Часть III. Провинция Нижняя Мезия.

Глава I. Домициан.

Четырнадцатый день до календ сентября 849 года от основания Рима [89]

Эск

Как-то незаметно подкралась осень.

В буйной зелени на деревьях стала проглядывать тусклая желтизна, уже солнце не пекло, а лишь ласково нехотя грело, зачастили дожди.

В тот день случилось странное происшествие. Имагинифер[90] вынес изображение императора Домициана из хранилища знамен. Был предпоследний день Римских игр, и по распоряжению легата Наталиса решено было устроить на поле перед лагерем небольшой парад и состязания в беге и метании дротиков. Погода была отличная — ясное небо, теплый, но не жаркий день. Легионеры уже начали строиться перед принципией, чтобы ровным строем выйти из лагеря, когда посреди ясного неба образовалось темно-синее облачко, густо кипевшее по краям. Оно зависло над лагерем, и — никто не успел ничего понять — ветвистая молния ударила в имаго императора. На свою беду, знаменосец держал древко на весу, синие вспышки заплясали вокруг знаменосца, и он, так и не выпустив из рук имаго, рухнул на землю. На нем затлели туника и волчья шкура, которую имагинифер носил вместо плаща. Запахло паленым.

Из принципии выбежал Элий Адриан, увидев знаменосца на земле, схватил стоявшую под стоком у стены бочку, поднял легко, будто это было простое ведро, вылил на лежавшего. Но не помогло. Парень даже не дернулся. Прибежавший из госпиталя Кубышка лишь сокрушенно покачал головой.

«Знак», — прошептал кто-то за спиной Адриана.

Трибун обернулся. Рядом стоял Тиресий.

— Знак чего? — спросил Адриан.

— Домициана сегодня ждут у Стикса, — отозвался Тиресий негромко. — Харон его ждет.

— Тихо… — шепнул Адриан. И затем громко крикнул: — Сегодня — день рождения моего дяди Марка Ульпия Траяна.

Потом хмуро смотрел на мертвого знаменосца. Молния с небес — несомненно, знак богов. Но только — что этот знак означает?

Во всяком случае, несомненный знак, что праздник в этот день устраивать не стоит. Посему Наталис, посовещавшись с военными трибунами и префектом лагеря, велел всем разойтись по казармам.

Занимавшиеся похоронами рабы унесли тело.

— Тело убитого молнией нельзя сжигать, его надобно закопать в землю, — напомнил предсказатель.

Рим

Днем император прогуливался в портиках, отделанных по его приказу лунным камнем. В полированных плитах отражалось все, как в зеркале, Домициан всегда знал, что делается у него за спиной. Этот год был богат на грозы: что ни день, то сверкала над Капитолием или Палатином молния. Все три вида молний — пронзающие, раскалывающие и сжигающие — обрушивались на столицу империи.

Сказывали, у женщины молния сожгла в теле плод, а сама женщина уцелела, у торговца расплавила золото и серебро в кошельке, а сам кошелек ничуть даже не обуглился. Если же следовать толкованиям этрусков, то молнии бывают советующие, утверждающие и указующие. По столице гуляли слухи, что нынешние молнии — все указующие, несущие угрозы и предупреждения.

Домициан верил в приметы и верил в вещие сны, а во сне он видел богиню Минерву, которую чтил больше других богов. Богиня была растеряна, как обычная земная женщина, лохматая, некрасивая, с выпученными бесцветными глазами, она бормотала несвязное, жаловалась, что Юпитер отнял у нее копье. Потом приснилась императору племянница Юлия, дочь покойного брата Тита. Когда-то Тит предлагал брату жениться на ней, еще невинной девушке, но Домициан отверг племянницу. Зато потом, после ее замужества, спал с ней в открытую, даже нарочно подсылая доносчиков к брату, чтобы тому докладывали, когда Домициан заглядывает в спальню к Юлии. Будто испытывал, на что способен его брат в гневе. Тит делал вид, что ничего не знает. Ничтожный муженек Юлии Флавий Сабин заявлял, что ему и дела нет до похождений женушки. Она постоянно беременела, но Домициан не позволял ей рожать. Посылали за лекарем, и тот металлическим крючком извлекал из тела плодовитой римлянки зародыши. В шестой раз операция прошла неудачно, Юлия скончалась.

Зачем Домициан вспомнил Юлию? Неприятные мысли. Муторно на душе. Сожаления нет, есть злорадное удовлетворение — всю жизнь Домициан мечтал унизить старшего брата, завидовал его славе разрушителя Иерусалима, и вот, под конец жизни, унизил — не на поле брани, а в постельной схватке с племянницей! Домициан самодовольно усмехнулся. Но все равно противно. Право же, ничем нельзя отвлечься. Летом, когда полно мух, можно их ловить и протыкать острым стилем, осенью и эти развлечения редки, за каждой приходится гоняться.

— Господин мой и бог! — Стефан, управляющий супруги императора Домициллы, согнулся в унизительном поклоне.

— Что тебе?

— Господин мой и бог. Я раскрыл заговор… Вот список… все, кто замыслил ужасное… — Стефан испуганно огляделся.

Вид у него был жалкий. Стефан явился к императору в нелепой яркой тунике и плаще из зеленой шерсти, с обмотанной льняными бинтами правой рукой (он где-то поранил руку и уже несколько дней носил повязку), в левой Стефан сжимал запечатанные таблички. Рука дрожала.

«Боится, мерзавец. Его обвинили в растрате. Вот и дрожит. Надо со всеми так — обвинять и держать в страхе. Страх — лучшее средство для непокорных. Все должны бояться — сенаторы и доносчики. Это ведь так забавно, когда доносчики трясутся от страха, но все равно доносят!».

У Домициана был список на сотню имен — тех, кого он планировал в ближайшее время уничтожить. Супруга Домицилла была в том списке. Но император медлил, не отдавал приказа.

— Мой господин и бог, тебя хотят убить!

Домициан поежился. Ему вдруг показалось, что со всех сторон к нему тянут руки с кинжалами и мечами. Призраки, тени казненных. Невольно император накинул на лысую голову полу тоги, будто собирался принести богам жертву.

— Пройдем в спальню, — сказал Домициан.

Пока они шли из портиков в опочивальню, император отметил, что декурион спальников Сатур почему-то все еще торчит в комнате рядом с опочивальней, но толстый и неповоротливый Сатур не внушал Домициану опасений.

Император уселся на кровать, сломал печать на табличках. На воске были какие-то записи, но разобрать каракули Домициан никак не мог: свет уже начинал гаснуть, сквозь мутноватые мелкие стекла в оконной решетке ничего толком разглядеть было нельзя.

— Принеси светильник! — приказал он мальчишке, что чистил многочисленные статуэтки, заполонившие домашний алтарь в спальне.

Тот повернулся и замер. Домициан поднял голову. Стефан отбросил грязную повязку. Мутный свет блеснул на остро оточенном лезвии — в руке у мерзавца был кинжал. Стефан ринулся на императора. На миг почудилось Домициану, что это силач Гай Осторий, римский Геркулес, как его еще называли, метит в императора клинком.

Страх парализовал его. Домициан хотел вскочить, но не смог. Стефан налетел коршуном. Все же император перехватил руку с кинжалом, вдвоем они рухнули на пол.

— На помощь! — завопил принцепс.

Крик вышел сдавленным, кто его мог услышать? Но дверь в спальню распахнулась. Вбежали двое. Корникулярий Клодиан и спальник Сатур. Корникулярий обнажил меч.

Ну вот, сейчас преданный вояка вонзит клинок в жирную спину Стефана и…

Видимо, Стефан испугался и подался в сторону, ослабив захват. Император сумел выхватить из ножен свой кинжал и в этот момент ощутил, как сталь вспарывает ему бок. Лицо Клодиана оказалось совсем рядом, глаза расширены, зубы оскалены, изо рта несет чесноком…

«Так вот оно что…».

Домициан ощутил еще один удар, потом еще один и еще…

«Надо было их всех убить… всех… в тот список…».

Еще удар.

«Неужели не занес… Клодиана… в тот список?».

Рот наполнился чем-то горячим, не давая дышать. Перед глазами мелькали лица — это те, убитые, они ждут его на другой стороне Стикса. У них свой список, в который все занесено, из которого ничего нельзя вычеркнуть.

* * *

В Эске солнце только что зашло. Тиресий лежал в казарме на своей койке навзничь и видел, как умирает Домициан, будто наяву.

* * *

Тело императора старая кормилица Фаллида увезла к себе в усадьбу близ Латинской дороги. Убитого обмыли и умастили благовониями, завернули в пурпурную тогу, которую кормилица выпросила у новоявленной вдовицы. В то время как Рим бесился и разбивал на Капитолии золотые и серебряные статуи Домициана, старая кормилица предавала тело своего молочного сына огню.

* * *

— Все с ума посходили! — Марк ворвался в перистиль, опрокинул ведро с раствором и чуть не сбил стоявшего на скамеечке штукатура.

Все лето Авл Эмпроний занимался ремонтом в бывшем доме покойного Остория, а конца работам не предвиделось.

«Это ж надо так запустить жилище! Вот же уроды! Бездельники!» — костерил про себя и вслух покойного, позабыв, что о мертвых плохо не говорят. Тем более о тех, чью душу ты сам препроводил к ладье Харона.

Сейчас Авл сидел в маленьком таблинии Остория, том самом, что бывший военный трибун переделал из жилой комнаты, и проверял счета, пытаясь свести непомерно раздувшиеся расходы с жалкими доходами этого лета. Расходы явно перевешивали.

— Все с ума… — вновь заорал Марк, возникая на пороге.

— Не входи! — предостерегающе вскинул руку Авл. — Наследишь.

Марк глянул под ноги. Они все были в растворе.

— В чем дело? — Авл отложил записи, взъерошил и без того стоявшие торчком волосы. Надо же, сентябрь, а такая духотища.

— Рабов убивают и вольноотпущенников! — выдохнул Марк.

— Что — всех?

— Нет, конечно! Тех, что на господ доносили. А теперь свободу провозгласили и вот…

— Ты раб или вольноотпущенник? — насмешливо спросил Авл.

— Да ну тебя! — Марк смутился.

— Тогда в чем дело? А?

— Но ведь мы… — Марк огляделся, закусил губу.

— Тебе что, не нравится наш новый дом? — Авл с нажимом произнес слово «наш».

— Не боишься? — спросил вдруг Марк.

— Чего?

— Гнева богов.

Авл покачал головой:

— Богов — нет. Между мной и богами сотни крупных подлецов. Молнии никогда не попадают в злодеев, зато убивают невинных. — Новый хозяин вернулся к своим счетам. — Видимо, невинные больше по нраву богам, потому небожители зовут их к себе. Твори подлости, Марк, и ты уцелеешь.

Не дождавшись ответа, Авл поднял голову.

Марка уже не было в проеме двери. Остались лишь пятна раствора на полу.

— Тук, собака, иди вытри пол! — заорал Авл рабу.

* * *

Кука залез на верхний ярус к Тиресию. Предсказатель был мрачен и всем видом показывал, что не хочет ни с кем говорить, но Кука был не из тех, кто останавливается перед закрытой дверью. Такое понятие как щепетильность ему вообще был незнакомо.

— Слушай, Тирс, ты видел, как Адриан насторожился — только ты сказал, будто Домициан умер, — зашептал Кука.

Остальные обитатели казармы делали вид, что таинственное совещание на верхнем ярусе их не касается. Но уши у всех были на макушке.

— Ну…

— Давай я пойду к трибуну и передам от тебя записку — будто тебе есть что сказать важное, но лично, при встрече.

— Что я еще должен ему сказать, не подскажешь? — язвительно скривил губы предсказатель.

— Будто ты составлял его гороскоп и увидел, что звезды сулят Адриану в будущем власть над Римом. Что Адриан непременно станет императором.

— Ты спятил! Ничего подобного я не вижу.

— Так узри! — рассмеялся Кука. — Скажи, будто властвовать ему не сейчас — лет через двадцать.

— Но это же вранье!

— Ты что, не понимаешь? Не станет же Адриан через двадцать лет тебя искать, чтобы повесить! Ерунда! Именно так и скажи: через двадцать лет ты станешь императором. Адриан — он до безумия честолюбив, это всем известно. Он взовьется, как мул, которому сунули под хвост комок колючек. Ого-го! Я так и чую, как его это проймет! А ты потребуй плату за предсказание — звонкие золотые плюс спасение Приска.

— Ты готов рискнуть моей головой ради головы Приска?

— Вот же тупой! Как учебный меч! Я же сказал, ты ничем не рискуешь! Тирс, тебя, конечно, иногда осеняет, но без Приска наше маленькое подразделение ничего не стоит. Приск — умница. Приск — боец. И потом, нельзя бросать товарища в беде. У тебя есть пергамент?

— Нет…

— У меня тоже. Но есть восковые таблички. Для записки хватит.

Друзья разровняли воск и принялись сочинять одну-единственную фразу, которая должна была уловить Адриана, как зверя, на приманку.

— Но нам все-таки нужен пергамент, чтобы начертить гороскоп, — решил Кука. — Гороскоп на воске выглядит как-то несолидно.

— Если честно… — Тиресий замялся. — Я не умею составлять гороскопы.

— Что?! А как же ты видишь будущее?

— Просто вижу. Иногда я засыпаю и вхожу в транс, душа покидает тело, и в таких снах я прозреваю будущее, — признался Тиресий.

— Ты случайно перед этим не подкидываешь в огонь листья каннабиса,[91] чтобы немного подышать дымом, как это делают местные?

— Иногда, — признался Тиресий. — Но даже если я целый час буду дышать этим дымом, то вряд ли начерчу настоящий гороскоп.

— Тогда просто напиши красивым почерком предсказание на пергаменте…

— Красивым почерком? — переспросил Тиресий недоуменно. — Красивого почерка у меня не было даже в школе у грамматика.

— Я могу, — пискнул с нижней койки Квинт.

— Ты что, все слышал? — свесили головы вниз «заговорщики».

— Кое-что…

— Проболтаешься?

— Ни в жизнь!

* * *

На другой день вечером Адриан призвал Тиресия к себе.

Военный трибун лично открыл легионеру дверь — в этот час в доме не было даже рабов, вообще никого. Небольшая комната — что-то среднее между таблинием и гостиной — тускло освещалась чадящим бронзовым светильником.

— Что-то я ничего не понял из твоей записки, — небрежно заметил Адриан. — Какой гороскоп? Чей?

— Твой, разумеется.

Тиресий едва не рассмеялся — так наивно выглядело это показное равнодушие.

Адриан помолчал.

— Что там? — спросил отрывисто.

— Много чего. Но такая работа дорого стоит.

Адриан положил на стол пять золотых монет — одну на другую.

— Хватит?

— Нет.

Адриан разлил по кубкам неразбавленное вино. В нетерпении расплескал фалерн на столик.

— Сколько ты хочешь?

— Не сколько — а что в придачу.

Адриан пригубил вино. Тиресий тоже. Почти одновременно они поставили кубки на стол.

— Так что именно? — спросил Адриан.

— Отложи отсылку Приска в Рим.

— Отложить? Разве это в моей власти?

— Легат Наталис тебя послушает.

— И на сколько времени я должен отсрочить отсылку Приска? — слово «должен» Адриан произнес с издевкой.

Но Тиресий сделал вид, что не слышит насмешки.

— На месяц. Вернее, до тех пор, пока не придут новости из Рима.

— Так ты уверен, что Домициан умер?

— Да, — кивнул Тиресий, — Его убили. Во дворце. Ты сможешь проверить мои слова, когда примчится гонец из Рима.

Адриан задумался.

— Нет, — наконец сказал Адриан, — оставить Приска в лагере не получится. Но я могу устроить, чтобы арестант так и не выехал из Мезии в течение месяца. Это подойдет?

— Приск должен вернуться в наш контуберний…

— Хорошо, хорошо! — Адриан нетерпеливо махнул рукой. — Он вернется. Не сразу, но вернется. Покажи, что ты там насочинял… — Адриан постарался придать голосу равнодушие, а жестам — небрежность.

— Ты станешь императором, — сказал Тиресий.

Адриан вздрогнул, судорожно вздохнул, затрепетали ноздри крупного носа. Это походило на предсмертную судорогу — невидимое копье пробило его сердце насквозь. Возможно, острый ум Адриана не поверил этим словам, возможно даже, он тут же заподозрил подвох. Неважно — честолюбие молодого провинциального аристократа, наисильнейшее, непреодолимое, страстное, впитало слова предсказателя, как отраву. Тиресий ни на миг не усомнился, что его слова достигли цели.

Посему он молча протянул пергамент с наскоро начертанным предсказанием.

Военный трибун помедлил и взял его, всем своим видом стараясь показать, что ни на палец не верит Тиресию. Развернул. Поднес к чадящему светильнику. Но лишь на миг.

— Тут нет гороскопа…

— Я не раскрываю тайны движения звезд, — Тиресий сделал значительную паузу. — Но их приговор однозначен…

— Буду императором… — пробормотал Адриан.

— Через двадцать лет, — уточнил Тиресий.

— Великим императором?

— О, да!

— Ты врешь! — Адриан отшвырнул свиток. — Ты все это выдумал, как и смерть Домициана, и…

— Звезды не лгут! — уперся Тиресий. — Всем известно, что Иосиф Флавий предсказал Веспасиану титул императора.

— А еще всем известно, — ему в тон отвечал Адриан, — как щедро Веспасиан потом отблагодарил Иосифа.

— Щедрость украшает хорошего императора, — скромно потупился Тиресий.

— Ты лжешь! — заорал Адриан. — Уйди!

— Золото мое.

— Вон!

* * *

Когда Тиресий вернулся в казарму, его тут же все окружили. Кука по секрету поведал друзьям, что Тиресий увидел в звездах великолепное будущее Адриана. Правда, не уточнил, какое именно.

— Он освободит Приска? — спросил Квинт. — Да? Он обещал?

— Он ничего не обещал!

Тиресий забрался к себе на койку и завернулся в одеяло. Кука метнулся следом.

— Что сказал Адриан?

— Что я вру.

— Значит, не поверил?

— Поверил.

— Денег дал?

— Нет.

— Что теперь делать?

— Я хочу спать. Не мешай.

* * *

Через три дня стало известно, что Приска отправляют в столицу. Приготовили повозку, конвойных. Поначалу легат планировал отправить арестанта вместе с обозом ликсы Кандида в Аквилею, откуда привозили часть положенного легиону зерна. Но потом легат передумал, ликса отбыл из Эска, а Приск остался. И вдруг Валенс поутру сообщил, что на другой день Приска отправляют. Друзьям разрешено проститься с арестантом. Но лишь полчаса, недолго. Поскольку…

Тут Валенс сделал многозначительную паузу. Потому что рано утром сразу после побудки контуберний выступает в поход на несколько дней. Не просто в поход, а в поход верхом. И Валенс хочет, чтобы тироны взяли с собой боевое оружие.

* * *

Они нагнали повозку арестанта к концу дня. Она стояла у обочины, развороченная, а рядом валялись два убитых охранника. Возница и два раба, что сопровождали повозку, исчезли. Как и арестант. Грабители увели лошадей конвоиров и мулов, что тянули колымагу.

Валенс облазал обломки, внимательно осмотрел пятна крови на досках. Потом изучил следы.

— Приск жив, — объявил центурион. — Его похитили.

— Кто похитил? — изумился Кука. — Разве не мы должны были это сделать?

— Мы опоздали. Нам придется срочно вернуться в лагерь.

Глава II. Предсказания сбываются.

Осень 849 года от основания Рима [92]

Эск

Когда легат Наталис услышал рассказ о похищении, он глубоко вздохнул, покачал головой и, выставив Валенса за дверь, повернулся к Адриану:

— Твои проделки?

— Ты о чем? — недоумение военного трибуна было искренним.

— Зачем ты это устроил?

Адриан пожал плечами.

— Ладно, ладно, посмотрим, что выйдет. — Наталис, кажется, был доволен. — Я уже слышал, что у нас в легионе завелся предсказатель. Я в эти штучки не верю, но… Если твой Тиресий прав, и Домициан действительно мертв, то можно подержать этого парня где-нибудь в ветеранском поместье…

— Я его не похищал! — отрезал Адриан.

Едва выйдя из претория, Адриан кинулся в барак пятьдесят девятой центурии.

— Что случилось? — без всяких вступлений и полупрозрачных намеков обратился он к Валенсу.

— Не знаю, — ответил центурион. — Кто-то нас опередил.

— Что же наш предсказатель не узрел опасность? — с издевкой спросил Адриан, оборачиваясь к Тиресию.

— Я предупреждал, что Приска нельзя отправлять в Рим. А где именно грозит ему опасность, я понятия не имел, — ловко вывернулся предсказатель. — Не всегда мне открываются точные контуры будущего. Чем неопределеннее Судьба человека, тем более смутно я различаю его будущее.

— А свое будущее ты видишь? — вспылил Адриан. — Тебя повесят или засекут до смерти?

— Ни то ни другое, — глазом не моргнул Тиресий. — Но о своей смерти предсказатель никогда не говорит.

— О моей смерти что можешь сказать?

— Она еще далеко. Лет сорок, не меньше. Ты умрешь в своей постели от сердечной водянки.

Адриан опешил от подобной наглости. Хотел ответить. Но лишь беззвучно шевельнул губами.

По снегу. Но встать не успел. На него тут же навалились трое. Мгновенно связали руки и ноги, натянули на голову кожаный мешок и бросили на вонючую попону животом.

Мул трусил неспешно, Приска трясло, и через час он подумал, что его непременно вырвет, хотя ел он часов восемь назад. Голоса были чужие, речь — фракийская, язык, на котором говорят по обе стороны Данубия-Истра.

Ясно было, что везут его отнюдь не друзья.

Когда пленника сняли с мула и поставили на землю, он тут же упал (не то что ноги не держали — просто притворился, что так ослаб). Похитители заржали и принялись развязывать путы. Возились долго. Пока снимали путы с ног, кровь вновь начала пульсировать в пальцах рук, их кололи тысячи иголок, Приск дергался, стонал. Охранники ржали. До тех пор пока ему не развязали ноги. Тогда он ударил — наудачу, плохо чувствуя стопы, ногой не попал, зато кулаком все же сумел достать. Но тут же получил в челюсть и потерял сознание. Очнулся он в какой-то комнатенке, ноги были замкнуты в колодки — две доски с отверстиями не пережимали сосуды, но встать не позволяли. В полуподвале с узеньким окошком и сырыми стенами он был один, но, судя по размеру колодок, сюда могли набить человек двадцать. Приск не сомневался уже, что очутился в эргастуле.[93] В комнату заглянул какой-то упитанный человек лет сорока с курчавой черной бородой и живыми черными глазами, уставился на Приска, потом заорал и вылетел вон. Вскоре чернобородый вернулся, но не один, а вместе со светловолосым дюжим парнем в синей рубахе и пестрых штанах. Путая фракийские и греческие слова, они о чем-то принялись спорить. Кое-как Приск разобрал, что похитить из повозки собирались совсем другую личность, похоже, сына декуриона. Выкрадывать арестованного легионера никто из них не собирался. Рыжий стал предлагать прикончить неудобную добычу и бросить тело в Данубий, но чернобородого одолела жадность, он осмотрел плечи Приска, не нашел на них татуировки и, решив, что если парень не легионер, то риск невелик, махнул рукой и сказал:

— Завтра на корабль.

* * *

Было еще темно, когда дверь открыли. Дали хлебнуть пару глотков теплой воды с вином да вложили в рот кусок сухаря. Потом два молчаливых парня освободили Приска из колодок, связали руки, надели ему мешок на голову и повели.

Его опять везли верхом на муле. Потом он услышал плеск воды, греческую речь, его пронесли по трапу — судя по тому, как гнулись и верещали доски под ногами несущих, трапу весьма хлипкому.

— Разрежьте ремни, а то парень без рук останется, — узнал он голос чернобородого.

Грек сказал таким тоном, будто это было очень смешно — что кто-то лишится рук и ног. Один из конвоиров разрезал ремни, но мешка с головы не сняли. Пока Приск пытался сориентироваться, что и как, лязгнули петли, в нос ударил затхлый сырой запах, и Приск полетел вниз. В первый момент он подумал, что его сбросили в воду, потом понял — он в трюме корабля, что перевозит рабов. Он сразу же услышал сдержанное дыхание, стоны, плач. Внизу хлюпало.

Приск сдернул с головы мешок. Было темно. Лишь наверху смутные черточки света указывали на щели люка. Слышалось шлепанье то ли рук, то ли ног по воде и по влажному дереву.

— Кто здесь? — спросил он, пытаясь придать голосу твердости.

— Я — Луций… — ответил тонкий детский голос.

Остальные по-прежнему лишь шептали и всхлипывали.

— Здесь что, только дети?

— Я — самый старший, — опять отозвался Луций, — мне двенадцать. Остальные — мелкота.

— Раб? Похищенный? — спросил Приск, стараясь как можно скорее выяснить ситуацию.

— Раб? — возмутился мальчишка. — Мой отец — римский гражданин! Ветеран Пятого Македонского легиона Луций Корнелий Сервиан. У него поместье недалеко от Эска.

— Я не хотел тебя обидеть, — сказал Приск. — Но коли человек сидит в трюме корабля, который идет по Данубию в Понт Эвксинский, он вряд ли уже полностью свободен.

Приск не видел лица Луция, но услышал, как тот засопел, сдерживая слезы.

— Остальные — как ты, похищены?

— Ну да… — отозвался Луций. — Девчонок сразу пятерых из одной семьи украли.

— Понятно.

Подобные похищения в провинции не редкость — крали обычно детей и подростков, но вот чтобы украсть легионера! Это уже неслыханно. Правда, помнится, Валенса тоже пытались украсть и продать. Но Приска украли по ошибке, к тому же он еще не совсем легионер, присяги не давал, татуировки легионной не имеет, спровадят куда-нибудь на рынок в Вифинии, заклеймят и бросят в рудники.

Невероятно? А почему нет? Сколько людей исчезает на дорогах Нижней Мезии? Кто считал?

Судя по качке, корабль отчалил от берега и шел по Данубию — вниз по течению. С четверть часа Приск растирал ладони и лодыжки. Как ни старался он по пути ослабить путы, все равно пальцы затекли, и теперь их опять кололи проклятые иголки.

Наконец Приск встал, поднял руку. До люка ему было не дотянуться. Чуть-чуть. Малыш бы дотянулся. Но Малыша и не стали бы похищать. Не рискнули бы.

Значит, придется подпрыгнуть.

— Вас кормили? — спросил Приск. Сквозь щель наверху сочилось все больше света, и Приск уже различал контуры фигур в глубине трюма.

— Сегодня — еще ничего не давали, — сказал Луций.

Это была единственная возможность вырваться из плена. Когда откроют люк и вниз сбросят или спустят еду. Обычно рабов перевозят в деревянных клетках, но тут этим правилом пренебрегали: куда могут подеваться дети из трюма корабля?

— Когда открывают люк, что происходит? Спускают лестницу?

— Нет, никакой лестницы. Когда Статий умер, нам тоже бросили веревку, велели обязать тело, но я плохо завязал узел, и Статий снова упал к нам сюда… Иногда они спускают корзину на веревке с сухарями, иногда просто бросают мешок, потом спускают на веревке кувшин, и мы пьем.

— Луций, ты смелый парень, — Приск сказал это утвердительно. Он не особенно умел разговаривать с детьми. Но сейчас ему нужно добиться одного: чтобы ребятня не помешала ему в предстоящем.

— Отец так же говорит, — отозвался Луций. — Я в Пятом Македонском буду служить! Совсем скоро… я…

— Ну и отлично. Ты поможешь мне, и мы сбежим. Освободимся.

— У Арсиния там восемь человек охраны на палубе. Плюс двое кормчих. Я точно знаю. Меня один раз поднимали наверх, я сосчитал.

— Отлично…

— Что отлично?

— Что ты мне это сказал. А гребцы?

— Они прикованы.

— Твоя помощь неоценима. А теперь слушай: когда откроется люк, не бросайтесь к еде. Подождите, пока я не выберусь наверх. Луций, как старший, объясни им.

— Они не послушают.

Приск задумался, он не знал, как обращаться с несчастной детворой — уговаривать или стращать.

Решил стращать.

— Эй, вы, — прошипел он, — сидите тихо по углам. Кто вылезет из своего угла и будет путаться под ногами — умрет. Луций, иди ко мне.

Тот подошел. Приск положил ему руку на плечо. Парень был довольно высокий для своих лет. И, похоже, крепкого телосложения. Он может помочь.

— Будь рядом, когда я сброшу одного из них вниз. И не бойся.

— Я не боюсь. Мы их прикончим. Всех… Я уже убивал на охоте вместе с отцом. Оленя. Я могу.

— Сначала ты должен мне помочь выбраться…

Приск кратко изложил пареньку свой план. Главное, чтобы парень ничего не перепутал.

Наверху загремели шаги.

Похоже, близилась кормежка. Люк открылся, вниз хлынул свет. Приск благоразумно отступил в темноту. Оставалось надеяться, что его сочли за слабого подростка, который, как и все прочие, покорно принимает свою судьбу.

— Эй, уроды, вы еще живы? — раздалось сверху.

— Живы, — жалобно проблеял Луций.

Свет заслонила чья-то голова, вниз полетел мешочек с сухарями, Луций ловко поймал его и тут же отшвырнул в угол сидящим. Там началась возня — мелкота принялась драться за скудную жрачку. Молодец, парень, теперь малявки не станут путаться под ногами. Вниз на веревке стали спускать кувшин. Охранник, свесившись над люком, держал веревку в руках, не закрепив в блоке, свободный конец змеился по палубе.

— Взял кувшин?

— Нет еще, сейчас… мигом… — засуетился Луций.

— Что ты возишься? — «Кормильщик» еще больше свесился над люком.

Приск подхватил кувшин, ослабил веревку и захлестнул ее вокруг кисти человека наверху, рванул вниз. «Кормильщик» потерял равновесие и свалился в трюм. Приск ударил его ногой в лицо, потом сорвал с пояса упавшего фракийский кинжал, еще раз припечатал ногой голову, она с бульканьем ушла в вонючую воду на дне корабля. Один взмах лезвия по шее, и к бульканью добавился хрип.

Второй тип наверху, кажется, ничего не понял.

— Марсий… — послышалось сверху. — Ты что, перепил вчера?

— Угу! — отозвался Приск, сплевывая, — вода и кровь брызнули в лицо.

И швырнул, будто снаряд из баллисты, кувшин в лицо наклонившемуся. Тот с воплем отпрыгнул. Жаль, не свалился тоже. Приск прыгнул двумя ногами на тело в трюме, оттолкнулся от пружинящей плоти и взмыл вверх, ухватился за скобу, на которой крепился запор люка. В следующий миг он уже выбросил ноги на палубу. Еще миг — и встал. Парень, оглушенный кувшином, все еще валялся на палубе. Приск пнул его ногой в лицо, чтобы тот уже наверняка не поднялся, сорвал с пояса охранника кривой меч.

Стоявший на носу охранник-фракиец взревел, будто тур. Но, кроме него, похоже, на палубе из стражи никого больше не было. Приск глянул вперед. Он не слишком хорошо знал здешние места и не мог определить, миновал ли корабль Новы.

Зато он увидел то, что ему было нужно, — причал впереди и здание римской таможни. У причала стояла небольшая лодка со свернутым парусом. А еще чуть дальше — двухъярусная сторожевая башня, бург.

— Правь к берегу! — обернулся Приск к кормчим.[94].

А сам кинулся к охраннику на нос корабля. Охранник уже мчался ему навстречу. Благодаря не слишком высокому росту и хрупкому сложению Приск в грязных тряпках арестанта выглядел неопасным, к тому же за месяц сидения в карцере он сильно похудел и осунулся. Фракиец рассчитывал разделаться с Приском одним ударом, но римлянин увернулся, ударил сам, и тело, кувырнувшись через борт, отправилось на корм рыбе.

Ее тут, судя по всему, хорошо подкармливают.

Парус был свернут — воды сами несли корабль к цели.

Кормчие не собирались выполнять брошенный на ходу приказ беглого пленника, знай себе правили по течению. Правда, один из них запоздало дунул в какую-то дудку, видимо подавая сигнал. Из каюты полезли наружу остальные охранники — эти уже все греки. Лохматые, сонные, почти все вооруженные только мечами.

То, что творилось потом — всего несколько мгновений, Приск не смог бы вспомнить, если бы его попросили. Он напал первым. Полоснул по горлу того, что оказался ближе, ударил кинжалом второго. Потом ему пришлось отступить, но лишь для того, чтобы обогнуть мачту, как мету Большого цирка на скачках колесниц, и снова ринуться на охранников. Он нападал, жалил, уворачивался (в него пытались бросать свинцовые шары) и снова разил. Палуба была уже скользкой от крови. Луций выбрался из трюма, вооружился кинжалом одного из убитых, потом подобрал свинцовые шары, брошенные так неумело, и принялся метать их в охранников. Молодец, парнишка, сразу видно — сын ветерана! Готов к службе, хоть сейчас в легион! Первым же ударом Луций оглушил грека. Паренька попытались поймать, но кинувшийся за ним рыжебородый верзила поскользнулся в кровавой луже и грохнулся на бок. Приск тут же подскочил, полоснул упавшего мечом. Гай как будто обезумел и не чувствовал ни страха, ни боли. Он жалил как скорпион.

И, пригвождая последнего охранника к палубе, завопил:

— Скорпион!

Его клич подхватил Луций:

— Скорпион! Скорпион!

Кормчие, перетрусив, бросили весла, перестал бить барабан надсмотрщика гребцов, весла гребли вразнобой или же вовсе поднялись над водой, корабль развернуло.

Приск ринулся в каюту, увернулся от лезвия кинжала, которым попытался пырнуть его Арсиний, ухватил грека за волосы, приставил лезвие к горлу.

— Вели своим кормчим править к берегу!

Он вытащил хозяина корабля на палубу.

Арсиний судорожно вздохнул и жалким тонким голосом приказал:

— Править к станции.

— Зачем? — недоуменно уставился на него мальчишка.

— Тогда я отвезу тебя домой. Иначе останешься на станции ждать, пока разберутся, что к чему, и за тобой приедет отец. На это уйдет месяц.

— А на самом деле ты кто?

— Новобранец из Пятого Македонского. Меня похитили и хотели продать в рабство принципалы. Сам понимаешь, если они узнают, что я бежал, то постараются меня перехватить и прикончить. Мне нужно как можно быстрее вернуться в легион.

— Мой отец рассказывал, во время его службы тоже однажды такое случилось! — со знанием дела кивнул Луций.

— Твой отец не служил вместе с Валенсом?! — Гай прикинул, что две подобные истории в одном легионе примерно в одно и то же время вряд ли могли случиться даже на границе.

— Служил! Это его лучший друг, — заявил Луций таким тоном, будто Валенс был и его лучшим другом. — Ты его знаешь?

— Это мой центурион!

— Ага! Теперь ясно, почему ты так классно дерешься!

— Значит, я — Гай Корнелий. Договорились?

Луций охотно кивнул.

На таможенной станции не стали долго выяснять, действительно ли эти двое братья, — сходство с маленьким Луцием установить было довольно проблематично, учитывая здоровенный синяк под глазом и распухшее лицо новобранца. И Гай, и Луций, оба были черноволосы, и этого вполне хватило для подтверждения их родства. Освобожденных детей и Гая поместили в одной из комнатушек — всех скопом.

Приск решил переночевать на станции, чтобы рано утром отправиться в путь. Таможенники накормили их копченым лососем, угостили вином.

— Мой брат дерется лучше всех на свете! — взахлеб рассказывал Луций, захмелев от горячего вина с медом, очень мало разбавленного водой.

Кажется, он уже окончательно уверовал, что Приск его старший брат. Он в пятый или в шестой раз пересказывал обитателям станции подробности сражения на корабле, каждый последующий рассказ обретал все новые и новые невероятные подробности.

Арсиния заперли в одной из кладовок вместе с надсмотрщиком и кормчими, а гребцов так и оставили на корабле закованными, только отнесли им воду, рыбу и хлеб.

Таможенники живо переписали имущество Арсиния — все это, скорее всего, будет конфисковано.

Приск завернулся в толстый серый плащ одного из рабов и примостился спать прямо на полу — у самой стены.

— Один перебил всю охрану? — услышал он, уже засыпая, чей-то голос за перегородкой. — Невероятно!

Голос показался смутно знакомым.

Приск вскочил и, осторожно переступая через тела спящих детей, вышел из комнатки. Остановился. Перевел дыхание. Закутанный в серый плащ, он походил на одного из рабов-таможенников. Приск двинулся по открытой галерее, остановился. Дверь в соседнюю комнату была неплотно прикрыта. Он сумел разглядеть, что там сидят двое или трое. Юноша прижался к стене.

— Арсиний совершенно обнаглел, возит оружие, возит краденых свободных… — говорил гнусавый незнакомый голос с чудовищным акцентом. Видимо, раб с таможни.

— Что это за парень, перебивший охрану, ты спрашивал? — опять раздался знакомый голос.

— Сын ветерана, какой-то Корнелий…

Приск вновь заглянул в щель и тут же отпрянул.

В комнатушке, закутанный в толстый шерстяной плащ, сидел Мурена.

Знаменосец десятой когорты Мурена! В этот миг все картинки невероятной мозаики сложились в голове у Приска. Знаменосец мог без труда подменить монеты в сундучке — настоящие на фальшивые. Он расспрашивал про убитого легионера в тот первый день, когда новобранцы прибыли в лагерь. Он помог Приску вернуться к своим во время схватки с лазутчиками, но поехал следом и убил ауксиллария — человека Декстра, который мог вывести на след лазутчика. И он мог… каким-то образом мог сообщить ложную весть, что в повозке под охраной везут в Аквилею сына декуриона канабы. Парнишку собирались похитить ради выкупа — декурион человек не бедный. Но никакого сына декуриона не было, в повозке был Приск, по расчетам Мурены пленник должен был быть убит или исчезнуть на невольничьих рынках Востока. Видимо, знаменосец опасался, что Приск мог что-то заметить и его выдать. Заметить… что-то… Что же именно? Кошелек убитого легионера! Мурена держал его в руках! Поясной кошелек! Убитый солдат лежал лицом вниз. Разумеется, Мурена, обыскав убитого, мог его вновь перевернуть. Но зачем? Приск, ты идиот! Как же ты сразу этого не понял! Знаменосец подкинул убитому кошелек, как прежде подменил монеты.

Ну, теперь-то тебе, дураку, ясно?

Мурена прибыл проверить, все ли идет как он задумал, и вдруг узнал, что корабль Арсиния захвачен, пленники освобождены. Раз так — Мурена наверняка знает, что Приск сейчас на таможенной станции. Ему ничего не стоит приказать заковать беглого арестанта и отправить в лагерь. Знаменосец просто ищет повод провести досмотр.

Приск прижимался к стене, боясь дышать.

— Нет ли на корабле Гая Остория Приска? — спросил знаменосец. — Среди пленников.

— Нет, никого с таким именем нет, — отвечал гнусавый.

— Я должен взглянуть на этого вашего героя, — настаивал Мурена.

— Сегодня поздно… Все уже спят. Не надо будить малышей, они такого натерпелись… Завтра утром поглядишь, — заявил гнусавый.

«Благодарю», — мысленно прошептал Приск.

— Он не сбежит?

— Куда? Вплавь через Данубий?

* * *

Приск вернулся в комнату, лихорадочно прикидывая, что же делать. Сейчас главное — взять себя в руки. Второе — не уснуть. Он сел рядом с Луцием, прижался спиной к стене. Дверь таможенной станции заперта, он проверил, но заперта изнутри. Выйти и удрать ничего не стоит. Надо только подождать, когда все угомонятся. Караульный один — на причале. Обычно выставляют еще одного — на галерее. Но сегодня он на захваченном корабле. Бежать, бежать ночью — это единственный шанс на спасение. Теперь вопрос — брать с собой мальчишку или нет? Приск решил — брать. Мурена из Луция душу вынет, как только узнает, что арестант сбежал.

Через два часа Приск разбудил Луция, прихватил теплый плащ одного из рабов, флягу с вином и копченую рыбину и тайком покинул станцию.

Еще Приск стащил на всякий случай фракийский меч и спрятал под плащ. В том, что знаменосец пустится в погоню, беглец не сомневался.

Чем больше раздумывал Приск, тем больше убеждался, что Мурена не станет выдавать его охране, а постарается разделаться сам — как с тем легионером, тело которого новобранцы нашли по дороге в Эск. Теперь Приск не сомневался, что легионера прикончил именно Мурена.

* * *

Названые братья шагали бодро — день был ясный, хотя уже довольно прохладный, даже для середины октября.

Навстречу попался бенефициарий, скакавший из Нов.

— Эй, что за спешка, — окликнул его Приск. — Никак даки вторглись из-за Данубия? У нас тут поместье недалеко, если что…

— Даки тут ни при чем! — отозвался бенефициарий.

И промчался дальше.

А потом Приск увидел еще одного всадника. Уже позади. Тот гнал лошадь во весь опор по их следу, и Приск сразу понял, что это Мурена.

— Отойди! — приказал он глухим голосом Луцию, сдернул с плеча плащ и намотал на левую руку.

Выдернул из ножен фракийский меч.

Луций отбежал на пару шагов и остановился справа от Приска.

— Мурена! — крикнул Прииск, прежде чем всадник оказался рядом. — Я знаю, что ты — лазутчик, что ты предаешь нас в пользу Децебала. Ты пытался подставить меня! Я рассказал обо всем…

Он не успел договорить, потому что не успел придумать, кому можно было поведать о своем открытии так, чтобы обеспечить безопасность себе и мальчишке. Чистейший обман, из расчета, что знаменосцу сейчас некогда соображать.

Не получилось!

Мурена был уже рядом, замахнулся и нанес удар.

Не так уж и хорошо он дрался! Приск увернулся без труда.

— Я послал письмо наместнику в Томы. На рыбине написал и послал!

Мурена взревел от ярости, этот тирон его, что, за дурака держит?

Развернул коня.

«Как бы мне опрокинуть его на землю?» — пытался придумать Приск.

Внезапно Мурена вскинул руки и свалился с лошади.

Как говаривал Катон Старший: «Смелым Судьба помогает!».

— Готов! — заорал Луций, сыгравший в этот момент роль Судьбы.

Парнишка тайком запрятал в пояс свинцовые шары, которыми так ловко орудовал на корабле.

Приск кинулся к знаменосцу. Тот уже поднялся. Лошадь, правда, ускакала и остановилась футах в тридцати. Теперь между лошадью и всадником очутился Приск. Шарик ударил знаменосца в шлем, так что не причинил особого вреда.

Мурена пошел на новобранца с мечом.

Ух какие мы страшные!

Приск засмеялся. Впрочем, смеяться было рано. Пусть Мурена и не знал каких-то особенных приемов, но был опытен, силен и обладал отличной реакцией.

А что было на стороне Приска? Молодость. Уроки отца. Ну и сознание своей правоты.

Не так уж и мало, если разобраться! Опять же, у знаменосца меч был прямой, а у Приска — кривой фракийский, которым его научил сражаться отец.

— Бар-ра! — крикнул Приск и нанес косой удар сверху.

* * *

Весь день Приск шел не останавливаясь. Связанный Мурена кулем висел на лошади, в седле сидел Луций, а новобранец шагал и шагал, будто легионер на марше. Вот где пригодились тренировки!

Мурена время от времени постанывал — Приск сумел нанести ему раны по левой и правой руке. Коронный удар в бок тоже прошел, но Мурена был в кольчуге и отделался синяком.

Пока шли, Приск успел выяснить, что отец мальчишки отслужил в легионе положенный срок, вышел в отставку и поселился недалеко от лагеря, теперь обустраивает поместье. У Луция две сестры: одна старше на год, другая совсем малявка.

— Старшая, Кориолла, она в канабе учится в школе, я тоже учусь, а младшая, Флорис, та еще и читать не умеет, обе ужас какие вредные. — Луций заочно знакомил Гая со своим семейством.

В то, что вредные, Приск не поверил. А вот в то, что сестра Луция — это та самая девчонка, что он повстречал в доме ликсы, Гай почти не сомневался. Судьба!

Приск всегда относился к подобным совпадениям с пиететом, видя в них несомненные знаки, милевые отметины вдоль дороги жизни, которым надо уметь вести счет. Нет в мире случайностей, есть Рок, слепой Рок, и только зрячесть человека помогает ему ускользнуть от беды и поймать удачу.

Уже в сумерках Приск постучал в ворота усадьбы.

— Корнелий! — крикнул он в дубовые створки. — Я привел твоего сына.

— Папа! — завопил Луций. — Это Скорпион. Он спас меня! Флорис, ты должна мне два асса!

Им отворили.

Приск протолкнул в открытые створки мальчишку, а сам потянул лошадь за повод и повел дальше — к лагерю. По его прикидкам Мурена и старший Корнелий когда-то вместе служили в легионе. Кто знает, на чью сторону станет ветеран, согласится ли с аргументами новобранца, поверит ли, что старый товарищ предал легионного орла ради дакийского золота?!

Приск успел отойти от усадьбы разве что на полмили, прежде чем услышал топот копыт — так и есть, ветеран кинулся в погоню.

Приск развернулся, вытащил из ножен меч.

— Корнелий! — крикнул он издалека. — Этот человек преступник. Я везу его в лагерь. Постараешься освободить — убью!

Седой коренастый всадник натянул повод, остановил лошадь — изящную, тонконогую кобылу. Держать такую лошадь в хозяйстве было явным мотовством — красотка пригодна для верховой езды, а не для тяжкой сезонной работы.

— Кто ты? — крикнул ветеран.

— Новобранец Пятого Македонского Гай Осторий Приск. Этот человек сделал так, что меня оболгали и обвинили в преступлениях, которые я не совершал.

— Мурена — предатель?

Пленник что-то промычал, но рот его был заткнут кляпом.

— К тому же убийца, — добавил Приск. — Не исключено, что причастен к похищению твоего сына.

Еще одно протяжное мычание.

— Видишь, он подтверждает свою вину! — истолковал Приск по-своему невнятные звуки.

— А ты, сынок, не врешь, что везешь Мурену в лагерь?

— В самом деле.

— Тогда вези. А я провожу тебя — дорога тут опасная.

— Ну что ж… Езжай впереди. Я — за тобой.

Приск посторонился, пропуская ветерана вперед и зорко следя, чтобы тот не выкинул какую-нибудь глупость.

Они дошли часа за два. Несмотря на то что наступила первая ночная стража, никто в лагере не ложился. Свет факелов был виден издалека.

Когда Приск крикнул часовому, кто он таков и что привез раненого знаменосца Мурену, ему открыли, но не сразу. Когда въехали внутрь, тут же несколько легионеров в полном вооружении окружили вновь прибывших и потребовали сдать оружие. Правда, вязать не стали. Это уже хорошо.

Караульный провел Корнелия и Приска, что ни на миг не отпускал от себя лошадь с пленником, к принципии. С первого взгляда было ясно, что в лагере идет веселая пирушка. Повсюду слышались громкие голоса, смех, здравицы.

— Что за праздник? — спросил ветеран.

— У нас новый принцепс, Император Цезарь Нерва Август, — отозвался караульный, — сегодня давали присягу.

«О боги, Домициан мертв!» — Приск едва не прокричал это вслух.

И уже не в силах сдерживаться, вдруг заорал:

— Да здравствует Нерва!

Караульный с изумлением уставился на него.

— Ты что, знаком лично?

— Знаком.

Это не было ложью, однажды он видел Нерву в гостях у отца.

Возле принципии Корнелия и Приска встретил Адриан.

— Ну ты и счастливчик! — Военный трибун хлопнул беглеца по плечу, как будто не было обвинений ни в предательстве, ни в том, что он враг народа. — Явился точнехонько сегодня.

— Что с Домицианом? — спросил Приск шепотом.

— Убит, — довольно громко ответил Адриан. — В собственном дворце. Теперь твое дело наверняка пересмотрят и пришлют помилование. А зачем ты связал знаменосца, можно полюбопытствовать? Он спятил?

— Можно сказать, что да. Это и есть ваш лазутчик, которого вы так старательно и безуспешно искали.

Адриан на миг онемел. Потом спросил:

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Тебе придется подтвердить свои слова.

— Я все докажу, если меня выслушают.

— Знаешь, я всегда мечтал лично захватить живого волка! — Адриан сдернул Мурену с лошади и взвалил себе на плечи. — Пошли, парень, легионный орел тебя ждет!

Глава III. Еще один суд.

Осень 849 года от основания Рима [95]

Эск

Через полчаса в том же зале принципии, где проходил суд над Приском, опять сидели все те же: Наталис (изрядно пьяный), Адриан (почти трезвый) и Декстр (совершенно трезвый, но очень мрачный).

Привели Мурену, его уже развязали, растерли закоченевшие руки и ноги и дали глотнуть вина. И к тому же разрешили помыться и переодели — Приск не развязывал пленника в дороге, лишь пару раз давал пить воду с вином, посему знаменосец был весь в собственной моче. Раны на руках были поверхностные и неглубокие, а на правом боку темнел синяк — именно туда Приск ударил с такой силой, что Мурена потерял сознание.

Приск изложил все факты: и то, что ауксиллария убил Мурена, и про кошелек убитого легионера, и то, что Мурена расспрашивал про осмотр места преступления в день их прибытия в лагерь, и то, что именно знаменосец имел возможность подменить монеты. Под конец передал в подробностях подслушанный разговор. Было ясно, как в полдень: Мурена знал, что Приска везут именно на этом корабле. Откуда? Только если он сам лично пристроил похищенного на корабль.

Пленник сидел недвижно, глядя куда-то мимо Приска, молча слушал рассказ новобранца.

— Что скажешь, Мурена? — спросил легат, язык его слегка заплетался, и он почему-то водил рукой из стороны в сторону, как будто пытался задернуть невидимые занавески.

Тут дверь распахнулась, вошел Валенс и с грохотом поставил на стол обитый бронзой сундучок. Он был заперт на замок, но Адриан попросту дернул за бронзовую накладку и сорвал замок.

Внутри лежали монеты, в основном золотые, впережку[96] с украшениями опять же из золота — венки, браслеты, массивные кольца, ритоны с великолепными конскими мордами.

— Эти-то монеты не поддельные, — заметил Адриан, вертя аурей императора Августа в руках. — Ах нет, ошибся, вот эта точно не римской чеканки, — заметил он, беря другую.

— Что скажешь? — повторил Наталис, багровея.

— У Децебала хватит золота любого из вас купить с потрохами! — с неожиданной яростью и злобой прорычал молчавший доселе Мурена. — У него столько золота, сколько Рим отчеканил за двадцать лет.

— Вранье! — еще больше побагровел Наталис.

— Тогда тебе мало заплатили, — сухо заметил Адриан.

— Здесь не все, — предположил Валенс. — Это только то, что он держал в своей кладовке.

— Пытать его, — мрачно сказал Декстр.

— Так ты сознаешься, Мурена? — повернулся к арестованному Адриан.

Тот отмахнулся, будто отгонял назойливую муху: чего спрашивать, и так все ясно.

— Ты должен назвать нам своих агентов, с кем встречался и когда. Что и кому передавал. Я должен знать, — потребовал Декстр.

— И не надейся, — Мурена внезапно наклонился, и его вырвало желчью.

— Пытать его! — завопил Декстр.

— Мы не будем его судить, — сказал Адриан, — дела никакого нет.

— Почему? Что ты задумал? — Глаза у Декстра так и вспыхнули.

— Посуди сам, что начнется в легионе, если узнают, что знаменосец предал легион, предал орла, убил ауксиллария и оклеветал новобранца, а сам брал за это золото у Децебала? Приск сказал караульному, что Мурена ранен. Мы скажем, что он умер от ран. — Адриан внимательно посмотрел на скрюченную фигуру знаменосца. — Что в принципе возможно.

Легат Наталис слушал, мрачно поглядывая то на Декстра, то на Адриана.

— У тебя хватит смелости все сделать самому? — спросил Адриан у знаменосца. — Или кто-то должен тебе помочь?

Тот затряс головой:

— И как только этот молокосос умеет выкручиваться? А?

— Я должен пытать Мурену! — настаивал Декстр.

— Забудь! — Адриан распоряжался, будто он был легатом, а Наталис у него — военным трибуном.

— Кстати, а что будем делать с Приском? — спросил вдруг Наталис.

— Думаю, парень может возвращаться в казармы. Ты же читал письмо: Нерва провозгласил восстановление свободы, обещал пересмотреть все политические дела и помиловать тех, кого Домициан осудил, но не успел прикончить.

— Все же официального помилования еще нет, — напомнил Наталис, но не слишком уверенно.

— А он еще и не легионер. Мы же отложили присягу всего подразделения. Так что Приск успеет получить ответ на просьбу о пересмотре дела из Рима.

— Как у тебя все просто, Адриан! — покачал головой Наталис.

— Зачем же усложнять простые вещи? — пожал плечами Адриан.

Глава IV. Освобождение.

Осень — зима 849 года от основания Рима [97]

Эск

Кутаясь в толстый лоскутный плащ, украденный у одного из рабов-таможенников (надо будет отослать назад вместе с парой серебряных монет), Приск вышел из принципии.

— Приск! — заорал вдруг кто-то и стиснул его в объятиях так, что хрустнули кости.

Это был Малыш.

— А воняет-то от него как! Как от козла! — хмыкнул Скирон.

Приск освободился из объятий Малыша, огляделся.

Семеро друзей обступили его.

— Где ты был? — спросил Тиресий тоном отца, который допрашивает сына о проделках в школе.

— Меня украли.

— Что, решили срубить с Домициана выкуп, а когда узнали, что тот помер, отпустили? — поинтересовался Кука, хлопая Приска по плечу.

— Я освобожден. Адриан завтра же обещал отправить запрос по моему делу в Рим.

— Ну и где этот проходимец! — рядом неожиданно возник Валенс. — Пора тренироваться, тирон! Пока ты прохлаждался в эргастуле, твои друзья наращивали мускулы. Тебе придется постараться, все восполнить.

Неожиданно Валенс обнял Приска, как прежде его обнимал Малыш.

— Я так рад, что ты вернулся, мой старый приятель, человек старого закала…[98].

— А уж я как рад, — пробормотал Приск.

— Топай в госпиталь, попарься в банях и хорошенько от души помойся. Я уже предупредил Кубышку, — сообщил Валенс.

* * *

— Несколько синяков и царапин, ничего серьезного, я дам мазь, чтобы не было язв, — обнадежил его Кубышка.

О боги, пусть вечное блаженство на Елизийских полях ждет того, кто придумал бани с горячим кальдарием,[99] бронзовую ванну и чистейшую льняную простыню!

В казарме Приск обнаружил все отобранные у него вещи — лорику, пояс, калиги, даже бронзовый кошелек. В нем по-прежнему звякали монеты.

— Судьба меня хранит, — сказал Приск, застегивая пояс поверх новенькой туники из плотного дорогого сукна.

— Судьба! — фыркнул Кука. — Это Адриан все устроил.

— Судьба, — отозвался Тиресий. — Адриан — всего лишь ее орудие. Правда, одно из самых лучших.

* * *

Осенью в канабе принялись строить большие термы. На территории лагеря имелись маленькие бани, но в них мыться каждый день могли только офицеры, да еще на территории больницы была баня, где медики парили больных, прежде чем заняться массажем. Легионеры могли попасть в бани время от времени.

Термы в канабе сулили горячую воду и прохладный бассейн. Декурион канабы вместе с префектом лагеря уже разметили место под строительство, и теперь легионеры второй когорты возводили фундамент будущей бани. Котлован был отрыт, основание забетонировано, теперь легионеры выкладывали кирпичные столбы, на которые в будущем ляжет пол. Для топки уже отвели место, здесь пока сложили керамические трубы, по которым будет подаваться горячий воздух в термы. На каждой было оттиснуто клеймо: «LVM».

Тиронов Валенса приставили работать ко второй когорте. Метать пилумы или тыкать мечом в столб можно и после того, как выпадет снег, а вот фундамент хотелось бы возвести прежде, чем грянут морозы. Иначе котлован затопит водой, тогда весной откачивай воду да восстанавливай то, что пострадало за зиму. Работать в будущих банях было куда сподручнее, чем мостить улицы, — прежде всего потому, что для бань уже была возведена небольшая привратницкая — с хорошей печью, — где можно было отдохнуть, перекусить, подсушить тунику и плащ и, главное, выпить горячей воды с вином.

Здесь проживали вольноотпущенник декуриона с женой из местных, у них было двое мальчишек, обожавших притулиться подле солдат и слушать байки про лагерь и походы. Солдаты дарили им всякую мелочь, а из старых башмаков и туник, из пришедших в негодность лагерных кожаных лорик пошили обоим почти настоящие солдатские туники, крошечные калиги и доспехи. Малыши устраивали потешные бои, яростно стуча деревянными мечами по ловко сделанным из наборных дощечек щитам. — Всякий раз кто-нибудь награждал «бойцов» парой медяков.

Скинувшись, тироны посылали гонца в лавочку за вином и копченой рыбой.

В один из таких «походов» Приск столкнулся на улице с Луцием.

— Гай! — завопил мальчишка на всю улицу и кинулся к новобранцу со всех ног, будто тот в самом деле был его старшим братом.

— Ну как жизнь? — спросил Приск мальчишку, когда они пожали друг другу предплечья, как старые собратья по оружию.

— Школа достала! Прошу отца отпустить меня в легион, а он все твердит: рано! Ну ничего, как только запишут меня по возрасту в граждане, и я надену тогу, сразу к вам.

— С сестрой бы познакомил, герой! — Приск сделал вид, что и не предполагает, будто знаком с Кориоллой.

— Она вредная! — предостерег Луций, но все же повел Приска к школьной пристройке.

Занятия уже закончились, Кориолла стояла у входа, о чем-то болтая с Майей, дочерью ликсы. Старая нянька, примостившись на скамейке, считала на корявой ладони медяки.

— Вот она! — объявил Луций.

Поначалу Приску показалось, что это совсем другая девушка, не та, что он видел в доме Кандида. Потом сообразил — Кориолла попросту выросла за те месяцы, что он ее не видел. Выросла и обрела женские формы.

— Это мой спаситель Приск, — объявил Луций. — Я зову его Скорпионом. Он дерется лучше всех. Раз, ударил! — Луций изобразил рукой удар в воздухе. — Враг мертв! Снова! Ударил! И снова! — Он закрутился на месте, разя невидимых врагов. — Вот так! Так! Скорпион жалит!

— Как поживает госпожа Корнелия? — обратился Приск к девушке официально, по форме, будто под присмотром всех матушек и всех тетушек.

Кориолла покраснела.

— Да отлично она поживает, лучше некуда! — ответила вместо нее Майя. — А твои дружки тоже в канабе? — Глаза Майи тут же замаслились. — Этот ваш банщик Кука, как он, еще не пристроился на теплое местечко?

— Мы строим термы после утренних тренировок, — сообщил Приск, не зная, можно ли считать это место достаточно теплым для Куки.

— Я очень тебе благодарна, — проговорила Кориолла, внезапно заливаясь краской. Потом нахмурилась, схватила Луция за руку. — Пошли домой, живо!

— Да с чего вдруг? Отвяжись! — Луций вырвал руку. — Подумаешь, старше на год, а такую богиню из себя воображает! Вот удеру в легион, некем будет командовать!

Только тут Приск вспомнил, что ему пора в лавку за рыбой и вином.

Он миновал два дома, дверь лавки была закрыта, он постучал. И тут же услышал шаги. Но не внутри, а за спиной. Обернулся.

Кориолла подлетела к нему.

— Я должна, должна… — Она вдруг приникла к нему, что-то надела ему на шею, чмокнула в щеку и умчалась.

Приск провел ладонью по груди: поверх грязной рабочей туники на шнурке висел тонкий золотой браслет.

* * *

В перерыве работ, возле печи в привратницкой, тироны обсуждали будущее. Главная тема — как пережить предстоящую зиму. Рассказывали, что в этих местах бывают морозы, когда у караульных отмерзают конечности. Приходит сменщик, хлопает часового по руке, а она отваливается, как сосулька, вместе с копьем. Хлопает по другой, державшей щит, а она тоже отваливается — до самого плеча. Или пойдет кто-нибудь за хворостом, а руки с ветками примерзнут, и приходится их отрубать вместе с хворостом кавалерийской спатой.

— Да ладно, байки все это! — сказал Тиресий, выслушав сбивчивый рассказ Квинта про незадачливого часового. — Это же не Аид, в конце концов.

— Можно подумать, ты бывал в Аиде! — хмыкнул Кука.

— Конечно, бывал! — небрежным тоном заявил Тиресий. — Я спускался в Аид и доходил до самой реки.

— До Стикса? — переспросил Скирон, разинув рот. Он всегда попадался самым нелепым образом на россказни Тиресия.

— Конечно.

— Видел Харона?

— Противный старик. Изо рта все время течет что-то желтое, руки дрожат. А лодкой он только правит. Чуть возьмется за весло, так лодка сама на ту сторону мчится.

— Вот это да!..

— Народу в ней — десять тысяч за раз, не меньше…

— Тысячи… такая большая лодка? — не поверил Скирон. — Это что — командирская трирема? Да никакая трирема столько народу взять на борт не может! — дошло до Скирона.

— Лодка маленькая, так ведь души — не живые люди. Они там уплотняются в такую густую белую массу, будто болтушка из муки.

Сравнение с супом всех убедило. Приска затошнило, когда он представил, что души всего их легиона — лишь миска белой клейкой массы.

— А когда война, так, может, и больше десяти тысяч за раз везет, — проговорил Скирон печально.

— В этих местах проходить к Стиксу проще всего, — продолжал Тиресий. — Именно здесь спускался в подземное царство Орфей за своей Эвридикой, опять же где-то во Фракии Орфея растерзали безумные менады.

— Ему что, баб было мало? — недоуменно пожал плечами «бывалый» Квинт. — Зачем певцу мертвая телка? Правда, Гай?

— Нет.

— Что нет?

— Я бы спустился за любимой в подземный мир.

Тут дверь распахнулась, и вместе с холодным воздухом в привратницкую будущих терм влетел вестовой из лагеря.

— Приск! — заорал вестовой, надрывая голос. — Живо в лагерь к легату.

— В чем дело-то? — Приск неспешно потянулся за плащом.

— Только что прибыл гонец, говорят, привез известие из Рима.

— Освобождение или смерть? — повернулся Приск к Тиресию.

— Освобождение, — отозвался тот.