БЛУЖДАЮЩЕЕ ОЗЕРО.

Мы покидали Новый Миран на рассвете, направляясь по старой, редко используемой дороге на восток, в направлении Дуньхуана. Мы с Жаном Даниэлем здорово волновались, поскольку были первыми европейцами, едущими в Лоулань, с тех пор, как Аурел Стейн производил там в 1906-м и 1914 гг. свои раскопки. Территория вокруг Лоуланя и озера Лобнор была закрытой военной зоной с 1960-х гг., поскольку ядерный испытательный полигон Китая расположен примерно в 145 км к северо-западу от Лоуланя. Между 1964-м и 1980 гг. здесь произвели наземные испытания 21 единицы ядерного и водородного оружия; с 1975 г. последовали еще более 20 подземных взрывов, последний из которых состоялся за шесть недель до нашей экспедиции. Исследовать местность вокруг озера Лобнор до сих пор разрешалось только в исключительных случаях и только китайским археологам; пару раз туда допускали японских ученых.

Первые упоминания о Лобноре относятся к эпохе Воюющих царств (475–221 гг. до н. э.) и Западной Хань (202 г. до н. э. — 9 г. н. э.). На Западе около I века н. э. греческий географ Марин Тирский первым упоминал Лобнор и Тарим, называя их Эхардом и Баутизом. Его источником информации был купец по имени Маэс Тициан, занимавшийся торговлей с Китаем. Около лет спустя, в 1876 г., Николай Пржевальский прошел течением Тарима на юго-восток, начиная от Корлы, до пресного озера Кара-Кошун, которое и определил как таинственный Лобнор.

Его заявление было опровергнуто географом Фердинандом фон Рихтхофеном (который ввел в обиход название «Шелковый путь»), поскольку Пржевальский предполагал, что Лобнор располагался на один градус южнее, чем указывали китайские источники. К тому же китайские источники упоминали соленое озеро, а Пржевальский описал найденное им как пресное. Фон Рихтхофен пришел к заключению, что Пржевальский, должно быть, нашел другое озеро, недавно образовавшееся, и что настоящий Лобнор должен находиться севернее. На это русский ученый возразил, что к северу от Кара-Кошуна нет никаких озер.

Молодой Свен Гедин, который учился у Рихтхофена с 1889-го по 1892 г., горел желанием проверить теорию своего учителя. В 1896 г. он проследовал течениями Тарима и Кончедарьи до западного берега Кара-Кошуна. Близость побережья озера к рекам и беседы с местными привели Гедина к заключению, что озеро никак не старше 170 лет. Даже тогда Г един заметил значительное уменьшение поверхности озера. Вернувшись в Таримский бассейн в 1899 г., он предпринял сплав на плотах по Таримудлиной около 900 км. Он заметил, что Кумдарья тоже полностью пересохла. Кумдарья означает «песчаная река», она также известна как Курукдарья, «сухая река». Гедин предположил, что историческое русло Тарима пролегало именно здесь и что настоящий Лобнор был его продолжением. В начале 1900 г. Гедин прошел по Кумдарье на восток и случайно обнаружил следы древнего Лобнора. В марте того же года Гедин совершил свое величайшее открытие, хотя в основном был обязан им ошибке своего проводника-уйгура Орде-ка. Однажды вечером оказалось, что Ордек забыл свою лопату возле руин. Он вернулся забрать ее, но попал в песчаную бурю и заблудился. Проблуждав несколько часов в темноте, он набрел на развалины Лоуланя. Он доложил Гедину, что видел несколько домов, превратившихся в руины, и «доски, все покрытые резьбой». У Гедина подходил к концу запас воды, и надвигалось знойное лето, поэтому он решил вернуться к «городу Ордека», который Гедин назвал «L.B.», наследующий год. В марте 1901 г. в 10 км к востоку от «города Ордека» Гедин нашел настоящий гарнизонный городок Лоулань, в 1906 г. помеченный Стейном на своей карте как «L.A.».

Гедин догадался, что неуловимый Лобнор является «блуждающим озером»:

Любой, кто прошел по течению реки (Тарим) до места, где она исчезает, уходя в никуда, поймет, что ее конечная точка, Лобнор, должна быть блуждающим озером — озером, мигрирующим с севера на юг и обратно, точно медный груз на конце колеблющегося маятника. Маятником в данном случае является Тарим[64].

Когда Тарим незадолго до 330 г. н. э. изменил русло, Лобнор потерял источник воды и исчез. Он целые столетия «странствовал» от Лоуланя к тому месту, где располагалось озеро Кара-Кошун.

Обнаружив несколько недавно образовавшихся болот к северо-востоку от озера Кара-Кошун, Гедин уверился в своих предположениях:

Я убежден, что через некоторое время мы увидим озеро на том месте, где оно должно было когда-то быть, согласно китайским источникам, и где оно на самом деле находилось, как то остроумно доказал в своей теории Рихтхофен[65].

Гедин видел, как исполнилось его пророчество. Когда он был в Турфане в феврале 1928 г., его бывший проводник Токта Ахтун сообщил ему, что Тарим уже несколько лет снова течет по своему старому руслу Курукдарья и что Лобнор вернулся в низину к северо-востоку от Лоуланя. Гедин немедленно послал своего коллегу Эрика Норина проверить это; Норин подтвердил описание Токты Ахтуна, а также нашел несколько небольших мелких пресных озерец в новой дельте Тарима. Через шесть лет Гедин отправился в последнее путешествие по реке, сплавляясь по Кончедарье, а затем по Курукдарье до нового Лобнора. По дороге он миновал то место, где в 1921 г. Кончедарья изменила курс и потекла на восток и где власти безуспешно пытались, построив дамбу, вернуть реку в прежнее русло. Этот Лобнор, вернувшийся к жизни в 1921 г., вновь пересох в 1972–1973 гг. из-за возведения ирригационных сооружений. С 2004 г. новый Лобнор формируется в примерно 20 км к северо-востоку от его положения в 1921–1973 гг.

Сначала дорога пересекала бесплодную каменистую пустыню: одни серые камни везде, куда достанет взгляд. Через пять часов мы съехали с дороги и повернули на север к руслу, где слабо струится Лачиндарья. Наконец, к вечеру узкое ущелье расступилось, и перед нами раскинулась впадина, некогда бывшая озером Кара-Кошун. Именно здесь 70 лет назад жил наш новый друг Кумран Баньяс, здесь Пржевальский и Гедин в маленьких лодчонках исследовали озеро. Сегодня здесь нет ничего, кроме сверкающих белых соляных залежей, указывающих на опасность. Соль выходит на поверхность, вымываемая подземными водами; это означает, что под тонкой каменной коркой озерного дна залегает коварная трясина.

После ночи, проведенной в лагере на берегу озера, мы с первыми лучами солнца вылезли из спальных мешков и, воспрянув духом, вскоре были готовы продолжать путь. Далеко на север простирались солончаки, а на востоке виднелись маленькие песчаные дюны. Поскольку Лоулань находился к северо-востоку от лагеря, возник вопрос: как туда лучше добраться? Виллайяти был уверен, что нам следует ехать на север через солончаковую равнину, а потом повернуть на восток. Другой путь — через песчаную пустыню и ярданг, известняковые отложения толщиной в несколько метров, на дне Лобнора — был, как он заявил, по меньшей мере вдвое длиннее. Эта идея казалась мне рискованной, так как наш тяжелый «юнимог» мог провалиться сквозь тонкую соляную корку. Я предпочитал более длинный маршрут, но гордость Виллайяти была ущемлена, и он громко разглагольствовал о преимуществах короткого пути через соляную равнину. Чтобы «спасти лицо» проводника, китайская партия приняла его сторону. В конце концов, пойдя против своих убеждений, я дал себя уговорить, и мы двинулись на север.

Мы проехали меньше километра, как вдруг левое переднее колесо нашего грузовика проломило ненадежную соляную поверхность. Нас швырнуло на ветровое стекло. Тяжелая машина плотно застряла. Мы выбрались наружу и стали подкладывать под колеса доски, которые брали с собой ради подобных случаев. Походный столик, равно как и все наши деревянные ящики, тоже был принесен в жертву. Ситуация была серьезная — вода уже начала собираться вокруг задних колес, — но в спешке мы совершили ошибку, оставив тяжелые бочки с водой и дизельным топливом в кузове грузовика, вместо того чтобы выгрузить их и сделать его как можно легче. Ли сумел сдать назад метра на три, когда деревянные доски сломались и грузовик стал еще глубже увязать в трясине, а его мотор угрожающе задымил.

Мы молча принялись за работу. Сперва сгрузили весь багаж, затем 600 л дизельного топлива и 500 л воды. Вонг пытался высвободить колеса, раскапывая глину, но это оказалось бессмысленным: чем больше он выгребал глины, тем больше воды заполняло впадину. Мы хватали все, без чего могли обойтись, — походные стулья, одеяла, куски дерева — и впихивали под колеса. Ли нерешительно подошел к водительской кабине и влез внутрь через дверь, открывавшуюся теперь под пугающе острым углом. Мы все понимали, что это наш последний шанс высвободить грузовик из болота. Когда Ли завел мотор, мне хотелось отвернуться. Машина напоминала испуганного верблюда, отчаянно бьющегося в попытке избежать медленной смерти. Ли осторожно прибавил газу. Ничего не произошло, если не считать того, что стулья хрустнули, а одеяла взлетели в воздух. Ли уселся на одну из бочек с горючим и мрачным взглядом уставился на беспомощный грузовик.

Мы оценили положение. Было ясно, что без помощи грузовик не вызволить, а до трассы на Дуньхуан было больше 70 км. Более того, Виллайяти сказал, что по ней проезжают в лучшем случае два грузовика в неделю. Спутниковой связи у нас не было. Единственный выход — пройти более 100 км по пустыне до ближайшего селения. Г оды тщательной подготовки, и так близко от Лоуланя наша мечта внезапно растворилась в дальнем далеке!

Когда мы, совершенно несчастные, сидели в сгущающихся сумерках, Виллайяти вдруг припомнил одну важную вещь. В тот вечер, когда мы собирались уезжать из Жоцзяна, он слышал, что китайская экспедиция на грузовике 4x4 двигалась по тому же участку дороги, что и мы, к старому ложу Лобнора для проведения метеорологических исследований. По словам Виллайяти выходило, что они должны были проезжать по узкому ущелью Лачиндарьи этой ночью. Мы должны были попытаться перехватить их там. Эта новость была как нежданно сверкнувший луч надежды: экспедиции в этом районе появляются всего пару раз в год. Энергичный Вонг, для которого успех нашей экспедиции был вопросом чести, немедленно вызвался отправиться туда пешком, что означало пятичасовой ночной переход через пустыню, полную опасностей. Но это был наш единственный шанс. Вонг чувствовал себя ответственным за случившееся днем несчастье и отказался взять с собой Жана Даниэля или меня. Вместо нас он выбрал Виллайяти. Пока они укладывали в рюкзаки воду и еду, Жан Даниэль ввел наши координаты в свой GPS, который отдал Вонгу, чтобы тот мог найти дорогу обратно.

На следующее утро мы с Жаном Даниэлем взобрались на высокий холм, безнадежно вглядываясь в горизонт. Никакого следа наших коллег. После нескольких часов напряженного ожидания я вдруг заметил растущее облачко пыли, которое мог поднять только грузовик. Вскоре я уже мог разглядеть два темных пятнышка, приближающиеся к нам от ущелья Лачиндарьи. К нам на помощь шли два грузовика! Со всех ног мы бросились назад к «юнимогу» и подоспели как раз к тому моменту, когда грузовики добрались до кромки опасной соляной равнины. Вонг, смертельно усталый, но улыбающийся, бросился ко мне и рассказал, как они шли без остановок до трех часов ночи, как набрели на лагерь китайской экспедиции и привели их к нам на следующее утро.

Водители-китайцы профессионально исследовали землю и начали выгружать свой собственный тяжелый багаж, чтобы уменьшить риск самим провалиться сквозь корку. Затем они со скоростью улитки подвели свои машины к «юнимогу», остановившись на некотором расстоянии от места аварии. Стальные тросы на лебедках обоих грузовиков отпустили на всю длину и прикрепили к «юнимогу». Настал решающий момент: сумеют ли два сравнительно легких китайских грузовика вытянуть из грязи тяжелый «юнимог»?

Ли уже завел мотор. Передние колеса обоих китайских грузовиков начали угрожающе зарываться в землю, а тросы натянулись до предела. Мы ждали, отойдя на почтительное расстояние… И вдруг наш «юнимог» совершил огромный прыжок назад и вновь ощутил под колесами твердую почву. Наши избавители вскоре уехали, и мы долго махали им в знак благодарности, стоя возле спасенного грузовика.

Четыре следующих дня мы с черепашьей скоростью пробирались в сторону Лоуланя, находя путь с помощью старой карты, сделанной Гедином, и проверяя свое местонахождение по GPS. Будто сплетая Ариаднину нить, мы тщательно фиксировали пройденные точки маршрута, чтобы точно найти дорогу обратно. Мы ехали сквозь песчаные барханы и ярданги до метра высотой, которые на расстоянии казались спинами гигантских акул. Ветровая эрозия прорыла между ярдангами длинные и глубокие борозды, и поверхность земли была так изломана, что нам постоянно приходилось обследовать путь пешком, прежде чем двигаться дальше. За день мы покрывали всего 18 километров. Местность была настолько безводной, что всякая жизнь исчезла. Последним существом, встретившимся нам недалеко от пересохшего Кара-Кошуна, была мертвая птица. Но мы видели, что в пустыне Лобнор когда-то была жизнь, по множеству устилавших землю раковин — единственному свидетельству того, что некогда вся эта пустыня была дном озера.

Пока мы медленно продвигались к Лоуланю, мои мысли витали вокруг событий 2000-летней давности, когда согдийские купцы, ехавшие по Шелковому пути, курсировали по тому же самому маршруту. Избегая жары и жалея верблюдов, которых бывало свыше ста, караваны шли не днем, как мы, а по ночам. Поскольку вдоль этого участка дороги не было колодцев, они везли с собой ледяные глыбы. На каждые 8 верблюдов приходился один погонщик, отвечающий за своих идущих в связке животных. Все верблюды были нагружены шелком, драгоценными лакированными изделиями и новой дорогой диковиной — бумагой.

Первая настоящая бумага, пригодная для письма, была изобретена в начале II века н. э. Она изготавливалась из конопляного волокна, текстильных отходов или остатков рыболовных сетей. Но археологические находки обнаружили грубую, похожую на войлок бумагу, использовавшуюся как обертка уже во II веке до н. э. Будучи легче и удобнее в обращении, чем деревянные таблички или полоски папируса, и дешевле, чем пряденый шелк, этот новый материал пользовался большим спросом.

Начав путь от Дуньхуана, караваны часто на несколько дней останавливались в Лоулане, давая своим усталым верблюдам возможность восстановить силы и продавая часть товаров городским властям или квартирующим там китайским солдатам. Возможно, многие посещали лоуланьский храм, чтобы попросить у Будды защиты от жестокости бандитов, угрожавших им на дальнейшем пути, несмотря на то что большинство караванов охранялись наемниками, вооруженными мечами и арбалетами, еще одним китайским изобретением.

Наемники, как и погонщики верблюдов, сопровождали торговый караван в Кашгар, находившийся почти в 2000 км от Дуньхуана, где караваны переформировывались и закупали припасы. Из Кашгара они спешили в Афразиаб — сегодняшний Самарканд — в сердце Согдианы, где все оставшиеся товары продавались персидским купцам. Там был конец согдийского караванного пути: проход в глубь Ирана был для согдийцев под запретом. У персов согдийский купец закупал предметы из стекла, золотые украшения и асбест, который высоко ценился тогда как материал для свечных фитилей и даже одежды. В конце лета караван пускался в долгий обратный путь в Дуньхуан. Ритм жизни торговца определяла смена времен года. Караваны могли двигаться только осенью и зимой: весной бушевали ужасные песчаные бури, а летом жара даже ночью была непереносимой.

Вскоре мы сочли невозможным продолжать путь сквозь лабиринт ярдангов, которые становились все выше и гуще, на машине, поэтому решили пройти последние 25 км, отделявшие нас от Лоуланя, пешком. До рассвета, под освещающей путь луной, мы, тяжело нагруженные, снялись с места. Кроме фотооборудования, каждый из нас нес воду, вяленое мясо, сухую лапшу и спальный мешок — все необходимое на четыре дня. Палатки и остальное снаряжение мы оставили в «юнимоге».

Это был изнурительный путь, так как ярданги тянулись с запада на восток, тогда как мы двигались с юга на север. Нам приходилось преодолевать их сотнями. Часов через пять утомительной ходьбы мы нашли несколько наконечников для стрел эпохи каменного века, а потом — то, что некогда было садом: первые следы поселения Лоулань. Более 20 длинных рядов высохших абрикосовых деревьев, росших, возможно, в IV веке, выстроились перед нами. На земле все еще лежали абрикосовые косточки. Сразу за садом был большой участок земли, усеянный черными и красными глиняными черепками, на некоторых был геометрический узор. Незадолго до полудня Виллайяти вдруг воскликнул: «Лоулань, Лоулань!» В отдалении виднелся силуэт ступы Лоуланя. Нам повезло, что ступу так далеко видно и что стоит она на равнинной местности, так как мы обнаружили, что местоположение Лоуланя по-разному нанесено на карты Стейна — с расхождением в 12 км[66].

Первое знакомство с Лоуланем показало, что здесь мало что изменилось с того времени, когда сюда 80 лет назад приезжал Стейн. Все выглядело точно так, как на старых желтоватых фотографиях, копии которых я привез с собой. Мне пришло на ум высказывание Гете: «Земля — это саван мира». Все органическое преходяще и рассыпается на крошечные частички, которые покрывает земля. Археологи — это те, кто в конце концов срывает земляной саван. Черепки серой и красной керамики лежали возле большинства разрушенных домов, а если слегка смести в сторону песок и каменную крошку, обнаруживались прекрасно сохранившиеся лоскутки шелка, льняной и шерстяной ткани, кусочки войлока и кожи. Мы нашли несколько медных монет с квадратным отверстием в центре, хотя многие из них были сломаны. В те времена в обращении было мало мелкой монеты и меньшие суммы отсчитывали, просто ломая монету.

Маленький городок Лоулань был густонаселен, как свидетельствуют разбросанные повсюду тополевые колонны. Над ним возвышаются два здания: 12-метровой высоты башня из глиняных кирпичей, которую Стейн определил как ступу, а Гедин — как сторожевую башню, и 12-метровой длины кирпичное здание, которое, скорее всего, было резиденцией китайского военного командования. Здесь Г един сделал одну из своих самых важных археологических находок. В мусорной куче он обнаружил сотни документов на дереве, бумаге и шелке. Именно эти документы наряду с предметами, найденными Стейном при более поздних раскопках, позволили восстановить историю Лоуланя.

Самое раннее упоминание о Лоулане содержится в письме Мотуна, правителя хунну, к китайскому императору Веньди, датированном 176 г. до н. э. В нем Мотун, ликуя, сообщает о победе своего военачальника над Юй-Чи и завоевании Лоуланя и еще 28 государств. Однако горожане Лоуланя злоупотребляли его стратегическим положением на Центральном Шелковом пути, грабя китайские торговые караваны, что в 108 г. до н. э. вызвало репрессии со стороны Китая, войска которого возглавлял генерал Цао По-ну. Когда Лоулань вновь перешел к хунну, Китай послал еще одну карательную экспедицию, в 77 г. до н. э., поставив в городе китайский военный гарнизон. Последний расцвет Лоуланя начался со вступлением на пост генерала Со Маня в 260 г. н. э. Неизвестный автор так называемой «Классической книги вод» писал: «Со Мань принял пост командующего; во главе тысячи солдат он пришел в Лоулань, чтобы основать там земледельческую колонию. Он построил белый дом»[67]. Этот «белый дом», вне всяких сомнений, является большим строением из глиняных кирпичей, когда-то побеленным мелом.

Маленький гарнизонный городок, похоже, вскоре был забыт, так как последний датированный документ, относящийся к 330 г., написан во имя последнего императора Цзинь, чье правление завершилось в 316 г. Значит, к 330 г. Лоулань уже 14 лет как был изолирован от центральной власти. Около этого времени Лоулань был оставлен жителями, скорее всего, из-за пересыхания Курукдарьи и Лобнора. Военный гарнизон был переведен на 55 км на юг, в городок Хайтоу, у Стейна помеченный как «L.K.».

Вечером, обойдя весь Лоулань и исследовав каждый дюйм, мы уселись вокруг маленького костерка на границе развалин. На горизонте пылал багровый закат, постепенно уступая место фиолетовым сумеркам. Все мы были в приподнятом настроении: несмотря на препятствия, нам удалось добраться до Лоуланя. Особенно довольным и умиротворенным было лицо неутомимого Вонга. Шэн тоже лучился радостью: ведь теперь он вошел в весьма узкий круг китайских археологов, побывавших и в Нии, и в Лоулане.

Я был счастлив оттого, что исполнилась моя юношеская мечта; 27 лет ожидания того стоили. Но и грустно мне было тоже: ведь скоро предстояло прощание с пустыней и ее сокровищами — и с китайскими коллегами, ставшими нашими добрыми друзьями.