10. Вам больно? Уж лучше смерть принять, чем жить в тоске и муках. Эсхил. Прометей прикованный. Двадцатого декабря 1999 года молодой человек отъехал на легковой машине от дома своего деда в городке Сарния, в провинции Онтарио. На пассажирском месте рядом с ним сидела его подруга. Скотт изучал физику в университете Ватерлоо, ему прочили успешную карьеру в области робототехники. Однако на перекрестке, всего в нескольких кварталах от дома его деда, полицейский автомобиль, спешивший на место преступления, врезался в машину Скотта, на полной скорости ударив в дверь, за которой сидел водитель. Полицейского и подругу Скотта отвезли в больницу с незначительными травмами. Скотту не повезло, он пострадал гораздо сильнее. Юношу направили в больницу Сарнии, и в течение нескольких часов его оценка по шкале комы Глазго – неврологической шкале, которая используется во всем мире для измерения сознательного состояния человека – стремительно упала. По этой шкале оценивают три показателя осознанности: глаза (от «не открывает глаза» до «открывает глаза спонтанно»), речевые характеристики и двигательные реакции. Самый низкий показатель – 3, что означает: «не открывает глаза», «не издает звуков» и «не двигается». Самый высокий балл – 15 – подтверждает, что пациент полностью в сознании, нормально общается и выполняет полученные команды. Скотту поставили 4, он находился в шаге от полного беспамятства. Несмотря на отсутствие внешних признаков повреждения головы или лица, его мозг был сильно травмирован. В результате удара полицейской машины по автомобилю Скотта мозг юноши неоднократно врезался изнутри в черепную коробку, что привело к тяжелой травме и сплющиванию тканей. Скотт был в очень плохом состоянии. Спустя двенадцать лет, когда я приехал в Лондон, Онтарио, мне рассказали о Скотте. Я связался с Биллом Пэйном, врачом, работавшим в больнице «Парквуд», где ухаживали за инвалидами и тяжелобольными, и поинтересовался, не предложит ли он кандидатуры пациентов для нашего исследования. Основанная в 1894 году как «Дом для неизлечимых имени королевы Виктории», больница «Парквуд» до наших дней осталась домом для многих «неизлечимых» на самом деле, а не только по названию. Имя Скотта в списке доктора Пэйна стояло первым. – Интересный парень, – сообщил Билл. – Его родные уверены, что он все понимает, однако мы не заметили никаких признаков сознания, хотя наблюдаем за ним уже много лет! Я взглянул на Скотта. На вид он ничем не отличался от пациентов в вегетативном состоянии. Я решил узнать мнение признанного эксперта в этой области и обратился к Брайану Янгу, одному из лучших неврологов в Онтарио. Янг, очень приятный в общении, опытный специалист предпенсионного возраста, посвятил много лет изучению пациентов в коматозном и вегетативном состояниях. – Что вы скажете о Скотте? – спросил я. – Очень интересный случай, – ответил Янг. Где-то я уже слышал подобное. – Его родственники убеждены, что он все слышит и понимает, но врачи этого не подтверждают, – поделился я тем, что знал о Скотте. Брайан регулярно наблюдал Скотта все двенадцать лет. Обследовал его с особым вниманием. За годы работы в неврологии Брайан накопил огромный опыт в диагностике пациентов. Если Янг утверждал, что Скотт в вегетативном состоянии, значит, скорее всего, так и было. Я поделился с Брайаном планами просканировать Скотта в фМРТ, и невролог ответил, что полностью меня поддерживает. – Расскажите мне, пожалуйста, что обнаружится, – попросил он. Я отправился в «Парквуд» вместе с Давинией Фернандес-Эспехо, научной сотрудницей, которая переехала в Канаду из Европы вместе со мной. Мы решили, что стоит осмотреть Скотта более тщательно. В небольшой комнате рядом с палатой Скотта медсестра познакомила нас с его родителями, Энн и Джимом. Энн раньше работала в фармакологической лаборатории, однако уволилась в тот день, когда Скотт попал в аварию. Ее муж, Джим, прежде работал в банке, а потом некоторое время был водителем грузовика. Прекрасная пара, они очень любили сына и делали для него все что могли. После аварии они переехали в одноэтажный дом на окраине Лондона, Онтарио, куда время от времени из больницы привозили Скотта. Джим и Энн рассказали нам, что, несмотря на диагноз, Скотт, который любил слушать арии из «Призрака оперы» и «Отверженных», по-прежнему реагирует на знакомые мелодии. – У него на лице появляется особенное выражение, – настаивала Энн. – Он моргает. И поднимает вверх большие пальцы, показывая свое одобрение. Учитывая многолетние наблюдения Брайана Янга и наше собственное впечатление от встречи со Скоттом, рассказ родителей пациента нас определенно удивил. Как ни старались, мы так и не увидели, как Скотт поднимает вверх большие пальцы. Я перечитал его историю болезни. Ни Брайан, ни другие врачи ни разу не упоминали о том, что Скотт может шевелить пальцами рук. Тем не менее родители Скотта были непреклонны: их сын все слышал, понимал и осознавал действительность. * * * Как ни странно, с подобным я встречался не раз. Родные часто бывают уверены, что человек, которого они любят, понимает происходящее, даже в отсутствие клинических и научных доказательств. Члены семьи общаются с пациентом, как будто он или она полностью в сознании. Почему? Неужели у них повышенная чувствительность к психическому состоянию пациента? Своего рода шестое чувство для обнаружения сознания, которое ускользает даже от таких высококвалифицированных специалистов, как Брайан Янг? Близкие, конечно, знают пациента намного лучше, что и объясняет их чувствительность. После серьезных травм головного мозга вполне очевидно, что диагноз пострадавшему ставит врач, как правило невролог, который не встречался с пациентом до травмы, не видел его или ее в другом, «нормальном», состоянии. Врачи «знают» о пациентах только то, что видят после несчастного случая. Родственники же имеют перед врачами преимущество: они лучше понимают пострадавшего. Кроме того, семьи обычно проводят с больными гораздо больше времени, нежели врачи. Неврологи, как и доктора любых специализаций, постоянно заняты, каждый наблюдает за множеством пациентов и ведет обширную документацию. Врач может посвятить больному только ограниченное время. А вот многие члены семьи проводят у кровати пострадавшего час за часом, день за днем, выискивая едва заметные признаки сознания. Вполне естественно, что именно родственники первыми видят изменения в состоянии больного. Однако все это время родных питает надежда на лучшее, и порой родственники принимают желаемое за действительное. Мы все очень восприимчивы к тому, что психологи называют склонностью к подтверждению своей точки зрения или предвзятостью подтверждения, что является настоящим бельмом в глазу, если так можно выразиться, при изучении серой зоны. Мы склонны искать, интерпретировать, отдавать предпочтение и вспоминать информацию таким образом, чтобы подтвердить наши уже существующие убеждения. Если человек, которого вы любите больше всех на свете, лежит на больничной койке, ее или его жизнь висит на волоске, вы будете молиться, чтобы этот человек выздоровел. К тому же вы отчаянно хотите, чтобы больной знал – вы рядом. Вы просите его (ее) сжать вашу руку, если он (она) вас слышит, и чувствуете слабое пожатие пальцев! Да, рука больного медленно сжимает вашу руку! Что вы сделаете в таком случае? Ведь больной ответил вам, сжал руку, он (она) в сознании! Это совершенно естественный, но, к сожалению, ненаучный ответ. Наука требует воспроизводимости результатов. Наш мир хаотичен, полон случайных совпадений. Обезьяны иногда улыбаются в ответ на просьбу: «Скажи “сыр”». Дети время от времени указывают на часы, висящие на стене, когда их просят: «Покажи, сколько сейчас времени». А руки вегетативных пациентов, бывает, вздрагивают в тот самый момент, когда мы в отчаянии умоляем: «Сожми мне руку, если слышишь меня». Удачный ответ порой ошеломляет. Но воспроизводимы ли подобные результаты? Что, если в следующий раз, когда вы попросите пациента сжать руку, ничего не произойдет? К сожалению, принимать отрицательные ответы мы склонны гораздо меньше, чем положительные. В этом-то и кроется опасность предвзятого подтверждения. Психологи часто приводят астрологию как пример подтверждения предвзятости. Почему столько разумных и образованных людей хоть немного, но верят, что расположение звезд и планет имеет определенное отношение к чертам характера? Ведь никакого научного подтверждения тому нет! Как считают психологи, мы склонны с большим доверием относиться к информации, которая совпадает с тем, что нам уже известно, а данные, никак не связанные с нашими убеждениями, принимаем с опаской. Стоит нам встретить упрямца, а потом случайно выяснить, что он родился под знаком Тельца, и в нашем мозгу активируется память: все «знают», что Тельцы особенно упрямы. Таким образом, эта (ошибочная) вера подкрепляется реактивацией. Интересно отметить, что когда мы встречаем упрямца, не рожденного под знаком Тельца, эта память – связь между признаком личности и знаком зодиака – не активируется. В нашем мозге ничего не меняется. Чтобы перестать беспричинно верить в силу знаков зодиака, следует, например, некоторое время внимательно следить за всеми упрямцами, которые не родились под знаком Тельца, а также за всеми «тельцами», которые вовсе не упрямы. В конце концов мозг получит сообщение о том, что ваша вера не имеет на самом деле никаких оснований и вы, вероятно, оказались в плену ложных «знаний», когда были слишком молоды или слишком наивны, чтобы оценить доказательства. Точно так же можно объяснить и некоторые стереотипы: например, считается, что рыжеволосые люди очень вспыльчивы. При встрече с импульсивным «рыжим» мы сразу же отмечаем это качество, ведь нам кажется, что мы давно это «знали». А всех спокойных и рассудительных «рыжих» попросту не замечаем. У меня рыжие волосы, и я хорошо знаю, какую роль предвзятое подтверждение играет в формировании предрассудков. Меня постоянно обвиняют в безрассудности и вспыльчивости люди, с которыми я едва знаком. В более широком смысле предвзятое подтверждение также, вероятно, играет огромную роль в религиозной вере. В детстве я посещал местную методистскую церковь и слышал, как священник приветствует усилия девушки, победившей рак. Во время лечения она приходила на церковные службы, и община молилась за нее. «Вот доказательство силы молитвы», – сказал тогда священник. А я сразу вспомнил своих друзей, с которыми познакомился в больнице, где меня лечили от болезни Ходжкина. Они тоже боролись с раком, многие из них верили в Бога, и за них молились в церкви, однако они не выжили. В итоге мы видим, что «сила молитвы» в лучшем случае лишь уравнивает шансы на выздоровление. Тем не менее с нашей предвзятостью подтверждения мы продолжаем верить, даже если нам предложить целую гору противоречивых доказательств. * * * Как ученый, работающий с семьями пациентов, находящихся в серой зоне, я часто попадаю в неудобные положения, поскольку вынужден наблюдать наиболее наглядные и горькие примеры такой предвзятости. Столкнувшись с отсутствием реакции у пациента, его родственники часто придумывают причины, объясняющие происходящее с их точки зрения. Быть может, пациент просто устал? Или виноваты лекарства – действуют усыпляюще? А может, больной в плохом настроении и не хочет пожать в ответ руку? Семьи готовы цепляться за единственный раз, когда пациент ответил на сигнал, но игнорируют бесчисленные случаи, когда ответа не последовало. Отмечу, что предвзятость подтверждения – еще не все. Допустим, вы не проводите у постели больного все время. Представьте, что его руки сжимаются постоянно, и в ответ на просьбу, и просто так. Это ничего не значит; может, зуд, который не дает уснуть, или просто спонтанное автоматическое движение, полностью лишенное сознательного намерения. Вы подходите к постели и просите родного человека сжать вам руку – и это случается! А потом вы уходите, и его рука сжимается снова, уже без вас. И не имеет к вам никакого отношения, никакой связи с вашей просьбой. Только вы этого никогда не узнаете. Безмолвный ответ в ваше отсутствие тоже важен, однако потерян навсегда, потому что никто не был его свидетелем. Вследствие описанных явлений – предвзятости подтверждения и событий, происходящих без свидетелей, – мы придаем куда больший вес реакциям, которые наблюдаем, и полностью игнорируем все отрицательные реакции или реакции, которых не замечаем. Хотя статистически все данные имеют одинаковый вес. Я не мог определить, поддалась ли семья Скотта предвзятому подтверждению или они действительно заметили что-то, упущенное в клинике. Как ученый, я склонен больше верить первому, как обычный человек – более чем готов принять второе. Родители Скотта изо всех сил старались помочь сыну, что просто не могло оставить меня равнодушным. Они верили, что Скотт их слышит и отвечает, и я был очень тронут. Родители искренне поддерживали своего ребенка, убежденные в том, что он чувствует их любовь даже спустя десять лет после аварии. Разве можно было пройти мимо такой преданности? Несмотря на все усилия, нам так и не удалось заставить Скотта отреагировать на раздражители в больничной палате. Мы держали перед ним зеркало и просили взглянуть на свое отражение – никакого ответа. Просили коснуться носа рукой. Высунуть язык. Пнуть по мячу. На все эти тщательно продуманные инструкции, которые неоднократно тестировали на сотнях пациентов с серьезными черепно-мозговыми травмами во всем мире, мы не получили никакого ответа. По-видимому, Брайан был прав. Все говорило о том, что Скотт действительно находился в вегетативном состоянии. * * * Журналисты Би-би-си поинтересовались, можно ли записать на видеокамеру сеанс сканирования Скотта, что лишь добавило нам беспокойства перед экспериментом, однако отказать было неудобно. Би-би-си следили за нашей работой и рассказывали о ней в документальном сериале «Панорама», первые серии которого вышли на экраны в 1953 году и до сих пор держат зрителей в курсе достижений в самых разных областях науки. Из-за нашего переезда в Канаду съемки едва не сорвались, однако, следуя традициям истинных британцев, журналисты Би-би-си решили пересечь Атлантику и рассказывать о наших канадских пациентах и новых изысканиях. Ведущим был корреспондент Фергюс Уолш, мой старый знакомый. Именно он первым поведал в 2006 году на Би-би-си о прорыве в серую зону, когда мы доказали, что Кэрол осознает реальность. Фергюс также внимательно следил за делом Тони Бланда и вернулся в Кембридж в 2010 году, когда нам удалось связаться с пациентом в вегетативном состоянии. На сей раз все было иначе. Журналисты снимали шестидесятиминутный документальный фильм, который собирались транслировать по всему миру! Когда Фергюс позвонил мне холодным зимним утром с предложением снять фильм, я стоял на железнодорожном вокзале в Кембридже. Журналисты намеревались проследить за пятью пациентами от момента травмы до конечного результата, независимо от того, каким он будет. Фергюс надеялся, что хотя бы один из пяти ответит нам с помощью фМРТ-сканирования. Я же был настроен скептически. – Вряд ли у вас что-то получится! – сказал я тогда Фергюсу. – Но вы сами утверждали, что один из пяти ваших пациентов осознает реальность, – настаивал Фергюс. – Вот и докажите! Истинный энтузиаст своего дела, Фергюс с равным жаром берется за все, что ему поручают. Однако он поставил меня в трудное положение. Каждый наш шаг будут снимать журналисты Би-би-си. Что, если нам не повезет и мы не найдем нужного пациента? Не сможем показать, как не реагирующий на раздражители больной отвечает на вопросы в сканере? Что тогда? Пострадает ли наша репутация? Подорвет ли такая антиреклама всю программу исследований? Рискованный шаг. Но в науке без риска никуда. Открытия часто совершаются случайно. Бывало, мы за год встречали несколько пациентов, готовых общаться с помощью фМРТ-сканера, а потом подолгу не видели ни одного. Я вспомнил о Кейт. С ней нам повезло, она отозвалась лучше многих. А потом нам повезло с Кэрол. И с Джоном. Получится ли так еще раз? На глазах журналистов? Я решил попытаться. Я согласился на съемку, и Фергюс с помощниками вылетели в Онтарио. Журналисты Би-би-си с видеокамерами следовали за мной по пятам. Они снимали в лаборатории. Снимали нашу рок-группу Untidy Naked Dilemma, когда мы репетировали по вечерам у меня дома. Снимали нас с Давинией в тот день, когда мы решили просканировать Скотта. * * * Когда Скотта уложили в фМРТ-сканер, мы с Давинией дали ему привычные инструкции: – Скотт, когда тебя попросят мысленно сыграть в теннис, представь, что размахиваешь руками и отбиваешь мяч ракеткой. Стоит мне вспомнить те мгновения, и я до сих пор покрываюсь мурашками. Мозг Скотта буквально взорвался разноцветными огоньками – он слышал нас и реагировал на просьбу сыграть в теннис. – А теперь представь, что ходишь по дому из комнаты в комнату, Скотт. И снова его мозг ответил, показывая, что Скотт воображает именно то, о чем его попросили. Родители Скотта были правы. Он осознавал реальность. Он отвечал! Его тело оставалось неподвижным, но мозг – отвечал! И этот фантастический момент зафиксировали видеокамеры Би-би-си! (www.intothegrayzone.com/mindreader). Что же дальше? Какой следующий вопрос задать Скотту? Мы с Давинией взволнованно переглянулись. Нам очень хотелось выйти на новый уровень, спросить Скотта о чем-то важном. Не просто выяснить, помнит ли он, как зовут его мать, а узнать что-то новое, возможно, способное изменить его жизнь. Мы подолгу обсуждали, спрашивать ли пациента о физической боли. Испытывает ли он ее? Болевые ощущения полностью субъективны, и каждый оценивает их по-своему. Мы уже знали, что Скотт осознает реальность. Стоит ли выяснять, больно ли ему? Что, если он скажет «да»? Невыносимо даже предположить, что в течение двенадцати лет этот молодой человек терпел физическую боль. Тем не менее такая вероятность существовала. Я понятия не имел, как отреагирую, если Скотт ответит «да, мне больно». А его родители? Что скажут они? Присутствие съемочной группы усложняло ситуацию, однако изменить ничего было нельзя. Склонив голову пониже, чтобы не попасть в объективы камер, я нагнулся к Давинии и прошептал: «Как ты думаешь, спросим?». – Да. Конечно. Обязательно спросим! Давиния была права. Вот он, шанс. Скотт и его семья заслуживали знать правду. Пришло время помочь хотя бы одному из наших пациентов, совершить правильный поступок. Если Скотту больно, мы должны дать ему возможность сообщить об этом, и если он ответит «да», то помочь ему. Я медленно вышел из комнаты управления и направился туда, где ждала Энн, мама Скотта. Журналисты последовали за мной. Энн нам улыбнулась. А я на ходу подбирал слова, чтобы произнести: – Мы хотим спросить Скотта, не больно ли ему, но сначала мне нужно получить ваше разрешение. Наступил решающий момент. Я спрашивал Энн, вправе ли мы, в первый раз за все время исследований, задать такому пациенту, как Скотт, вопрос, который, возможно, навсегда изменит его жизнь. Если Скотт двенадцать лет страдал от боли, а никто об этом и не подозревал, представьте тот бесконечный кошмар, в который превратилась его жизнь! Наверное, мы могли бы задать Скотту этот вопрос, не спрашивая позволения у Энн, однако после долгих лет надежд и метаний мне необходимо было убедиться, что я имею право на такой вопрос. Я желал, чтобы Энн сказала: «Да, пусть он ответит!» Я хотел, чтобы она сама этого хотела, ради нее и ради Скотта. Энн посмотрела на меня. По-прежнему спокойно, почти весело. Наверное, она давно смирилась с болезнью сына, еще много лет назад. – Да, – ответила Энн. – Пусть Скотт вам сам скажет. Отодвинув с дороги съемочную группу, я вернулся в лабораторию. Атмосфера накалилась. Все понимали, что́ на кону. Мы выводили изучение серой зоны на новый уровень. Речь шла не просто о научном прогрессе – мы собирались вписать важнейшие строки в анналы медицины, изменить в лучшую сторону условия лечения и содержания пациентов. Я опять вспомнил Морин и наши споры о науке ради науки и о помощи больным. Меня будто окружили призраки прошлого. – Скотт, тебе больно? У тебя что-нибудь болит? Если ответ «нет», вообрази, что играешь в теннис. Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая те мгновения. (www.intothegrayzone.com/pain). Чуть дыша, мы подались вперед и замерли. В окно комнаты управления мы видели неподвижное тело Скотта, завернутое в белую простыню, точно мумия, в сверкающем туннеле фМРТ-сканера. Интерфейсы нескольких аппаратов работали одновременно в сложной синхронизации, позволяя нам мысленно коснуться Скотта и задать ему такой простой и в то же время фундаментальный вопрос: «Вам больно?». Мы с Давинией не сводили глаз с монитора; Фергюс беззвучно застыл у меня за плечом. От сканирования Кейт пятнадцать лет назад мы прошли длинный путь. Тогда результатов ждали неделю или больше. Сейчас в такое и поверить невозможно. Целую неделю! В 2012 году результаты появились перед нами на мониторе компьютера почти мгновенно. И выглядели, можно даже сказать, стильно. В 1997 году наши «результаты» состояли из множества цифр на бумаге, из которых складывался рассказ о том, где возникала активность в мозге пациента и была ли она статистически значимой. К 2012 году перед нами развернулась трехмерная структурная реконструкция мозга – настолько реалистичная, что, казалось, протяни руку – и прикоснешься. Это изображение мозга представляло собой карту, на которой яркими каплями вспыхивала «мозговая деятельность». Изумительная картина – на ней мозг за работой. Вглядываясь в экран, мы видели каждую складку и извилину мозга Скотта, здоровые ткани и ткани, поврежденные полицейским автомобилем, превысившим скорость в неудачном месте двенадцать лет назад. Потом мозг Скотта ожил, отдельные его участки активизировались. Ярко-красные капли стали появляться не в случайных точках, а именно там, где я прижимал палец к экрану компьютера. Буквально за несколько секунд до того я пояснил Фергюсу, касаясь блестящего стекла: «Если Скотт ответит, мы увидим вспышки вот здесь». И вот – Скотт отреагировал! И не просто отреагировал, он сказал: «Нет». По комнате прокатились облегченные вздохи. Все искренне поздравляли друг друга. Скотт ответил: «Нет, мне не больно». Я собрался с силами, чтобы не дать волю чувствам. Голова шла кругом. Только подумать – научный прорыв в медицине, и благодаря Би-би-си все увидят этот эпизод по телевидению: и неподвижное тело Скотта в сканере, и моих изумленных коллег. Журналисты не скрывали восторга. Они получили именно то, что хотели, однако в тот момент, впервые за два года, я почувствовал: это далеко не главное. Важнее всего Скотт. У юноши появился шанс, и он им воспользовался. На глазах у всех. Спустя несколько секунд напряжение спало, и мы вздохнули с облегчением. Все, кроме Энн. Когда я сообщил ей об ответе Скотта, она даже не удивилась. – Я всегда знала, что ему не больно. Иначе он обязательно мне бы сказал! Я лишь глупо кивнул в ответ. Меня потрясло мужество этой хрупкой женщины. Столько лет она поддерживала своего сына, заботилась о нем и настаивала на его праве на любовь и внимание! Она не сдавалась. И никогда бы не сдалась. Ответ Скотта в сканере лишь подтвердил то, что его мать и так знала. Она не сомневалась: ее сын осознает реальность. Как же она догадалась? Мне никогда не понять. * * * Центральным эпизодом документального сериала Би-би-си «Панорама» стал рассказ о том, как Скотт отвечает: «Мне не больно». Даже пересматривая эту серию спустя годы, я по-прежнему чувствую напряжение, которое царило в комнате управления рядом с фМРТ-сканером. Документальный фильм отметили наградами, общественность благосклонно приняла его. Однако в глубине всего лежало нечто гораздо более важное, нежели реклама нашей работы и аплодисменты зрителей. Мы отыскали в неподвижном теле душу, личность – с ее мыслями, воспоминаниями, ощущениями. Скотт жил в своем мире, пусть странном и ограниченном, но все-таки жил. В течение двенадцати лет он, запертый в неподвижном теле, безмолвно наблюдал за тем, что происходит вокруг. Его мать знала, что Скот еще здесь, в целости и сохранности, – ее сын, который до сих пор им оставался. Мы еще не раз после того исторического момента беседовали со Скоттом в сканере. Он отвечал нам по уникальному каналу, установленному между его разумом и нашим компьютером. Скотт вернулся к жизни. Он сообщил, что осознает и кто он, и где находится, и сколько времени прошло со дня аварии. Он, к счастью, подтвердил, что ему не больно. Вопросы, которые мы задавали Скотту в течение следующих нескольких месяцев, были выбраны с учетом двух целей. Частично мы пытались помочь ему, задавая вопросы, ответы на которые помогли бы улучшить качество его жизни. Мы спросили Скотта, нравится ли ему смотреть по телевизору хоккейные матчи. До аварии Скотт, как и многие канадцы, любил хоккей, и потому семья и врачи в больнице, естественно, как можно чаще включали ему трансляции хоккейных турниров по телевидению. Однако прошло уже больше десяти лет. Что, если его вкусы изменились? Возможно, он устал от хоккея? И если наша догадка верна, то мы могли бы подыскать ему другие программы, улучшить его настроение. К счастью, Скотт по-прежнему любил хоккей, как и до аварии. Я не раз видел, как пациенту после травмы мозга выбирают доступные развлечения, опираясь на его вкусы до несчастного случая. Если, к примеру, вы всегда любили рок-н-ролл, то и в больнице вам включат произведения того же музыкального жанра. Однако порой пациенты-подростки взрослеют, а музыка, которую им включают родственники и врачи, не меняется. Время для них как будто останавливается. Я слышал историю о пациентке, которая любила песни канадской певицы Селин Дион. Когда она, к счастью, поправилась, то первыми ее словами, обращенными к матери, стали: «Если я еще раз услышу хоть одну из этих песен, всех тут прикончу!» Согласен, слушать Селин Дион день за днем – не самое приятное времяпрепровождение. А теперь представьте, что вы прикованы к постели и вынуждены терпеть ненавистную музыку без малейшей надежды когда-нибудь прекратить эту пытку. Тут и с ума сойти недолго! Мы задавали Скотту и другие вопросы, пытались выяснить, что́ ему известно, что он помнил, на что обращал внимание. Мы не столько узнавали что-то о самом Скотте, сколько исследовали с его помощью серую зону. Нам необходимо было понять, что происходит с людьми в этом бесконечном заточении. Ведь никто ничего не знал наверняка, и, как выяснилось, многие предположения оказались ошибочными. Например, читая лекции о пациентах в серой зоне, я часто слышал комментарии вроде: «Ну, я сомневаюсь, что у них есть какое-то представление о времени» или: «Они, вероятно, ничего не помнят о своей аварии». Или даже: «Сомневаюсь, что они знают, в каком затруднительном положении оказались». Скотт опроверг эти предположения. Когда мы спросили его, какой сейчас год, он правильно ответил: 2012, а вовсе не 1999 – год, когда он попал в аварию. Скотт знал и чувствовал, как идет время. Он знал, что лежит в больнице, и подтвердил свое имя – Скотт. Очевидно, что он отлично представлял, кто он и где находится. Скотт также назвал имя человека, который заботился о нем больше других, что было весьма важно для нас и для нашего понимания серой зоны. Ведь мы часто обсуждали, что именно воспринимают и запоминают пациенты в таком состоянии. До аварии Скотт никак не мог знать имени медсестры, которая ухаживала за ним в больнице. А раз он правильно его назвал, значит, у него сохранилась способность запоминать события и после травмы. Запоминание фактов является центральным элементом нашего ощущения времени, движения жизни, нашего места в изменчивом мире. Представьте, что вы просыпаетесь каждый день и ничего не помните из того, что случилось с того момента, когда попали в аварию, скажем, десять лет назад. Как вы будете себя чувствовать? Медсестра, что ухаживает за вами, каждое утро будет казаться незнакомкой. Ваши друзья и родные, которые запечатлелись в вашей памяти так, как выглядели десять лет назад, вдруг состарятся. И ваш дом, если предположить, что вы живете в том же доме, что и до аварии, покажется вам полностью отремонтированным за одну ночь. Вы заметите все изменения: и новую мебель, и новые шторы, и будете уверены, что эти изменения произошли всего за несколько часов, пока вы спали. Гораздо хуже, если после аварии вы переехали. В таком случае просто не узнаете свое жилище! Врачам известно похожее состояние – антероградная амнезия. Пациенты с антероградной амнезией обычно не могут запомнить ничего нового, в то время как их старые воспоминания, заложенные до начала амнезии, остаются в основном неповрежденными. Самый известный пациент с антероградной амнезией – Генри Молисон, или Г. М., как он широко известен в научных кругах. В 1953 году Г. М. перенес операцию – врачи пытались избавить его от судорог, удалив гиппокамп и кору вокруг него на внутренней поверхности височной доли головного мозга. В результате Генри потерял способность запоминать новые события и факты, хотя прекрасно помнил детские годы. Многое из того, что мы знаем о роли, которую играют в формировании памяти гиппокамп и окружающие области мозга, стало достоянием науки в результате неудачной, но необходимой операции Г. М. В Великобритании в научных кругах известен еще один случай антероградной амнезии: Клайв Уэринг, сотрудник Би-би-си, до марта 1985 года весьма успешно работал в музыкальной редакции. Однажды он заразился герпесом, и вирус атаковал его мозг, повредив гиппокамп. После чего мозг потерял способность сохранять новые воспоминания более чем на полминуты. Каждый день Клайв приходил в себя постепенно, «перезапуская» поток сознания. С течением времени он перестал понимать, где находится. Каждый раз при встрече он тепло приветствует жену, хотя она, быть может, отошла всего на минуту. Клайв часто сообщал, что ощущает себя так, будто только что очнулся, вышел из комы. Он живет одним мгновением, как остров в потоке сознания, не подозревая, что мир вокруг постоянно меняется. Кошмарный сценарий, хотя, как ни парадоксально, болезнь избавляет пациента от полного осознания его участи. Памятуя о подробно описанных случаях Генри Молисона и Клайва Уэринга, мы посчитали важным установить, что Скотт не ощущал себя островком сознания в потоке времени. Нам было крайне важно выяснить не только то, что он помнит свое прошлое, но и убедиться, что сегодняшнее настоящее превратится для него в завтрашние прошлое. Мы желали знать, что Скотт существует во времени, знает, что находится здесь и сейчас, проживает события, которые наступают и завершаются, влияя друг на друга в том же временном отрезке. * * * Всякий раз, когда Скотта привозили в центр сканирования и спрашивали о жизни в серой зоне, его сопровождала мать, непременно веселая и отзывчивая. Не все вопросы, которые мы задавали Скотту, были направлены на то, чтобы ему помочь; нам требовалось выяснить и нечто важное для науки. Мы старались поддерживать баланс между разными типами вопросов, но и не могли отказаться от возможности узнать как можно больше о серой зоне, где пребывал «взаперти» далеко не один Скотт. Энн, похоже, все понимала. Наверное, опыт работы в лаборатории научил ее ценить науку и наши исследования. Я так никогда и не спросил ее об этом. В сентябре 2013 года Скотт умер от осложнений, которые со временем возникли в результате аварии. Так часто бывает, даже спустя много лет после серьезной травмы мозга. Когда пациент неподвижно лежит в окружении вирусов, бактерий и грибков, без которых не обходится ни одна больничная палата, его иммунитет ослабевает, и человек становится очень восприимчив к таким заболеваниям, как пневмония. После нескольких недель борьбы с инфекциями Скотт умер в «Парквуде». Вся наша лаборатория глубоко переживала эту потерю. Мы провели со Скоттом много времени, он стал нам почти родным. Мы никогда не разговаривали с ним так же, как с другими людьми, но, как ни странно, ощущали, что хорошо его знаем. Мы не могли не сочувствовать нашему пациенту. Задавая ему вопросы о жизни в серой зоне, мы получали ответы, которые приводили нас в восхищение. Нас потрясли сила его духа и мужество. Его жизнь переплеталась с нашей. На прощании с покойным мы снова встретились с Энн и Джимом. В похоронном зале собралось очень много народу. Тело Скотта лежало в открытом гробу. Друзья и родственники съехались отовсюду. Несмотря на то что последние четырнадцать лет жизни Скотт провел запертым в неподвижном теле, отрезанным от мира, проститься с ним пришли многие друзья и знакомые. Джим спросил, не хочу ли я увидеть Скотта, и я на секунду замешкался. В Великобритании на похоронах редко оставляют гроб открытым, и я никогда прежде не видел покойных так близко. Однако из уважения к Джиму и другим родственникам Скотта все же решил подойти к гробу. И ощутил нечто странное. Скотт почти не изменился. Я никогда не встречал его до аварии, счастливого и уверенного в себе. Не видел, как он шел по жизни до двадцати шести лет, пока в одночасье все не изменилось. Навсегда. Я видел только Скотта в вегетативном состоянии, не отвечающего ни на какие физические раздражители, и он был очень похож на того Скотта, который лежал передо мной в гробу. Тогда мне пришло в голову, что серая зона, где обитают многие наши пациенты, в действительности – граница между жизнью и смертью. Она так близка к миру мертвых, что почти от него неотличима. Скотт по-прежнему будто бы скрывался там, в неподвижном теле, как всегда. Вот только теперь он ушел еще дальше. * * * На странице в Сети, где каждый мог оставить некролог Скотту, я написал: «Познакомиться со Скоттом и общаться с ним последние несколько лет было большой честью для меня. Его героические усилия и помощь науке никогда не будут забыты и найдут отражение в жизни многих, кто даже не был с ним знаком». Фергюс Уолш написал так: «Встреча со Скоттом – большая честь для меня. Он был замечательным и очень целеустремленным человеком. Репортажи о способности Скотта общаться с внешним миром, несмотря на тяжелую травму, произвели огромное впечатление на зрителей во всем мире. Энн и Джим, примите искренние соболезнования от всех сотрудников «Би-би-си». Со Скоттом и его родными у нас – у всех, кто работал в лаборатории, – установились особые, теплые отношения. Энн и Джим впустили нас в свой мир, в жизнь Скотта, а он создал и скрепил эту связь. Нам удалось первыми начать общение с человеком, более десяти лет проведшим в неподвижном теле. Это было необыкновенно и незабываемо. Скотт отвечал нам, мы смеялись с ним, шутили и плакали вместе. Когда Скотт ушел навсегда, с ним как будто ушла и частица нашей души.