Глава 20. СТО ДНЕЙ.

Болезнь не исчезает сразу. Она отступает постепенно.

В маленькой палате с застеклённой дверью, куда, помните, один за другим входили участники необыкновенного консилиума, — тишина. Светит солнце. Больной лежит на двух подушках и разглядывает «Огонёк».

Хорошо уже то, что лежит, а не сидит, как бывало. Баллон с кислородом унесли: он больше не нужен. Одышка — этот самый мучительный симптом недостаточности кровообращения — прекратилась.

А куда делось пресловутое «лицо Корвизара» — трагическая маска болезни, с её багровыми розами злого румянца и синими, точно слива, губами? Больной побледнел, он выглядит похудевшим. Что ж, и это неплохой признак.

Вообще почтенные консультанты, если бы они ещё раз посетили Мишу, остались бы нами довольны. Вероятно, они были бы немало удивлены всеми этими переменами. Пульс стал реже, тоны сердца — звучнее. Печень уменьшилась, и эллинский лекарь, который так хорошо умел ощупывать брюшные органы, похвалил бы нас за то, что мы так быстро ликвидировали застой крови.

Да и магистр, при всей его суровости, удостоил бы нас, пожалуй, своей похвалой. Даже он вынужден был бы признать, что и мы кое-что понимаем в болезнях. Где отёки на ногах? Их нет.

В маленькой палате появился новый гость — человек в гимнастической форме. Это инструктор лечебной физкультуры. Начинается однообразное махание руками: вдох-выдох. Пора понемногу тренировать оживающее сердце.

Тут, между прочим, возникает один вопрос.

Сам по себе порок сердца не так уж страшен. Важно, чтобы он был компенсирован, и тогда человек останется здоров. Но отчего нарушается компенсация?

Отчего прохожий, о котором я вам рассказывал, не жаловался на своё сердце, а больной, лечившийся в клинике, так и не смог выздороветь?

Почему дошёл до такого ужасного состояния Миша Баранов?

Я отвечу на этот вопрос кратко: причина та же, из-за которой образовался сам порок, — ревматическое воспаление сердца. Когда-то воспаление искалечило клапаны. Теперь оно вспыхнуло опять.

Но сорок лет назад, когда произошёл случай в венской клинике, у врачей не было надёжных средств погасить воспаление сердца. Сейчас такое средство найдено. Это — те маленькие таблетки, которые лежат на тумбочке возле нашего пациента. А рядом стоит будильник. Пациент принимает их по часам.

Что это за средство? Вот этого я вам не скажу. В каждом деле есть свои секреты, и в нашем тоже. Вырастете — узнаете. Да и Мише я не рассказываю о нём. Вообще мы, врачи, часто предпочитаем не сообщать больным, чем мы их лечим. Мы не хотим, чтобы больные лечились сами. Потому что современные лекарства, как бы скромно они ни выглядели, таят в себе необычайную силу. И тот, кто лечится ими, не спросясь у врача, вместо пользы может принести себе вред.

По утрам в изоляторе горит свет, окошко больше не открывается. Рамы оклеены бумагой. На дворе — осень. Пациент— худой долговязый подросток — сидит в пижаме над учебником геометрии. Идёт третий месяц его пребывания в больнице…

Радостная новость — уколы отменены! Может, уже и домой?..

Вечером, когда всё стихает, пациент крадётся по коридору. Он просовывает голову в кабинет врача. Доктор сидит за столом; у него дежурство. Начинается дипломатический разговор. Пациент клянётся страшными клятвами. Он уверяет, что он уже здоров. Доктор мнётся.

На столе дребезжит телефон: доктора куда-то вызывают. Миша плетётся восвояси…

На другой день сестра приносит ему тёмно-зелёный порошок в вощаной бумажке. Наперстянка! Вот когда настало время выполнить наказ врача XIX века. Ещё три недели больному придётся глотать порошки.

До чего скучно в больнице! Миша стоит у окна в коридоре. За окном падает снег… Сегодня девяносто девять дней, как он здесь.

И вот проходит ещё один день, и наступает конец порошкам и уговорам, а с ними вместе и конец этой долгой истории. Изолятор пуст, и кровать застлана свежим бельём. Кто-то будет лежать здесь завтра?.. Миша, в валенках и ушанке, ждёт внизу в вестибюле.

И всё завершается крепким мужским рукопожатием. Будь здоров, старик! Ты больше сюда не вернёшься. Это — история со счастливым концом.

Но доктору некогда, он спешит наверх. В коридоре слышится мерное поскрипывание. В кресле-каталке везут новенького: у него лиловые губы, измученное лицо. Всё начинается сызнова…