Глава 3.

Красивые здесь вечера. Под этим небом — уже багровеющим, подёрнутым паутинкой облаков, усеянным звёздными искрами, надо только наслаждаться жизнью. Я бы легко представил здесь знакомых ребят из грузинского филиала «Трансаэро» или наших пилотов — жарящими шашлыки, распивающими пиво и сухое вино, поющими под гитару, обменивающимися понятными лишь в тесной компании шутками…

Размечтался.

Странно, но почти всё время молчавший, спокойный как танк Кэлос легко и незаметно влился в наши ряды. Сейчас за столиком в саду сидели с одной стороны дед, я, Маша, Карел и Кэлос. А напротив нас, подчёркнуто в одиночестве, — Крей Заклад, сотрудник Лиги.

— Я должен объяснить вам ряд моментов, — сказал Крей. Он поглядывал то на Кэлоса, то на деда. Словно подчёркивал, кого считает наиболее авторитетными собеседниками. — Здесь могли собраться несколько человек, представляющих руководство. Но это было бы простой формальностью. Я один, но прошу поверить, что мои решения являются общими решениями Торговой Лиги.

— Верим, — сказал дед. — Валяй.

Он сидел более чем вальяжно, одной рукой обнимая Машу, в другой держа дымящуюся трубку. Кому другому пудри мозги, мой молодой дедуля! Я твоё напряжение вижу по глазам.

— Торговая Лига с симпатией относится к любым разумным расам. Как к гуманоидам, так и иным жизненным формам… — Вежливый кивок Карелу. — И мы будем рады контактам с Землёй, с Конклавом, с Геометрами. Однако…

Разумеется. Без «однако» ничего и никогда не обходится.

— Все прежние попытки создания альтернативы Тени, основанные на силе, бесславно провалились. Поэтому мы не идём таким путём. Мы создаём мирную торгово-культурную альтернативу. Рано или поздно… — он глянул на деда, — она станет преобладающей в Галактике. Разум для того и возник, чтобы принимать решения, отвечающие осознанным потребностям, а не потакать животной стороне личности…

Дед демонстративно зевнул.

— Поэтому, — Крей чуть повысил голос, — Торговая Лига не предпринимает силовых вмешательств — за исключением тех случаев, когда происходит посягательство на её интересы…

— Кораблей вы нам не дадите, — сказал дед. — Так? Перевод правильный?

— Вполне. — Крей сохранял полное добродушие. — Вы не мир Тени. Пока.

— Они и не станут миром Тени, если сейчас им не помочь, — негромко произнёс Кэлос. — Их планету уничтожат. Навсегда. Вместе с миллиардами разумных существ.

Крей чуть вздрогнул. Но ответил с полной убеждённостью:

— Неисчислимое множество разумных существ погибли безвозвратно. Или — на наш взгляд безвозвратно. Это, увы, суровая правда истории.

— Но сейчас есть шанс исправить ситуацию, — заметил Кэлос. — Два-три тяжёлых корабля Лиги, появившись вблизи Земли, предотвратили бы само намерение её уничтожить. Почему бы…

— Да потому, что тогда мы превратимся в новую Империю. Во второй Хрустальный Альянс!

Они буравили друг друга взглядами через стол.

— И ты позволишь им погибнуть? — спросил Кэлос.

— Мы не боги. И не тщимся ими стать!

— Тогда мы просим принять Землю в Тень! — оборвал их внезапную перепалку дед. — Тогда вы сможете помочь нам на законных основаниях? Найдутся любители приключений?

— Найдутся. Но вы ещё не в Тени. И это главная проблема…

Крей глянул на меня:

— Пётр Хрумов, насколько я знаю, именно по твоей вине Земля подвергается опасности?

Что тут ответить? Да, наверное. Конклав перепуган тем, что люди уже контактировали с Геометрами. А люди — это я. Бедный маленький Конклав, он боится бедных маленьких Геометров… и отводит глаза от Ядра Галактики. Почему, кстати, Конклав не снаряжал сюда экспедиций? Знает, что их ждёт здесь? Догадывается?

— Да. Это моя вина. И я прошу вас помочь.

— Мы никого и никогда не принимали в Тень, — беззлобно ответил Крей. — Это распространённое мнение: Лига одновременно и сотрудничает с Тенью, и пытается её вытеснить… Лига устанавливает Врата на новых мирах и готовится возводить свои туннели… Всё не так. Давным-давно живые люди на неуклюжих кораблях летали от планеты к планете и ставили Врата. Это время ушло вместе с теми людьми и теми кораблями. Всё по-иному. Уже сотни лет. Когда существа из нового мира приходят на планеты Тени — они принимают решение.

Врата… я не знаю, что они ныне! Это свой разум. Это более чем жизнь. Это Бог — в примитивном понимании. Мы видим внешнее проявление Врат… — Он качнул головой, безошибочно указав на опушку леса.

Да, я видел. И все мы это видели — нечто, изменённую материю, искажённое пространство, тот пятачок земли, где ждали Врата…

— Мы принимаем здесь гостей. — Крей улыбнулся. — Вот… как вас. В уютном домике, в комфортабельном гнезде, в просторном аквариуме. В человеческом обличье, в любой представимой форме. Это мелочи. Даже то, что мы на Земле Изначальной, — не важно. Только символ, только знак истоков… Сюда приходят представители новых рас. И получают Врата. Сами! Мы — лишь извозчики.

Меня передёрнуло от этого слова.

— Получают Врата — и привозят их в свой мир. Вот и всё. Мы помогаем в этом. Но мы не раздаём места в Тени. Это нам неподвластно.

— Почему же тогда мы не получаем Врат? — воскликнула Маша. — Крей, объясните! Вы так по-доброму к нам отнеслись… спасибо вам… но сейчас над нашим миром повисла угроза! Смертельная угроза! Это вам всё — хиханьки да хахаканьки! Почему?

— Дело только в вас. Я не хотел бы этого говорить… — Крей казался смущённым. — Но… если вы не хотите Тени… если вы просите о ней лишь из страха, не из любви…

— Почему все боги так жестоки? — резко спросил дед. — А, Крей? Почему все они хотят, чтобы их любили искренне и чисто, бились лбом о землю, приносили в жертву своих детей, благодарили за страдания? Да, в нас нет любви к Тени! Но мы — не вся Земля! И даже мы готовы принять Тень!

— Значит — не готовы. — Голос Крея не дрогнул. — Я не могу дать ответ. Я не знаю, в чём причина. Может быть, в том, что вы так и не собрались вместе…

— Двести тысяч планет! И на каждой тысячи Врат! Как нам найти Данилова? — Маша словно с цепи сорвалась. — Да вы что? Требуете единодушного поднятия рук? Мы все как один умоляем принять нас в Тень… Сашка — он ведь может быть где угодно! Ездить в повозке с бродячими актёрами! Трахать наложниц в гареме! Воевать за какого-нибудь царька, учиться управлять вашими звездолётами! Откуда нам знать?

— Вам не надо знать, — тихо ответил Крей. — Не надо. В том-то и дело… Смотрите…

Он не сделал ни одного движения, ничего не сказал. Просто в вечернем воздухе разлился свет — и мы увидели.

Скалы. Чёрные как ночь — хотя там ещё стоял день…

Изображение плыло, скользило вокруг нас. Ощущение присутствия было полным — словно нас перекинули через пространство, подвесили в воздухе над скалами, над скорчившимися фигурками.

— Они пришли к нам почти месяц назад… — сказал Крей. — Они долго понимали, что происходит, ещё дольше собирались вместе. И вот… теперь они получают Врата. Уверен. Я слишком часто это видел…

Фигуры, распластанные на чёрных скалах, были не совсем человеческими. Да, две руки, две ноги, голова — два глаза… Больших фасеточных глаза.

— Это ведь самостоятельная ветвь эволюции, — с лёгким упрёком сообщил Крей. — Они не происходят с Земли Изначальной… как вы…

Фигуры то скребли камень длинными тонкими пальцами, то смотрели вверх, в небо, на нас — невидимых наблюдателей.

Нечеловеческий взгляд, ломаные движения, и в то же время — пронзительная, чужая красота. Кожа существ была иссиня-чёрной, они сливались с мёртвым камнем и всё скребли в него, стучали, просили…

— Их поведение… только форма, — резко пояснил Крей. — Выражение их стремлений. Им нужна Тень. Нужны Врата.

Что-то произошло. Треснул камень. Отвалился кусок скалы. Звук — пронзительный, наполненный чужой радостью и ликованием. Руки, протянутые к мерцающему багровым, крошечному, как вишенка, шарику. И тишина — почти священная тишина. Фигуры вставали. Пятеро тонких, высоких нечеловеческих существ шли по скалам — и в руках одного из них пламенело, затмевая день, огненное зерно.

— Они получили Врата, — спокойно сказал Крей. — Вот и всё. Теперь начнётся их путь в Тени. Со всеми минусами… Но если бы вы видели, как они живут… что они ухитрились сотворить со своей планетой… вы бы поняли, что это для них — благо.

Изображение меркло. Мы снова были в саду… и не знаю, что чувствовали другие. Я испытывал лишь зависть. Может быть, об этом я и мечтал всю жизнь… идти, неся в руках зародыш Врат, дверь в иные миры. И пусть в этих мирах будут вся боль, весь порок, вся глупость Вселенной — но если хоть один из тысячи миров отзовётся добром… даст приют бездомному ребёнку, кусок хлеба нищему поэту, справедливость униженному…

— А вы говорите — как нам получить Врата…

Идти по Земле — с пылающим огнём в руках. Опустить зерно в землю и увидеть, как вспыхивают вокруг бесплотные Врата. Океан возможностей. Океан свободы.

— Ждите. Надейтесь. Если Врата вам нужны — вы их получите…

— Крей! — Голос Кэлоса разорвал мираж. Он встал. — Опомнись! Они не готовы! Они только дети, они ещё младенцы, их история — искра света во тьме! Тысячи лет древние корабли нашей расы ползли по Галактике — чтобы заронить семена жизни. Они не могут принять — так сразу. Им надо дать время, надо помочь. Бескомпромиссность молодости, ну как ты не понимаешь? Ты!

— Да, я, бессмертный Вождь!

Крей вскочил, раскланялся в шутовском поклоне.

Всё, что я хотел и мог сказать, мольба и проклятие, — всё вылетело из головы. Перед нами разыгрывался финал древней драмы.

— Прощения просим, Вождь! Лига не пойдёт путём Хрустального Альянса!

— Крей Заклад, когда я вытащил тебя, сопливого щенка, из чумного барака, я не думал, прав был или нет, стоит ли твоя жизнь…

— А, это и впрямь ты, Вождь!

Куда делась вся его вежливость и невозмутимость! Два человека, чей возраст мерился столетиями, сейчас ругались, как надравшиеся юнцы!

— Спасибо! Когда меня вздёргивали на дыбе, Вождь, я не предавал тебя! Когда я жёг заживо повстанцев — медленно, Кэлос, очень медленно, как ты велел — чтобы и мысли у них не было вернуться в родной мир, — я не колебался! Я знал — только ты светоч во тьме, только ты вправе решить, где добро и где зло! Мы прошли твоим путём — и упали в грязь. Так вот — теперь мы идём в другую сторону! Желаю добра этим людям — но не осчастливлю их насильно! Извини, Вождь! Прикажешь уйти в отставку? Или застрелиться?

— Поздно тебе стреляться!

Тишина ударила больнее крика. Крей и Кэлос как по команде замолчали.

— Лига приняла решение, — тихо сказал Крей.

— В тебе не осталось ничего человеческого, — ответил Кэлос.

— Кэлос! Тебе ли говорить об этом?

— Ваши планы — чушь. Вы тоже часть Тени… и не лучшая её часть.

— У них есть возможность…

Я не дослушал. Встал, отстранил руку деда, вцепившегося мне в колено. Держись, старик. Держись, прошу. Я побежал.

Врата сияли сквозь тьму. Рядом, совсем рядом…

— Пётр!

Я бежал, ветки стегали по лицу. Врата были всё ближе.

— Пётр! — Толчок в плечо. Кэлос догнал меня. — Стой! Ты никогда не вернёшься! Вспомни, что я говорил! Пётр, я не пойду за тобой!

Он едва не влетел на пространство Врат. Я успел остановиться и ударить его — то ли он хотел поддаться, то ли и его боевые рефлексы были не всесильны. Кэлос упал на самой грани изменённого пространства, за пределами той линии, где его ждало будущее — ослепительное и нечеловеческое.

— Подожди, — попросил я. — Это мой путь.

Шаг — и белое сияние в глаза.

Как больно, когда тебя постигают…

Я очнулся под верещание куалькуа. Уже ставшие привычными вопли.

Пётр! Пётр! Пётр!

— Не ори…

Слова застряли в горле. Рот был набит снегом. Я валялся у подножия холма, и даже помнилось смутно, как я катился, кувыркаясь, по сугробам, налетая на скрытые в снегу камни, крича от боли…

Рецепторы заглушены. Восстановление повреждённых тканей проводится.

Спокойствия куалькуа хватило ненадолго.

Пётр! Пётр!

— Да заткнись…

Я поднялся — всё тело ныло. Если это после подавления болевых рецепторов — то что со мной было?

Ого!

Смерив взглядом склон, я проникся к куалькуа уважением. Собрать моё несчастное тело после такого падения — работка для судмедэксперта. Я катился-падал с двухсотметровой высоты по такому крутому склону, что не осмелился бы штурмовать самый сумасшедший альпинист. По крайней мере — в такую погоду.

Начиналась метель. Нет, неправильно, она не начиналась, она жила здесь. Ветер был несильным, но неуловимое ощущение, что он не прекращается неделями, не оставляло меня. Мелкая снежная крупка била в глаза. Мутный красный солнечный диск уныло висел в небе.

— Эй, куалькуа, помнишь «Свежий ветер»? — спросил я. — Мы не у Геометров случайно?

Сила тяжести и состав атмосферы различны.

— Ага. Спасибо.

Может быть, я полный идиот. И в наказание сейчас получу короткую и малосодержательную жизнь в снежной пустыне… на пару часов, вплоть до окоченения.

— Тогда подскажи, здесь есть что-то живое?

Куалькуа ответил не сразу. Вряд ли он пользовался только моими органами чувств, скорее смотрел ещё и своими глазами, вбирал информацию всеми недоступными мне путями…

Да. Повернись влево. Ещё. Стоп. В этом направлении, около одного километра.

Сколько я ни смотрел, увидеть ничего не мог.

Но теперь уже выхода не было. Когда вначале действуешь, потом думаешь, добра не жди.

Я побрёл по снегу. Куалькуа, выполнив просьбу, затих. Но работу с моим телом не прекращал — я чувствовал, как возвращается чувствительность, одновременно уходит куда-то холод. Странное ощущение — уже бывшее, дежа-вю… Нет, это всё-таки не мир Геометров. Конечно же. Но вся Тень, если взглянуть честно, всего лишь бег по кругу. Бесконечная игра в давно сыгранной пьесе. Единственный выход — перестать быть человеком. А что делать, если я не хочу? Легко было философам, психологам, писателям размышлять о судьбе человечества. Отомрёт, перерастёт, пойдёт дальше, ступит на новый виток… Не хочу! Я — не хочу! Но выхода нет, и значит, я буду биться головой о скалы Земли Изначальной, выцарапывать зёрна Врат, унижаться и выпрашивать — пусть даже такое спасение ненавистно мне…

Впереди сквозь снежные заряды проглянули тёмные тени. Я остановился, растирая онемевшие руки. Кажется — вышки. Кажется — бараки. Дежа-вю. Эй, Гибкие Друзья…

— Ой…

Вздрогнув от звука, раздавшегося совсем рядом, я присел на корточки. Стон?

Да нет.

Ой да моя родина, Вольная, привольная…

Это скорее походило на песню. Словно кто-то, обделённый слухом и голосом, бормотал окаменевшие от мороза слова.

Свободная, великая…

Я разглядел певуна. Скорченная, занесённая снегом фигура в громоздком, неуклюжем тулупе. Непохоже было, что человек замерзал. Он сидел на каком-то деревянном чурбане, лицом к баракам и вышкам, и бормотал, бормотал без всякой интонации, переходя от песни к невнятным жалобам…

— Холодно… чёрт… холодно…

Люди, разговаривающие сами с собой, всегда внушали мне странную, замешенную на жалости симпатию. От хорошей жизни не будешь искать собеседника в себе — страшный это собеседник, беспощадный.

Ломкий хруст — словно разворачивают застывший на морозе полиэтилен. Сопение — человек вгрызся в замёрзшую пищу. Сопение.

Я медленно подходил к нему со спины. И уже стоя в шаге от него, увидел блеск металла. На коленях проголодавшегося певуна лежало оружие — короткоствольный автомат. Я замер.

Охранник. Всего-то охранник.

Окажись это Гибкий Друг — всё было бы проще. Гораздо проще. Сиди он молча или прохаживайся — и то уже стало бы легче. А так… напасть со спины на незнакомого человека, закутанного в неудобные одежды, тихонько грызущего кусок застывшего жирного мяса. Не хочу.

Занеся руку, я помедлил мгновение. Они не умирают насовсем. Надо это помнить. Нельзя — потому что это оправдывает всё, всё, что только можно вообразить, это самый страшный дар Врат — вседозволенность. И надо — потому что я должен пройти дальше…

Охранник обернулся. Я успел увидеть растерянное грубое лицо, открывающийся в крике рот — и ударил. Меховая шапка смягчила удар, но то ли я очень постарался, то ли противник оказался слабоват. Охранник молча рухнул в снег.

— Спокойных снов, — прошептал я, подымая автомат. — Пусть тебе приснится другой мир… тёплый, ласковый… и отправляйся туда.

Шагах в десяти я наткнулся на колючую проволоку. Пять ниток, облепленных снегом и оттого напоминающих новогодние гирлянды.

— Работай, симбионт, — велел я. — На том свете рассчитаемся…

Когда мои пальцы покрылись чёрной блестящей коркой, я коснулся ледяного металла и одну за другой перекусил колючки.

Хорошо хоть, не под напряжением. И никаких датчиков. Всё до отвращения примитивно.

Ты веришь, что пришёл в нужное место? — спросил куалькуа.

— Да.

Я пробирался среди сугробов, но тут по крайней мере были протоптаны тропинки. Потом я заметил деталь, отличающую это место от санаториев Геометров. Чуть поодаль, за колючкой, возвышались заводские корпуса. Характерные очертания, исходящие паром трубы, слабый солнечный свет поблёскивает на широких окнах. Нет, похоже, тут не занимались выравниванием береговой линии и прочим пересыпанием из пустого в порожнее.

Шёл я наугад и совершенно не таясь. Наверняка меня видели со сторожевых вышек, но не заподозрили постороннего.

День. Плохо, что сейчас день. Завод работает. Не хотелось бы обшаривать все цеха. Недолго и нарваться на пулю. Возможности куалькуа не безграничны, а тот запал, что провёл меня через Врата, может и иссякнуть. Впрочем, завод, вероятно, работает круглосуточно…

Я вошёл в первый же попавшийся барак. Охраны не обнаружилось. Внутри было тепло, едва светились желтоватые лампы. Воняло. Очень сильно воняло немытыми телами, табаком и гарью, тяжёлой, мазутной, словно на железнодорожном вокзале.

Задрав ствол автомата в потолок, я постоял мгновение. С двухэтажных нар, сколоченных из неструганого, чёрного от грязи дерева, доносился ровный слитный храп.

Как похоже оружие — во всех мирах.

Я надавил спуск, и огненная полоса ударила в потолок. Это было пулевое оружие, вот только пули вспыхивали, вонзаясь в преграду. Потолок запылал, словно звёздное небо, что так славно светит над Тенью.

— Подъём! — закричал я.

Заключённые горохом посыпались вниз. Я скользнул взглядом по перепуганным лицам — простые, туповатые, таких без меры на матушке Земле.

Почему для нас матушка — Земля, а для Геометров — Солнце?

Та грань, что невозможно передать словами…

— Данилов! — закричал я. — Сашка!

Зэки отступали от меня, скучивались в углу барака.

— Сашка! — повторил я, всаживая в потолок ещё одну очередь. Потрескивали сыпавшиеся искры.

— Пётр?

Я прошёл по бараку, засунув автомат под мышку. Присел на край кровати. Хотя бы нижнюю койку Данилов себе отстоял. Молодец.

— Привет, Пётр, — сказал он.

Данилов валялся на грубом шерстяном одеяле. Одетый — в серо-синем комбинезоне, в грубых ботинках.

— Вставайте, полковник, — сказал я. — Помощь пришла.

Данилов смотрел мне в глаза.

— А где твои эшелоны с керосином, парень?

— В заднице. Вставай. Нет никаких эшелонов, Саша. Я не собираюсь тебя выкупать.

— Это несправедливо, Пётр.

— Конечно. — Я не стал спорить. — Справедливости нет и не будет. Я забираю тебя отсюда. Если потребуется прикончить сотню охранников — я их прикончу. Веришь?

— Верю. Пётр, мы пленники своей судьбы. Понимаешь?

— Нет. Мне плевать на твои сны.

— Пётр… каждый платит по своим счетам…

Неужели это — Сашка Данилов? Всеобщий любимец. Сердцеед и примерный семьянин. Пример для подражания молодых пилотов. Герой Крымской войны…

— Каждый отдаёт свой долг. Вставайте, полковник. Вы нужны родине.

— Я знаю свою цену, Петька. Тридцать цистерн керосина.

— Мазута.

— Керосина, Петя… Истребители заправляют керосином…

Я приподнял Данилова за воротник, тряхнул.

— Очнись, солдат!

Как мне сломать тебя, полковник ФСБ и преуспевающий извозчик Сашка Данилов? Как вытащить из кошмара, из мира, где ты и преступник, и герой, и палач, и жертва? Как мне сломать тебя — ради тебя самого? Ради Земли?

— Нам никто не обещал справедливости, Саша…

— То-то и оно…

Он валялся на нарах, расслабленный и невозмутимый. Отстоявший право на свой кошмар. На свою персональную и заслуженную каторгу.

— Сашка…

Я готов был плакать от бессилия и ужаса. Всё напрасно. Можно сжечь себя дотла. Превратить в одно-единственное желание — найти полковника Александра Данилова, который мне не сват и не брат. Всё можно. Только для него этот мир — единственно правильный и единственно реальный. Мир, в котором он всё ещё платит не только за гулкий вздох вакуумного заряда, превращающего в прах «Гетмана Мазепу» — символ украинских военных амбиций, но и за тех людей одной с нами крови, которым никогда не откроются Врата…

Да, Сашка, ты военный преступник. Что уж тут поделать. И я бы таким стал, родись чуть раньше. И так же корчился бы от стыда и отчаяния, не зная, как можно любить родину — ещё готовую платить, но уже не готовую защитить…

— Сашка…

Что я могу ему сказать? Он мне в отцы годится, и никогда я не смогу стать его другом. Он одновременно и предатель, и соратник. Боец и преступник, кавалер ордена Славы и несостоявшийся подсудимый Лондонского Трибунала, где штатовцы с такой святой радостью отправляли на смерть русских и украинцев…

Александр, победитель ты несостоявшийся, как объяснить то, что понял я? Как рассказать, что мир — хлад и сера, огонь и бич, но его всё равно надо любить, будто елей и розовое благоухание? Как поведать, что расплата и награда теперь навсегда с нами, что нет нужды заново отыгрывать старые игры? Он не Кай, а я не Герда, пришедшая в чертоги Снежной Королевы…

— Сашка, мы все собрались вместе. Все.

Он молча кивнул.

— Дед получил новое тело. Представляешь?

Лёгкая искорка удивления в глазах.

— Причём молодое тело. Он теперь выглядит моложе тебя. Вот будет жару его бедным оппонентам… дед всегда говорил, что ему не хватает жизни для победы. Теперь ему хватит времени на все победы в мире.

— А Машка?

— Виснет на нём, — радостно подтвердил я. — Чего и следовало ожидать. Думаю, это ненадолго, но сейчас она на себя не похожа.

— Я тоже.

— Ты похож. Только хватит валяться. Вставай. Врата недалеко, но у нас очень короткий срок.

— На что?

— Получить зародыш Врат. И привезти его на Землю. Сильные вот-вот примут решение о её ликвидации…

— Сильные…

— Ну вставай же! Вставай, солдат! — Я уже не требовал, просил. — Сашка! Давай! Хочешь, чтобы я тут всех положил, пока ты расшевелишься? Так я положу, не сомневайся! На вышках стоят лишь те, кому нравится там стоять!

— А на нарах лежат те…

— Решай, Сашка! Ты должен сам захотеть уйти. Силой я тебя не заставлю…

Он молчал.

— Ну! Вспомни Землю! Жену, детей, корабль! Что у тебя есть за душой?

Не знаю, какое слово сработало. Вряд ли «жена». Скорее «дети». Или «корабль».

Данилов с кряхтением приподнялся, сел на нарах. Покосился на товарищей по заключению, отвёл взгляд.

— Далеко идти?

— Доползёшь!

— У меня симбионта нет, Петя. Я могу и замёрзнуть по пути.

— Значит, найдём охранника и попросим поделиться одеждой.

Данилов вздохнул.

— Молодой ты, Петя. Молодой…

В его голосе была лёгкая зависть. И всё же он встал.

Они нас ждали.

Все, кроме Крея.

Горел костёр, дед сидел, вороша огонь дымящимся прутиком. Маша полулежала, облокотившись на деда. У её ног вытянулся счётчик. Кэлос каменным изваянием застыл в стороне.

Какая мирная, идиллическая картина…

Наше явление из Врат смотрелось к ней великолепным контрастом. Я тащил Данилова, прыгающего на одной ноге и ругающегося на чём свет стоит. Рваный, облепленный снегом комбинезон полковника был выпачкан кровью.

— Невозможно, — сказал Кэлос. Шагнул навстречу нам, замер у кромки Врат.

Дед и Маша вбежали внутрь. Подхватили Данилова, подволокли к костру. Меня дед удостоил одним лишь взглядом — благодарным, но быстрым, словно он ничуть не сомневался, что я вернусь и приведу Данилова.

— Ранили? — спросила Маша. Она волокла Данилова с ловкостью бывалой санитарки.

Данилов поморщился и промолчал.

— Никто его не ранил, — сказал я. — Скалы. Лёд. Саша сорвался… ещё хорошо, что не насмерть.

— Какого дьявола ты тащил меня к тем Вратам? — огрызнулся Данилов. — Нашёл альпиниста! Взяли бы машину…

Я не стал отвечать. Понятно, что так и стоило поступить. Угнать вездеход охраны, рвануть по целине до других Врат. Но меня держало идиотское ощущение, что уходить лучше той же дорогой, которой пришёл.

Кэлос отстранил Машу, присел рядом с Даниловым. Полковник буркнул что-то и затих, уставившись на чужака. Кэлос быстро ощупал ему ногу.

— Ничего страшного. Переломов нет.

— Знаю… — Данилов отвёл его руку. — Благодарю.

— Деда, — шёпотом спросил я. — Скажи, ты был уверен, что я найду Сашку?

— Да.

— Почему?

— Ты привык всё доводить до конца.

— Это не ответ.

Дед вздохнул.

— Хорошо. Ты не знал поражений, понимаешь? У тебя не было в жизни нормальных, полноценных обломов. Хотел своего — и добивался. С детским простодушием и уверенностью, что мир познаваем до конца. Ты умеешь себя убеждать, что принятое решение — единственно правильное и несомненно выполнимое. Вот и всё. Наверное, когда-нибудь это тебя больно ударит, Пит. Но пока ты достаточно веришь в себя и достаточно отдаёшься задуманному, чтобы проходить Вратами. Лучше, чем все мы, лучше, чем большинство местных.

Не знаю, серьёзно он так считал или пытался подвести базис под мою удачу. Получалось уж слишком просто — как в старом фильме, где герои могли ходить сквозь стены — если достаточно сильно в это верили.

— Дело не во мне, дед. Не только во мне. Если бы Данилов не хотел, чтобы его вытащили… если бы вы не ждали нас…

— Да. Конечно. Ты скользнул по невидимой нити, что тянулась между нами. Может быть, твой приятель прав… мы слишком одиноки здесь, чтобы потеряться по-настоящему. Нам страшно. Нам просто страшно.

— Но теперь…

Дед пожал плечами. Маша бинтовала Данилову ногу. Тот молчал, слушая Кэлоса… замечательно тот сходится с людьми.

— Дед… — чувствуя что-то неладное, сказал я. — Что происходит?

— Мы все вместе, — ответил дед.

— Ну?

— И я скажу «ну»! Где Врата? Разверзнись земля, появись тарелочка с голубой каёмочкой! Дайте нам двери в ваш мир! Примите сирых и неразумных!

Повернувшись, дед положил руки мне на плечи. Сказал тихо и хмуро:

— Ты умница, Петя. Я горжусь тобой. Я люблю тебя. Ты и впрямь способен ради друга — в огонь и в воду, предавшего тебя Сашку — вытащить… дай угадать с одного раза… из концлагеря? Да и все мы — герои с головы до пят. Спасители человечества. Дайте, дайте нам Врата…

Все молчали. Все слушали деда.

— Только беда-то в другом! — Он повысил голос. — Не хотим мы этих Врат на самом-то деле! Крей сказал истину — боимся мы стать частью Тени. И значит, будем тут сидеть до посинения, пока не проникнемся… пока не сочтём, что ничего более правильного и естественного в мире нет!

Кэлос беззвучно поднялся, отошёл от костра.

— Долго нам придётся этого ждать, Петя… боюсь — долго. И тут нам ничто не поможет. Ни нам, ни Земле.

— Да объясните же вы мне, что тут происходит! — рявкнул Данилов.