жарким ромейским солнцем, прохрипел:

– Зараза… хаханьки ему… а тут…

Олаф помахал ему рукой:

– Вольдемар!.. Феора, это мой друг, отважный герой Хольмграда.

Девушка мило улыбнулась Владимиру. Она была выше среднего роста, хотя рядом с Олафом выглядела карманной, с прямыми сильными плечами, Олаф высился рядом с ней как скала.

– Здравствуйте, Вольдемар.

Голос ее был музыкальный, женственный, но сильный. Взгляд карих глаз был чистый и смелый. Таких женщин Владимир встречал только в селах и маленьких городах, где у женщин больше свободы и где могут и вынуждены бывают за себя стоять, не ожидая помощи от городской стражи.

За спиной Владимира появились вооруженные люди. Феора не успела рта раскрыть, как Олаф небрежным жестом отослал их прочь. Но что совсем сразило Владимира – викинга послушались беспрекословно. А когда кивком Олаф развернул одного и заставил вернуться с подносом, где исходили паром жареные перепелки, Владимир ошалел вовсе. Светло-коричневая корочка еще шипела и пузырилась, сок сбегал на поднос желтыми душистыми струйками.

– Вольдемар, сейчас мы еще раз поужинаем!..

Владимир в удивлении покачал головой:

– Я уже наужинался на три дня вперед… Если не на год. Да и ты, судя по твоей роже, сегодня ужинал раз двенадцать… Тебя отпустили?

– На честное слово, – сказал Олаф гордо. – Слово викинга чего-то стоит!

– А здесь хотя бы знают, что викинги означают разбойников?

– Ну не ипасписту же поверили? По-моему, стоит только посмотреть в мои честные глаза…

– Чтобы сразу ухватиться за карманы, – возразил Владимир.

Феора сказала укоризненно:

– Вы так жестоки к бедному Олафу! Он такой чувствительный…

– Он? – ахнул Владимир. – Разве что его шарахнуть бревном по голове!

– И такой предельно честный, – продолжала она горячо, – когда отец позвал его на обед, ваш друг отказался! Он сказал, что обещал вас ждать в камере.

Олаф скалил зубы: у хольмградца нечасто бывал такой ошарашенный вид. Нижней челюстью прямо по полу щелкает, пыль сгребает. Правда, такую удивительную девушку даже в Константинополе не встретишь…

– Прощайся, – сказал Владимир, – нам пора ехать.

– В ночь? – удивился Олаф.

– Луна светит, – ответил Владимир хладнокровно.

– Ночью только ворье ездит!

– Я знаю, чем можно заниматься ночью, – сказал Владимир, бросив быстрый взгляд на Феору. – Но если ты не поедешь, я еду один.

Олаф запротестовал:

– Погоди! Ты не понимаешь. Я не освобожден. Я все еще в тюрьме. Мне разрешено только под честное слово покидать… на некоторое время свою камеру. Но я должен возвращаться! Пока ты не привезешь доказательств, что мы не разбойники.

Владимир зло смотрел на взволнованного Олафа. Пока его не пускали к Могуте, пока он скакал под палящим солнцем, этот несчастный узник жрал в три горла жаренных в масле перепелок, играл в кости с начальником тюрьмы, тискал его дочку, а теперь вдруг забоялся темноты?

– Я пошел, – сказал он.

– Вольдемар! – вскричал Олаф. – Погоди, вот-вот вернется начальник тюрьмы!

– Когда это будет?

– Утром, конечно.

– А когда у него наступает утро? После обеда? Искомое могут найти раньше нас.

Олаф насторожился:

– Те, кто лезли к нам ночью?

– Ты догадлив. Если начальник тюрьмы верит тебе на слово, то пусть поверит и в мое слово, что я верну тебя завтра.

Олаф помялся:

– Понимаешь, Вольдемар… Я думаю, тебе лучше скажет милая Феора. Нет, лучше я сам. Моя честность и мои великие достоинства благородной души написаны на мне так крупно, что даже неграмотный прочтет сразу. Так мне сказали… ну, дали понять Феора и ее отец… А вот у тебя на лице написано такое, что даже черти разбегутся, чтобы не стать еще грешнее. Тебе нельзя доверить и старую бабушку на людной улице.

– Хватит, – оборвал Владимир. – Я еду один. Но тогда и найденное мы разделим с Могутой на двоих.

Олаф со смехом вскинул обе руки:

– Договорились!.. Но я тоже не обязан с тобой делиться тем сокровищем, что отыскал сам. Верно?

Он обнял за плечи Феору. Владимир помрачнел: его настоящее сокровище сейчас в императорском дворце. Положить на него вот так откровенно руку – значит положить на плаху голову…