И снова к озеру.

— Сегодня.

— Я помню.

— Пора собираться.

— Но я еще не совсем проснулся.

— Разрешаю спать в машине.

— А завтрак?

— Предусмотрено. Ты что, в самом деле раздумываешь, ехать или нет?

— Нет… Дай мне полчаса.

— Только двадцать минут. Жду в машине.

— Ладно.

Спорить о десяти лишних минутах, когда речь шла о десяти или двадцати пропавших годах! Однако в нашей памяти зияют иногда провалы в месяцы и годы, а короткие минуты незабываемы, волнуют нас, заставляют как бы снова и снова переживать их.

Шотландский феномен почти отождествляет время со сказочными персонажами — прием универсальный, хорошо знакомый по другим легендам и сказаниям. Но если на Шотландском нагорье действительно работает исстари удивительный механизм времени? Если здесь человек может пропасть, а потом вернуться — десять лет спустя? Или даже двадцать лет спустя? Объяснить это народные мудрецы не в состоянии. Их дело — сложить легенду. И пусть в ней будут названы виновники — эльфы и феи, заклинатели времени.

Шотландский феномен времени. Странно, что о нем никто не писал всерьез, как, например, о Бермудском треугольнике. Но он существует. Да, люди исчезали. Потом возвращались. Есть полярные сияния. Есть на земной поверхности аномалии и пересечения магнитных меридианов, пусть воображаемых. Есть жерла вулканов, есть гигантские вихри в океане. Есть разломы в земной коре. Есть даже естественный атомный реактор, который создан самой природой без участия человека. Есть и Шотландский феномен.

Пора задуматься над этим.

Есть над чем поломать голову, пока друг выжимает на спидометре сто тридцать без малого.

Заправочная станция. Батурин протянул открытку с видом озера, открыл дверцу, отошел рассчитаться за бензин.

Оказалось, это не открытка. Просто любительский снимок. Несколько слов по-английски каллиграфическим почерком свидетельствовали, что снимок подарен Батурину Тони Кардью с дружескими чувствами и благодарностью за внимание к шотландским проблемам. Нас тряхнуло на грунтовой дороге, на которую мы вскоре свернули.

— Что это? — спросил я.

— Ты что, не видишь?

— Озеро, то самое.

— Да. Присмотрись! Справа, видишь?

— Темное пятнышко. Голова тюленя. Впрочем, тюленей в шотландских озерах, кажется, не обнаружено. Прошу пояснить.

— Это водяной конь.

— Ну еще бы! Точнее, его визитная карточка. Не правда ли?

— Я не шучу.

— Да с чего бы нам обоим шутить на голодный желудок? Где спрятаны бутерброды в твоей колымаге?

— Открой эту дверцу.

— Любопытно. Ты производишь впечатление человека, который знает не так уж мало, но предпочитает отшучиваться. Если это водяной конь, то где же Морег? И где дом Мак-Грегора?

— Слишком много ты сразу хочешь знать. Это действительно водяной конь. Реликт вроде Несси.

— Реликт? Из прошлого?

— Ну, если в этой стране люди возвращаются из небытия — нечасто, но бывает, — то почему бы разным крупным и мелким животным тоже не попытаться?..

— Я назвал это Шотландским феноменом. В применении к людям, которые хорошо чувствуют время.

— Животные, звери и птицы, наверное, тоже очень неплохо ощущают ход времени. А здесь, в Шотландии, эти ощущения иногда дают осечку.

— Орнитологам это неизвестно.

— Визитку водяного коня дарю тебе на память. Ты все-таки биолог, пригодится. А мне ни к чему. Если об этом напишет журналист, никто не поверит.

— Спасибо. Мне пришло в голову, что водяной конь такая же жертва неравномерного хода времени, как и герои легенд… как Морег.

— Я тоже об этом думал. Он не причина, а спутник Шотландского феномена, так? Я правильно понял?

— Да. Он тоже вынырнул из неведомых глубин времени.

— Так же было с птицей, о которой ты рассказывал. Со скопой, так?

— Да, она исчезла, потом пару птиц выпустили здесь на волю. И она снова как бы вернулась на это нагорье.

— А почему ты не допускаешь, что у природы исстари есть механизм, который укрывает — правда, очень редко — и людей, и зверей, и птиц в складках времени? Это сказка, но только по форме. По сути я могу продолжить мысль, и ты поймешь…

— Пойму. Но почему именно здесь?..

— А где же еще? Где еще так нещадно грабят гнезда редких птиц, дражайший орнитолог? Где преследуют оставшихся в живых лесных зверей? Где мы пока еще можем увидеть живого шотландца в его кильте, или, по-русски, юбке? Разве не север наиболее чувствителен к тем ударам, которые наносит природе человек? Разве не пятьсот лет надо, чтобы на месте гусеничных следов вездеходов, пропахавших девственные северные лесотундры, выросло хотя бы несколько кустов и карликовых деревьев? Ну, положим, здесь лесотундры нет, но земля чувствительна. Еще недавно, десять тысяч лет назад, здесь был лед, лед, один лед. Потом ледник начал таять, отступать на север.

— Шотландия ближе всего к густонаселенным районам. Точнее, к очень густонаселенным районам. Но то же происходит и в Амазонии, и в Марокко, везде, где человек воюет с природой…

— …вместо того, чтобы заключить с ней союз.