Глава 23.

Игнаддио выполнил поручение в точности: штабелями уложил картины, деревянные щиты, брусья для рам и рейки для подрамников вдоль стен нового ателиерро Сааведры; перенес в угол кипы папок, альбомов для эскизов и чистых листов картона; соорудил неприступные на вид крепости из корзин, бутылей и ящиков на верстаке, на полу и даже единственном стуле. Сааведра, увязшая в этом беспорядке, как в трясине, не сразу заметила гостя. Лишь когда он вежливо кашлянул, она повернулась и едва не выронила ящик с кистями.

— Алехандро!

«Эйха, какой он чистенький! А я…».

Алехандро Бальтран Эдоард Алессио до'Веррада одарил Сааведру своей вновь обретенной коронной улыбкой; раньше кое-кто называл ее кривозубой, а теперь — чарующей.

— Вот такая ты мне нравишься больше, чем в дорогих шелках. Сразу вспоминается праздник, когда мы познакомились.

Она тоже мигом вспомнила тот день: запах олифы и растворителей от ее перепачканной одежды, краска и мел под ногтями, спутанные, мокрые кудри. И он выглядел точь-в-точь как тогда. Нарядный, опрятный, красивый.

Она подбросила ящик, перехватила поудобнее.

— Но я же грязная! В таком виде не герцогов принимать, а навоз перекидывать, или холсты красить, или кожи дубить…

Он шагнул вперед, забрал у нее ящик, опустил на пол, а потом сгреб ее в охапку. Не важно, что пыльная. Не важно, что потная.

— Грязнуля, растрепа, вся рожица в краске. — Он коснулся пятнышка на ее щеке. — А олифой-то как разит.., покрепче любых духов. Все, я испачкался. Ах, какое горе! — Он поцеловал ее. Крепко.

Страсть мгновенно встретила отклик. Еще ни разу в жизни Сааведра не переживала такого сильного чувства; внезапно и неудержимо нахлынула уверенность, что на ее веку не было и не будет мига важнее, чем этот.

— Дверь… — прошептала она, щекоча дыханием ему губы.

— Заперта, — ответил он тоже шепотом.

— В соседней комнате кровать…

— Нет, — сказал он. — Здесь.

Здесь — среди холстов, горшков, бутылок, ящиков; на свободном краю ковра, возле опрокинутой корзины с мелом и раздавленной, лишившейся пера шляпы Алехандро.

Здесь.

* * *

Сарио был вынужден заказать громоздкий шкаф с выдвижными ящиками и врезанными замками; теперь в широких и неглубоких ящиках надежно хранились законченные и незаконченные работы. Хватало в его мастерской и других вместилищ для тайн: комоды, сундуки, ящики, корзины. Немало ушло времени, чтобы разобраться с вещами, выбрать то, что пригодится в первую очередь, остальное убрать подальше. И позаботиться о сохранности…

И теперь почти на всех этих шкафах, сундуках, ящиках и корзинах, и даже на горшках, бутылках и пузырьках, закупоренных с помощью воска, или пробки, или кожи, — везде письмена, не поддающиеся расшифровке. Ленточки лингвы оскурры стерегут самое важное, самое необходимое для Сарио, для его Дара.

У Грихальва есть чему поучиться. Со времен нерро лингвы семья зарабатывала на жизнь не только копированием и случайными заказами, но и материалами для художественных промыслов. Сарио не хуже других умел добывать пигменты, изготавливать краски, делать бумагу, клеить кожу. Эти навыки, а также разрозненные страницы Иль-Адиба и священная реликвия Грихальва, Фолио, позволили ему частично — увы, лишь частично, — восстановить Кита'аб; теперь эта книга в кожаном переплете принадлежит только ему.

Немало времени ушло и на то, чтобы разобраться с прошлым, которое он взял с собой в будущее, из Палассо Грихальва перевез в Палассо Веррада. Ему предоставили целое крыло здания — чтобы Верховный иллюстратор ни в чем не нуждался, ни на что не отвлекался, а спокойно и сосредоточенно трудился на благо герцога, а значит, и герцогства. Разумеется, ему предложили многочисленную прислугу, но он взял только двух лакеев. Творя, он забывал обо всем на свете, даже о голоде и жажде, — чем лишний раз отрываться от дела, удобнее приказать слуге, чтобы в назначенный час явился с подносом еды.

Да, его работа требовала полной сосредоточенности, особенно лингва оскурра и бордюры; с магией шутки плохи. Иногда Сарио приводила в бешенство малая нужда. Но тут уж ничего не поделаешь, слугу вместо себя к горшку не поставишь. Хотя временами он подумывал: а нельзя ли и эту проблему устранить с помощью волшебства?

Сейчас ему горшок не требовался. Сидя на тза'абском ковре из шатра Иль-Адиба, Сарио разбирался с бумагами. Матра Дольча, сколько их тут: карты Тайра-Вирте, Пракансы, Гхийаса, Таглиса, Мерее, Диеттро-Марейи, даже далекой северной страны Ветия… Уже рябило в глазах, но Сарио упорно разглядывал, изучал, запоминал. Он теперь Верховный иллюстратор, а потому должен знать все о войнах и мирных договорах, о династических браках и обычаях правящих семей, об интересах и нравах чужеземных дворов. Помнить по именам всех королей, герцогов и принцев, а также всю их неисчислимую родню и даже наиболее близких придворных. Ведь ему предстоит помогать герцогу. Создавать новую дипломатию. Творить историю. Он должен знать все.

— Матра! — пробормотал он. — Не верю, что Сарагоса Серрано держал все это в памяти! Он ни на что не способен, кроме как рядиться в ярко-красное.

За дверью раздались шаги. Сарио намеренно не запер ее, вопреки привычке не наложил сторожевые чары. В Палассо Веррадо каждый должен убедиться, что новому Верховному иллюстратору совершенно нечего скрывать. Пусть приходят. Пусть смотрят.

— Сарагоса обречен это делать до конца своих дней, не так ли? — будничным тоном спросил вошедший. — Красный — цвет стыда, цвет пораженных костной лихорадкой рук, цвет крови, которую ему пускают чуть ли не ежедневно в надежде исцелить от болезни, очень похожей на ту, что обычно сводит в могилу Грихальва.

Сарио не повернулся. Он узнал голос, уловил неприязнь на грани отвращения.

— Его талант давно отправился в могилу. Просто тело слишком задержалось на земле.

— Человек умирает, когда это нужно Матре. — Раймон Грихальва прошел на середину комнаты. — Или ты узурпировал ее престол?

Сарио, стоявший на коленях к нему спиной, ухмыльнулся и разгладил карты., — Очень похоже на излюбленный довод семейки Серрано.

— Разве он не имеет под собой оснований?

«Так. Вот и началось…».

Сарио положил одну карту на другую. Гхийас покорил Диеттро-Марейю. Что тут еще? Генеалогии: сложные шпалеры и лианы рождений, смертей, бесконечные описи увековеченных на холсте событий.

— Я исполняю свой долг. Или ты забыл, что я — Вьехо Фрато?

— И?

— И? — Сарио пожал плечами, рассматривая многочисленные, кропотливой рукой изображенные “женитьбы” Бальтазара Гхийасского. Мыслимо ли, чтобы мужчина был женат столько раз? И почему у него перемерла такая уйма жен? — Вы от меня ожидали чего-то иного?

— Возможно, чего-то большего, — сказал Раймон. — Такими способностями, как у тебя, не обладает никто. Даже Вьехос Фратос. Странно — Сарио не почувствовал сожаления. Лишь возбуждение, почти столь же мощное, как похоть.

— Раймон, неужели тебя это волнует? — Он отложил в сторону гхийасскую генеалогию, придвинул к себе кипу торговых договоров между Таглисом и Тайра-Вирте. — Или боишься, что мои способности не найдут должного применения?

Раймон промолчал.

Сарио широко улыбнулся.

"Все-таки это приятно. Это власть”.

Он отодвинул бумаги, встал, стряхнул пыль с колен. Повернулся. Цепь с Чиевой блеснули в сиянии свечи. С подчеркнутым самообладанием шагнул к единственному человеку, которого уважал.

— Это ты меня сделал, — с чувством произнес он. — Граццо, давай напрямик. На что, по-твоему, я способен? В глазах Раймона блеснул холодный огонь.

— На все.

Сарио не ожидал, что Раймон так сразу начнет рубить сплеча, и немного помолчал.

— С твоего позволения, я несколько изменю вопрос: что, по-твоему, я намерен сделать? — Все, что тебе захочется.

Опять правда. Но Сарио и не ждал от этого человека ничего меньшего и ничего большего, просто события пустились вскачь, застигнув врасплох даже его. Да, Сарагоса должен был умереть или уйти в отставку из-за болезни, но внезапная смерть Бальтрана вызвала лавину непредвиденных событий. И, понятное дело, сангво Раймон вообразил то, чего не могли или не смели (пока) вообразить другие.

Что ж, напрямик так напрямик.

— Раймон, номмо Чиева до'Орро клянусь: я не хочу править. Ты этого боишься?

Пожилой художник покачал головой.

— Даже ты понимаешь, что узурпация верховной власти в Тайра-Вирте неизбежно приведет к гражданской войне, в которой погибнет все и вся, и ты останешься ни с чем. Разве что… — Взгляд Раймона стал колюч, как зимняя стужа. — Разве что ты служишь Тза'абу Ри.

Сарио рассмеялся.

— Да, Воины Пустыни были бы не против! А ведь такое могло случиться, старичок вполне серьезно на это рассчитывал. Но у меня другой интерес.

— И в чем же твой интерес, а, Сарио? — Раймон молча изучал выражение лица и позу собеседника. — Скажи, есть ли у тебя хоть одна цель, кроме узурпации Трона Матери?

Сарио вдруг охватило радостное возбуждение.

— Это ересь? Или шутка? Что это, Раймон. — Смеясь, Сарио воздел руки. — Моя цель — быть тем, кто я есть. Верховным иллюстратором при герцоге Тайра-Вирте.

— Зачем?

— Что значит зачем? Меня к этому готовили. Такие, как ты. Раймон приблизился к нему.

— Не я это начал…

— Не ты? Разве? Вряд ли Отавио с Ферико ограничились бы тем, что прожгли три дырочки на моей ключице. — Сарио дотронулся до камзола. — Положа руку на сердце могу сказать с уверенностью: меня бы мучили, как Томаса, чтобы погасить непокорный огонь. — Он беспечно пожал плечами. — Я — тот, кем ты хотел меня увидеть. Мог бы стать чем-то меньшим или чем-то большим, если бы меня предоставили самому себе… Но теперь я — тот, в ком Грихальва видят своего спасителя.

— Спасителя?

— А как же? Ведь это ко мне придет герцог — вынужден будет прийти, — чтобы спокойно править, держать в узде своенравных советников, заключать выгодные сделки и договоры с соседними странами, жениться, производить наследников, жениться еще раз, если первая супруга умрет при родах… Раймон, я буду документировать жизнь страны! Писать историю нации! — Он помолчал, тщась увидеть на морщинистом лице собеседника понимание и одобрение. — Вот чем мы занимаемся. Вот в чем наша задача. Сорвать маску с жизни, чтобы другие увидели голую правду.

— Твою правду?

— Каждый из нас пишет собственную правду. В крайнем случае искажает ее в угоду заказчикам. Чего не сделаешь ради денег!

— Ты никому не причинишь зла? “Он боится моей власти. Боится меня”.

— Никому, кроме тех, на кого укажет мой герцог.

— Сарагрсе Серрано? — Отвращения в голосе Раймона было не меньше, чем иронии. Сарио вздохнул.

— Раймон, да неужели тебе не все равно, что будет с Сарагосой Серрано? Эйха, я вижу, ты пытаешься найти доказательства тому, что я превращаюсь в чудовище… Но откуда уверенность, что это обязательно должно случиться? Раймон, я художник! Всю жизнь мечтал только об одном: писать картины!

У Раймона дрожали руки, он едва превозмогал обморочную слабость.

— Так в чем же дело? — хрипло спросил он. — Я благословил тебя. Пиши, как мы учили.

Сарио улыбнулся. “Напрямик так напрямик, — напомнил он себе. — Я не собираюсь тебя щадить”.

— Но у меня было много учителей. Много муалимов. И не все они — Грихальва.

— А.., помнится, ты говорил о старом тза'абе…

— Ему хотелось, чтобы я стал вторым Пророком. — Сарио усмехнулся. — Матра эй Фильхо, ну почему на свете столько охотников лепить все что им вздумается из живых людей? Раймон, я что для тебя, кусок глины? А моя голова — горшок, да? И в нем можно хранить лишь то, что изволили вложить мудрецы вроде тебя, Артурро, Отавио и Ферико? Ну конечно, ведь дети сами думать не способны. И не должны ни в коем случае! Детей надо держать в ежовых рукавицах компордотты и правил покойников…

— Покойников?

Сарио всегда злился, когда его не понимали. И выходил из себя, когда его не желали понять.

— Вьехос Фратос, — стал объяснять он, — Артурро, Отавио. Они мертвы. А другие очень скоро к ним присоединятся: Ферико, Дэво. По сути, они уже покойники — костная лихорадка убила их Дар. И ты мертвец, Раймон, хоть и протянешь еще несколько лет на этом свете. — От его спокойствия не осталось и следа, он весь обратился в ледяной гнев. — Все мы смертны, Раймон. Все, кроме Верховных иллюстраторов.

— Нет, Сарио. Верховные иллюстраторы тоже умирают. Ничто не вечно.

Сарио покачал головой.

— Кроме их работ. Раймон, скажи, кто приходит в наши Галиерры? Кто приходит узнать, кем мы были и кем стали?

Эйха, никто… К нам приходят заказать копию чужой картины. Картины, написанной Верховным иллюстратором из другой семьи. Только кисть Верховного иллюстратора бессмертна, только его полотнам обеспечена вечная слава. — Он нелегко, с присвистом вздохнул. — Вот в чем цель нашего рода. Не пристроить кого-то из рода Грихальва ко двору герцога, а украсть годы, которые украли у нас, и вложить их в наши картины… Потому что наши тела слишком ненадежные хранилища для времени. — Он протянул Раймону изящные, молодые, умелые, чувствительные руки. — Мне всего-навсего двадцать. Еще столько же лет, и я стану таким, как ты. Скажи, во что к этому времени превратятся мои руки? Художник живет, пока он способен писать. Такими руками, как у тебя, писать невозможно. Поэтому художник умирает.

— Сарио…

— Раймон, мы умрем. Все до одного. И никто нас не вспомнит. — Руки повисли плетьми. — Твой путь — путь Вьехос Фратос, а цель — лепить из живых людей художников, чьи творения их переживут. Но это не жизнь. Вернее, это фальшивая, искусственная жизнь. Вы, Вьехос Фратос, забыли, как в детстве мечтали стать бессмертными. Забыли напрочь. Ты позволил своему таланту засохнуть и теперь уверяешь себя, что такова была воля Матры эй Фильхо. А меня подобный исход не устраивает. Настоящая жизнь — это именно жизнь, вот этим-то я и собираюсь заняться. Жить. И писать. Душа умирает, когда ей незачем жить, как это сейчас происходит с тобой. Но моя душа не умрет. Я этого не допущу.

— Сарио… — В глазах Раймона стояли слезы, он в отчаянии повторил:

— Ничто не вечно.

— Кроме меня, — возразил Сарио. — Я себя смешал, как мы смешиваем пигменты. Со связующими веществами… И теперь моя плоть — масло и холст, а кость — подрамник. Я не умру.

Раймон опустил голову. Кожа, "совсем еще недавно молодая, свежая, казалась пергаментом, натянутым на хрупкий череп.

— Пресвятая Матерь… Матра Дольча, Матра эй Фильхо…

— Можно сколько угодно бубнить молитвы, но Матерь с Сыном тут совершенно ни при чем.

В глазах — молодых, гордых, властных, столь не похожих на лицо, — вспыхнуло пламя.

— Ты смеешь говорить это мне? Мне?

— Что значит — тебе? — Хладнокровие дрогнуло, но ему на помощь тут же пришла злость. — Раймону Грихальве? Или Вьехо Фрато?

— Тому, кто считал тебя своим другом. Поддерживал тебя. Заступался…

— Да, — возвысил голос Сарио, — я это говорю всем твоим ипостасям. Как я сказал, так и будет.

Чиева до'Орро Раймона скрылась в ладони.

— Сарио, даже на Верховного иллюстратора мы найдем управу. Если ты нас к этому вынудишь. Сарио захохотал.

— Ты о моем Пейнтраддо?

Только на один кратчайший миг в глазах Раймона блеснуло торжество.

— Ты позаботился о том, чтобы нам досталась бесполезная копия. Но у Сааведры есть оригинал.

— Да? — с ледяным спокойствием произнес Сарио. — В самом деле?

Настал момент истины: голой, горькой, страшной. Раймон содрогнулся, с ужасом глядя на Верховного иллюстратора. Никто из них не знал этого человека. Никто. Ни один мужчина. Ни одна женщина.

Сарио объяснил вкрадчивым голосом:

— Иль сангво, мы же лучшие художники в мире. Для нас копию сделать — пустяк: Две копии — пара пустяков. Три копии…

Он с головы до ног окинул взглядом единственного человека, которого любил и уважал, даже почитал, и понял, что давно перерос эту слабость. А слабостей он не терпел.

— Ты предал мою веру, — сказал он с печалью, которой вовсе не испытывал. Печаль он тоже перерос. Раймона била дрожь.

— А ты — мою.., сделав копию Пейнтраддо Чиевы… Две копии!

— Мейо фрато, как видишь, они мне сослужили добрую службу. Теперь можно спокойно писать. Теперь можно спокойно жить. — Сарио усмехнулся. — Я никогда не окажусь на месте Томаса. Я никогда не окажусь на твоем месте. И что бы вы ни вытворяли в кречетте, я для вас недосягаем.

— Это наш путь, мы… — Раймон умолк. Уговаривать бесполезно.

— Ваш путь безнадежно устарел. Сейчас я торю новый. Больше ни у кого нет на это смелости, сил и возможностей. — Сарио улыбнулся. — И Луса до'Орро.