ПЕТЛЯ НЕСТЕРОВА.

 Под обрывом плескалось море. Две серых скалы — одна повыше, другая пониже — казались камнями. До ближайшей из них метров семьдесят. Ее в расчет можно не принимать, даже если лететь с обрыва с закрытыми глазами. Вторая, та, что поменьше и подальше, должна служить ориентиром. Рядом с ней начинается участок траектории «сухой лист». А это самое трудное. Копенкин мог спокойно пройти над первой глыбой, а дальше нужно было действовать точно и быстро. У второго камня — отдать ручку аппарата резко вверх. Правда, не до отказа: необходим резерв. Дельтаплан поднимет нос рывком. Тогда Копенкину надо дожать ручку, сразу, почти мгновенно выпрямить ноги и заставить аппарат перевернуться, положить его на внешнюю поверхность крыла.

С этого маневра начинается то, что он назвал «сухим листом»: скольжение в воздухе, когда дельтаплан идет вперед задней кромкой крыла, поднимая ее. Новое резкое движение — и крыло снова принимает обычное положение. Вертикальный разворот. Это все, вся петля Нестерова. Хорошо, что есть ориентир. Риск? Приземление гораздо рискованней приводнения. Это ясно. Ну а тренировки возможны разве что под куполом цирка со страховочными концами, но отнимать хлеб у артистов-циркачей ни к чему.

«Пора,— мелькнула долгожданная мысль.— Еще раз проверить крепление! Хорошо, так, как надо. Ну... вот она, минута». Аппарат с человеком скользнул с обрыва. «Круче, круче вниз!» — командовали руки Копенкина, и сам он стремился вниз, чтобы набрать скорость. Она нужна в решающем взлете вверх — там, у второй скалы. Крымское солнце стояло высоко, и тень от дельтаплана скользнула по известняку обрыва, по кривому дереву, чудом державшемуся на камнях.

Вспомнилась случайная строка. Кажется, Гомер... «Остров есть Крит посреди виноцветного моря прекрасный».

Расчетная точка маневра. Ручка вверх. Вверх! Полотнище крыла сопротивляется, оно хочет немедленно освободиться от любой власти. Но к этому он готов. Есть вертикальный поворот! Копенкин парит на спине. Собственно, аппарат тоже на спине, отдыхает вместе с пилотом. Снова поворот. Внизу темный, изъеденный солеными брызгами камень, он гораздо больше теперь, когда аппарат разменял скорость на энергию маневра.

Последние доли секунды. Сейчас камень останется за спиной и сбоку; от радости можно будет спикировать в голубовато-прозрачную воду, а потом, ослабив ремни, выбраться на поверхность, потом — на обрыв и, наконец, крикнуть своим — тем, что летают на пологом холме. Они наверняка услышат и помогут отбуксировать аппарат к берегу.

Что это? Кольцо дыма. В воде. Или... Показалось? Море стало гладким в мгновение ока. Вода стеклянная. Флаттер. Толчок. Это вихрь. Удар. Последний выдох, разжавшиеся руки, набежавшая со скоростью гоночного автомобиля каменная стена. Мертвая темнота.

* * *

Вокруг была как бы черная вата, поглощающая звуки и свет. Копенкин не ощущал тела, внизу и вверху угадывалось пространство — странное, непостижимое. Он точно висел в нем. Он боялся думать, хотя его мучили вопросы, но знал уже, что не может пошевелить ни рукой ни ногой. Что же это все-таки за состояние?

И как только он пришел к выводу, что пора уточнить, что же с ним случилось, не покалечен ли он, способен ли сам добраться до лагеря дельтапланеристов, если, к примеру, удар о камни отнял у него только зрение, показался тонкий луч. Перечеркнув угольную черноту, сноп света расширился, скакнул несколько раз в сторону и замер, сверкая. Оранжевый, раскаленный металл — вот что это напоминало спустя минуту. Хотя, конечно же, судить о том, минута прошла или секунда, было нельзя. Как нельзя было судить и о многом другом. Ясно было лишь, что какая-то сила поддерживала Копенкина в этом без-опорном пространстве, в этом черном мешке.

Оттенок свечения впереди изменился. Полыхнуло желтое пламя. И вот уже зеленые и голубые сполохи играли в широком конусе, напоминая отдаленно о проекторе, когда в кинозале пляшут пылинки, которые можно увидеть лишь с крайних, боковых кресел.

Весь спектр промелькнул и, словно повинуясь невидимой команде, слился в белый яркий сноп, и там матово заблестела пластинка. Наверное, она была из металла. Черные линии на ней сложились в рисунок. Мужчина и женщина. Правая рука мужчины поднята как бы в молчаливом приветствии. Под ногами их десять кружков: слева — самый большой, потом — четыре маленьких, два больших, два поменьше и крайний правый едва заметен. На левой стороне пластинки — четырнадцать лучей... Что-то очень знакомое. Копенкин силился вспомнить. Да, пришел вдруг ответ, это же изображение той самой пластинки, которая послана была с космической станцией «Пионер-10» несколько лет назад! Отправитель — Земля, адресат — неизвестен. Попытка контакта. Космический зонд унес с собой к далеким звездным островам сообщение о людях нашей планеты, о наших знаниях. Пусть неведомые наши братья по разуму поймут, что есть планета людей.

Копенкин читал статью о почтовом рейсе к звездам. Он до сих пор помнил именно эту часть рисунка на алюминиевой пластинке: стоящие мужчина и женщина, лучи-треки, солнце и планеты.

Вот он, один из кружков, изображающих нашу планетную систему, его пересекает горизонтальная черта: это Сатурн с его кольцами. Самый большой кружок — Солнце. От Земли вправо и за Юпитером вверх направлена линия со стрелкой, указывающей направление полета станции. Все совпадало. Пристально всматривался Копенкин в детали, которые не удержались в памяти, но были сейчас хорошо видны: вверху условный знак двух водородных атомов, за спиной мужчины — контур станции «Пионер-10» и ее антенны. Короткий вертикальный штрих— это масштабная отметка, двадцать один сантиметр. Именно такова длина волн, которые излучает межзвездный водород. Но что же означают четырнадцать лучей? Треки осколков при ядерном распаде? Кажется, нет. Скорее всего, это направления на открытые к тому времени пульсары. И, словно подтверждая это, по всем четырнадцати трекам пробежали красные искорки.

Пересохло в горле: рисунок на металле был живым. Не совсем так, конечно. Это копия алюминиевой пластинки. Сама пластинка адресована тем, другим. Копия адресована ему, Копенкину. Но кем? Что это означало? Смутная догадка промелькнула тут же, а происходившее неожиданно увлекло его.

Копенкин увидел: стрела, означавшая траекторию полета станции, вытягивалась, по ней тоже пробежала искра. И эта искра достигла контура антенны и там у поднятой в приветствии руки мужчины остановилась. Вспыхнул голубой огонь — так ярко, что Копенкин инстинктивно закрыл глаза. Огонь погас. На том месте осталось туманное пятнышко. Стало ясно: это путь станции и та точка, где ее обнаружили. Словно невидимый собеседник рассказывал Копенкину о событиях. Но как рассказывал! Без слов. Так же, как когда-то, несколько лет назад, люди Земли хотели поведать о себе. Язык образов, язык рисунков прост и понятен всем.

Возник яркий голубой контур: круг, еще три кружка поменьше, тонкий цилиндр и конус. Тоже станция? Да. Только та, другая станция, которая повстречала нашу, земную. Ее огонь засветился в точке встречи. Случайная встреча. Те, другие, подобрали контейнер с алюминиевой пластинкой — точно так же моряки вылавливают в море бутылки с записками.

Копенкин воспринимал эту историю так, как будто она относилась к нему непосредственно. И еще: он чувствовал теперь неразрывную связь со всем этим, будто бы и его неудавшийся полет на дельтаплане был лишь продолжением того, о чем рассказывали оживавшие рисунки.

Он по-прежнему находился в этом черном мешке, но казалось, что вот-вот появится твердая опора под ногами.

Голубой огонь чужой станции замерцал, пополз к Юпитеру. Между Юпитером и Сатурном траектория его изменилась. Он направлялся к Земле. Марс — мимо! Полвитка вокруг просяного зерна — родной планеты Копен-кина. Вспышка! Посадка состоялась.

Еще несколько линий, ведущих к Земле. Другие станции и корабли. Не наши, чужие, понял Копенкин. И Земля начала расти. Земной шар заслонял собой пластинку. Копенкин испытывал, вероятно, то самое ощущение, которое знакомо космонавтам. Свет Солнца сделал планету объемной, воздух и океаны оживали, белесые облака сгущались в обоих полушариях, желтели пески пустынь и зеленели джунгли, в северной тайге проглядывали коричневые пятна сланцевых сопок.

А на самом севере — льды. В Северном Ледовитом. В Атлантике. Ближе, ближе эта ледовая шапка. Копенкин затаил дыхание: вот сейчас, еще немного — и он коснется ногами льда и обретет опору. Нет, он снова повис — ведь это была не Земля, не океан, не лед, а лишь изображение. Голограмма? Возможно.

Корабль. Ледокол. Копенкин видел американский флаг, людей на палубе. И перед самым носом ледокола вырвалось из-подо льда огромное серебристое тело и мгновенно исчезло в небе. Люди на палубе забегали. Копенкин, казалось, слышал отрывистые фразы на английском. Что это было? И тут он вспомнил: этот серебристый шар, вырвавшийся пулей из-подо льда, описан в журнальной статье. Неведомым образом ему показывали рисунки, картинки, изображения, хорошо знакомые, и только поэтому он без промедления узнавал ситуации.

Шар... Американский журналист писал, что д-р Рубенс Дж.Виллела как раз во время появления этого феномена находился на борту ледокола, принимавшего участие в маневрах «Дип фриз» в Атлантике. Все, что летало и плавало, интересовало Копенкина, и в его тетради осталась запись об этом. Впрочем, он и так все помнил до малейших подробностей. Очевидцев было, правда, немного: помимо д-ра Виллелы шар видели рулевой, вахтенный офицер и два-три матроса. Теперь это словно воочию увидел Копенкин. Ледяные глыбы, подброшенные в воздух, с грохотом обрушились на торосы. Вода в полынье бурлила, над ней поднимался пар.

Изображение застыло. Перед ним была цветная фотография — плоская и невыразительная. В мгновение ока некто заменил одно фото другим. Синее море. Далекий зеленый берег. На фоне прибрежной возвышенности — шесть кораблей: авианосец и пять эскортных судов. Ближе, ближе... Еще мгновение — и корабли ожили, белые буруны лизали их борта, за ними струи воды смешивались в пенистые вихри. «Уосп»,— прочел Копенкин на борту авианосца. И под водой, едва заметный, шел на большой скорости, не оставляя следов, странный объект.

А за ним, отставая все больше, двигалась тень, похожая на веретено,— подводная лодка. И это Копенкин знал... Было это еще в шестидесятых годах у берегов Пуэрто-Рико. Американцы проводили учения. Одна из подлодок преследовала ловушку. Только это оказалось не ловушкой, какие иногда используются в учениях. Совсем даже не ловушкой: скорость этого тела была сто пятьдесят узлов, втрое больше скорости самой быстроходной лодки. Крепкий орешек для американцев. И потом трое суток загадочный объект маневрировал и погружался до глубин, которые доступны были бы лишь для самых глубоководных аппаратов — батискафов.

* * *

Есть так. называемый закон Карпентера, согласно которому всякое восприятие движения или одно лишь представление о движении вырабатывает слабый импульс в человеке, стремление совершить именно это движение. Однако стремления оставались тщетными, как убеждался Копенкин. Но с ним что-то происходило. Постепенное возвращение к жизни — так это можно назвать. Копенкин не имел ни малейшего представления, что же с ним, собственно, происходило, но догадывался, что могло быть гораздо хуже. Его бросило на скалу почти с тридцатиметровой высоты. Страшно было подумать об этом...

Он проснулся сегодня рано, побежал к разлому каменной плиты, где по стеблям сбегали прозрачные капли родника. Умылся, нарвал букет степных невзрачных цветов и, осмелев, подошел к' статной, синеокой, строгой Лидии Шевченко, поцеловал ее неожиданно для нее и себя и сказал, что пойдет к морю.

— Один? — спросила она.

— Да там сорок метров... ну, пятьдесят... вместо приземления — приводнение. Одно купанье чего стоит!

Лагерь спал. Лидию пригласили друзья, она еще не знала, что такое полеты.

Теперь он вспоминал этот короткий разговор и думал, что ни она и никто другой не хватились еще, где же он, и хорошо, что не хватились. Еще есть время.

«В вахтенном журнале норвежского корабля «Явеста» 6 июля 1965 года появилась запись о появлении из моря светящегося шара. Он двигался в северном направлении, затем резко изменил курс. Рулевой Нарсисо Гильон заметил объект сразу после того, как он появился над кораблем. Наблюдатель по левому борту матрос Эрнандес Амброзио видел, как объект вынырнул из моря. «Явеста» следовала из Венесуэлы к Канарским островам».

Это запись из тетради Копенкина.

Его удивило, что память способна восстановить давние записи, но это удивление не шло все же ни в какое сравнение с тем, что он испытывал, когда видел «Явесту» собственными глазами — почти двадцать лет спустя после эпизода, описанного в вахтенном журнале. И вот из воды появился серебристый быстроходный объект...

У него было ощущение, что ему все же помогли вспомнить подробности таких вот нежданных встреч в море. И он догадывался, кто помогал.

20 июля 1967 года в 120 милях от побережья Бразилии в 6 часов 15 минут пополудни огромная сияющая сигара показалась из воды, и ее наблюдал экипаж аргентинского торгового судна.

В памяти его всплывали строчки давно читанных сообщений. И он догадывался уже, что происходит это очень быстро, в считанные мгновения, и его ожидает нечто важное, неожиданное. И к этому важному нужно быть готовым. Но сначала — понять!

Странное сообщение в одном журнале, датированное шестьдесят шестым, дало ключ, помогло осознать связь случайных фактов. Восточное побережье Америки. Испытывают систему дальней подводной связи. Антенна длиной в целую милю опущена на океанское дно. Гидрографическое судно принимает сигналы, передаваемые с помощью этой антенны. Сеанс вызывает изумление и замешательство. Приемники судна регистрируют сначала сигнал, потом — запаздывающую на несколько секунд копию сигнала, своего рода эхо. Откуда это эхо? Даже через десяток лет никто из специалистов научно-исследовательского управления ВМС не сможет ответить на этот вопрос. И это не все. Вслед за эхом поступает серия импульсов. Своего рода кодированное сообщение, которое никто не передавал. И никто до сих пор не расшифровал его. Копенкин припомнил, что неизвестные сигналы пришли из глубоководной впадины, из настоящей подводной пропасти. Что было там, в этом таинственном каньоне, скрытом от людских глаз?

Сейчас нет ничего важнее этого факта. Смутное ощущение находки — и вот ясная, простая мысль: только неведомый автомат мог откликнуться по ошибке на земную передачу. Тот, другой автомат. Созданный не нашими руками.

Стоп. А разве эти светящиеся шары в океанских глубинах не похожи на автоматы? Очень похожи. Разве с Земли не уходят в свою очередь автоматы, которые человек запускает в космос? И разве иной разум должен вести себя не точно так же? Нет. Он сходен с нашим. За исключением одного: он пока не заявляет о себе прямо. Почему? Да потому, что достоверный контакт с ним означает изменение во всех сферах жизни и — одновременно — лишение человека возможности выстрадать свой путь на этой планете и в космосе. Погоня за готовыми решениями, за контактами лишит его самостоятельности.

Итак, налицо поколения автоматов, изучающих земные океаны.

Еще в 1825 году капитан Эндрю Блоксам записал: «Сегодня, 12 августа, примерно в 3.30 утра ночная вахта на палубе внезапно застыла от изумления: все вокруг озарилось светом. Мы увидели на востоке огромное круглое светящееся тело, поднимавшееся примерно под углом семь градусов из воды к облакам. Вскоре оно пропало. Тело было цвета раскаленного докрасна пушечного ядра и по размерам походило на солнце. Оно излучало такой сильный свет, что на палубе можно было найти иголку».

Память вернула Копенкина к земной станции с алюминиевой пластинкой-письмом на борту. От места встречи с ней неизвестного корабля, от того самого голубого светящегося огня протянулись к нам линии маршрутов. Что это за маршруты?

На Землю были посланы новые автоматы? Или... те, другие, сами посетили планету Солнечной? А почему бы нет? Разве не за подобную идею принял смерть на костре инквизиции Джордано Бруно?

Ныне инквизиция безмолвствует. Да и к чему ей публично опровергать каждое сообщение, если сотни доброхотов от науки объясняют в мгновение ока любые факты и наблюдения неожиданным появлением рачков, планктона, светящихся рыб и прочих обитателей моря? Просто. Позиция, неуязвимая во веки вечные.

* * *

Завершая серию оживших голограмм, возникла пластинка. Почти такая же, какую он видел вначале. Только это не было звездным посланием. В изображении он улавливал совсем другой смысл — был он прост и трагичен. Внизу — зеленоватое поле. Блики. Волны. Это море. Выше — небосвод. Копенкин узнал бесцветные скалы, их контуры были намечены. Одна скала выделена — ее контур светился. Та самая скала... Голубая линия. Голубая яркая точка. Что это за точка и почему она двигалась на том поле изображения, которое занимало море?

В общем-то, он догадался уже, что означали линия и точка, но подтвердилась догадка тогда, когда близ скалы появился белый яркий треугольник. Это дельтаплан. Он  двигался, летел. Медленно перемещался аппарат — время было замедлено, наверное, для того, чтобы Копенкин мог уследить за полетом и перемещением голубой точки.

Треугольник планировал. Навстречу ему, немного сбоку, точка тянула голубой свой след. Вспыхнул красный пунктир. Он продолжал линию планирования дельтаплана. Появилась глубина изображения на пластинке. В том месте, где должны были встретиться голубая линия и красный пунктир, точку и треугольник разделяла заметная на глаз дистанция.

Яркий треугольник резко рванул вверх. Это был первый маневр. Копенкин с точностью до десятых долей секунды мысленно разметил участок падения — ведь это был дельтаплан, характер которого он хорошо знал, и схему петли Нестерова он много раз изучал, рисуя вот так же и море, и скалы, и крутую, уходящую вниз траекторию маневра. Парение на спине...

Очень быстро, но все же не мгновенно голубая точка вспыхнула, изменив курс. Ее линия должна была бы прошить треугольник — впечатление было такое, что он падал в море как раз туда, где пройдет голубой объект. Крапинка света вырвалась, показалась над волнами. Но в тот же миг треугольник, словно необъезженная скаковая лошадь, взбрыкнул и круто пошел вниз. Второй поворот...

Голубая точка и треугольник встретились близ скалы. Чужой объект не смог избежать столкновения.

Дельтаплан и светящийся шар, вынырнувший из моря... Аппарат отбросило на скалу.

Треугольник на схеме перевернулся, и его смяло о подсвеченный контур скалы.

Начиная с этого момента Копенкин ничего, разумеется, не помнил. Он лишь следил за цветной схемой. Смятый треугольник сполз в море. Голубая линия, которую тянула за собой точка, свилась спиралью вокруг него. Вот новое место встречи — уже под водой, на глубине десяти-двенадцати метров. Круг белого света... Изображение пропало. Осталась скала, одна скала. И над ней снова неспешно полз яркий треугольник. Вот он достиг края пластинки, пластинка стала совсем слепой. И снова контур скалы и треугольник близ нее. Он движется, летит. Снова все повторяется. И пластинка исчезает из поля зрения Копенкина.

Решающий, повторный момент! Треугольник на схеме продолжал полет. Без помех. Копенкин осознал это. До сих пор он сам почти не существовал, лишь память его работала с утроенной энергией, и никакая ссылка на древние афоризмы не помогла бы ему утвердиться в ином мнении.

Теперь все по-другому... Он, кажется, жил. А жизнь — это не только мысль. Он будто бы нашел опору, шел по сухой, скудной траве. Его вела слабо намеченная тропа. Серые камни выступали среди полыни. Жизнь!

Сухой, прогретый, настоянный на травах воздух расправлял легкие. Ноги, руки/все тело радовалось теплу. На нем были спортивные ботинки со шнурками. Тропа раздваивалась. Если свернуть, попадешь в низину с густой зеленью, за ней лавандовое поле, еще дальше — маяк и только за ним, за низким мысом,— море. Пойдешь прямо — обрыв. Неровная кромка камней и вода. Он пошел туда.

И тут же понял, что произошло событие, на которое он надеялся все эти долгие мгновения. Ему вернули не только жизнь, но и дельтаплан! Он сжимал ручку управления, проверял на ходу крепления. Все в порядке. Но только в воздухе, увидев знакомые скалы, он окончательно уверился в том, что это не сон.

Он летел навстречу морю. Отдалялось, забывалось, тускнело только что пережитое. Возможно, этого не было. Ничего не было: ни черного мешка, ни шаров, светящихся жемчужным и красным светом, ни собственных его воспоминаний.

Нужно было действовать точно и быстро. У второго камня отдать ручку аппарата резко вверх. Дельтаплан поднимет нос рывком. Дожать ручку, выпрямить ноги и заставить аппарат перевернуться на внешнюю поверхность крыла. Потом — «сухой лист», скольжение, парение на спине. И еще один маневр — решающий: пилот снова под крылом.

Схема Копенкина резко отличалась от той, которую только что нарисовал инопланетный кибернетический мозг, но несмотря ни на что она по-прежнему не отличалась от петли Нестерова.

* * *

Как много лазури и света вокруг... Словно давняя детская мечта о просторе стала явью. Далеко-далеко простерлось море, непроницаемая у горизонта вода сменялась полупрозрачной, ближе к берегу темная рябь была как легкий налет на голубой эмали. А главное — дыхание ветра. Музыка ветра, едва слышная, волнующая. Ей подчинялись струи морских течений, серо-зеленые выцветшие травы в степи за спиной Копенкина, справа и слева от него. Корявое дерево на белых камнях скалы, старое и уродливое, шелестело листвой.

Глубокий вдох. «Остров есть Крит посреди виноцветного моря прекрасный!» Полет!