Глава II. Ожидание.

Зима — весна 850 года от основания Рима [102]

Эск

Миновал почти месяц, но никаких изменений в жизни легиона не происходило. Нерва выплатил солдатам донативы, но все равно в легионах роптали. Говорят, в Седьмом Клавдиевом случился бунт, но его быстро подавили.

Адриан, что ни день, отправлял какого-нибудь человека с письмом — куда, неведомо, и довольно часто — уж раз в три дня точно — ему тоже кто-нибудь привозил послание.

Начались морозы, Данубий встал, и все ожидали массового нашествия даков, такого как при Домициане, когда погибли три когорты Пятого Македонского и пал в сражении сам наместник провинции Опий Сабин, а вся провинция была разграблена. Но было тихо. Видимо, Децебал тоже хотел выяснить, на что способен новый властелин Рима.

В казармах легионеры поставили жаровни, но это мало помогало в морозные дни, мезийские зимы нельзя было и отдаленно сравнивать с италийскими.

В канабе на остатки непропитых денег из донативы новобранцы купили меховые безрукавки, теплые штаны да одеяла, но все равно мерзли в своем пустом бараке.

* * *

В конце января Валенс велел новобранцам одеваться, брать с собой только оружие, кресала, фляги с винным уксусом и вином. Экипировавшись, «славная восьмерка» двинулась за центурионом строевым шагом. Повел он их сначала по дороге, четыре часа без роздыха, отмахали почти двадцать миль. Когда прозвучала команда «привал», все повалились без сил на снег.

— Квинт, Тиресий, заняться костром! — приказал центурион. — Остальные за мной.

Валенс шел по лесу к одной, ему только ведомой, цели, потом разделил отряд: Приска и Куку отправил вверх по ручью — кричать и бить палками по деревьям, остальных увел вниз по течению. Вскоре прозвучал тонкий пронзительный сигнал — для созыва легионеров центурионы пользовались свистульками — полым стержнем и вставленным внутрь металлическим шариком.

Приск и Кука помчались обратно.

На снегу лежала косуля, пронзенная двумя дротиками.

— Валенс первый сбил ее, когда она на нас выскочила, — сообщил Малыш. — Второй дротик метнул Молчун.

— Глянь, слеза, она плакала перед смертью, — сказал Квинт, присев на корточки и трогая еще теплую морду.

Молчун вызвался освежевать косулю и тут же извлек из ножен кинжал.

Когда охотники вернулись назад по своим следам, костер радостно полыхал. Пообсохнув и подождав, когда пламя спадет, на жердине поставили жарить добычу. С туши стекали в костер капли жира, пламя рассерженно шипело.

— Говорят, Адриан медведя завалил. Шатуна, — сообщил Крисп. — Трибун ходил на охоту вместе с Декстром.

— Адриан — хороший охотник, — сказал Приск то, о чем все и так знали.

Про себя подумал:

«Жаль, медведь не задрал Декстра».

Квинт выдрал из своего шлема войлочную подкладку, сходил к ручью, набрал там воды, воду согрели, бросая в нее раскаленные камни — коптить шлем на огне даже недалекий Квинт не решился. Обычно у каждого из солдат имелся медный котелок для стряпни. Но в этот раз Валенс запретил им брать с собой нелегкий солдатский скарб. Согретую воду замутили взятым с собой вином, когда пили, угольки поскрипывали на зубах. Уже в сумерках соорудили шалаш — поставили колья, накидали лапника на землю и на жерди, легли вповалку, плотно прижавшись друг к другу. У костра дежурить должны были по двое.

Так прошел первый день в пути. Таких дней предстояло еще десять, сообщил им Валенс, прежде чем легионеры, укрывшись плащами и кое-как отмытой в ручье добытой шкурой, завалились спать. Часть мяса зарыли в снег у входа в шалаш — на завтрашний день.

Валенс учил их, как выжить одним без легиона, без жилья в лесной чаще. Как окапываться в снегу, делать из звериных шкур обувку, из веток — снегоступы. Учил распознавать, где на реке лед тонок, а где выдержит вес их тела. В проруби учил ловить рыбу на самодельную снасть, в лесу — читать следы на снегу, определять, свежий ли отпечаток звериной лапы или уже три дня как оставлен. Учил делать из веток и ремешков от калиг силки и ставить на звериных тропах.

* * *

На третий день марш-броска Молчун провалился на льду. Речка была неглубокая, Молчун достал ногами до дна, и его не унесло течением под лед. Вмиг проламывая дорожку, к нему кинулся Малыш, вытащил и вынес товарища на берег. «Купальщики» скинули мокрую одежду, остальные поделились кто сухой туникой, кто плащом, живо развели костер, соорудили шалаш из лапника.

— Еще кто из вас дураков провалится, изувечу! — пообещал Валенс.

Слово «изувечу» он произносил довольно часто. Означало — приложит от души пару раз палкой. Но впечатление его угроза всегда производила, как будто он в самом деле собирался выломать руки и ноги.

— Если ты один в лесу из полыньи вылез, в чужом лесу, — уточнил центурион, — костер не сможешь сразу развести и обогреться — верная смерть.

На десятый день контуберний вместе с Валенсом вернулся в лагерь. У ворот лагеря легионеры, в покрытых сажей костров плащах, похудевшие, хищно сверкающие белыми зубам на грязных лицах, удостоились похвалы.

— Возможно, кто-то из вас и доживет до конца предстоящей войны, — сказал Валенс. — А сейчас в баню. Живо. От вас воняет, как от козлов.

* * *

— Гай, ты думаешь, будет война? — спросил Квинт, когда вся «славная восьмерка» расселась по деревянным скамьям в парилке.

— Непременно, — отвечал сонно Приск. От жара он надел на голову суконную шапочку и сделался похож на знатного дака.

— Боишься?

— Нет. — Приск пожал плечами. Мало что осталось от того мальчишки, что прибыл в легион в последнее лето правления Домициана.

Никогда прежде Гай не ощущал так свое тело — как совершенное и страшное оружие, которое некто другой в любой момент может швырнуть во врага. Да, сейчас, в парилке, легионеры выглядели внушительно — широкие плечи, рельефные мышцы. Но и первые шрамы появились почти у всех. С каждым годом этих отметин будет все больше и больше. Больше, чем золотых монет в сундучке знаменосца на личном счету.

— А я боюсь, — признался Квинт.

Он по-прежнему был слабее всех, но у него был один талант, ради которого, как подозревал Приск, недотепу оставили в отряде Валенса: Квинт умел с поразительной точностью на воске или просто на щепке нарисовать маленькую карту — отобразить все изгибы ручьев и речек, обозначить все горушки и перевалы. Неуклюжая с мечом, со стилем его рука обретала поразительную точность. Он никогда ничего не исправлял, не разравнивал плоской стороной стиля воск — все получалось у него с первого раза. Правда, он не умел рисовать людей, особенно лица. Но этого, как понимал Приск, от легионеров и не требовалось.

* * *

В конце апреля Адриан вызвал Приска к себе. Военный трибун сидел в таблинии — просторной комнате с двумя окнами и двумя дверьми — одна напротив другой.

Половина стены была уже оштукатурена, нанесен последний слой для фрески. На деревянной подставке в ряд выстроились банки с разноцветными порошками и кувшин с водой. Сидевший в углу мальчишка приматывал толстыми вощеными нитками к ровным палочкам пучки беличьей шерсти.

У Приска засосало под ложечкой. Желание страстное, ни с чем не сравнимое, повлекло его к этим краскам и кистям, к стене, которая, благодаря добавлению мраморной пудры, сверкала, будто была из настоящего мрамора.

— Сирм! — крикнул Адриан второму рабу. — Подай нашему гостю каутерий.[103].

Приск молча кивнул, принимая каутерий, как боевой меч.

— Знаешь фресковую живопись? — спросил Адриан.

— Знаю.

— Откуда?

— Учился полгода в Кампании. Учитель сказал: у меня ничего не получится, потому что я не грек…

— Хочешь попробовать? — Адриан кивнул на стену.

— Вдруг испорчу? — Приск провел ладонью над влажной штукатуркой.

Он уже знал, что напишет на этой стене, — суровые горы вдали, прозрачное небо, а внизу — зеленое роскошное буйство, виноград, смоковницы, олеандры. И озеро, вода в котором похожа на драгоценную бирюзу. Напишет так, чтобы зритель ощутил утреннюю тишину, покой, который может нарушить разве что крик петуха, взлетевшего на каменную ограду. Он видел все это однажды, и сейчас картина встала перед его глазами как наяву.

— Испортишь, велю оштукатурить стену заново! — легкомысленно ответил Адриан. — Начинай! — небрежно махнул рукой.

Приск принялся лихорадочно смешивать синий порошок с водой, прикидывая, какие краски ему понадобятся.

«Надо выпросить порошки у Адриана, непременно надо выпросить…» — лихорадочно думал он.

Он уже взялся за кисти, как поверх чистого пейзажа перед глазами возник другой — горящая фракийская деревня. Орущие женщины, убитый старик в луже собственной крови и рядом — два легионера и фракийский мальчишка. Один легионер зажал голову мальчишке между ног, второй — спустил пацану штаны и задрал рубаху.

— Поехали! — орет легионер.

Парнишка кричит. И тут к насильнику подскакивает Малыш и палкой бьет, как рубит, легионера по спине. Тот падает. Второй, тот, что держал мальчишку, отпускает жертву, хватается за меч…

Но тут звучит сигнал трубы. Все бегут на ее зов. А парнишка ползет в другую сторону, за ним — след из дерьма и крови. Насильник поднимается, шатаясь, бредет к своим. К несчастному пареньку подскакивает Кука, хватает за ворот рубахи и волочет к остальным пленникам.

«Нельзя его отпускать, — поясняет Кука мрачному Малышу. — Удерет к дакам, вырастет — наших парней потом на куски резать будет. А так рабом вырастет и смирится».

Парнишке вяжут веревками руки, бросают к остальным пленникам. Полыхает деревня, блеют согнанные в отару овцы, плачут дети.

Приск мотнул головой, видение исчезло.

На его картине не будет людей. Ни одного.

— Если бы ты родился греком, я бы сказал: ты создан расписывать стены. — Адриан внимательно следил за работой Приска. — Но ты — римлянин. Значит, ты создан повелевать, стилем или мечом — не имеет значения.

— Я мечтаю о другом.

— Мало ли о чем мы мечтаем! Я, к примеру, мечтаю построить огромный храм, в котором будут поклоняться всем богам. Здание, каких еще не бывало. Я возьму цилиндр и накрою полусферой… получится… — Адриан сделал паузу.

— Вписанный шар, — подсказал Приск.

— Да, шар. Сто сорок футов в диаметре или даже больше.

— Такие своды не строят.

— Так я буду первый. В храме не нужно окон — только наверху отверстие — как око бога, столб света, струящийся на мраморный пол. Что скажешь? Я смогу?

— Наверное… — не слишком уверенно сказал Приск.

— Нет. Не смогу. Я не архитектор! — в ярости воскликнул Адриан и грохнул кулаком по столу, так что на пол полетели заготовленные кисти. Пытаясь справиться с собой, трибун стиснул кулаки. Похоже, с Адрианом случился очередной приступ ярости — об этих вспышках знали в лагере все.

Адриан вылетел из комнаты. А Приск начал роспись: времени у него ровно столько, сколько сохнет тонкий слой грунта. Когда кисть начнет «боронить» стену, роспись придется закончить.

Военный трибун вскоре вернулся и сказал отрывисто:

— Сегодня вечером я жду тебя, Тиресия и Куку у себя. Валенс отпустит вас пораньше. Приходите сразу же, пообедаете у меня.

* * *

Дом военного трибуна был довольно скромный, но столовая была обставлена почти что по-столичному: на полу отличная мозаика (наверняка Адриан привез ее с собой и увезет, когда настанет время покидать лагерь), стены расписаны. Правда, довольно неумело (хуже той фрески, что написал Приск, художник явно не учел, что краски, высыхая, светлеют). В углу — мраморная статуя Фортуны. Явно не греческая, скорее не слишком удачная копия.

«Наверняка Адриан сам изготовил себе Судьбу», — решил Приск.

Раб принес бок зажаренного кабана, уже разрезанный на куски, кувшин с разбавленным горячей водой вином и удалился.

Легионеры с жадностью принялись обсасывать кабаньи ребрышки. Несмотря на солидный паек, они все время испытывали голод. Валенс утверждал, что это пройдет, когда они наберут нужную форму.

— Я выхлопотал вам троим отпуск, — объявил Адриан без всяких предисловий.

Выхлопотал — это явился к Наталису и положил перед легатом уже написанный приказ. Тому оставалось только ознакомиться и приложить печать.

— Отпуск? — переспросил Приск. — Куда? В Томы?

— В Рим.

Друзья переглянулись, не веря своим ушам.

— В Риме все идет хуже некуда, — продолжал Адриан, не дожидаясь, пока легионеры переварят новость. — Нового императора Нерву преторианская гвардия ни в грош не ставит. Преторианцы заставили Нерву сместить прежнего префекта претория[104] Норбана и назначить одного, нового, — Касперия Элиана. Глупое решение! Всем известно было, что Касперий — приверженец Домициана. Касперий тут же решил прикончить своего напарника, другого префекта гвардии Петрония Секунда. Гвардейцам эта мысль очень понравилась. Правда, Петроний Секунд успел удрать и спрятаться в императорском дворце на Палатине вместе с другими заговорщиками, что убили Домициана и привели Нерву к власти. Гвардейцы кинулись следом, будто на охоте гнали дичь! Принцепс встал у них на пути, поднял руку, пытаясь своей властью остановить буйных преторианцев, но его отшвырнули, как медведь отшвыривает глупого пса. Гвардейцы ворвались в личные покои императора и здесь зарезали неугодных, а потом заставили старика принцепса со слезами на глазах благодарить Касперия Элиана за восстановление «справедливости»! — Адриан помолчал. — Кто-нибудь может угадать, что будет дальше?

— Год четырех императоров, — шепотом сказал Приск. — То есть хаос.

— Умный мальчик! — кивнул Адриан. — Ходят слухи, что наместник Сирии не очень-то верен Нерве, спит и видит себя во дворце на Палатине. Рано или поздно он поднимет бунт.

Новобранцы, разумеется, сами не могли помнить, но должны были знать, что после смерти Нерона хаос воцарился по всей империи. Каждый наместник провинции, в распоряжении которого был хотя бы один легион, возомнил, что может стать властелином Рима. Гальбу, Отона, Виттелия и, наконец, Веспасиана их солдаты по очереди провозглашали императорами. Легионы смерчем прокатывались по Италии, пытаясь овладеть столицей и привести к власти своего ставленника, — восточные армии против рейнских легионов, а легионы с Данубия примыкали то к одним, то к другим. Армии дрались друг с другом, а походя грабили всех подряд. Так погибла Кремона, прекрасный богатый город, и Рим изведал все прелести пожаров, насилий и грабежа. Веспасиан вышел из этого безумства победителем, и гражданская война прекратилась.

Прав, тысячу раз прав был умница Цицерон, утверждая, что любой самый плохой мир лучше гражданской войны. Но эти подробности недавних событий из троих гостей Адриана известны были только Приску. Тиресий знал историю в общих чертах, а Кука — тот вообще помнил только, что Веспасиан был большой шутник. Анекдот на тему «деньги не пахнут» банщик из Байи пересказывал лично раз десять.

— Итак, гражданская война? — переспросил Адриан.

Приск кивнул. Внутри сразу же сделалось холодно. Неужели наместник Нижней Мезии решил провозгласить себя императором? Значит, Пятый Македонский ринется в сражение против римских же легионов?

— Что скажешь, Тиресий? Что говорят тебе твои звезды?

— Еще ничто не определено… — ускользнул от прямого ответа предсказатель.

— Значит, звезды молчат. А я думаю, мы можем избежать войны, — заметил Адриан.

Трое друзей переглянулись.

— Как? — спросил Кука. Он хотел напомнить, что Адриану власть обещана лишь через двадцать лет и еще рано надрываться в погоне за пурпурной тогой, но благоразумно промолчал.

— Вы трое отправитесь в Рим и сделаете так, чтобы Нерва усыновил моего дядю Марка Ульпия Траяна.

— Сделаем что? — У Приска отвалилась челюсть.

— Организуете усыновление моего дядюшки.

— Но почему мы? — спросил Приск.

— Вы трое мне очень нравитесь.

— Траян сам не может попросить? — робко поинтересовался Кука.

— Траян сейчас наместник провинции Верхняя Германия, сражается со свевами, рейнские легионы его обожают и готовы за него порвать глотку. Мой дядя — отличный солдат, но весьма скромный политик. То есть управлять он умеет, но делает все прямолинейно. А в данном случае здесь меньше всего подходит прямолинейность. Мы должны помнить про наместника Сирии и восточные легионы.

Приск кивнул: с каждым словом Адриана он был готов согласиться.

Но само задание!

— Такой случай с усыновлением уже был! — напомнил Приск. — Гальба, сделавшись императором, усыновил Пизона, милого молодого человека. Заявил, что выбрал самого достойного. Ну и что из этого вышло? Преторианцы убили обоих, отсекли им головы. Голову Пизона за деньги выкупил доносчик Регул и впился в нее зубами.

Кука скривился, представив эту не слишком приятную картину.

— Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается укусить Траяна! — рассмеялся Адриан.

— Вряд ли префект претория Касперий будет в восторге, если его обойдут при раздаче должностей, — предположил Тиресий.

— Касперий Элиан нам не друг, — согласился Адриан. — Но у нас есть в Риме союзники.

Военный трибун очень выразительно посмотрел на Приска.

— Помнится, ты говорил, что знаком с Плинием Младшим, — Адриан сделал паузу. — Или солгал?

— Это правда. Мы с отцом были у него, и он даже предлагал устроить меня на службу… именно к Траяну.

— Ну вот видишь, как все просто получается! — с наигранной веселостью воскликнул Адриан. — А теперь ты устроишь судьбу Траяна. Отправишься в Рим, встретишься с Плинием, у него наверняка есть союзники из старой оппозиционной знати, тайно вздыхающие по писателям и философам, кого прикончил Домициан. Мысль, что к власти придет кто-то пострашнее последнего Флавия, должна их особенно возбуждать. Траян же… — Адриан прищурился. — Мой дядюшка любит повоевать. Он не размазня, управлять будет жестко. Но вот что он точно не будет делать — так это хватить сочинителей пьесок и откручивать им головы или отправлять философов к нам в Нижнюю Мезию на корм волкам. Я даже знаю несколько имен тех, кто точно вам поможет.

Кажется, ситуация начала проясняться. Приск улыбнулся и вздохнул с облегчением, Тиресий кивнул, а Кука радостно рассмеялся:

— А что, это дело мне нравится.

— Одну деталь вы непременно должны учесть. Плинию вы расскажете о моем плане. Но дальше… дальше с остальными сенаторами Плиний будет говорить лишь от своего имени. Внушит, что именно ему пришла в голову мысль сделать Траяна наследником Нервы. Или, вернее, он должен внушить каждому своему сообщнику, что именно тому пришла в голову эта замечательная мысль. Траян может мне многое простить, кроме одного — сознания, что именно мне он обязан властью. Дядюшку должны сделать властелином Рима благодаря его личным качествам, а не моим интригам.

— Разве он не отблагодарит тебя… — начал было Кука.

— Нет, — перебил его Адриан. — Я его слишком хорошо знаю. Обо мне ни слова. Как только Плиний начнет действовать, вы станете посланцами Нижней Мезии, уверите сенаторов, что данубийские легионы все как один за Траяна.

— Разве это правда? — усомнился Приск.

— Не больше чем предсказание о том, что я стану императором. В вашей власти сделать так, чтобы все стало правдой, даже самое невероятное.

Приск нахмурился, Тиресий понимающе кивнул, как будто не понял злого намека.

— Я дам вам с собой золото, — сказал Адриан. — Не деньги, нет, заемное письмо одному из банкиров в Риме. А Приск даст мне слово, что вы пустите желтый металл по назначению. За услуги я вам всем заплачу, и заплачу щедро — но только по возвращении. Чтобы у вас было желание вернуться. На дорогу выдам деньги. Легкая удобная повозка и верховые лошади. Помчитесь быстро. Еще у вас будет подорожная на смену лошадей.

— Ух какая роскошь! — восхитился Кука. — Мы — в отпуске, а дорога за счет казны.

— Все продумано, — одобрительно кивнул Тиресий. — Но почему бы тебе самому не поехать в Рим?

— А если ваша миссия сорвется? Если меня опередят? Кто поручится, что Касперий Элиан еще не захватил власть? Или, быть может, в Сирии уже составлен заговор. Что тогда? Вы знаете? А я знаю. Тогда рейнские легионы непременно восстанут и провозгласят Траяна императором. Я должен оставаться здесь, нашептывать Наталису, что делать, и следить, чтобы наместники обеих Мезий — как Нижней, так и Верхней, поддержали в случае мятежа Траяна, а не ринулись в кровавый водоворот за собственной добычей.

Адриан выложил перед Кукой на стол кошелек.

— Официально Приск едет хлопотать о возвращении конфискованного имущества отца. Вы его сопровождаете, поскольку путь дальний, и в дороге люди часто пропадают, особенно одинокие всадники. С вами будут один мой вольноотпущенник и раб-возница. При них языки не распускать.

— Кто старший? — спросил Кука.

— Разумеется, ты. Но вести переговоры будет Приск, с тобой вряд ли Плиний станет обсуждать вопросы внутренней политики.

— А мы поговорим с ним о банях! — тут же нашелся Кука и разлил по кубкам остатки вина из кувшина.

— За успех! За то, чтобы предсказание Тиресия сбылось.

Адриан поднял бокал и осушил до дна.

— Почему ты выбрал Приска, ясно, но все-таки, почему мы? — спросил Кука.

— А ты не догадываешься? Нет? Или Тиресий? Тоже нет? Ладно, ладно, продолжайте вашу игру. Но знайте: ваша дерзость — залог того, что вы преуспеете.

* * *

Как только они вышли из дома военного трибуна, Тиресий тут же напустился на Куку:

— Клянусь Геркулесом, мы вляпались в большое дерьмо!

— А в чем дело? — пожал тот плечами. — Съездим в Рим, развлечемся!

— Отпуск! Не лишиться бы нам в этом отпуске головы!

— Да ладно тебе! Или… Ты что-то такое предвидишь?

— Вполне вероятно… Я аж прямо чую опасность, как жар от костра! — Тиресий стал мрачнее обычного. — Это ты меня подбил, Кука: «Предскажи Адриану титул императора, ну предскажи!» — Тиресий довольно верно изобразил голос Куки. — Теперь видишь, что вышло? Мы должны сами организовать ему этот титул.

— Не ему, а дядюшке! — попытался оправдаться Кука.

— Большая разница? — окрысился Тиресий.

— Да уж, дразнить Адриана властью — все равно что подгонять бегущего! — фыркнул Приск. — Но почему бы нам не постараться…

— Ради чего? Ради Адриана? — Тиресий, похоже, разозлился не на шутку.

— Ради Адриана. И ради того, чтобы не было гражданской войны.