МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ.

Рядом с городом Ребконг, что близ Синина, столицы провинции Цинхай, каждый год во время летнего солнцестояния проводится архаический ритуал жертвоприношения. Хотя он устраивается на земле, принадлежащей буддистскому храму, в нем гораздо больше от древних воинственных представлений времен господства религии Бон, чем от буддистской этики сострадания и гармонии. Этот ритуал, называемый Лу Рол, проводится шаманами (буддийские монахи в нем не участвуют), а свидетелями его являются исключительно земледельцы из 12 соседних деревушек. Слово «лу» относится к горской песне и одновременно — к роду подземных божеств, принимающих форму змей, пауков и скорпионов. Слово «рол» означает игру на традиционном музыкальном инструменте. Таким образом, ритуал обращен и к горным божествам, управляющим погодой, и к Лу, могущим насылать болезни на людей и животных.

Плодородные земли вокруг Ребконга были ареной военных конфликтов между Тибетом и Китаем во времена последних тибетских царей династии Чогьял, правивших с VII до конца X века. В 710 г. Китай официально уступил этот регион Тибету, и сегодня тибетцы составляют 70 процентов его населения. В соответствии с традицией ритуал Лу Рол был введен для увековечения мирного договора 822 г. между Китаем и Тибетом. Ритуальный танец не только прославляет древнюю военную мощь Тибета, но и является старинным ритуалом плодородия. В ходе церемонии богов умиротворяют разнообразными приношениями, включая добровольное членовредительство участников, чтобы защитить людей от болезней и эпидемий и обеспечить обильный урожай. Шаманы выступают как посредники между людьми и богами. Они проводят ритуал и общаются с богами, находясь в состоянии транса, дабы убедиться, что те примут жертвенные подношения благосклонно.

Мы были свидетелями этого ритуального танца в деревне Тево, где в празднестве принимали участие жители двух других деревень. Староста Тево и главный шаман стояли у въезда в деревню, ожидая гостей. Вдруг раздались звуки труб и тритонов (духовой инструмент, сделанный из раковины. — Примеч. пер.), барабанщики разразились бешеным ритмом — и пожаловали гости. Три главных шамана обменялись «счастливыми» шарфами и повели добрую сотню своих последователей к храмовому комплексу, стоящему в конце широкого двора. Большая святыня была посвящена Гуру Рингпоче, который привел к победе буддизм в Центральном Тибете, а меньшая — добуддийскому горному божеству Ньен Чен Танг Лха.

Двухдневная программа празднества включала серию жертвоприношений, ритуальные танцы и чтение священных текстов. Крестьяне принесли в храм разнообразные дары: плитки сухого чая, фрукты, муку, йогурт, пиво, спиртные напитки и деньги. В первый день танцоры в богато украшенных одеждах прославляли древнюю военную славу Тибета. Держа в руках мечи, копья, луки и стрелы, они размахивали разноцветными флагами и строились на старинный военный манер, отвешивая поясные поклоны по три раза в направлении каждой из сторон света.

Два приглашенных шамана одновременно исполняли обряды черной магии в центре главной святыни. Они вместе пронзили длинным кинжалом традиционную тибетскую книгу. Внутрь книги было помещено заклинание, обрекающее на смерть юношу, не внявшего призыву стать шаманом.

Второй день был посвящен Ньен Чен Танг Лха и духам Лу. Рано утром около 30 молодых мужчин взобрались на ближайший холм, где совершили приношение хвойных веток горным божествам. Затем они сбежали вниз к реке Гучу, и каждый взял из нее по одному белому и одному черному камню как приношения божествам Лу. Камни сложили в носилки, которые подхватили на плечи четверо юношей. На обратном пути к храму процессия остановилась перед большим домом деревенского старосты. Когда носильщики, пошатываясь будто пьяные или в состоянии транса, ввалились во внутренний двор, помощник шамана разбрызгал по земле пиво, спиртное и йогурт из ячьего молока. Затем процессия поспешила к храму, и носилки были установлены на земле в центре дворика.

В центре святилища четверо мужчин, читающих молитвы и играющих на музыкальных инструментах, ускорили ритм, чтобы подготовить танцоров к предстоящему болезненному испытанию. Им должны были проткнуть щеки длинными стальными иглами. После того как главный шаман благословил иглы, окурив их ладаном, он вышел из храма и начал подбадривать танцоров, прося их выбрать себе иглу. Сразу же два помощника проткнули молодым людям иглами обе щеки. Некоторые, казалось, легко переносили боль; у других на лице было выражение страха.

Участие в этом жутком ритуале обязательно для молодых людей в возрасте от 15 до 30 лет. Те, кто его избегает, теряют уважение общества и рискуют получить проклятие, которое исключит их из общины. Этот ритуал — пережиток древних кровавых жертвоприношений, в ходе которых мужчины должны были предложить свою кровь и боль Ньен Чен Танг Лха, чтобы умилостивить его и обеспечить богатый урожай: поскольку Ньен ЧенТанг Лха также повелевал погодой, он мог насылать град, засуху, дождь или солнце.

Мужчины вновь начали танец, построившись по древнему обычаю, ударяя в плоские барабаны и распевая старинные боевые песни. Их лица были искажены от боли. Когда двое из них закончили танец на ходулях, исполнявшийся на скользком полу, появились 12 незамужних девушек. На каждой был специальный головной убор, с которого свисали на спину несколько круглых серебряных тарелочек, символизирующих звезды или планеты. Девушки медленно двигались по кругу и протягивали Ньен Чен Танг Лха на вытянутых руках «счастливые» шарфы.

К вечеру главный шаман спросил богов, довольны ли они подношениями. Он впал в транс и, бросив на пол три черных треугольных предмета, прочел ответ, исходя из того, как они упали. Ответ был положительный, и 12 помощников стали вытаскивать иглы из щек первых шести танцоров, повторяя процедуру до тех пор, пока все иглы не были удалены. В заключение все участники собрались в центре двора вокруг костра из хвойных веток, бросая в огонь съестное и разбрызгивая на землю йогурт и выпивку. В то время как исполнение ритуального танца обеспечивает благополучие всей общины, некоторые участники дополнительно ранят себя — уже для собственного блага. Некоторым в спины втыкают длинные металлические шипы, от которых они стараются избавиться без помощи рук, извиваясь в бешеном танце. Другие рассекают себе кожу на лбу и позволяют крови стекать на землю. Церемония заканчивается в тот момент, когда главный шаман падает на землю без чувств: божество, которое временно вселялось в тело, покидает его.

Кочевники из Восточного Тибета никогда не крадут у членов своего племени. Кража и ограбление в этом случае считаются постыдным делом. С другой стороны, конокрадство и захват добычи во время набегов на вражескую территорию всячески приветствуются и считаются всеми героическими поступками. Намкхай Норбу, 1951 г.[52]

Во многих отношениях Восточный Тибет полон контрастов. На каменистом горном ландшафте высокие горы возносятся к небу, а бурные потоки низвергаются по узким темным ущельям. Даже летом солнце, дождь, град и снег постоянно сменяют друг друга. Это земля миролюбивого буддизма, где все больше семей посылают своих сыновей в монастыри, как это было до вторжения 1950 г., и где благочестивые люди выкупают предназначенных для жертвоприношения животных, спасая их от смерти. Но, несмотря на миролюбие и внешнее спокойствие, Тибет пользуется у путешественников недоброй славой. Местность сложна для передвижения, погода резко и внезапно меняется — все это так, но наибольшие опасения вызывают бандиты и разбойники, орудующие на дорогах.

Обычай безжалостно грабить, а порой и убивать путешествующих иноземцев прежде был широко распространен в провинциях Амдо и Кхам — и расценивался как благородное занятие. Путешественники, отваживавшиеся посещать Восточный Тибет, должны были быть готовы к нападениям. Лишь вооруженные до зубов экспедиции могли удержать грабителей на почтительном расстоянии, а самой важной частью экипировки была винтовка.

Список западных путешественников, подвергшихся нападениям, читается как справочник «Кто есть кто среди исследователей Тибета». На Николая Пржевальского нападали в 1879 г., а в 1884 г. — дважды; на Энни Тейлор — в 1892 г.; на Карла Футтерера — в 1898 г. Жюль Дютрей де Рен был убит в 1894 г., а Петрус Рейнхарт — в 1898 г. Вильгельм Филшнер и Альберт Тафель подверглись нападениям и ограблениям трижды в течение 1904 г., а Тафель в одиночку — еще четыре раза между 1905-м и 1908 гг. Та же судьба постигла Петра Козлова в 1895-м и 1909 гг., майора д’Оллона в 1909-м, Мэрион Дункан — в 1927 г., Эрнста Шафера — трижды в 1930-м и 1935 гг., а Харрисона Формана дважды в 1933–1935 гг. Худший жребий выпал Альберту Шелтону в 1922 г. и Луи Лиотару в 1940 г. (по БСЭ — в 1938 г.): оба были убиты.

Что ожидает одинокого путешественника в Тибете начала XXI века? Вслед за жестоким подавлением непокорных Кхама и Амдо в 1955–1959 гг. Китайская народная армия установила в Восточном Тибете своего рода «кладбищенское перемирие», что, разумеется, сказалось и на количестве нападений на путешественников. Однако с 1980-х гг. племена и группы тибетских кочевников во многом восстановили свои прежние свободы, а с ними и обычай грабить проезжающих.

Впервые я с этим столкнулся в Амдо, путешествуя из Лабранга в Дзоге с переводчиком-тибетцем по имени Гьялцен. За несколько дней до того он говорил мне, что некая банда из местных снова начала нападать на машины туристов и требовать «дорожную пошлину». И в самом деле, километров за десять до Дзоге за поворотом дороги мы увидели два сваленных на полотно больших дерева. Пока мы подъезжали, три молодых человека тащили третий ствол, чтобы загородить просвет с левой стороны. Наш водитель-китаец отреагировал молниеносно. Он вдавил в педаль газа и направил древний «лендкрузер» прямо на них. В последний момент они отпрыгнули в разные стороны, и мы прорвались.

Через несколько месяцев я направился вместе с Терезой и Гьялценом на запад, к городу Дартседо (по-китайски Кангдинг), столице бывшего тибетского царства Чакла, одного из многочисленных государств Кхама, которые оставались независимыми еще в XX веке. Наш путь лежал к ущельям Гьяронга, где расположены несколько монастырей Бон и десятки укрепленных каменных башен. Однажды, дня через два после начала путешествия, мы заехали в местечко Лхаганг, где в монастыре проходил какой-то праздник. Мы остановились там, чтобы сделать пару фотографий — и это нас погубило. Нас заметили и, видимо, расспросили водителя, который ждал у машины, куда мы собираемся ехать дальше.

Мы уже с полчаса как выехали из Лхаганга по направлению к Данбе, когда вдруг дорогу нам перегородили шесть каменных глыб. Помню, мне это показалось странным: невдалеке перед нами туда же ехал автобус, и не было никаких следов оползня или дорожных работ. Гьялцен тоже встревожился, но наш водитель заставил его выйти из машины, чтобы убрать камни. Он едва успел до них дойти, как трое тибетцев, вооруженных длинными саблями, выпрыгнули из-за высоких кустов, росших по обочинам дороги. Бандитам нужны были мы, а не Гьялцен, так что ему удалось сбежать. Мы торопливо закрыли двери и окна, но разбойники стали кидать в них заранее заготовленные камни. Наш водитель не смог повернуть: в грязное заднее стекло ничего не было видно. Через секунду стекло с водительской стороны разлетелось вдребезги: главарь, звероподобный кхампа, с такой легкостью вонзил в машину свою саблю, как будто это была мягкая плоть. Водитель с воплем прыгнул на соседнее пустое пассажирское сиденье и отчаянно завыл, а кхампа открыл мою дверь, засунув руку внутрь, и стал грозить мне саблей, приставляя ее то к животу, то к горлу.

Я отказался выйти из машины и остался на месте. Когда кхампа порвал мне рубашку, я отдал ему бумажник с китайскими деньгами, потом наши часы, потом, одну задругой, все наши камеры. В то же время я непрерывно кричал ему по-тибетски, что я знаком с далай-ламой и что он позорит свою страну. Он такого не ожидал; по крайней мере, он решил меня не убивать. Тереза, чью дверь бандиты не сумели открыть, исхитрилась спрятать одну из своих камер под сиденье прежде, чем кхампа потребовал у нее кофр. К счастью, они не добрались до наших паспортов, билетов на самолет — которые им в любом случае были ни к чему — и большей части денег. Через несколько минут, показавшихся нам вечностью, они исчезли в кустах, унося свою добычу, и опасность миновала так же быстро, как и появилась.

Не будучи уверены, что бандиты не вернутся, мы решили убраться как можно быстрее. Гьялцена нигде не было видно, но я знал, что он хороший бегун, и надеялся, что ему удалось скрыться. Мы поспешили столкнуть камни с дороги и заставили истерически всхлипывающего водителя ехать дальше. Когда стемнело, мы доехали до места, где дорогу перекрыл оползень, и вынуждены были снова остановиться. Вдруг раздался рев подъезжающего мотоцикла, и, к нашему великому облегчению, за спиной мотоциклиста оказался Гьялцен. Он сбежал, пока бандиты занимались нами, и уговорил проезжавшего мотоциклиста подвезти его.

Мы едва успели открыть дверь нашего гостиничного номера в Данбе, как появились мэр и несколько полицейских офицеров, которые весьма дружелюбно принялись нас расспрашивать. Мы узнали, что на том же самом месте за последние полгода произошло четыре нападения; во время одного из них была убита китаянка из Гонконга. Полиция Данбы была в этих случаях бессильна: место засад находилось под юрисдикцией полиции соседнего района Таву. Нам деликатно намекнули, что тамошняя полиция заодно с бандитами.

Следующим утром мы с Терезой, наконец, осознали, как нам повезло остаться невредимыми, несмотря на потерю денег и фотооборудования: все могло кончиться гораздо хуже. Около полудня восемь вооруженных до зубов полицейских из Таву нагрянули в наш номер. Мне сразу не понравился их комиссар, вид которого вызывал еще меньше доверия, чем внешность вчерашних грабителей. Первоначальная антипатия только усилилась, когда он принялся превращать меня из обвинителя в обвиняемого. Допрос продолжался пять часов, в течение которых он повторял одни и те же вопросы и сосредоточивался на дурацких деталях. Я был обязан точно описывать одежду бандитов, точно оценивать длину сабли или отвечать на вопросы типа: когда грабитель забирал вашу камеру, сабля была у живота или у горла? А когда вы отдавали вторую камеру? А часы? И так далее… Те же вопросы повторились через два часа.

Каждый раз, когда я ходил в уборную, находившуюся не в номере, а в конце коридора, один из полицейских шел за мной с пистолетом на изготовку и вставал за спиной. Из жертвы я превратился в заведомого преступника. Однако через пять часов допроса комиссар начал зевать, и забрезжил «свет в конце туннеля». Еще через час он возжелал задать те же вопросы Терезе, но она подчеркнуто заявила, что ей нечего добавить, в то время как Гьялцена допросили очень коротко. Под конец от меня потребовали подписать шестистраничный протокол на китайском языке. Я отказался, сказав, что не понимаю по-китайски. Когда комиссар стал угрожать мне применением разных китайских законов, я ответил, что немедленно позвоню в посольство Швейцарии в Пекине. Тут он сдался — как оказалось, временно.

Следующие два дня мы провели в Дамбе, посещая монастыри Бон в округе. Полиция Таву, кроме того, велела нам оставаться в городе, поскольку полицейские Чэнду хотели провести дальнейшее расследование. Тем временем городские власти Дамбы делали все возможное, чтобы скрасить наше пребывание, и даже выделили в наше распоряжение полицейский эскорт.

У долины Гьяронга довольно бурное историческое прошлое, и монастырь Юнгдрунг-Лхатенг — свидетельство тому. Во второй половине XVIII века вокруг него бушевала война, развязанная императором Китая Цяньлуном против бонпоского правителя Гьяронга. Монастырь выдержал две осады, но в 1763 г. пал, когда Кьянлонг применил тяжелую артиллерию, и был сожжен. По приказу императора он был отстроен заново и передан буддистской школе Гелугпа. В 1950-х гг. монастырь вновь был разрушен, но в 1990 г. по-прежнему влиятельная община бонпо потребовала вернуть руины и начала восстановительные работы.

Еще большей культурно-исторической ценностью является монастырь Бон-Юнгдрунг-Дарже в Дратханге, датируемый началом XV века, где в гокханге, часовне покровительствующих духов, я обнаружил настенные росписи, которые, насколько я знал, не были описаны ни в одной книге. Разрушения «культурной революции» миновали эти фрески, чей возраст около 300 лет, так как они были скрыты под слоем побелки, когда монастырь использовался как хранилище для зерна. Из деревни Сокпо открывается вид, от которого дух захватывает: перед наблюдателем возвышается целый лес из 28 стройных каменных башен; все они во время войны с императором Цяньлуном служили оборонительными сооружениями.

Проведя в Дамбе два дня, мы вообразили, что имеем право на свободу передвижения, и решили уехать, направляясь на юг. Едва мы пересекли границу провинции Таву, нас перехватили две полицейские машины и заставили ехать к казармам в Пему. Там нас поджидал тот самый мерзкий комиссар из Таву, а вместе с ним два полицейских чиновника из столицы провинции Чэнду и представитель города Ганцзе. Чиновник из Чэнду не терял времени даром: «Либо вы подписываете протокол полиции Таву немедленно, либо мы задерживаем вас на неопределенный срок». Он многозначительно перевел взгляд на бетонную плиту, два метра высотой и метр в ширину, лежавшую на земле рядом с моим стулом. В нее были вмурованы два толстых металлических кольца. Плита, как и две пары наручников, болтавшихся сбоку стола полицейского начальника, были очень прозрачным намеком. Мы стали пленниками полиции — до тех пор, пока не подпишем текст, который не можем прочесть, и который Гьялцену запретили переводить. Выбора не было. Я поставил свою подпись, прибавив слова «под давлением», и нас отпустили.

Через две недели я был в Литанге, чтобы сделать фотографии ежегодного конного фестиваля, на котором присутствовали 10 000 восторженных зрителей. В последний день фестиваля, продолжавшегося неделю, к Гьялцену подошел местный полицейский и спросил, не тот ли я иностранец, которого недавно ограбили. Он заявил, что полиция поймала троих бандитов и изъяла похищенное у нас, прибавив, что я должен поехать в Таву, до которого было 380 км, на опознание грабителей. Я ему не поверил: откуда было, спрашивается, этому полицейскому знать, что я вернусь в Литанг через 10 дней после того, как оттуда уехал? Полиции Таву я не доверял и не имел ни малейшего желания вновь с ней встречаться. Еще меня беспокоила мысль, что все это — ловушка, подстроенная, чтобы снова ограбить меня по дороге в Таву. А Гьялцен еще заметил, что, если бы бандитов действительно арестовали, их родственники попытались бы отомстить за них.

Той ночью мне приснился зловещий сон. Я был дома, в Швейцарии, и вошел в средневековый замок, чтобы встретиться с кем-то из друзей. Вместо них я увидел родственников с отцовской стороны, сидящих за ужином вдоль длинного стола на нижнем этаже. Я присоединился к ним, а чуть позже заметил мерцающий свет на лестнице, ведущей в подвал. Я спросил родственников, уж не проходит ли там еще одна вечеринка. Никто не понял моего вопроса, и, похоже, свет видел только я. Тогда я спустился по винтовой лестнице и обнаружил внизу еще один длинный стол посреди комнаты, освещенной факелами. За столом спиной ко мне сидел один-единственный человек, а напротив него между двумя канделябрами с зажженными свечами стояло пустое кресло. Я подошел поближе и понял, что незнакомец — это мой дед, умерший 32 года назад. Он приветствовал меня и сказал, что давным-давно меня ждет и что я должен присесть и поужинать вместе с ним. Я проснулся весь мокрый от пота и решил, что этот сон — предупреждение о том, что могу вскоре оказаться там же, где и мой дед.

Я решил не возвращаться в Таву, а ехать прямо в Чэнду. Чтобы обмануть бдительность занервничавшего полицейского, я сказал, что у меня расстройство желудка и что мы поедем в Таву дня через три. Мы немедленно отправились в Чэнду. Но план не сработал: за мной была слежка. Через шесть часов пути из Литанга в Дарцедо, уже на территории Таву, нас поджидал уже хорошо знакомый сюрприз. Сразу за поворотом дороги одну ее сторону перегородил грузовик, а другую, где был крутой обрыв в ущелье, большие камни. Было ясно, что это засада. В одно мгновение шестеро вооруженных саблями мужчин с громкими криками выскочили из-за грузовика и окружили нашу машину. Другие перекрыли дорогу за нашей спиной камнями. Мы попались. Трое пытались саблями открыть окна, четвертый ковырял замок на моей двери кинжалом, а пятый взобрался на крышу.

Гьялцен взял дело в свои руки. Он достал свой мобильный телефон, приоткрыл окно на маленькую щелочку и заорал главарю бандитов, что я — официальный гость правительства Сычуаня, и что он сейчас же позвонит в полицию Дартседо. Его блеф сработал: главарь заколебался и отозвал своих людей посовещаться. Заминка на несколько минут оказалась для нас спасительной. С противоположной стороны появился большой автобус, полный пассажиров, и его водитель яростно засигналил, увидев заслон на дороге. Грабить нас на глазах у стольких людей — это было слишком даже для бандитов, и они убрали несколько камней — ровно столько, чтобы автобус мог проехать и поскорей скрыться. Гьялцен заорал на нашего водителя, парализованного страхом, чтобы тот живо проезжал, пока это возможно: бандиты не сбросили камни с дороги, а держали их наготове, чтобы снова перекрыть ее. Мы проскочили буквально на волосок от них и погнали машину вперед на Чэнду.

Восточный Тибет — страна не только бандитов, но также монахов и монахинь, буддистов и бонпо. Монахинь, однако, в 8—10 раз меньше, чем монахов, и они пользуются значительно меньшим уважением. В отличие от женских обителей, мужские монастыри растут как грибы после дождя. Для большинства тибетцев восстановление монастырей — акт самоутверждения перед лицом китайской оккупации. Такое слияние религии и политики означает, что центры беспорядков возникают в монастырях — что в свою очередь приводит к репрессиям со стороны властей.

Основанный в XV веке монастырь настоятеля Ген-дуба, весьма отдаленный, находится на юге от Литанга. Гендуб, родившийся в 1924 г., поступил в монастырь юным послушником; в 1956 г. китайская армия взяла обитель штурмом и сровняла ее с землей. Гендуб был помещен в перевоспитательный лагерь, его заставили жениться, а когда в 1966 г. грянула «культурная революция», он оказался в бригаде принудительного труда. После 10 лет принудительных работ он был освобожден, и оказалось, что из его прежней монастырской братии выжил он один. В 1980-х Гендуб получил разрешение на восстановление своего монастыря, и теперь он руководит пятью старыми и пятью молодыми посвященными монахами, 140 послушниками и дюжиной мирян. Настоятель рассказал мне о жизни монастыря:

— С помощью Будды мне удалось восстановить обитель. Но боюсь, мне не прожить достаточно долго, чтобы передать остальным все свои знания. Нам не хватает денег, чтобы приглашать знаменитых учителей. Но я преподаю своим послушникам не только буддистские тексты, но и тибетскую грамматику и — хотя это запрещается — китайский язык, начала математики, географию и историю Тибета. Со старшими послушниками я также делюсь своими скромными познаниями в английском языке. Каждый послушник должен к тому же заниматься ручным трудом — либо на кухне, либо в плотницкой мастерской, либо в кузне. После достижения 16 лет и до полного посвящения послушнику полагается один свободный день в неделю. Я настаиваю на сочетании религиозного и светского образования, так как между 18 и 20 годами послушники должны решить, принесут ли они обет полного посвящения или вернутся к мирской жизни. Как же сможет выжить юноша, если он покинет монастырь, не научившись ничему, кроме чтения буддистских сутр? У него тогда останется только один выход — вернуться в свою семью, если она согласна будет его принять. Те, кто не говорит по-китайски, могут рассчитывать только на черную работу.

Я был удивлен: Гендуб оказался первым из встреченных мной настоятелей, кто заботился о том, чтобы его подопечные получили как духовное, так и светское образование. Он продолжал свою речь, объясняя, что желает видеть в своем монастыре только полностью осознавших свое призвание монахов. Он опасался, что в противном случае обитель выродится до уровня аттракциона для туристов. Огромное число монахов в Тибете означает, что во многих городах не хватает образованных молодых людей, что провоцирует наплыв лучше обученных китайцев. Затем он упомянул Чжигме Пунцога как яркий пример будущего Тибета.

Чжигме Пунцог, который родился в 1933 г., является ректором большого монастырского университета Ларунг Гар неподалеку от Сертхара в южном Амдо, который сам и основал в 1985 г. При первом взгляде на университетский городок захватывало дух. Он возник передо мной в конце узкого ущелья. 2000 бревенчатых хижин напоминали пестрый ковер, раскинувшийся на траве. На тот момент там обучались почти 10 000 монахинь и монахов; приехавшие студенты принадлежали ко всем пяти буддистским школам Тибета, равно как и к традиции Бон. Этот монастырский университет во многих отношениях уникален. Монахиням он предоставляет равные с монахами возможности. Академия открыта для всех тибетских школ и всех национальностей (в ней учатся около 1000 ханьцев). Единственным предварительным условием является желание избрать монастырскую жизнь. Шестилетняя программа охватывает все аспекты тибетской культуры, включая буддистскую философию и герменевтику, тантрическое учение, Дзогчен (продвинутый вид медитации), астрологию, медицину, историю, изобразительное искусство, грамматику и письмо. По успешном завершении всех этих курсов монахи и монахини возвращаются в родные монастыри, чтобы делиться своими знаниями. Цель Чжигме Пунцога — сформировать в Тибете новую духовную элиту, которая передаст свои знания следующему поколению. Его усилия жизненно необходимы тибетской культуре: два поколения потенциальных учителей не появились в результате «культурной революции».

Но летом 2001 г. китайские власти нанесли этому многообещающему проекту тяжелый удар. Они ограничили число учащихся до 1500 тибетцев. Все ханьские студенты, как и большинство монахинь, должны были немедленно покинуть университет. Затем китайцы снесли большинство скромных университетских домиков. Ларунг-Гар определенно был для китайцев как заноза в пятке. Университет дал всей монастырской системе свежий, мощный импульс, бросая вызов официальным властям, которые согласны мириться с существованием монастырских институтов лишь до тех пор, пока они функционируют исключительно как религиозные учреждения и развлечение для туристов. Возможно, как угроза было расценено и количество китайских студентов, желающих учиться в университете.

Немногим удается не подпасть под чары Тибета и его народа. Нигде больше не видел я неба столь близко к земле, не вдыхал такого чистого и прозрачного воздуха. Поскольку Тибет со всех сторон отгорожен высокими, почти непреодолимыми горами, он был защищен от внешних влияний и развил собственную уникальную культуру. Лишь в последние несколько столетий современное оружие смогло соперничать с природными «оборонительными сооружениями» Тибета, а теперь ему бросает вызов не только китайская оккупация, но и нашествие туристов.

Но лично я не испытываю сомнений. Тибетцы, с которыми мне довелось встречаться, были людьми сильными как физически, так и нравственно. У них в крови неукротимая гордость и любовь к своей земле, культуре и, кроме того, религии. Кочевники, которые отвоевывают жизненные блага у неизменно грозной природы, развили в себе особенное, уважительное отношение к ней. Я могу только надеяться, что приток иммигрантов из Китая не сметет своей волной уникальный тибетский национальный характер и что он сохранится и будет жить еще много столетий.