Quodcunque ostendis mihi sic, incredulus odi (Horat).

Каждое существо живет в своем мире, Umwelt [Uexküll, 1928], адаптированном к собственным нуждам и среде. Восприятие физического мира зависит от характеристик сенсорных систем, это окна и двери, через которые мы получаем информацию. Но даже пройдя их, она не перестает быть диффузной и размытой: это всего лишь химические, механические и световые волны разного рода, которые должны быть классифицированы и, более того, категоризованы в соответствии с ограничениями данного биологического вида.

Имманул Кант [Kant, 1800] делит ощущения на sensus vagus (тепло или холод, тревога, надежда, трепет, страх…) vs. sensus fixus (organsinne): три из последних – tactus, visus, auditus – скорее объективны, чем субъективны, то есть служат для восприятия и осмысления внешних объектов; два – gustus, olfactus – скорее субъективны и служат для удовольствия, а не для понимания. Именно поэтому, согласно Канту, по поводу первых гораздо больше согласия, чем по поводу вторых, и это касается не только эмпирического восприятия, но и номинации. Зрение он считает самым «благородным», наряду с тактильными и слуховыми ощущениями, тогда как химические (pica) – вкус и, особенно, запах – относит к низким чувствам, признавая, однако, что они помогают нам разбудить внимание и справиться с монотонностью и скукой мыслительной деятельности. Людей Кант делит на sensibilitas sthenica vs. sensibilitas asthenica.

К этому я бы добавила, что вкусы и зрительные образы гораздо менее угрожают нашей свободе, чем несравнимо более агрессивные звуки и запахи, так как мы можем оказаться вовлечены в совместное восприятие помимо своей воли.

Аналогичным образом Тарасти в книге Existential Semiotics [Tarasti, 2000] обсуждает сильные и слабые (внутренние) знаки, указывая, что первые могут энергично и властно влиять на формирование поведения, будучи экзистенциально крайне важными.

Структура и композиция специфичной семиосферы, Umwelt, заполненная такими субъектами-объектами, как Kant, trees, stones, and horses [Eco, 1999], зависит не только от того, как функционируют наши чувства, но – в гораздо большей мере – от того, как работает наш мозг.

Язык является лучшим средством противостоять сенсорному хаосу, который атакует нас каждую миллисекунду: именно он обеспечивает номинацию ментальных репрезентаций сенсорного инпута и, таким образом, «объективизирует» индивидуальный опыт, в какой-то мере обеспечивая описание мира и коммуникацию. Это значит, что именно и только язык, будучи культурным феноменом, хотя и базирующимся на генетически обусловленных алгоритмах, соединяет объекты внешнего мира с нейрофизиологическими феноменами, используя конвенциональные семиотические механизмы. Наше восприятие может быть описано как относительно объективное только благодаря конвенциональности номинации, договору о том, в какие ячейки мы будем «упаковывать» наши ощущения. Элегантность, размер и качество этих ячеек варьирует от языка к языку и от индивидуума к индивидууму. Более того, мы сталкиваемся с нарушенным или даже иллюзорным и галлюцинаторным восприятием, но язык и мозг справляются и с этим. Мы должны соединять слова с событиями и вещами, и в каких-то случаях это удается лучше (как с цветами и линиями), а в каких-то – хуже (как с запахами и вкусами). Мы можем столкнуться и с синестезией – сенсорной или когнитивной, – когда разные модальности восприятия могут обмениваться опытом и инвентарем. Известно, что многие творческие люди обладали такими способностями и активно ими пользовались: Аристотель, Ньютон, Гёте, Гельмгольц, Скрябин, Кандинский, Шерешевский… [Kandinsky, 1947; Cytowic, 1989; Zellner, Kautz, 1990; Caivano, 1994; Emrich, 2002; Luria, 1968].

Джекендофф [Jackendoff, 2002] перекидывает мост между вычисляющим и самодостаточным мозгом и внешним миром (ср. [Freeman, 2001; Fodor, 2001; Chomsky, 2002; Loritz, 2002]) и вводит концепт f-mind, который можно понимать как способность средствами естественного языка кодировать определенные комбинации в нейрональных сетях в релевантных контексту отделах мозга.