Глава 20.

Сарио научился-таки изображать на лице смирение. Он будет таким, каким его должны видеть (хотя все равно не увидят. Слепцы!). Спокойным, но не дерзким. Уверенным в себе, в своем праве находиться здесь, но не надменным. Не брезгливым. Гордость допустима, без нее художник — не художник, а всего лишь ремесленник, копиист, бродячий итинераррио, что само по себе не позорно, как не позорен любой честный труд, — но для тех, кто верит, что между художником и ремесленником лежит пропасть, отсутствие гордости — верный признак посредственности. И эта вера, эта боязнь не то что быть — иметь хоть малейшее сходство с заурядным ремесленником все время подогревала тигель, в котором сплавлялись воедино душа, талант и техника Сарио.

На нем был костюм, пошитый специально к этому дню; Сарио знал, что костюм вызовет много разговоров.

Но дело того стоило; приглашение исходило из Палассо Веррада, и ни один Грихальва не посмел бы игнорировать его или ответить отказом. Четверо явились в традиционных темных одеждах унылых тонов (чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, а значит, и не напрашиваться на оскорбления) и один — в щегольском костюме ярко-зеленого цвета, сразу наводящего на мысли о “бандитах” и “варварах” — предках Грихальва. Не так давно Сарио пришел к выводу, что зеленый цвет ему нравится, вполне идет к его черным волосам, карим глазам и смуглой коже. Впрочем, обзавестись тюрбаном он не решился — это однозначно расценили бы как дерзость. Ведь на выставку пришли не только Грихальвы, но и многие мейасуэртцы из других известных родов, придворные, Премиа Санкта и Премио Санкто и сам герцог Алехандро.

Сарио мало заботило мнение всей этой публики, особенно мнение священников, но о герцоге он думал постоянно.

Во что бы то ни стало произвести благоприятное впечатление на этого человека. Бедный Алехандро, на тебя столько всего сразу обрушилось: и горе, и заботы. Нежданно-негаданно ты взошел на вершину власти и теперь должен искать тело отца, готовиться к войне, выбирать нового придворного иллюстратора. А ведь ты совсем молод и неопытен, и на тебя давят все кому не лень. Наверное, даже Сааведра…

Сарио высматривал ее в толпе. Вряд ли стоит ее ждать, ведь она не иллюстратор, и ее брак с герцогом не освящен екклезией, — если она сюда явится, на нее будут смотреть косо. И все-таки Сарио послал ей приглашение, он имел на это право, поскольку был в числе претендентов и в этом зале висели его работы. Здесь собрались все знаменитости, но Сарио их едва замечал, ему нужна была Сааведра. Только она верила в него с самого начала. И верила не напрасно, очень скоро он ей это докажет.

У него вдруг поднялось настроение. Да, он победит. Обязательно. Он, и никто иной.

Вот она…

В дверном проеме появилась Сааведра. Вошла в Галиерру и поспешила в угол, чтобы не мозолить глаза публике.

«Ах, какие мы стеснительные для любовницы герцога…».

Он стиснул зубы и со свистом выдохнул. Что только не перемешалось в его душе: негодование, ревность, жажда мести, понимание, сочувствие, признательность. И еще много всякого, чему и названия-то не подобрать. Но кроваво-красной нитью в тугом клубке эмоций проходила уверенность: она всегда была его Сааведрой, точно так же как он всегда был ее Сарио.

А теперь она принадлежит другому.

Он закрыл глаза. Вокруг нарастал шум, в Галиерре собиралось все больше тех, кто пришел смотреть, ругать, хвалить, ждать. Грихальва, Серрано, до'Альва, до'Нахерра…

Нам это выгодно, напомнил он себе. Грихальва, ублажающая герцога в постели, для нас полезнее, чем Грихальва, пишущий ему картины. Но в тот же миг душу, подобно ядовитой тза'абской стреле, поразила мысль: Сааведра не просто наложница Алехандро, она ему жена. Она его любит.

И судорога свела его чресла — жаркие, но бесплодные.

«Но ведь она должна любить меня!».

Сааведра увидела его и расцвела.

Лилия Пустыни, подумал он. Хрупкая с виду, но легко переносящая жгучую сушь Тза'аба Ри и тлетворную сырость Мейа-Суэрты.

Белая кожа, черные волосы. На ней было платье из мягкого фиолетового и кремового велюрро; яркие краски восхитительно переходили в полутона.

Она сразу подошла к нему — похвалить костюм, провести ладонью по зеленому шелковому камзолу, украшенному искусным шитьем, идеально сидящему, безупречно зашнурованному. Под камзолом — рубашка из тончайшего батиста; высокий складчатый ворот и кружевные манжеты расшиты настоящим золотом. Все это стоило чудовищно дорого, но Сарио не жалел. Была идея сшить зеленые чулки и сапоги из мягкой кожи, но он в конце концов решил не злить чересчур посетителей выставки и заказал черные.

Сааведра ослепительно улыбнулась.

— Ты постригся. Я так привыкла, что у тебя патлы на физиономии или кое-как завязаны на затылке, а теперь все ясно видят, что у тебя написано на лбу. Сарио, обещай, что обязательно ухмыльнешься, как ты умеешь, граццо. Ну, знаешь, такая брезгливая, надменная ухмылочка.

Он едва удержался от ухмылки — именно такой, какую описала Сааведра.

— Да, постригся, — кивнул он. — И ухмылочек не будет, обещаю. Да здравствует достойная компордотта! Сааведра рассмеялась.

— Шутишь? Достойная компордотта — и ты? Сарио изобразил вежливую улыбку.

— Ведра, ради благополучия семьи я готов на любые жертвы. В ее глазах появилась тень сомнения, но сразу исчезла. Сааведра вновь рассмеялась.

— Сегодня жертвы не нужны, можешь вести себя естественно. — Она указала на противоположную стену, увешанную картинами. — За это тебе все простят. Люди знают, что у каждого гениального художника в голове водятся тараканы.

— Ведра, спасибо на добром слове, но я уверен: что-то вроде этого друзья и родственники говорят всем остальным претендентам. И не только тут, но и везде, где участникам конкурсов приходится ждать решения жюри.

— Да, это доброе слово, — кивнула она, — но это еще и правда. Матра Дольча, Сарио, ты ведь и сам прекрасно знаешь, какой ты художник. И я знаю. И все остальные претенденты из нашей семьи. Разве ты не замечал, какими ухмылками они тебя провожают?

— Хмурыми, завистливыми? — Он улыбнулся. — Да, Ведра замечал. И спасибо тебе за веру. — Он порывисто схватил ее за руки, крепко их пожал — миг назад не собирался, не хотел этого делать, просто очень нуждался в ней и стремился высказать то, что надо было высказать гораздо раньше и не один раз:

— Ты меня никогда не бросала в трудную минуту. Никогда. Что бы я ни сделал, что бы ни сказал. Даже когда я… Эйха, Ведра, спасибо тебе от всего сердца. — Он поцеловал тыльную сторону ее левой ладони, затем правой. — Спасибо за все. Не сомневайся, Луса до'Орро, я знаю, что ты для меня сделала. И ценю твою дружбу и поддержку. И когда смогу.., если смогу, отплачу добром за все. Не сомневайся. Ведра. — Он прижал ее ладони к своей груди, к Золотому Ключу. — Номмо Матра эй Фильхо, номмо Чиева до'Орро. Не сомневайся.

Ее ладони были холодны.

— Золотой Свет? — спросила она. — Почему ты так меня назвал?

— Потому что ты и есть Золотой Свет. — Он отпустил ее руки. — Ведра, ты всегда была рядом со мной, сияла так же ярко, как Золотой Свет нашего Дара. — Он улыбнулся. — Нашей Одаренности.

— Но я не…

Он не дал ей договорить.

— Я уже сказал тебе однажды: тот, в ком есть огонь, легко разглядит такой же огонь в другом. — Сарио отвел взгляд, справился с волнением. — Ну вот, сейчас наш новый герцог наконец-то дойдет до картин Грихальва. Может, поглядим, как он будет их рассматривать, и попробуем предугадать решение?

Сааведра едва заметно вздрогнула и ответила с улыбкой, которой недоставало обычной безмятежности.

— Было бы что предугадывать.

— Эйха, пожалуй, ты не права, всякое может быть. Этторо — мастер неплохой, Домаос, Иво и Иберро мало в чем ему уступают… — Род Грихальва представил всего пять кандидатов. — Есть и в других семьях неплохие художники, даже Сарагоса не совсем безнадежен… — Его хитрая улыбка договорила: “Хотя вряд ли может на что-то надеяться”. — Вдруг наш герцог в память об отце назначит его Верховным иллюстратором? Правда, такого еще ни разу не случалось, и все же…

— Нет, Сарио. Никто, кроме тебя.

Сарио удовлетворенно кивнул. Он ждал этих слов. Она никогда не бросала его в трудную минуту. Она всегда верила в него.

Он улыбнулся и отошел от стены, на которой висели его отборные работы. Не надо их заслонять — сейчас сюда придет герцог Алехандро.

* * *

По комнате растекались запахи воска и кедра. Преклонив колени на голых каменных плитах перед великолепной иконой (а что в Палассо Грихальва не заслуживало эпитета “великолепное”?), Раймон Грихальва внимал тихим шагам и скрежету щеколды. Он торопливо прошептал последние слова молитвы, поцеловал Чиеву, прижал к сердцу, встал, повернулся, обмер.

— Дэво!

На лице старика играла саркастическая улыбка.

— А ты ожидал кого-то другого? Раймон ожидал. И не стал лгать.

— Мы с Сарио договорились, что он придет и сообщит результат.

— Все, как ты и рассчитывал. А разве ты сомневался?

— Нет. — Раймон отпустил стол с иконой, за который схватился для устойчивости. — Ты прав, я на это рассчитывал. А ты разве нет?

В сиянии свечи лицо Дэво проигрывало. Он начал сильно сдавать уже в сорок пять, было ясно, что до пятидесяти одного, в отличие от Артурро, ему не дотянуть. И даже до сорока девяти — возраста Отавио, скончавшегося год назад. Сейчас Ферико занимал должность Премио Фрато, но все они — дряхлые старцы, Ферико тоже недолго проживет на этом свете.

«Остается Дэво.., или даже я…».

— И я рассчитывал, — признался Дэво. — На мой взгляд, не могло быть другого выбора. Но ведь я Грихальва, кое-кто может сказать, что я пристрастен.

Раймон поднял брови.

— В числе претендентов было еще четверо Грихальва.

— Раймон, не надо кривить душой… Ты слишком стар для таких игр. — Улыбка смягчила слова. Дэво устало вздохнул и тяжело опустился на узкую скамью возле двери. — Эйха, знал бы ты, как мне больно. Вот бы кто-нибудь изобрел волшебный эликсир, изгнал старость из моих несчастных суставов. — Он осторожно помассировал давно потерявшие форму пальцы. — Это все из-за болот. Клянусь Матерью, из-за болот. — Кряхтя, он выпрямил спину и прислонился к стене. — Если рассуждать по совести, никто из наших мастеров, кроме Сарио, не заслуживает этой должности.

— И никто из претендентов от других родов.

— Верно, Раймон. Но уже поползли злые сплетни. Говорят, мы повлияли на решение.

Раймон хрипло рассмеялся.

— Мы? Грихальва? Помилуй, Дэво, ведь при дворе нет ни одного нашего! В политической жизни города и герцогства мы — никто…

— Ты забыл о спальне. — На миг лицо Дэво осветилось жестоким весельем. — Грихальва — в постели, Грихальва — при дворе.

— И все-таки мы отстаем от Серрано, — сердито возразил Раймон. — Катерин Серрано — все еще Премиа Санкта. По сей день отравляет екклезию, настраивает против нас.

— Но власти у нее уже меньше. — Дэво снова поерзал на скамье, усаживаясь поудобнее. — Раймон, за такой короткий срок мы добились очень многого. Давно ли Сааведра сошлась С Алехандро? А сегодня Сарио получил должность. Мы ни в коем случае не должны упустить свой шанс. Ведь мы столько трудились, столько ждали.

, Дэво, в роду Грихальва Сарио — первый Верховный иллюстратор за три поколения. Он назначен меньше двух часов назад, а ты уже порицаешь его.

— Не его, Раймон. — Дэво поморщился. — Эйха, да, пожалуй, можно сказать и так. Хотя на самом деле я порицаю не его самого, а кое-какие отрицательные черты. Он слишком зелен…

— А потому дольше прослужит герцогу.

— Я не о годах, а о самодисциплине.

— Ничего, научится сдерживать норов. Он ведь уже многому научился. Дэво, ты должен это признать.

— Признаю. — Старик улыбнулся. — Ты был его заступником почти столько же лет, сколько Артурро был твоим.

— Мне был необходим заступник. Сарио — тоже.

— Раймон, у тебя есть редкостное качество. Ты способен разглядеть в художнике животворящий огонь, а мы видим только пламя, которое превращает человека в пепел. Наверное, ты прав: не надо бояться животворящего огня…

— Нет, Дэво, Сарио для нас опасен, — перебил Раймон. — Я никогда этого не отрицал, хоть и заступался за него. На этот счет у меня один-единственный аргумент: человек, обладающий Даром, знаниями, навыками, а еще навязчивой идеей доказать, что все остальные не правы, и желанием любой ценой превзойти их, — способен добиться своей цели. И многие пытались, Дэво.., многие пытались за три поколения.

Дэво неотрывно смотрел ему в глаза.

— А ведь ты бы мог оказаться на его месте. И лучше, если бы это был ты.

— Нет, — не раздумывая, возразил Раймон. — У меня слишком слабый, слишком рассеянный огонь… — Неслышно ступая, он приблизился к скамье напротив Дэво и сел, принял точно такую же позу, как и у старика. — Мое желание зиждется на примитивном честолюбии, я не способен свернуть горы. Между честолюбием и одержимостью — пропасть. Честолюбец хочет прийти к цели. У одержимого нет иного выбора.

— А потому одержимый добивается своего. Но гораздо важнее таланта. Дара и даже одержимости — надлежащее поведение, способность употреблять свою силу на благо семьи, а также на благо герцога и государства. — Голос Дэво был исполнен спокойствия. — Для этой задачи не было и нет никого пригоднее тебя.

Раймон неподвижно смотрел в сумрак крошечной молельни, приютившейся в глубине Палассо. Новый герцог, новая фаворитка герцога, новый Верховный иллюстратор. Возможно, теперь все пойдет по-новому; возможно, народ снова полюбит Семью Грихальва.

— Но я тоже хочу, чтобы кто-нибудь придумал, как вернуть молодость моим суставам… — Он поднял руки, взглянул на распухшие костяшки пальцев. Ощутил боль в позвоночнике. “Откуда у тебя уверенность, что сам я пекусь о благе семьи? Что, если мною тоже движет лишь моя одержимость?” — Костная лихорадка приходит к каждому из нас. Приходит и убивает.

— И к Сарио? — спросил Дэво. — Думаешь, она и его убьет? Или он убьет нас?

Раймон был настолько ошеломлен, что перестал чувствовать боль в руках и спине. Он опустил ладони на колени и посмотрел на человека, который вместе с Артурро лепил его душу.

— Сарио очень рано научился делать и носить маски, — сказал Дэво. — Причем надежные маски: видимые, но непроницаемые. По его лицу невозможно понять, что он думает. Правда, видны дерзость и честолюбие, но мы за такие грехи не наказываем, за это карает Матерь. — Он остановил качавшийся на цепочке Золотой Ключ. — А ты, Раймон, никогда не делал масок. И не носил. — Он перевел взгляд на икону. — Если бы я захотел узнать, на что способен Сарио, если бы я хотел увидеть его печаль, раскаяние, мучительный страх — все чувства, которые он никогда не покажет, — мне было бы достаточно взглянуть на твое лицо. Оно — как открытая книга.

В костях Раймона зашевелился холод. Казалось, вдруг сменилось время года и на дворе не сырая жара, а колючая стужа.

— Да, три поколения Грихальва не дали герцогам ни одного придворного, а теперь наша мечта сбылась. Но все-таки не кажется ли тебе, что она сбылась слишком рано? Сарио вознесся не только над всеми нами, но и над нашей дисциплиной, и мы не ведаем, чего от него ожидать. — Дэво немного помолчал, прикрывая дрожащей рукой Чиеву до'Орро. — А ты не такой.

Раймон заговорил. Язык плохо слушался, казалось, звуки исходят из чужого горла.

— Он такой, каким мы его сделали.

— Эйха, я в это не верю. Я думаю, Сарио вылепил себя сам. — Голос старика был абсолютно спокоен. — Разве что получил от тебя немного самоуверенности и безрассудства.

Растущая тревога заставила Раймона сорваться на крик:

— Нам был необходим кто-нибудь вроде Сарио! Эхо его слов быстро умерло в сумраке молельни.

— Да, ты прав: вроде Сарио. Но не обязательно он. — Дэво поерзал, подошвы башмаков шаркнули по плитам. — Когда в инструменте изъян, инструмент ломается. И при этом он может ранить того, кто им пользуется.

— Может. А может и не ранить.

— Сознавая возможность беды, надо сознавать и свою ответственность. Если беда случится, виноват будет тот, кто предвидел ее, но не предотвратил. Раймон стиснул зубы и процедил:

— Пресвятая Матерь! Чего ты от меня хочешь? Дэво печально вздохнул.

— Ничего сверх того, что всегда получал от тебя, фрато мейо. Правды.

Скрежеща зубами, Раймон смотрел на икону, стоящую в трех шагах от него на столе. Плакирование золотом, работа нечабвеннго Артурро.

— Поэтому ты и пришел?

"Из-за иконы. Из-за Артурро. Из-за того, что я не способен лгать здесь, сейчас, перед Матерью”.

— Потому что ты никогда не пытался лгать, и я не сомневался, что тебе нужна божественная поддержка. — Дэво с трудом поднялся, неуклюже повернулся к двери. — Раймон, именем нашей Пресвятой Матери и Ее Милостивого Сына говорю тебе: со дня нашего величайшего торжества — первого такого дня, с тех пор как Верро Грихальва уничтожил Кита'аб, — мы не властны над своей судьбой.

Пока Дэво не затворил за собой дверь, Раймон сидел неподвижно и безмолвно, а потом всхлипнул и перестал сдерживать дрожь.

«О Матра! Ну почему у Дэво пришелся к слову именно Кита'аб? Разве нельзя было без этого обойтись?».

В том-то и ирония, что нельзя. Слишком крепко судьба Кита'аба сплелась с судьбой рода Грихальва. Слишком долго он влиял на жизнь Грихальва, на компордотту, и вот превратился в копье, способное пронзать и плоть, и дух.

"Ох-хо-хо. В конце концов я ни за что не стану Премио Фрато”.

Кряхтя по-стариковски, Раймон поднялся со скамьи. По слухам, Сарагоса Серрано выглядел ничуть не лучше его: сутулый, голова всегда опущена, пораженные костной лихорадкой руки сжаты в бессильные уродливые кулаки.

Раймон вновь опустился на колени перед иконой.

— Я его спустил с цепи, — признался он Матре. — Дал ему право поступать, как он сочтет нужным, чтобы стать Верховным иллюстратором…

Инструмент с изъяном — так сказал Дэво.

— ..И теперь, когда он наконец-то рядом с самим герцогом, молю: благослови имя и семя его, и на этом миссия моя будет выполнена. Милая Матерь, Ты мудра. Ты всегда щедра, и я никогда не подвергал сомнению Твою священную компордотту. Но все же позволь в безмерной милости Твоей сказать вот что: если Сарио будет трудиться на благо семьи, герцога и герцогства, я утешу себя мыслью, что сделал правильный выбор. И жертва моя не напрасна.