Когти Орла.

Максимов взял из стопки очередной журнал. В гостиную иногда заглядывала Инга, отрываясь от своих кухонных забот. Гаврилов с Журавлевым заперлись в комнате наверху, время от времени было слышно, как скрипят половицы. Мог появиться Кротов, с самого утра нервный и желчно-злой. Пришлось журналы с публикациями Журавлева переложить другими — яркоглянцевой макулатурой.

Первые статьи Журавлева приходились на начало перестройки. Обычная для тех времен критика агонизирующего режима. Пинать умирающего льва — много смелости не надо. Как и полагается у русской интеллигенции, власть критиковали со сладострастным садомазохизмом; желание побольнее кольнуть острым словцом было прямо пропорционально страху и подсознательному желанию быть выпоротым, желательно — публично и не до смерти, дабы уже при жизни быть причисленным к лику святых.

От «демшизоидных» пасквилей статьи Журавлева отличались знанием предмета и тщательно выверенной позицией. Максимов не до конца понял, был ли это тонкий расчет, — ветеран КГБ не мог не понимать, что свои, взбешенные самим фактом существования писаки-«перевертыша», при первом же удобном случае подведут его под статью о неразглашении гостайны, либо Журавлев, как профессионал, понимал, что государству нужны органы безопасности, но не такие. Это было непростительным заблуждением: других органов Россия иметь не может.

Максимов быстро перелистывал страницы, журналы надо было просмотреть от корки до корки. Где-то в них должна была быть причина вчерашнего наезда. Версию о том, что кто-то пытается прервать операцию, Максимов отмел сразу. Для этого надо наносить удар по «мозговому Центру» — Кротову. Но объектом атаки был именно Журавлев. Следовательно, причину надо было искать в прошлом.

С публицистикой Журавлеву не повезло. Слава «разоблачителя КГБ» прошла быстро, слишком уж велика была конкуренция. Из тех, кто сделал ставку на эту тему, состоялись лишь двое: Калугин, заклейменный бывшими соратниками как предатель, осел в Америке, да скандальный журналист, почему-то получивший доступ к самому серьезному компромату. С грехом пополам напечатанные на дешевой бумаге, нищие, но гордые, демократические издания, сыграв свою роль, канули в Лету. Теперь пресса стала по-западному глянцевой. После выхода первой книги к Журавлеву проявил интерес один из таких новых журналов для «новых русских».

Максимов наискосок прочитал интервью с Журавлевым, сразу было видно, редактировали «под читателя» — ни одной сложной мысли или слова, за значением которого пришлось бы лезть в энциклопедию. Перевернул страницу и закусил губу, чтобы не застонать вслух.

Он искал пересечения, но не такого же. Весь разворот занимал отчет о конкурсе красоты. Центральный и самый большой кадр — Гога Осташвили вручает длинноногой красотке в купальнике ключи от машины.

«Все! — Максимов закрыл журнал. — Вот, теперь все ясно. О таком проколе надо писать в учебниках. Правда, вины Журавлева здесь нет, но все-таки… Гога демжурнальчики вряд ли читал, а вот такой, да с собственной персоной — обязательно. И не надо иметь аналитиков в службе безопасности. Просто случайно перевернул страницу — а там Журавлев с печальными глазами. Могу себе представить реакцию Гоги! Если Журавлев в КГБ работал по организованной преступности, то Гогу он не знать не, мог. Знал ли его Гога? Безусловно. У Гоги рыльце в пуху, что-то на него Журавлев имеет. Не исключаю даже попытки заагентурить… Во всяком случае, компромат на Гогу у Журавлева убийственный. Не прошло и месяца с даты публикации, а Гога уже устраивает налет. Убивали же именно Журавлева. Кого же еще? За остальными проще приехать прямо сюда, на дачу, и разом покрошить всех. Выходит, Гога о даче ничего не знает. Уже неплохо».

Гаврилов, мурлыкая какую-то песенку, спустился по лестнице в гостиную.

Максимов отложил журнал и встал с кресла.

— Никита Вячеславович, можно вас на минутку?

— Слушаю, герой. Как, кстати, здоровье? Ничего себе не сломал?

— Со здоровьем проблем нет. Как с наездом, уже разобрались?

— А это уже, брат, не твоя проблема. Трупы с места они сами замели. А пальба… Так в Москве каждый день стреляют. — Он согнал с лица улыбку. — Не напрягай голову. Она тебе еще пригодится. Стенок много.

— Мне и одной хватит. Как и всем.

— Не понял?

Максимов протянул ему листок из блокнота.

— Прочтите.

— Так тут ничего нет! — Гаврилов перевернул лист.

— Под углом держать надо. А лучше пеплом посыпать и потереть.

— Ох, Максим, и ты в детективы полез. — Гаврилов наклонил листок.

Максимов наблюдал, как меняется лицо Гаврилова, на какую-то долю секунды на нем промелькнул страх. «В точку!» — Максимов опустил глаза.

— Где взял? — От наигранной веселости Гаврилова не осталось и следа.

— У Стаса вчера пошарил. Странно, мы с Журавлевым заборы сносили, а он спокойно на тачке уехал. Странно, да?

— А это тут при чем? — Гаврилов аккуратно сложил листок.

— Не моя проблема. Мое дело кукарекнуть, а рассветет или нет — вам решать.

Гаврилов пристально посмотрел в глаза Максимову.

— А ты бы как поступил, герой?

— Решения принимают сразу или не принимают никогда.

— Поедешь со мной. Где Стас? — Гаврилов сунул листок в карман.

— С утра его пасу. Сейчас в гараже ключами гремит. Я его предупредил: если «Волга» еще раз заглохнет, изуродую, как бог черепаху.

— Ты и так по нему катком прошелся, — нехорошо усмехнулся Гаврилов. — Иди, скажи, пусть заводит машину. Жди меня. Я сейчас подойду.

«Побежал к Инге. Она должна знать, где Журавлев тайничок оборудовал. Мог бы меня спросить, я тоже не дурак, по углам шарить и подглядывать умею. Третья полка, восьмой том энциклопедии. Журавлев в нем свои каракули хранит, Инга наверняка об этом знает. Оригинал Стасовой расписки там с утра лежит. Дожидается».

Максимов достал из-за пояса «Зауэр», выщелкнул магазин, оттянул затвор, сделал контрольный спуск. Вторая часть плана строилась на том, что Стас так и не научился при первой же возможности проверять исправность оружия. Так делает лишь тот, для кого оружие стало частью жизни.