Год лемминга.
ГЛАВА 5. Педагогическая фонема.
Истинным стимулом человеческой жизни является завтрашняя радость.– Итак, объект снова ускользнул от вас? Любопытно, что вы теперь скажете в свое оправдание?
– Мне нечего сказать, шеф, – говоривший был долговяз, худ и скверно выбрит – мешали чирьи на щеках. Он покачал головой, непроизвольно сглотнул и добавил: – Я полностью осознаю свою вину и меру ответственности.
Сидящий за столом невесело усмехнулся:
– Ваш предшественник, помнится, был несколько обстоятельнее в объяснениях. Однажды он так убедительно доказывал, что найти и взять человека, где бы он ни находился, – лишь вопрос времени, что я ему почти поверил… Что с вами – повышенная скромность или просто несообразительность? Впрочем, можете не отвечать. Отрадно уже то, что вы понимаете меру своей ответственности за провал операции. Ваш предшественник нашел и упустил объект трижды; вы – пока – только дважды. Еще раз промахиваться не советую. Гм… надеюсь, вы хотя бы сделали выводы из поведения объекта?
– Половина аналитиков только этим и занята, шеф. Выявлено около двадцати локализованных районов, где объект может попытаться укрыться: прежде всего места лично ему хорошо известные, связанные, например, с воспоминаниями детства или со сферой профессиональных интересов, а также сравнительно малолюдные районы с развитой коммуникационной сетью – замечено, что он к ним тяготеет. Составлен достаточно подробный психологический макет, что дало нам еще несколько районов. Местные органы усилены и приведены в оперативную готовность.
– А геологические и геодезические экспедиции? Они там, знаете ли, любят набирать рабочих абы откуда…
– Учли в первую голову, шеф. Проверка стопроцентная.
– Ладно и так. Не думаю, чтобы это немедленно что-то дало, однако чем черт не шутит… Да, кстати, попыток пересечь границу объект не предпринимал?
– Вероятно, нет, шеф. Мне кажется, он понимает, что его найдут и там, тогда как у него самого будет куда меньше степеней свободы. Нет, он умный человек, шеф. Похоже, он хорошо просчитывает наши ходы. Впрочем, погранохрана предупреждена на всякий случай.
– Допустим… Это все?
– Имеется частное мнение одного аналитика, шеф. Простите, я должен об этом сказать. По-моему, полный бред, но он настаивает… Ему, видите ли, кажется, что вычислить и захватить объект, основываясь на привычной нам логике, принципиально невозможно. Якобы иррациональность поступков объекта выходит далеко за рамки… У него там целая теория насчет интуиции, внечувственного восприятия, единого информполя и чуть ли не связи с дьяволом.
– А он не дурак, ваш аналитик. Вы сами как думаете?
– Что вам сказать, шеф… Бред, конечно. На уровне эмоций – да, пожалуй. Взять хотя бы вчерашний провал: лучший снайпер группы промазал по неподвижной мишени со ста шагов! Не беспокойтесь, он стрелял оперенной ампулой с транквилизатором… А объект за четверть секунды до выстрела вдруг срывается с места как сумасшедший, бежит зигзагами и безошибочно находит единственную слабину в кольце! Сейчас мои люди по сотому разу гоняют запись, спорят, что могло его спугнуть. А по-моему – ничего. Прямо мистика.
Сидящий за столом поднял глаза.
– Я надеюсь, вы не собираетесь использовать этот аргумент как оправдание на случай следующего провала?
Тот, кто стоял перед ним, выдержал дозволенную паузу, напрягшись так, что, казалось, его чирьи сейчас прорвутся все разом, и всем своим видом давая понять, что то главное, ради чего он был вызван сюда и что только что неявно было сказано, усвоено им в основе и подтекстах. В точно выверенный момент он заговорил, сам удивившись тому, как твердо и веско звучат его слова:
– Мы возьмем его, шеф. Ручаюсь, при наихудшем раскладе объекту осталось гулять не более двух, максимум трех недель. У него нет ни малейшего шанса.
– Вы в этом уверены?
– Абсолютно уверен, шеф.
Сидящий за столом помолчал, с любопытством рассматривая струйку пота на лице подчиненного, сорвавшуюся с виска и прочертившую извилистый след между чирьями. Все они потеют, подумал он. Особенно тот… прежний. Их жизнь смешна и ничтожна, и они изо всех сил делают ее еще смешнее и ничтожнее, а вот поди ж ты – боятся. Дрожат, но упрямо лезут вверх, работают локтями – и потеют…
– Вот еще что, – сказал он. – От моего имени доведите до сведения всех имеющих касательство: любой, кто даст свежую информацию об этом человеке, получит повышение по службе. Любой, кто снова выведет нас на след, будет повышен по службе минимум на два разряда. Надеюсь, это вам поможет. В случае успешного захвата весь личный состав группы получит помимо этого годичные оплаченные отпуска в любое место земного шара по выбору. За провал ответите вы лично. Головой. Как ваш предшественник… У вас есть еще вопросы?
П Р Е Д С Т А В Л Е Н И Е.
На Малахова Михаила Николаевича,
2001 г. рождения, выпускника Школы.
2-й экземпляр – в архив Школы (База данных «ПРОМАХ»).
3-й экземпляр – в личное дело Малахова М.Н.
Малахов М.Н., 19 лет, в поле зрения наблюдательного совета с 2007 г., в интернате с 2011 г. (зимний набор), в 2013 г. переведен в основной состав учащихся, в 2014 г. допущен к изучению дисциплин второго цикла, в 2018 г. допущен к изучению дисциплин третьего цикла.
Стандартные отсевочные тесты третьего уровня: прошел.
Спецтесты H-W: прошел.
Спецтесты I11-I26: прошел.
Спецтесты DJ1-DJ3: прошел.
Выпускные испытания: прошел.
Контакты вне Школы: допустимые.
Физическое здоровье: соответствует требованиям.
Работоспособность: соответствует требованиям.
Специализация: медицина, санитария.
Психика: устойчивая.
РНС: 42,8 ед.
ИСО: 129,5 ед.
Интеллектуальный уровень: соответствует требованиям.
Логические способности: невысокие, на уровне отсевочного предела.
Интуитивные способности: исключительно высокие. См. База данных «РЕДКИЕ ЗЕМЛИ».
Общая субъективная оценка: условно положительная.
Результаты голосования по кандидатуре:
За: 6. Против: 5.
Наблюдательный совет Школы не считает возможным допустить выпускника Школы Малахова М.Н. к продолжению образования в рамках базисной программы как не набравшего достаточного числа голосов выпускной комиссии. Кандидат Малахов М.Н. выпускается по группе «Б». См. База данных «АЛАРМ» архива Школы.
24.06.2020 г.
1.
Кирпичная дорожка хитро петляет, спускаясь по склону. Кое-где петли проложены не по делу, а чтобы живописнее было. Огибает гладкие валуны, понатыканные там и сям и делающие вид, будто торчали тут всегда, хотя на самом деле они привезены черт-те откуда. Слева между деревьями, старыми уже в те времена, когда вместо ландшафтного парка в низине теснились огороды, мелькает пойма Сходни – в липких проталинах, в зябнущих на ветру шеренгах тщедушных деревец, обозначивших аллеи, упирающиеся в противоположный склон с точно такими же кирпичными дорожками, что взбираются по крутизне речной террасы к городку аттракционов, шумному летом, а зимой бездействующему за нерентабельностью. Недоделанная рекреационная зона выглядит неряшливой, словно небритой.
Зазевавшись на спуске, поскальзываюсь. Меня успевают поддержать под локоть.
– Долго еще? – бурчу я.
– Вон там, Михаил Николаевич. Видите горбатый мостик? – сопровождающий из опергруппы показывает рукой.
– Айда. – Кирпич дорожки кончился, и я со вздохом принимаюсь чавкать ботинками по раскисшей оттепельной глине.
Мостик деревянный, со слащавенькими резными выкрутасами. Бзиковый парковый декор. На берегу дрожит человек в мокром гидрокостюме, о нем, кажется, забыли, и он сейчас начнет материться. Пригнан, пробился сквозь уличные пробки и торчит на шоссе наверху громадный фургонище с криминалистической техникой. С десяток зевак полиция держит на расстоянии от мостика. Толпы, к счастью, нет: не та погода, чтобы получать удовольствие от прогулок по парку. Хоть в малом повезло, и на том спасибо.
Холодно, по пойме гуляет ветер. От маслянистой, никогда не замерзающей воды резкий запах.
Самое главное в городе – это река, думается мне почему-то. Чтобы текла. Всегда. Непонятно, как люди могут жить у стоячей воды. Или не у воды вовсе. Вот и эта – правильная речка, хотя куда ей до нашего Осетра… Правда, Москва-река все же пошире, зато и грязи в ней…
Юлия как-то сказала, что столицу выбросило из Москвы, как метастаз. Нахваталась лексики, когда я зубрил медицину. Одних латинских терминов тысяч семь, так она и из них кое-что…
Проехали… Едем дальше.
– Личность установили?
– Пока нет. Тело выловили, документов при нем нет. На вид мужчина лет тридцати пяти – сорока. Работаем.
Голова погибшего прикреплена к туловищу тонкой полоской кожи и смотрит набок, словно откидная крышка старинной чернильницы.
– Чем это он?
– Бензопилой. Есть свидетели. Вот на этом самом мостике он и ударил себя по шее. Встал на перила и полоснул, быстрая смерть. В реку уже труп падал.
– Глаза ему смотрели? – спрашиваю.
– Смотрели. Симптома нет.
Неделю назад, наглядно подтверждая ту давно известную истину, что следствия без упущений не бывает, совершенно неожиданно выяснилось, что примерно каждый пятый самоубийца, проходивший по категории аномальных, демонстрировал ярко выраженный симптом «заходящего солнца», иначе говоря, сильно смещенные книзу зрачки, иногда почти скрытые под нижним веком, – один из классических симптомов гидроцефалии, и это при том, что среди самоубийц с этим симптомом отыскался лишь один клинический гидроцефал. Что обо всем этом думать, пока неясно. Немного утешает лишь то, что нашелся еще один общий признак, впрочем, весьма ненадежный.
Не пришей кобыле хвост, вот что. С кашей его прикажете есть, этот признак?
Топчусь, выбирая место посуше. Слякоть надоела. Весь декабрь стояли сильные морозы, а под самый Новый год раскисло так, что хоть учись кататься на водных лыжах. Разумеется, тут же началась сезонная эпидемия гриппа, и словно назло в Красноярске и Хабаровске опять вспыхнула вульгарная дифтерия, а в Николаеве среди местных гомосексуалистов и портовых шлюх ни к селу ни к городу обозначилась лихорадка Ласса, и, хотя быстро сошла на нет, нервов успела помотать достаточно. Если за последние столетия человеческая природа в чем-то и улучшилась, то только не в части сопротивляемости инфекциям, это точно. После «жемчужной болезни» в Верхоянске я вообще уже ничему не удивляюсь.
И это еще зима! То ли летом будет.
До лета, впрочем, нужно еще дожить.
Когда не тобой созданная, но тобой укрепленная линия обороны, эшелонированная в глубину лучше, чем линия Мажино, с дотами, рвами, минированными дефиле и многократно перекрывающимися секторами обстрела начинает вздрагивать, готовая прогнуться, это не просто обидно. Это страшно…
У трупа работают криминалисты из опергруппы. Лучше им не мешать. Орудие самоубийства – вот оно, лежит на куске пленки, покрытое маслянистым илом. Кровь вода смыла, конечно.
Топчусь, молчу, нервирую людей своим присутствием. Не при деле только я и двое СДЗНовцев от Нетленных Мощей. Один из них так и дышит в ухо, так и подсигивает, излагая какую-то чепуху. Отмахиваюсь, как от мухи. Работа только началась, а этот Нат Пинкертон уже лезет со своими соображениями – неумный карьерист, любит нравиться начальству… Дельных работников Нетленный, конечно, не выделил, дельные наперечет и самому нужны. Опять просить Кардинала намылить ему холку?
Придется.
Тошно-то как, господи… Всего полтора месяца назад Нетленный выезжал на «экзотику» сам – в отчаянной попытке что-то понять, в безотчетной надежде углядеть самому то, что не видно другим… Что изменилось с тех пор? Лишь то, пожалуй, что теперь вместо него на «экзотику» выезжаю я.
Радости – море!
И еще я думаю о том, как быстро меняются взгляды на жизнь. Полтора месяца назад мне и в голову не пришло бы считать массовый суицид явлением обыденным, чуть ли даже не нормальным… Привык – а воз и ныне там. Ни намека на решение – гипотезы, одни гипотезы… Проверенные, пока не проверенные и в принципе не проверяемые. Гипотезы на всякий вкус. И затупившаяся от бесконечного употребления золингеновская сталь бритвы Оккама…
Зачем я сюда приехал, что я тут мечтаю разглядеть?
Беру себя в руки, иначе очень хочется накинуться на беззащитный труп и начать пинать его ногами. Неумело, но сильно, притом так, чтобы потом стыдно стало людям в глаза смотреть… Скотина, гад, букашка человеческая, почему не жилось тебе? Сдох, как пес, а Малахов – расхлебывай…
– Свидетелей отпустим, Михаил Николаевич? – предлагает Старостин.
Ах да, свидетели.
– Нет. Давайте-ка их сюда по очереди.
Свидетелей трое, все местные. Первый – парень лет двадцати. Студент. Завалил зачет, ехал домой в расстроенных чувствах, вон он, дом, виден, вон за теми деревьями… нет, через парк не дальше, там у нас улицу перекопали, и автобус здорового крюка дает, а мужик этот, значит, вон оттуда топал, с Донелайтиса… Ясен пень, я его знать не знаю, никогда не видел… в общем, разминулись мы с ним, он быстро шел и чего-то нес на плече, дуру какую-то зачехленную… это я теперь понимаю, что бензопила, а тогда мне по барабану было… Короче, как заверещало, так я и обернулся, а он уже в речку башкой вниз пикирует, ноги врастопырку… Ну, я к мостику сперва рванул, потом в полицию звонить, объяснял ведь уже… Вы бы мне справочку какую-никакую кинули, если я вам еще нужен, а то, чую, пролечу мимо сессии…
– Ничего необычного в облике мужчины не заметили?
– Не-а. Мужик как мужик.
Ясно… Точнее, опять не ясно ничего.
– Давайте второго.
Опрятный старичок со шнауцером. Псина скулит, продрогла. Выгуливал собаку в парке, хоть это и запрещено, но где же прикажете гулять с животным?.. Нет-нет, немного не так, ваш коллега меня неправильно понял. Тот несчастный молодой человек сначала завел бензопилу, а потом уже полез на перила. Постоял секунду, не больше, и… Нет, по-моему, он молчал, а если бы и крикнул что, так я бы не услышал, я вон где был, да и пила трещала. Я кричал, а не он… то есть, когда он уже упал… Простите, я могу идти? Собака мерзнет. Как вы сказали?.. Необычного или странного? Молодой человек, если на ваших глазах кто-то отхватит себе голову, а вам это не покажется немного странным, значит, пора помирать, вот так-то. А больше ничего необычного, пожалуй…
– Если что-нибудь вспомните, пусть даже какую-нибудь несущественную мелочь, позвоните по этому телефону, прошу вас. Спасибо за помощь.
– Не за что, молодой человек, не за что.
Третий свидетель – женщина. На вид лет за тридцать. Неразговорчивая. Стояла от места трагедии дальше всех. Так же, как первые два свидетеля, обратила внимание на треск бензопилы. Ну и…
– Что?
– Вы обернулись. Что вы увидели?
– Где?
– На этом мостике.
– Что?
– Вот и я спрашиваю: что?
– Где?
– На мостике. Вот на этом. Где мы с вами стоим. До нас здесь находился мужчина, а вы, значит, стояли вон там. Когда мужчина запустил пилу, вы обернулись. Что вы увидели на мостике?
– Ничего.
– Как так ничего? Вы не заметили мужчины на мостике?
– Нет.
– Тогда что же вы увидели?
– Брызги.
– На воде? Всплеск?
– Да.
Старостин начинает прислушиваться с повышенным интересом. Глаза так и горят. А я, того и гляди, начну раздувать ноздри, как гончая, взявшая след.
– Пожалуйста, повторите еще раз, где вы стояли?
– Вон там.
– Это где дерево кривое?
– Да. Может быть. Не знаю.
– Попытайтесь вспомнить, это очень важно.
Долгое молчание.
– Вы слышите меня?
– Да.
– Так все-таки где же вы стояли?
– Вон там. Или нет. Нет.
– И после того, как вы обернулись и увидели, вы пошли к мостику?
– Да.
– Пошли или побежали?
– Пошла.
– И находились на мостике до приезда опергруппы?
– Что?
– Сколько времени вы находились на мостике?
– На мостике? Не знаю.
Старостин хищно втягивает носом воздух и быстро шепчет что-то на ухо подручному. Тот отбегает в сторонку и за рамку спутниковой антенны вытягивает из кармана портативный комп.
– Вы не волнуйтесь, пожалуйста. Можно вас спросить, что вы делали в парке?
– Можно.
– Ну так спрашиваю.
– Что?
– Что вы делали в парке? Ждали кого-нибудь?
– Ждала? Нет.
– Просто гуляли?
Молчание.
– Простите, я вынужден задать вопрос еще раз. Вы совершали прогулку?
Она дважды моргает.
– Давно вы здесь?
– Где?
– В парке.
– Давно. Не помню. Может быть.
– Как тот мужчина шел к мостику, вы видели?
– К мостику?
– Да.
– Что?
– Благодарю вас, – говорю я серьезно. – Вы оказали помощь следствию. Сейчас вас проводят домой, вы выпьете горячего чаю с коньяком и успокоитесь. Я понимаю: то, что произошло, чудовищно, но ведь жизнь продолжается…
Никакой реакции. Полное непонимание.
– Простите… Вы слышите меня?
– Слышу.
– Так вас проводить?
– Куда? Нет.
– Тогда всего хорошего.
Она медленно уходит. Один из парней Старостина отпускает ее шагов на сто и начинает неспешно двигаться по параллельной дорожке.
Старостин потирает руки:
– Михаил Николаевич, вам бы у нас сыскарем работать, ей-ей. Может, согласитесь впоследствии?..
– Что вы, Олег Юрьевич. У вас чуть что – беготня с высунутым языком, а у меня плоскостопие…
Смеемся.
– Кроме шуток, Олег Юрьевич, вам все понятно или лучше уточнить?
– Вообще-то лучше уточнить. Во избежание.
– Давайте сначала поглядим, что у нас по ней имеется.
Старостин отбирает у подручного комп.
– Угу. Так… Малькова Ирина Леонидовна, тридцати четырех лет, наладчица швейных машин на полставке. Замужем, семья здоровая, сыну десять лет. Психически нормальна.
– То-то и оно, что нормальна. Вы подумали – легкий ступор с нею? Похоже, конечно, да еще при таких обстоятельствах… Я сам так сначала подумал, а только нормальной клиникой тут не пахнет, это я вам точно говорю. Что она делает? Муж у нее, сын у нее, а она в гнусную погоду идет в парк, зачем – сама не знает, сколько времени тут находилась – не помнит, где конкретно – тоже не помнит. Курточка на ней легкая, другой человек уже через полчаса на этом ветру дуба бы врезал. Ну ладно, бывают изредка в жизни обстоятельства, семейная драма, например… вы следите за мыслью? Где она находилась в момент происшествия, показать не может, но заведомо дальше от моста, нежели двое других свидетелей. Старик кричит от ужаса, студент бежит к месту трагедии, а что делает она? Идет не спеша, причем дороги не разбирает – на куртке брызг нет, зато сапоги грязнее грязи. Прямо сомнамбула какая-то. И на неожиданный и громкий звук обернулась лениво, так что труп уже успел упасть в воду. Скажите мне, характерно это или нет?
– Нет, Михаил Николаевич. – Старостин улыбается. Он уже все понял, но сейчас мы с ним с удовольствием разжевываем вкусное блюдо.
– Дважды нет. Почему жена и мать не спешит домой варить обед, а остается здесь дожидаться опергруппы? Сами знаете, замужние женщины редко рвутся в свидетели. К тому же находилась она далеко, момента самоубийства не видела, ценность ее показаний близка к нулю, так что она могла бы спокойно идти домой, успокоив совесть этим обстоятельством. Практически любая женщина так бы и поступила. Вы подумайте, то, что видела она, наверняка заметили еще полдесятка человек, а где они?.. Вывод?
– Ей было безразлично, Михаил Николаевич. Предельно безразлично.
– Ну не так уж и предельно, самоубийство ее все же слегка заинтересовало… А еще у нее зрачки смещены вниз, вы не заметили? Чуть-чуть, но смещены.
– «Заходящее солнце»?
– Прошу вас обеспечить неусыпное наблюдение, Олег Юрьевич. Она – на очереди. Я надеюсь, что ее удастся спасти, но это задача вторая. А первая задача вот какая: сегодня же, от крайности завтра получить полную картину ее здоровья, с анализом хотя бы крови. Обдумайте, как это устроить. Я командирую к вам специального человека от Воронина. Черт возьми, мы должны знать, что творится у НИХ в организме ДО, а не после самоубийства. Я на вас очень рассчитываю, Олег Юрьевич.
Вот так-то! Я сегодня в ударе. Ноги промокли, а душа поет. Больше мне здесь нечего делать, два раза в день чудеса не случаются. В сущности, удача закономерна: рано или поздно в нашем неводе должен был затрепыхаться пескарь, достойный наблюдения. Можно понять досаду астрономов, никогда не знающих, какая звезда станет следующей сверхновой, чтобы присмотреться к ней до взрыва… А мы знаем. До решения проблемы еще далеко, как до той звезды, однако некий просвет, будем считать, забрезжил, появилась хоть малая, да зацепка, а то словно висишь на скользком стекле на присосках и пукнуть боишься… Ай да Малахов, ай да сукин функционер!.. Мегрэ, одно слово.
В Конторе с некоторых пор наблюдается легкий шухер: запущенная группой Лебедянского деза о грядущей большой реорганизации, как положено, волнует всех, а особенно «нижних». Вроде бы сработано грамотно. Несмотря на то что число посвященных во все детали «Надежды» уже достигло восемнадцати человек и продолжает монотонно и угрожающе расти, Штейн докладывает об отсутствии – пока! – утечки информации. О том, что у него припасено для локализации утечки, буде она все-таки обнаружится раньше времени, он предпочитает помалкивать, а я – тоже пока – предпочитаю не спрашивать.
Каким образом Нетленные Мощи ухитрялся обходиться всего семью допущенными – ума не приложу.
Кабинет. Ворох неразобранной почты сравнительно мал. Какая по счету с меня шоколадка, Фаечка?
Читая обширную бумагу из ИВИАНа, кусаю губы и тычу пальцем в идентификатор «шухерной» связи. В конце декабря группе Воронина после долгой возни с трупами удалось наконец раскопать кое-что любопытное. А именно: в тканях мозговых оболочек и ликворе нескольких погибших был обнаружен необычный РНК-вирус, сразу взятый на подозрение как возможный возбудитель небывалой доселе эпидемии. Целую неделю после этого Воронин относился ко мне с повышенным пиететом, готовый поверить в то, что прав был я, а не он, и казнить себя за маловерие.
– Можете поздравить своих коллег, – говорю я ему кисло, зачитав выдержку из документа, – они открыли новый вирус. Жаль только, что к нашей проблеме он не имеет никакого отношения…
Из чего еще не следует, что возбудителя нет вообще, добавляю я про себя. Пусть ищут. Возбудитель редкой болезни, вызываемой царапаньем кошки, тоже до сих пор неизвестен, ну и что?
На то, чтобы понять смысл следующего послания, у меня уходит не меньше десяти минут. Кто там сегодня был в ударе? Я? Что толку. Чугунная голова требует отдыха, грозя спрямлением извилин, и, чем тупее будет мой отдых, тем лучше. Любопытно знать, что сейчас творится на «Урании»? Не разнес ли ее вдребезги шальной метеорит? Не забыли ли о ней сотрудники, озабоченные имитацией бурной деятельности в преддверии липовой реорганизации?
Сам себе я напоминаю сейчас почему-то загарпуненного дохлого кита на слипе китобойной базы, которого сейчас зацепят за хвост и поволокут по скользкой палубе на разделку под фленшерные ножи. Нет уж, пусть Гузь гальванизирует бодрую атмосферу в коллективе, а я пас.
«Фаечка, посмотрите на меня внимательно. Вы не находите, что в последнее время я основательно отупел?».
«Вообще-то вы всегда этим отличались, Михаил Николаевич…».
«Спасибо вам, милая».
Прокручивая в уме варианты этого диалога, пытаюсь вспомнить то, что минуту назад вылетело у меня из головы, и зря вылетело. Гузь! Точно. Вызывая его по «шухеру», чувствую укол совести. У затюканного первого зама скорбный желтый лик недоделанной мумии, еще немного – и можно без бальзамирования класть в саркофаг.
Он крепкий мужик – терпит. Наверняка о многом догадывается, а вот сейчас даже смотрит на меня с раздражающим участием. Наверно, я выгляжу немногим лучше его.
– Читали, Виктор Антонович? – я вывожу ему бегущей строкой сообщение инспекции из Сыктывкара. Дела там скверные: три случая лихорадки Эбола на оборонном объекте, один человек уже умер и неизвестно сколько инфицировано.
Жутко дергая кадыком, Гузь глотает слюну и моментально становится похож не на мумию уже, а на лошадь Суворова, которой в Кинбурнской баталии оторвало морду. Лица на нем просто нет. Администратор он дельный, а медик никакой, вот и трепыхается раньше времени.
– Прошляпили?!
– Успокойтесь, тут мы чисты. Военные пытались замять, надо им… – я начинаю объяснять, что, куда и на какую глубину им следует вставить, но Гузь уже встряхнулся и не хуже меня знает, кого взять к ногтю, чтобы безруким болванам впредь неповадно было баловаться с рабдовирусом. – А меры – обыкновенные, с учетом группы патогенности. Прошу вас держать это дело на сугубом контроле, Виктор Антонович.
– Не беспокойтесь, Михаил Николаевич.
Он ждет – без особой надежды, впрочем, – не дам ли я ему понять: почему, собственно, он должен тянуть лямку за двоих, к тому же без малейших перспектив занять когда-нибудь мое место? Он смирится, не получив ответа.
Звонит Лебедянский, и голос его, вопреки обыкновению, не вял. Значит, накопано нечто такое, что может представлять интерес.
Так и есть. Пакет новых данных по исправительным учреждениям и наркологическим клиникам; в обоих случаях – неожиданный излом аппроксимационной кривой… Интересно…
На минус пятом этаже, специально приспособленном для сверхгромоздкой аппаратуры, бродят сомнамбулы. Объединенная бригада из людей Штейна и Воронина, сканирующая «железо» Филина, опять зашла в тупик. Один всклокоченный, с воспаленными глазами, уныло матюкается, не замечая моего присутствия.
И тут же снова Воронин. Наскакивает:
– Михаил Николаевич…
– Что еще?
– Дайте отпуск Самохину. Еле держится.
– Он из допущенных?
– Да.
– Нет.
– Надо дать, – не хочет уняться Воронин. – Все равно сейчас толку от него никакого, заездился человек до деревянных мозгов… Вы же знаете, как это бывает.
Я знаю? Ничего я не знаю! Ничего, понятно вам?! Ничего, кроме того, что сейчас нам надо навалиться и надавить так, чтобы гнойный этот фурункул наконец лопнул. Нельзя прекращать мозговой штурм. Впрочем, сегодня у меня кое-что получилось, и я добрый.
– Так и быть. Двое суток, начиная с этой минуты, под вашу ответственность. Пусть выспится. От себя могу порекомендовать ему лыжную прогулку, развеяться ему будет полезно. Хотя какой сейчас снег…
– Спасибо, Михаил Николаевич! В случае чего готов понести наказание вплоть до строгого выговора. – Счастливый Воронин уносится, прежде чем я успеваю накрутить ему хвост за дурацкие шутки, и минуту спустя уже слышно, как он на кого-то орет в значительном отдалении. Мало того: слышно, как ему отвечают в том же тоне, и он терпит. Может быть, только так и можно общаться с его немытой сворой гениев? Я бы так не смог. Он ради них в лепешку расшибется и за малейшее послабление готов чуть ли не униженно благодарить меня, Гузя и вообще кого угодно.
Подите вы все со своей благодарностью!
Штейн обстоятельнее: увязая в бесконечных подробностях, рассказывает мне, что удалось сделать с тех пор, как я терзал его группу в последний раз, на что можно надеяться в ближайшие дни и чего, по-видимому, не удастся в принципе. Чересчур пользованный компьютер, Михаил Николаевич, делаем что можем…
– А что вы, собственно, можете?
– Выловили слово kruchkov, скорее всего это название файла. Вероятно, фамилия. Либо Кручков, либо Крачков. Возможно, Кручкович, Крачковский, а также иные варианты. На всякий случай я приказал проверить также и Крючковых, ограничив сферу поиска пока что нашей губернией. Вот список, жирным шрифтом отмечены наиболее вероятные кандидатуры.
– Оставьте мне.
Брови Штейна ползут вверх:
– Михаил Николаевич, нам проще самим…
Ну как объяснить ему, что я иногда ВЫНУЖДЕН делать не то, что мне хочется? Как?!
Боль в затылке отступает медленно.
– У меня имеются кое-какие соображения, Отто Оттович, и проверить их я должен сам. Не обижайтесь. Продолжайте копать «железо», это сейчас важнее всего.
Уже через полчаса я знаю ответ – нащупываю по-живому, издергавшись от головной боли. Кручкович Эраст Христофорович, врач-психиатр, заведующий реабилитационным отделением частной психоневрологической клиники «Надежда» – странным образом название клиники совпадает с кодом разработки, в чем я усматриваю добрый знак, – с 29.12.2039 находится в очередном отпуске. 51 год, холост.
Теплее?..
Какое там, уже горячо!
2.
– О! Привет.
Совсем как Виталька.
На экране мелькали сугробы и лыжные палки – транслировался лыжный чемпионат на Валдайской Петле.
– Ты давно здесь?
– С час уже. Тебя за смертью посылать. Охрана не хотела пускать, предлагала посидеть в дежурке. Пришлось их тобой постращать… Однако и хоромина у тебя! Слушай, когда твой срок выйдет, тебе этот дом оставят?
Малахов ухмыльнулся:
– Вряд ли. А вообще-то жалко. Я тут уже привык. Тихо, хорошо… Вот на работе – там шумно и плохо.
– Устал? – спросила Ольга.
– На пятерых хватит. Еще и ноги промочил вдобавок. Ничего, скоро буду как новенький. Медицина рекомендует термические процедуры и толику крепкого по окончании, если насос в порядке. Ты мне компанию не составишь?
– О! У тебя тут и сауна есть?
– Нет, русская парная. Экспресс, конечно… Но в кабинке двое поместятся.
Усталость была отчасти физическая, приятная. Не чисто мозговая, от которой нет отдыха и не знаешь, куда деваться.
– Иди один, а я подожду. С легким паром.
– Нет уж. Если один, буду мыться в ванне.
– Тогда семь футов под килем.
– Убийца! Утону же!
Когда он вернулся, распаренный и завернутый в халат, сам себе напоминая вареную сардельку в оболочке, Ольга сидела с ногами на тахте, рассматривая коллекцию боевых топоров, а на ее коленях поленом валялся Бомж и подставлял живот, чтобы почесали. За последние недели кот отъелся, восстановил утраченную шерсть и уже не раз, несомненно лелея реваншистские планы, настырным мявом требовал, чтобы Малахов выпустил его за дверь – показать, что проигрыш в первом матче был чистым недоразумением.
– Осторожно, он кусается.
Бомж прекратил урчать и настороженно открыл на Малахова зеленый, разделенный надвое зрачком, светляк глаза.
– Нечего зря на скотину наговаривать, – сказала Ольга. – Только разок царапнул, и то не со зла. Просто чтобы помнила, кто тут главный. А так он зверь порядочный, душа у него интеллигентная.
– Альпинистская у него душа, – возразил Малахов. – Все ковры разодрал от пола до потолка, первопроходец. Бердыш обрушил… Слушай, я тяпнуть хочу. Посмотри, что у нас там в баре, а?
– Сам посмотри. Он меня не пустит. Он зверь, мужчина и собственник.
– Хочешь, чтобы я приревновал, да? Так зря, я не ревнивый. Мне нужно просто тебя видеть. Ты приехала, и мне хорошо.
Сейчас он почти не врал. Беспокоило только отсутствие боли в затылке – к чему бы? Для чего, спрашивается, в прошлый раз надо было петлять, уходя от «наружки», чтобы вновь увидеть женщину, к которой с некоторых пор тянет все сильнее? И в позапрошлый раз тоже. И в позапозапрошлый. Чтобы она, леди моя Белсом, несмотря на уговоры, приехала сюда и пререкалась с охраной? Или дело просто-напросто в том, что уже поздно что-либо менять, что на этот раз, как ни крутись, не удалось бы ничего изменить – так зачем же «демонию» изводить хозяина напрасной мигренью?..
Вообще-то один раз может и обойтись, подумал он, успокаивая себя. Теоретически «жучков» в доме быть не должно, проверял совсем недавно. В конце концов, что особенного случилось? Настырная корреспондентка приперлась в наивной надежде взять интервью – проверят и остынут. Хотя могут взять и на заметку.
– Кстати, а кто у тебя в хоромине убирает? Я пришла – чисто.
– Честно? Понятия не имею.
– Врешь, – сказала она с удовольствием.
– Кто, я? – возмутился Малахов. – Ладно, вру, – он улыбнулся. – А если скажу, что сам, ты поверишь?
– Нет, конечно.
– Почему?
– Ты по телефону сболтнул, что неделю тут не был, а где пыль? Складывать два и два в первом классе учат.
– Ну ладно, есть такая Анна Ильинична, она на чистоте помешана. Говорит, что функционеры, кроме грязи, ничего не производят и норовят жить как свиньи. Ее сына в Школу не приняли, так что у нее на нас зуб.
– А ты что же?
– А я слушаю и не перебиваю. Приятно послушать вечерком, когда мозги уже не работают.
– Плюс смычка с населением?
Малахов почувствовал раздражение. Только таких разговоров не хватало ему сегодня на десерт. Незабвенная Юлия, ушедшая со скандалом жена, сказала однажды, что он умеет быть либо джентльменом, либо зверем, третьего состояния ему не дано, – и он подозревал, что это правда. Зверь в нем еще не проснулся, но уже скалил клыки.
– Слушай, я тебя обидел чем-то?
– Ты что, не понимаешь? Для женщины быть обиженной мужчиной – естественное состояние. Не станет у вас комплекса вины – что с вами сделаешь?
– А с нами надо что-то делать? – спросил Малахов. Ольга не ответила, и он подумал о том, что женщина, какой бы умной она ни была, не должна умничать при мужчине. Если умничает – значит, или не слишком-то умна, или ей на все наплевать. О том, какое «или» соответствует Ольге, размышлять сейчас не хотелось.
Мельтешня лыжных палок давно исчезла с экрана – был там выпуск новостей, канадский корреспондент передавал материал из Ванкувера о противостоянии белых, цветных и разбавленных, затем сюжет сменили, и известный обозреватель Матвей Кулуаров сказал несколько суровых слов о парламентариях, затеявших тягомотные дебаты вокруг нового законопроекта об обуздании преступности. Приводились жутковатые цифры роста оной за последние месяцы, и Малахов удовлетворенно отметил, что свое слово Нетленный пока держит. За все время работы над «Надеждой» в печать просочилась одна-единственная статейка о всплеске суицида, вдобавок тиснутая в бульварной газетенке, – статейка поганая, но вроде бы оставшаяся незамеченной. То ли не уследил Нетленный за своим хозяйством, то ли пропустил сознательно – поди разберись. Сама по себе статейка ничто, не прошла даже в информсети, но – лиха беда начало. Как всегда, пресса готова лизать задницу тому, кто платит и не бьет… пока лижут. Ох, не нужно бы сейчас привлекать внимание к Службам, с беспокойством подумал Малахов, опасно это…
О том, как Мощам удается контролировать потоки информации по компьютерным каналам, оставалось только гадать. Сетевые информтехнологии – поистине чудище обло, озорно, стозевно и гавкай… то есть лаяй… Ну да мы, санитары, люди скромные, спиртом согретые, карболкой умытые, в чужие профессиональные секреты носа не суем… если, конечно, не уверены, что его не прищемят дверью.
– Как Новый год прошел? – спросил Малахов.
– Неплохо. Жаль, тебя не было.
– Я бы вам всю компанию испортил. Подарок мой получила?
– Угу. Прелесть. Скажи, хоть Рождество-то мы с тобой вместе встретим? Только честно.
– Честно? Вряд ли.
– Малахов, ты нахал. И чего я с тобой связалась? Сколько раз мы виделись за месяц? Три? Иной раз волком завыть хочется, то есть волчицей, конечно, а тебя нет.
– Повыли бы вдвоем?
– Язва ты, Малахов… В прошлый раз много от тебя толку было? Явился пьян – ноги бантиком… Думаешь, если я русская женщина, то все стерплю?
– Подожди два года.
– О! А что будет через два года?
– Стану консультантом. Спокойная работа, непыльная. И никакой ответственности. Подождешь?
– Там посмотрим.
За окном послышался мяв – еле слышный, но Бомжу хватило и этого. Кота словно сдуло с колен леди Белсом – прижатые уши, шерсть дыбом, толстый хвостище стучит по полу перед дверью. Рррразорву!
– Ша, Бомж! Место!
– Мя!
– Господи, зверь, ну почему ты не собака!..
– Уа-аа-ау!..
– Придется выпустить, – вздохнул Малахов. – Иначе он нам жить не даст. Гладиатор с помойки.
Едва открылась щелка, кот вылетел наружу торпедой, шарахнувшись по пути башкой о дверной косяк. Против ожидания, Ольга не воспротивилась – наверно, в самом деле считала, что мужчина должен быть бойцом, а дело женщин – рукоплескать с трибун и ублажать победителей. Против такой постановки дела Малахов в принципе не возражал, хотя немедленно подумал, что ему-то, функционеру Малахову, до победы еще ох как далеко… Кручкович? Ну что Кручкович Э Ха? Завтра выяснится, что он такое. Более чем вероятно – очередной тупиковый коридор. Чист аки агнец, с Филиным не связан и ни о каком факторе Т знать не знает.
И – словно кот мог помешать вопросу – Ольга теперь привстала с тахты и смотрела так, что он понял: надо ответить. Хоть что-нибудь.
– Спецы работают, – сказал он. – Я за этим делом слежу, можешь не сомневаться. Следствие по высшему классу. Как что прояснится – я сразу…
– Значит, ничего? – она помедлила, не отрывая взгляда от его лица. – Хоть что-нибудь сказать можешь?
Малахов развел руками:
– Мотивов не нашли, а ты знаешь, как раскрываются немотивированные… Знаешь? Кстати, если ты меня обхаживаешь ради следствия, то зря – я и так сделаю, раз обещал…
– Дурак! – перебила она со злобой, и он увидел, какова в ярости леди Белсом. – Козел! Честный какой: «раз обещал…» Я тебя спрашивала, что ты будешь делать, если я под тебя не полезу? Ты мне условия ставил? Господи, ну почему вы все такие козлы!..
– Прости, – сказал он. В горле стоял комок. – Прости, я виноват. Понимаешь, показалось почему-то… Так, наваждение.
И надо было врать ей об этом ее давно мертвом Андрее, потому что иначе было нельзя. Надо было молчать о том, о чем, может быть, уже завтра – упаси бог – будет кричать весь мир…
Он дотянулся до бара, плеснул, выпил. Один.
– Ты хочешь?
– Хочу.
Он наполнил второй бокал. За дверью неистово орали коты – исполняли ритуал перед схваткой.
– Поют…
– Что? – не понял он.
– Звери поют боевую песнь. А мы так петь разучились. Мы врагам улыбаемся. Отводим душу на близких, спиваемся, нюхаем «дурь», из окон прыгаем…
Она отстранила бокал, когда он попытался чокнуться:
– Давай так.
– Ты сердишься? – спросил Малахов.
– Нет. На тебя нельзя сердиться. Тебя надо или очень сильно любить, или очень сильно ненавидеть. И по-другому не выходит, и тебе вредно.
– А ты?
На этот раз она не ответила в раздражении: «А я – насадка для…», как он боялся и чего он не хотел; она просто промолчала. И это было славно.
Коньяк, вкуса которого он с первого захода не почувствовал, плеснулся в жилах теплой волной. Сейчас все будет хорошо, подумал он. Все у нас будет хорошо. Потому что я на самом деле по ней соскучился. Может быть, если «демоний» не возразит, удастся оставить Ольгу на всю ночь…
«Демоний» возразил, и одновременно дзинькнул дверной звонок. Проклиная все на свете, Малахов поплелся к двери. Хорошо, если всего лишь охрана. Хотя нет: эти, усомнись они в чем-либо, сперва воспользовались бы телефоном… Он успел еще подумать, что надо бы на ближайшие час-два отключить всю связь, кроме «шухерной» линии – если сейчас обойдется, конечно. Неожиданные звонки в дверь редко не чреваты каким-нибудь ЧП.
На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял Виталька.
Нашел время, подумал Малахов кисло.
– Ну проходи, не стой столбом. Дует.
– Пустишь, пап?
Странный вопрос Малахов пропустил мимо ушей, занятый скачущими мыслями совсем иного свойства. Во-первых, ни с того ни с сего появилось и не отпускало ощущение пустоты, будто чего-то не хватало и что-то вдруг пошло не так, как следует – нет, не то, что явился Виталька, а что-то с этим связанное – но другое. Во-вторых, предчувствие испорченного вечера вырастало в уверенность: все-таки взрослый сын и любовница в одной кубатуре – это лишнее. Не дурак же Талька, разберется. Вот зараза, наверно, придется их как-то знакомить: «Это Виталий, мой сын. А это Ольга… м-м… простите великодушно, как ваше отчество?».
Поз-зорище!..
К его огромному облегчению, ничего этого не произошло. Виталька просто кивнул Ольге – на удивление пугливо и неуклюже, так что едва ли приходилось опасаться как открытого агрессивного хамства с его стороны, так и сальных улыбочек и подмигиваний исподтишка. Осталась лишь натянутость, ну да странно было бы, не будь ее вовсе. И бог с ней. Прорвемся.
– Случилось что-нибудь? – спросил Малахов.
– Пап, ты извини. Можно тебя на минутку?
– А что, здесь нельзя?
Сын замотал головой.
– Вы нас тоже извините, пожалуйста, – произнес он, обращаясь к леди Белсом.
Вежливый… Поднимаясь с сыном наверх, Малахов улыбнулся так, чтобы Виталька не заметил. Молодец парень, а для своего возраста просто умница. С женой не повезло – так хоть с сыном…
А не собрался ли он заночевать тут? Оч-чень, надо сказать, вовремя… Мысль была черная, и Малахов прогнал ее.
– Ну? В чем дело?
– Пап, ты лучше не подходи, – Виталька говорил быстрым шепотом, закрывая рот ладонью.
– А что? – спросил Малахов и попятился. Ужас и тоска сочились из глаз сына. Случилось что-то ужасное, теперь он ясно это видел. И сын пришел с этим. К отцу.
– В молчанку играть будем?
– У меня… пап… в общем…
Слова не шли, застревали комками в гортани.
– Ну?
– Сифилис у меня, пап! – шепотом вытолкнул сын.
Он был бледен, как трепонема.
Коты на улице все тянули свой дуэт, и где-то поодаль остервенело подлаивали собаки. Так и не выкинутые Виталькины игрушки сочувственно смотрели с полки – игрушки тех времен, когда отец еще занимался с сыном и объяснял ему, что Коккинаки – это фамилия летчика, а не еще что-нибудь. Не кондитерское изделие и не вредоносный штамм. Механический дракон, глядя сверху вниз, как бы говорил: не надо вам, люди, становиться взрослыми, вредное это занятие.
– Ты не ошибся? – осторожно спросил Малахов.
Витальку трясло. Слезы копились в уголках глаз.
– Шанкр…
– А ну покажи!
– Пап!..
– Снимай портки, говорю! – рявкнул Малахов. – Стеснительный какой. Раньше надо было стесняться! Быть кретином надо стесняться! Резинками надо пользоваться! Девок себе выбирать не подряд, а через одну хотя бы!..
Его несло, и он не мог остановиться. Пороть! Как поп Сильвестр учил. По заду. Вот вам, болтуны, теоретики, гугнивые разработчики педагогических методов, вся насущная педагогика, взамен тонн вашего дерьма: воспитывать можно только собой, а если собой не выходит – по заду!
Сын трясущимися руками расстегивал брюки…
– Так. Одевайся. Давно вылезло?
– Позавчера. Что же мне теперь делать, пап?..
– Что делать, что делать… Хорошо, хоть вовремя пришел. Кто она?
– Так… Одна девчонка.
– Одна блядь, ты хотел сказать? Что головой мотаешь, придурок? Называй вещи своими именами. Мама знает?
– Нет. – Сын всхлипнул.
– И не надо ей знать. Дыши на нее пореже, целовать себя не позволяй. Понял? Хоть хами ей, только чтоб она к тебе не притрагивалась. О том, чтобы она не узнала – моя забота, не твоя. Не ради тебя, дурака, – ради нее! Обратишься в диспансер завтра же. Адрес дать?
– А нельзя как-нибудь…
– Что «как-нибудь»? – передразнил Малахов. – Ну? Ты говори, говори, я послушаю.
При виде трясущегося сына его мутило.
– Как-нибудь… негласно… Ты же можешь попросить, пап, тебе не откажут!..
– Вон чего ты хочешь, – сказал Малахов со злобой. – Сыночку начальника, значит, особые условия? Обойдешься. Хорошего врача тебе порекомендую, будь уверен, о деньгах тоже не беспокойся, а больше ни о чем не проси. И изволь сотрудничать! Источник назовешь как миленький, и не вздумай там врать, будто по пьяни дело было и не помнишь, кто она. Ясно? Да, вот еще что… Не вздумай учудить что-нибудь. Ничего непоправимого с тобой не случилось: сифилис, слава богу, лечится. Стыдно, знаю, но потерпишь!
– Пап…
– Я так сказал, и так будет. Понял?
– Да.
Сын всхлипнул.
– Разревись тут у меня еще!.. Еще раз спрашиваю: ты хорошо меня понял?
– Да.
– Тогда до встречи. Сопли подбери. Маме – привет.
Только сейчас, спускаясь вниз вслед за Виталькой, глядя на его вздрагивающие плечи, Малахов понял, отчего возникло ощущение, будто чего-то не хватает: сын, войдя в дом, не протянул руку для пожатия.
Предусмотрительный… Может быть, стоило обойтись с ним помягче?
Нет. Нельзя. И не хочется.
Все-таки вечер был испорчен. Как бы ни было дальше, какую бы радость ни подарила Ольга, каким бы забором он сам ни старался отгородиться от всего мира, от мыслей о Витальке уже не отделаться ни за что. Поняв это, Малахов смирился и даже не обозлился на петушиное, со всхлипом: «Всего хорошего. Развлекайтесь!» за мгновение до того, как за сыном бухнула входная дверь. Эх, парень…
Ольга говорила что-то – он не слышал. Только видел, как беззвучно шевелятся ее губы и знал, что она слегка оскорблена, но реакцию Малахова-младшего понимает и прощает, – а вспоминалось назойливо совсем другое: обезьяны, лишенные родителей и сами не испытывающие родительских чувств… И толстая пластиковая Няня в младшей группе интерната…
Невероятная догадка мелькнула было, но он тут же забыл о ней, выбегая вслед за сыном. Снаружи, за пятном света от фонаря над крыльцом была чернота, и Витальки нигде не было видно. Похолодало; с неба косо сыпал мелкий злой снег. Крыльцо было припорошено. Малахов протрусил до ворот, вызвав удивление дежурного охранника, и убедился, что сын не шел, а бежал.
Как ни странно выглядит зимой на улице человек в купальном халате и тапочках на босу ногу, еще можно было поспешить вслед, в черноту, в снежные круги под редкими фонарями, нагнать на автобусной остановке… Ничего, решил он. Парень не маленький. Хочется ему пореветь в кулак в одиночестве – пусть поревет. Даже полезно. Через полгода-год будет как новенький, но заречется впредь наступать на грабли. И доедет нормально: двадцать минут до вокзала на автобусе, пятьдесят минут экспрессом до Москвы…
Он постоял, посмотрел, как Бомж и другой котяра лежат в обнимку на усеянных шерстью плитах дорожки, вцепившись друг другу в челюсти мертвой хваткой, как два варана, и исходя сдавленным мученическим мыком. От котов чуть ли не пар шел, и снег мгновенно таял на ободранных боках. В великой битве за право покрытия соседских кошек наступил пат. Перешагнув через котов, Малахов вошел в дом.
3.
Сон не шел. Не шел ни в какую, и все тут, хотя всего пять часов назад казалось: добраться бы только до койки и рухнуть, а три часа назад казалось хуже: убью того следующего, кто сунется со своей проблемой… И страшно не хотелось вновь включать иную связь, кроме «шухерной», после ухода Ольги, после ожесточенных топорных упражнений в смятой постели, без всякого удовольствия и только с одной мыслью: «поскорее бы», и обязательного душа на двоих, и поцелуя в нос на пороге.
Все-таки обошлось без неловких разговоров – ушла сама. Догадалась, умница…
И ведь понимал я, что мое раздражение – ненадолго, что уже завтра я начну жалеть, что Ольга ушла так быстро, и клясть паскудный свой «демоний». Зачем она мне нужна – не тот вопрос, на который я хочу отвечать. Потому что уже ответил. Настоящий вопрос звучит иначе: для чего она мне пригодится впоследствии и чем для нее это обернется? Еще одна живая душа, готовая лечь гатью в болото, по которому я иду, не зная куда?
Тошно как.
И Виталька…
Личные проблемы вроде ворон – налетают стаей.
Я открыл дверь на требовательный мяв и впустил Бомжа, имевшего вид Пирра-победителя и немедленно принявшегося вылизываться. Практических выходов мне виделось два: сварить кофе и сесть работать с той головой, какая есть, или сглотнуть снотворную дрянь, потому что аутотренинг хорош тогда, когда есть настроение им заниматься. «Демоний» молчал. То ли завтрашний мой Кручкович не настолько важная фигура, чтобы мне для нее понадобилась голова вместо кочана, то ли вообще непонятно что. Ладно. Не вкручивается поминутно в мозги шуруп, и на том пока спасибо.
Все-таки гадко мне было от моего педагогического экзерсиса – хоть вой, хоть казни себя казнью египетской. Подлец я, никчемный родитель. Функционер. Любое плацентарное млекопитающее, говорил я себе, защитит детеныша, закроет его собой – а я?..
Некоторое время мои мысли скользили юзом по случайно впрыгнувшему в голову слову. Плацентарное? Дудки. Я не плацентарное млекопитающее, у меня нет плаценты. Не приобрел почему-то в ходе эволюции. Строго говоря, я вообще не очень-то млекопитающее, хотя когда-то кормил молоком Витальку, если Юлии было недосуг это сделать.
Из бутылочки, само собой. А вы что подумали?
Так что дудки, тупо думал я. В млекопитающие вы меня не загоните, разве что с натужным скрипом. Я туда не очень-то и стремлюсь, однако любопытство гложет: кто я такой есть на самом деле?
Проехали. Безумные мысли пассажира у окна поезда скоростной надземки…
Хомо демониус?
Проехали, сказано тебе!
Я уже начал склоняться ко второму варианту – переменить постельное белье и лечь спать, только в качестве снотворного снадобья высосать стакан коньяку, – как вдруг ожил телефон. Обыкновенный. Не браслет и не «шухер».
Звонил некий капитан Костюк из Коломенской уголовной полиции и голосом, полным участия, интересовался, не имеется ли у меня сына – Малахова Виталия Михайловича, приблизительно пятнадцати лет, который находится в настоящий момент в бессознательном состоянии в третьей городской…
– Еду!!!
Ох, как страшно я гнал по обледенелому шоссе – до упора давя на газ и молясь о том, чтобы никого не сбить! Фары автомобиля с дежурным нарядом охраны поначалу сначала хорошо были видны в зеркале заднего вида, затем куда-то пропали. Плевать. Виталька… Будь трижды проклята вся педагогика и все педагоги на свете!..
Капитан Костюк, плотный мужчина средних лет, одетый почему-то в штатское, ждал меня в вестибюле больницы. Несомненно, он знал, кто я, и совать ему под нос «пайцзу» не имело смысла.
– Нападавшие задержаны.
Нападавшие?
Не то чтобы у меня отлегло от сердца, нет, – однако случившееся предстало в совершенно ином свете. Оказывается, я был не виноват. Или виноват, но только в том, что не оставил сына ночевать – так он вряд ли захотел бы остаться… Впрочем, теперь это не имело значения.
Подонков было пятеро – нормальная молодежная банда, как определил их капитан Костюк. Врожденные никчемушники. Даже не наркоманы, как ни странно. С каждым годом все более крупные и все более дикие стаи, дающие, по признанию капитана, огромный процент немотивированных преступлений, несмотря ни на какие старания СДЗН и органов. И им-то попался Виталька. Один в вагоне.
Сначала они били его, жестоко и бессмысленно. Потом, по-видимому, мочились на него всем хором. Потом, дурной силой растащив двери в тамбуре, выбросили моего сына под откос. По счастью, экспресс замедлял ход перед Коломной, да и автоматика немедленно врубает экстренное торможение при открытых дверях, и только поэтому сын остался жив – ни одно живое существо не имело бы шанса уцелеть при ударе о щебень насыпи на скорости свыше двухсот верст в час.
– Черепно-мозговая и множественные переломы. Состояние коматозное. Простите, видеть его нельзя, он в операционной.
Снова «пайцза» тычется в чей-то нос.
– На… мне операционная! Дайте мне хирурга. Сейчас.
Я отказался уехать. И отказался от суетливо предложенного больничным начальством помещения для отдыха. Наверно, надо было уехать, и для Витальки было бы только лучше, если бы его оперировал хирург, у которого не стоят над душой. Я не смог. Как ни бессмысленно это выглядело, я остался сидеть в кожаном кресле в коридоре, попросив персонал – впустую, естественно – забыть о моем присутствии. Сославшийся на занятость капитан Костюк давно умчался, извинившись. Больничные ночные коридоры были именно тем, чем они были. Кто их не видел, хотя бы и в нейрохирургическом отделении. Дважды я звонил Юлии – ее не было дома, и я не знал, огорчаться мне или радоваться.
Нет, не хочу я, чтобы сюда примчалась и Юлия. Ее-то тут и не хватало. Вообще, чем меньше людей, тем лучше. Когда-то давно Нетленные Мощи сболтнул мне, что предел его мечтаний – одиночная звукоизолированная камера на неделю. Вроде его «берлоги», только лучше. С книгами, но без малейшего духа человеческого, раздражающего органы чувств… Можно понять Нетленного. Любой функционер рано или поздно приходит к таким мыслям, что с ним ни делай.
И мы затворяемся в своей касте. Мы слишком привыкли к тому, что люди вообще – это просто большое множество, некая полуабстрактная категория, почти не данная нам в ощущение, и одновременно они – вот в чем парадокс – то единственное, ради чего мы без тени сомнения в своей правоте и благородстве целей играем в наши игры – до саморазрушения, иногда до пули в рот. Они подвержены болезням – а ты лечи их, перекрывай путь эпидемиям хоть кордонами, хоть собственными руками. Они подвержены тысячам опасностей по причине шалостей природы и, что бывает чаще, по собственной дури – а ты их спасай. Они подвержены неистребимой страсти добиться сразу всего малой ценой – а ты спасай ради них воздух, воду и леса, накладывай вето на наиболее губительные технологии, бери к ногтю могущественные силы, которые с удовольствием раздавят тебя как козявку, допусти ты малейшую слабину. Они не хотят жить по-человечески – и, опять же, именно ты учи их и дрессируй правильно отвечать на вопрос, что такое хорошо и что такое плохо, и ты же внушай им, что пещерный дикарь, свято соблюдающий табу, более цивилизован, чем самый рафинированный хлыщ, не желающий понимать, почему это ему вдруг нельзя со вкусом удовлетворить ту или иную прихоть. А они, оказывается, не просто большое множество. Они тебя не любят – но ведь ты на это и не рассчитывал, верно? Они могут убить ни за что твоего сына – а ты должен служить им, насколько хватит твоих сил, и сдохнуть за них, когда потребуется. Они – один огромный бесформенный и бессмертный организм, покрывший собою всю Землю, и ты должен заботиться о том, чтобы организму было легко и комфортно жить, расти и расползаться. Кирпичом тебе по зубам – а ты служи…
Глупо, сказал я себе. Несколько подонков напали на близкого тебе человека – а ты уже готов винить всех и всякого. Доля родительская – лотерея, сказал я себе. Почему же ты взвыл, увидев, что на твой билет не выпал главный выигрыш? Стыдиться надо так думать, сказал я себе.
Но стыда почему-то не чувствовал.
Я так и заснул в кресле и проснулся оттого, что меня всерьез трясли за плечи – наверно, отчаялись разбудить покашливаниями и прикосновениями. Хирург. Уже в чистом халате, и руки вымыл.
– ???
– Все в порядке, не волнуйтесь. Кажется, удачно.
– Вы уверены?
– Кажется – значит кажется. Вы же знаете, как бывает. Да, спасибо, что предупредили, коллега… ну, вы понимаете, насчет чего.
– Не за что, коллега.
Я был готов броситься ему на шею.
Пискнул браслет. Звонил капитан Костюк:
– Михаил Николаевич…
– Ну? – крикнул я. – Что?!
– Вы просили держать вас в курсе… Один из нападавших покончил с собой.
– Как?!
– Прямо в КПЗ. Разбил, представьте, голову о стену. Не уследили. Поверьте, никто не мог предположить…
Я дал отбой. В висках часто-часто стучало – словно маленькие зубильца расковыривали во мне неподатливую стену. Но это был не «демоний».