ГЛАВА 8. Завтра наступит вечность.

Когда мир стал черней Темноты слепых, «Светает», – сказали слепые. Фазыл Хюсню Дагларджа

– На этот раз он попался, шеф. – Волосатая раскормленная муха, невесть как залетевшая в комнату, как раз сейчас перестала бестолково метаться под потолком и, оборвав жужжание, присела на краешек стола. Может быть, оттого, что сидящий за столом человек желал сохранить нечаянную оглушительную тишину, его голос прозвучал спокойнее обычного:

– Вы хотите сказать, что взяли его?

Маленький человечек с детским личиком и тонким прямым шрамом наискосок через щеку неодобрительно скосил на муху глаза, но тут же вернул взгляд к сидящему и покачал головой:

– Пока нет. Однако мы плотно ведем его уже вторые сутки. Безусловно, он догадывается об этом и попытается снова оторваться. Наша задача не позволить ему этого, иначе говоря, не создавать ситуаций, которые он мог бы использовать. Должен сказать, что объект то предельно осторожен, то нахален прямо-таки вызывающе. Очень трудно предсказуемый тип – до сих пор он не дал нам стопроцентной уверенности в благополучном исходе операции захвата. Я прошу вашей санкции на продолжение наблюдения при отказе от немедленной попытки задержания. Как только объект занервничает, мы начнем действовать.

– Вы надеетесь, что объект допустит ошибку?

– Рассчитываю на это, шеф.

– На вашем месте я бы на это не рассчитывал.

Маленький человечек почтительно замер, и лишь опытное ухо могло различить каплю иронии в его голосе.

– Простите?

– Он не делает ошибок. – Сидящий звучно припечатал ладонь к столешнице. Муха с гудением метнулась из-под ладони, забилась об оконное стекло. Сидящий поморщился. – Да, представьте себе, он их не делает. Мне кажется, к настоящему моменту вы могли уже догадаться об этом сами. Или вам мало опыта ваших предшественников?

Человечек вскинул голову, отчего тонкий шрам искривился и потянул за собой кожу на подбородке.

– Простите, шеф, – сказал он казенным голосом, выждав короткую паузу. – Вероятно, вам известно нечто такое, что неизвестно мне.

Он лишь намекал – не клянча, не унижаясь. «Не так уж плох, – подумал сидящий. – Будет жаль, если сломает себе шею».

Срикошетировав от стекла, муха села на потолок. Стало тихо.

– То, что мне известно, не должно вас касаться. Безусловно, вы понимаете, что о каком-либо недоверии к вам речь не идет и мое молчание продиктовано исключительно интересами операции. Я поддерживаю ваше предложение. Считайте, просимая санкция вам дана, и учтите: это не только санкция. Это приказ. Полагаю, впрочем, что в ближайшее время вы получите новые инструкции. Я хочу, чтобы вы и ваши люди наконец уразумели: на дворе конец лета, а не начало весны. У нас уже давно нет права даже на единственную оплошность. Ни у ваших людей, ни у вас, ни у меня.

– Еще раз простите, шеф, но если новые инструкции…

– Об этом не сейчас, – прервал сидящий. – Продолжайте выполнять задание, но от захвата объекта вплоть до особого распоряжения воздержитесь. Вести объект предельно плотно. Самое главное сейчас не дать ему оторваться. Делайте все, что сочтете нужным, хоть привяжите себя к нему, но он не должен уйти на этот раз. Не должен, вы меня поняли?..

К. (особо секретно, лично)

ТЕМА: Малахов М.Н.

СОДЕРЖАНИЕ: диктотайпные материалы по работе с объектом «Лайма»; 4-й сеанс; 23.08.2040.

Подготовка к сеансу: стандартная.

Начало сеанса: 11 ч. 06 м.

Конец сеанса: 11 ч. 13 м.

Форсирование: 4 кубика 0,2 % раствора препарата «Калхас-Х» внутривенно.

ЗАПИСЬ СЕАНСА:

Вопрос: «Где он сейчас?».

Ответ: «Южный город. Тепло. Солнце в глаза. Вхожу в подобие. Улица, пыль».

В: «Допустим. Море там есть?».

О: «Да. Море. Штиль. Водоросли. Вижу запах».

В: «Что еще там есть?».

О: «Речка в бетоне. Грязная, прямая, течения нет. Мазут. Дохлая чайка. Автовокзал».

В: «Держи подобие. Как твое имя? Где ты? Что видишь?».

О: «Я Малахов Эм Эн. Иду по улице вверх. По правой стороне. Много людей. Сторонятся. Я устал и хочу пить. Покупаю в автомате пакетик яблочного сока. Пью. Иду и пью».

В: «Что ты чувствуешь?».

О: «Устал. Хочу спать. Мозоль на пятке. За мной ходят, следят, хотят плохого. Надоело. Хочу один».

В: «Ты боишься?».

О: «Не знаю. Нет. Не хочу бежать. Не хочу стрелять. Не боюсь. Очень устал».

В: «Сейчас ты видишь тех, кто ходит за тобой?».

О: «Нет».

В: «Так. Расскажи, что ты делаешь теперь».

О: «Стою. Оглядываюсь. Очень болит голова».

В: «Еще раз повтори: кто ты?».

О: «Малахов Михаил Николаевич».

В: «И у тебя болит голова?».

О: «Да. Затылок. Нет, теперь нет».

В: «Что ты делаешь? Все время говори, что ты видишь и что делаешь».

О: «Перехожу на другую сторону улицы. Большая машина разворачивается, едет за мной. Стекла темные. Иду вниз. Иду быстро. Деревья – толстые. Автомат с мороженым. Они – вокруг меня, они ходят за мной повсюду. Надоели».

В: «У тебя на спине рюкзачок. Расскажи, что в нем».

О: «Нет. Излом подобия. Не держу. Не вижу. Нет сущности. Кто я?».

В: «Ты – Малахов! Малахов Эм Эн. Держи подобие. Что ты делаешь?».

О: «Он входит в магазин. Большой магазин, нарядная витрина. Он внутри, я его не вижу. Ушел. Нет подобия. Нет сущности. Красивая кукла на витрине. Уходит… Дядя, я не хочу!… Дядя, пожалуйста…».

В: «Будет тебе кукла, самая лучшая! Попробуй войти в подобие еще раз. Потерпи. Ты – Малахов! Ответь на главный вопрос: что ты собираешься делать?».

О: «Дя-а-дя-ааа!…».

В: «Стоп! Куда, идиот!.. На стол ее клади… Инъектор, живо! Врача!..».

(конец записи).

ПРИМЕЧАНИЕ.

По предварительному заключению экспертов парапсихологического отдела, объект «Лайма» в ближайшие дни использован быть не может. Предлагаю продолжить работу с объектом «Кассий», а также ускорить подготовку объектов «Шива» и «Белый Кролик».

(конец сообщения)

1.

Магазин оказался обыкновенным провинциальным супермаркетом, скромным, но довольно приличным. Побродив по отделам, Малахов купил за наличные туфли с мягким задником, новую рубашку, зубную пасту и крем для бритья, батарейки к мозгокруту, лечебные сигареты общеукрепляющего действия и бутылку минеральной воды «Радость бедуина». Из двух молодых людей в одинаковых рубашках навыпуск, вошедших в магазин после него, один со скучающим видом посетителя музея слонялся за Малаховым из зала в зал, другой же занял стратегическую позицию у витрины с кружевным дамским бельем, держа в поле зрения все выходы: действующий главный, запертый запасной и четыре служебных. Прятаться молодые люди и не думали, и Малахов решил созорничать. Двинувшись в обход магазина еще раз, он последовательно приобрел мембранные купальные трусы, лыжную мазь для сверхнизких температур, фантастический роман «Именем Разума» (на обложке было изображено страхолюдное чудище, перекусывающее пополам земной звездолет, а также мускулистый брюнет с лицом восторженного имбецила), подробную карту города Воронеж, детский бумеранг и набор шариков для пинг-понга в пластиковой запечатке. Побросав всю эту дрянь в рюкзачок, он направился к выходу со счастливым видом человека, совершившего после долгих поисков удачную покупку. Что подумали о нем одинаковые молодые люди, оставалось только гадать.

Он неспешно обогнул площадь вдоль зеленых насаждений, где пальмы соседствовали с елками и где за геометрически искромсанными кустами надсадно трещали газонокосилки, отделывая газон под полубокс. От срезанной травы шел вкусный арбузный запах – трава была свежая, сочная, совсем не августовская. Похоже, в Керчи за все лето не пролилось ни одного дождя, деревья выпили воду на много метров вглубь, склоны Митридата выгорели до рыжины, а здесь поди ж ты – поливают…

Город менялся буквально на глазах: сегодня он был не таким, как вчера, а вчера не таким, как позавчера. Общая паника еще не началась – но звоночки были. Заливались вовсю. Витал страх, еще не очень определенный. Страх неизвестности. Так сердце необстрелянного солдата пропускает такт при первом выстреле противника: мимо? в меня?

У страха не глаза, а прямо-таки радары – в этом Малахов убеждался ежеминутно. Вчера дежурная по этажу в дешевой гостинице для попрыгунчиков потребовала от него не дышать в ее сторону – сегодня просто сбежала. Можно было заметить, что на улицах меньше народу, чем полагалось бы в приморском городе в курортный сезон, и люди сторонятся друг друга. Не раз и не два навстречу попадались субъекты в респираторах, многослойных марлевых повязках, а один был даже в мембранном противогазе и, наверно, мнил себя в безопасности.

Пустые глаза людей, угрожающие жесты в сторону тех, кто пересек границу «зоны безопасности», определяемую, естественно, глазомером, матерный лай сквозь респираторы… И – отмеченные… Много отмеченных.

А трупы – где они? Вряд ли на такой город их было больше трехсот. Малахов видел один. Когда от четвертого этажа жилого дома без крика отделилось тело и его падение почти сразу остановила веревка, привязанная к ограждению балкона, он обернулся на крики прохожих. Они кинулись врассыпную, будто раскачивающийся на высоте третьего этажа мертвец в петле сеял вокруг себя смертельно опасную заразу. Прочь, прочь от неведомых бацилл!.. Куда угодно – но прочь!

Пожалуй, сегодня на улицах прибавилось автомобилей. Повальное бегство из города еще не началось, но Малахов не сомневался: начнется со дня на день. Он попытался припомнить, что говорилось по этому поводу в школьном курсе социопсихологии, не припомнил и плюнул: и так ясно. Дураки. Толпа. Даже толпа умников – все равно единый бестолковый организм с животными инстинктами. Вряд ли побегут уже завтра, а вот послезавтра – вполне возможно. В самом лучшем случае и при грамотной работе мэрии – через семь-десять дней.

Пусть бегут, подумал он. Вреда не будет: все-таки мы не лемминги, да и нет здесь фиордов. Кому суждено вернуться, те вернутся, и тогда-то начнется та жизнь, ради которой, рискуя пулей в рот, лезут из кожи вон функционеры, начнется прекрасная, полная ума и доброты жизнь, которой и должен жить человек, потому что, как ни крути словесами и мыслями, он ее все-таки достоин. А пока… агнцы – направо, козлища – налево! Вот так. Гадко – а потерпим…

На приморском бульваре было поспокойнее. Вокруг «плюющегося» фонтана, как и вчера, носились дети, разве что мамаши бдили своих чад тщательнее обычного. Фонтан был с сюрпризом: тонкие хрустальные нити воды летали из чаши в чашу и время от времени какая-нибудь из них выстреливала в произвольном направлении – при этом фонтан издавал нечто среднее между хохотом и ослиным ревом, а ребятня, визжа, спасалась бегством. «Хвоста» за собой Малахов не видел, и это настораживало. Торчать лишнюю минуту возле детей не следовало, но другой свободной скамейки поблизости не нашлось, а сил хромать дальше уже не было никаких.

Будут брать прямо здесь? С них, пожалуй, станется…

Девчушка лет трех прокатила мимо него огромный раскрашенный мяч. Малахов отвернулся. С детьми не сделается ничего – а вот с их родителями? Можно не сомневаться в том, что СДЗН вывернется наизнанку или, что вероятнее, будет создана еще одна, пятая Служба, самая мощная из всех, и ни один ребенок не будет потерян, всех подберем, вырастим, воспитаем, это мы уже умеем, у большинства снимем память о психотравме, тщательно скорректируем тех, из кого родители уже начали лепить свое ухудшенное подобие… но это теория, это потом, а пока каково видеть такую вот девчушку, кричащую сквозь слезы и жуть: «Мама, мамочка, встань!..».

И нечего ответить.

Даже не видеть. Просто ЗНАТЬ, что она где-то существует. Что они уже есть, их уже много, а будет еще больше…

«Демоний» молчал, подлый палач и спаситель. И все же Малахов торопился, меняя обувь и носки, распахивая рюкзачок и брызгая на содранные пузыри на пятках заживляющей эмульсией. Старые туфли он оставил под скамейкой. В новых ноги чувствовали себя не в пример лучше – пожалуй, удалось бы и пробежаться, если припрет.

– Думаете, поможет?

Малахов скосил глаза. Пока он переобувался, на край скамейки подсел мелкий старичок с палочкой, зажатой в птичьей лапке. Одет он был в пальто до пят – кровь не грела, и из рукава торчала длинная, как у древней обезьяны-проконсула, плеть запястья. Взгляд – безумный. Наверно, просто старик, к нацбезу не причастный. Сам по себе старикан.

– Что вы имеете в виду? – спросил Малахов.

– Обувка ваша, – дед хитренько подмигнул. – Вижу, земли бережетесь и меня не чураетесь, как те дураки, у кого морды завязаны. Я тоже по три раза на день обувку меняю, а старую – долой. Заразная она. Отравили землю-матушку, нельзя по ней ходить. Не держит людей земля. Всяку живую тварь держит, а от человека отказывается. Мстит ему, значит. Я уж если из дома выхожу, так только по асфальту, и то опасно: пыль с земли на асфальт заносит. У вас, гляжу, обувка низкая и вся в дырочках, а это считай что босиком. Ботинки надо со шнуровочкой, как у меня, и чтобы подошва была толстая, тогда ничего. Я на всю пенсию накупил, тем и жив пока: чем дальше от земли, тем лучше.

– А на ходулях вы не пробовали? – поинтересовался Малахов.

Старик завозился на скамейке. Наверно, обиделся.

– Стар я уже, молодой человек. Пробовал – падаю. Поймали меня, нос разбил только… А внучек мой ходит. И зять.

Малахов торопливо поднялся:

– Простите, мне пора.

– От газона подальше! – зашебуршал вслед старик. – Середины, середины держись… Э! Туфли свои забери отсюда и выкинь, слышь?..

Малахов оглянулся шагов через сто. «Наружки» по-прежнему не наблюдалось, оба молодых человека куда-то исчезли, и он, неторопливо вышагивая по бульвару, принялся размышлять, что бы это могло значить. С утра ходили по пятам буквально как приклеенные, едва на мозоли не наступали, а вот поди ж ты – дают вздохнуть.

Или понервничать?

Одолев каменную лестницу, взбирающуюся на Митридат анфас, он присел на теплый парапет, отделявший смотровую площадку от склона, достал из рюкзачка комп и дал ему зарядиться на солнышке. Демонстративно и, пожалуй, нагло. А! Уж если настырные профи извлекли беглеца из нелегалов, беглецу остается лишь с толком использовать это обстоятельство – чего уж теперь бояться пеленгации. Пусть пеленгуют.

Личный пароль по-прежнему был дезактивирован. Малахов вошел в общую сеть, отфильтровал суицидальную тематику из вала последних новостей и стал читать, бегло просматривая информацию политического свойства (речь главным образом шла о парламентских дебатах, взаимодействии национальных комитетов с международными комиссиями и выкладывании новых значительных средств на борьбу с «чумой XXI века») и детально изучая скупые бюллетени задействованных под проблему научных центров. Дважды он пробормотал: «Детский сад, штаны на лямках». Насколько можно было судить, ситуация оставалась в целом прежней – второй Филин на научном горизонте пока не замаячил. Второй Самохин, впрочем, тоже.

А последние сводки врали. Во всяком случае, они врали о том, что являлись последними, – Малахов знал на память точные цифры потерь на каждый день вперед, по крайней мере до следующей весны, когда февральский прогноз аналитиков Лебедянского становился расплывчатым. Первый заметный рубеж аномальный суицид должен был перемахнуть вчера, от силы сегодня. Каждый тысячный. Четыреста тысяч по Конфедерации и двенадцать миллионов по всему миру. Он усмехнулся про себя: общедоступные сводки мудро давали картину примерно месячной давности. В смысле социальной терапии – неплохо… Хотя – куда деваться – паллиатив, конечно.

Звонки, как он и ожидал, ничего не дали. Юлия опять не ответила, а информаторий больницы вновь сообщил то, что Малахов уже знал: Малахов Виталий Михайлович, пятнадцати лет, черепно-мозговая, осложненная, выписан 11.06.2040 на амбулаторное долечивание, показан санаторный курс, состояние здоровья на момент выписки удовлетворительное…

Спасибо и на том. Где искать сына – неизвестно. И еще, вспомнил ли он отца? А если вспомнил, то захочет ли с ним говорить? А если захочет – что я ему скажу? Поступай, мол, сынок, по совести? Всегда, что бы ни случилось – только по совести. Иди против людей, против могущественных сил, против «демония» своего – хорошо, что у тебя его нет, сынок, – и никогда против себя. Он это и так знает. Но совесть – она разная, у каждого она почему-то своя – как пожизненное клеймо, как вечный неотдираемый ярлык. Как отпечатки пальцев. Ладно, проехали…

Он закурил, алчно глотая дым, с наслаждением вытянул гудящие после подъема ноги. Звонить Ольге, пожалуй, не имело смысла. Ну-с, что у нас там еще?

Похоронная документация Калитниковского кладбища появилась по первому требованию. Тут все было чисто: участок такой-то, похороны состоялись тогда-то, плата за аренду и уход внесена до 2055 года включительно. Даже указано, из какого морга поступили тела покойных. К архиву морга Малахов не пробился и махнул рукой. Ну что – морг. Все равно заставить эту публику грамотно вести документацию еще никому не удавалось. А вот архив дорожной полиции, база данных свободного доступа… ну и система поиска у них… ага… Малахов Николай Ефимович, Малахова Инна Васильевна, Шалун Геннадий Карпович… это, наверно, тот шоферюга… ничего себе шалун… так… ДТП, встречное столкновение, схема прилагается, акт судмедэкспертизы… по-видимому, мгновенная смерть всех находящихся в автомобиле… место происшествия – Москва, Владимирка… это где же такой дом? Ага. У Терлецких прудов, стало быть. Проверить можно?

Можно. И должно. Хотя бы элементарной проверочкой. В общедоступной части архива телецентра – тогда еще не епархии СДЗН – такие сведения имелись. Всего две строчки на экране компа: время и место ДТП, число погибших, съемочная группа программы новостей не высылалась.

А вот это странно, подумал Малахов. Что у них стряслось на телецентре в тот день 2005 года? По обыкновению тех лет, отбивали штурм? Заведомо нет. Что-то настолько сенсационное, что не нашлось свободной группы для съемки кровавой трагедии? Он внимательно просмотрел материалы открытого доступа, касающиеся того дня. Тоже нет. На редкость спокойный, пустой день; на такую мормышку, как три трупа, телевизионщики должны были клюнуть немедленно – ан нет. В высшей степени странный факт, знаете ли. Такое впечатление, что кое-кого водят за нос, и кое у кого есть подозрение, что никакого ДТП на самом деле не было на Владимирке и не было водилы-наркомана… Впрочем, подозрение есть подозрение, что с него возьмешь. Недоказуемо. Притом данные по рождению, жизни и работе отца и матери подтверждаются всем, кроме свидетельских показаний друзей и сослуживцев – а где их теперь найдешь, свидетелей? А фотография с кладбища – нет, фотография не доказательство… И вообще, положа руку на сердце, нет нужды заниматься тем, что не назовешь иначе, как праздным любопытством во вред основной задаче. Есть такое мнение.

На всякий случай он напоследок набрал по памяти код общего архива Школы – хотя с полным основанием предполагал, что ответом и на этот раз будет лаконичное: «НЕ НАЙДЕНО. ПОВТОРИТЕ ЗАПРОС». Чудес по четвергам не бывает. Как, впрочем, и во все остальные дни недели.

Он ошибся. Нет, не в том, в чем он хотел и не смел надеяться ошибиться: архив Школы по-прежнему исправно делал вид, что его не существует в природе. Но ответ на запрос неожиданно оказался иным:

«НЕ ВАЛЯЙ ДУРАКА, МИША. ПОГОВОРИМ? ТВОЙ П.Ф.».

2.

Я умирал. Один, на холодном пустыре, на ледяном ветру. А может быть, на холодной безлюдной улице или даже на безлюдной вымершей площади в вымершем городе – никак было не разобрать, да и неважно это было, и не нужно никому. И я был никому не нужен. Забыт. Вокруг меня кружилась метель, по заснеженной равнине гнало поземку, и колючая белая крупа била мне в лицо. Сколько времени я лежал – не знаю. Дрожь тела постепенно унималась, откуда-то изнутри появилась теплота, мало-помалу на меня снисходило умиротворенное созерцание, и я знал, что это – финал. Я не противился.

Какая разница – где. Замерзну, и кончено. Не самая худшая смерть, не самый неудобный запасной выход из зала ожидания, именуемого жизнью. С некоторым удивлением я рассматривал дома по краям площади – все-таки это была городская площадь, может быть, даже центральная. Некоторые здания были частично разрушены, и их верхние этажи осыпались бетонным мусором, другие были покрыты толстой сажей от фундаментов до крыш – видно, что горели, – но апогей катаклизма явно остался позади, и ниоткуда уже не воняло гарью, и не пепел падал с неба – снег. Валился в белое безмолвие. Тихо было вокруг, до звона тихо. Ни одного целого стекла. Ни одного человека, лишь я, последний. Брошенный.

Нет, не последний… Кто-то бредет в метели – темная сутулая фигура. Сюда идет, ко мне. Странный вид у этого типа, безразличный и одновременно угрожающий, как-то это в нем сочетается. Я отмечаю, что одет он чрезвычайно легко, словно бы успел адаптироваться и не мерзнет в мерзлом нашем мире. Снежный человек, йети. Не хочу возвращаться к жизни – после обморожения это всегда мучительно, я врач, я знаю. Оставьте меня в покое. Пусть он пройдет мимо меня, пусть не остановится…

Остановился, вглядывается. Нет, этот мне не поможет. Убьет. Написано на лице, если только это можно назвать лицом. Мне не страшно умирать в снегу. Быть убитым ради забавы, а то и ради еды – вот что страшно, вот чему противится рассудок. Не хочу. Уберите его от меня к дьяволу, ну же, быстрее! Штейн, Колено, сюда! Не могу шевельнуться, и крик замерз. За что меня? Я же не усомнился ни на миг, я предал то, за что умер Филин, и спас вас, подонки… Где моя «пайцза», ведь только что была тут, под пальцами… Нет «пайцзы». Ничего нет. А-аа-а-а!.. Фигура ловко припадает на колено, короткий кривой нож с негромким треском вспарывает меня от лобка до шеи, и мир взрывается воплем – вопят стены, басом грохочет небо, визжит поземка, и в этом кошмарном хаосе я с трудом различаю свой собственный вопль…

Бррр!..

Проснулся я резко, рывком. Нет у меня обыкновения досматривать сны наяву, и только по этой причине я не возопил в голос на весь Митридат. Тьфу.

Однако это внове. Надо же было позволить себе – заснуть среди бела дня! Пусть всего на минуту. Угораздило. Да еще после получения послания от Самого. Не так уж долго я обходился без сна, чтобы спать где попало и видеть дурацкие сны, – всего третьи сутки. Устал – да, но это другое. Очень устал, если честно себе признаться. Пора отрываться от «хвоста», а я слоняюсь от скамейки к скамейке и только ищу, где присесть.

Первым делом я осмотрелся по сторонам. Я бы не удивился, если бы в трех шагах от меня на парапете сидел Кардинал и хитренько мне подмигивал. Я весь вспотел от такой мысли, не сразу сообразив, что от такого соседства «демоний» меня наверняка предостерег бы – единственным известным ему способом. И действительно, вокруг меня на пятьдесят шагов не было ни души, вообще сегодня на Митридате было удивительно безлюдно, лишь двое мальчишек оседлали ствол пушки на постаменте да кучка туристов без гида слонялась вдоль края площадки, осматривая с высоты городские крыши, бухту и пролив. Порт был как порт, пролив как пролив с заметно различимой по цвету воды границей двух морей, по фарватеру лениво ползли два-три судна, правее едва проступавшей в дымке Тамани маячила неровная клякса острова Тузла, и нежарко – по южным меркам – пригревало солнышко. Тишь да гладь, словом. И снегом на голову – послание Кардинала.

Снизошел. Сам. Не доверил никому. Если только это не липа для выведения объекта из душевного равновесия – вроде бендеровско-карамазовского «грузите апельсины бочках»… Такую возможность тоже надо учитывать.

Затылок не болел. Совершенно. Второй уже день. Опасности не было.

Комп – в сидор, сидор – на горб. То, с чем я не расстаюсь шестой месяц, неудобно уже называть рюкзачком – сидор он. Понижен в звании за обтерханный вид и вызывающий запах. Одна лямка оборвана – это когда я прыгал с поезда – и впоследствии подвязана веревочкой. С этим сидором я все еще напоминаю основательно проевшегося попрыгунчика, ждущего оказии для возвращения к родным берегам.

А кто сказал, что нет?

Странное дело, в последнее время меня все чаще тянет подняться повыше. Тут туристская достопримечательность – называется Пантикапей. Некогда хитрющие греки упорно лопатили веслами волны Понта Эвксинского, плывя сюда, чтобы обманывать в торге простодушных скифов и оставить по себе память в виде нескольких развалин, окруженных ныне, как водится, стадом автоматов с напитками, сувенирами и всевозможной дребеденью. Вот любопытно: если лет через тысячу наши потомки откопают где-нибудь скопище таких автоматов – чем они их окружат? Глупо надеяться, что пустят под пресс.

Не то. Зря я утруждал ноги, влачась сюда. Митридат не скала – невозможно взглянуть отвесно вниз, ощущая сладость бездны под ногами. Сверху – вниз, разбежаться и лететь… Как тогда, у Прорвы. И еще потом, на пилоне моста через Обь, и совсем недавно – на крыше недостроенного дома в Джанкое… Кой черт, интересно, понес меня на ту крышу, если ночевал я в подвале?

Стоп! Проехали. С ума схожу, что ли?

Кажется, да. Идиот. Как мне оторваться – вот о чем я должен думать остатком своих извилин. Не зря же мне навязчиво демонстрировали «хвост», ясно давая понять, что на этот раз упустить меня не намерены. Затишье перед бурей. Похоже, на этот раз меня решили взять измором. Я для профи фигура мистическая, выше узкослужебного понимания; наверняка они ненавидят меня лютой ненавистью и с отменным удовольствием пристрелили бы, если бы только посмели. Не контролируй облаву лично Кардинал, «демоний» исколол бы мне все мозги, уводя от пуль «вольных стрелков» то ли в безопасность, то ли, выбирая меньшее из зол, под выстрел стрелкам подневольным, что помнят команду бить только по ногам…

Спасибо, не хочется.

Кстати, насчет крыш – это мысль, коли нет в руке гранаты с вырванной чекой, а во рту – ампулы с цианидом. Лишний шаг – и привет. Берем на вооружение. Пока меня пасут, мне придется ходить по проволоке. Они не решатся действовать из опасения потерять меня – уже навсегда. Я нужен им только живым. Я – ходячий ответ на вопрос, который их мучит.

Что ж, мы в равном положении: кое-какие вопросы мучают и меня. В особенности один вопрос из тех, насчет которых каждый выпускник Школы, даже и не функционер, втайне молится: убереги бог от того, чтобы хоть раз в жизни пришлось отвечать на них действиями!

А вопросец-то прост. Чист и наивен, как взгляд младенца: о ком я должен думать в первую очередь – о людях или о человечестве? Только-то. Не больше, но и не меньше. И я ведь уже ответил на этот вопрос…

Вот и живи со своим ответом как хочешь.

Вот и живу.

Сейчас я как порядочный – утолив туристское любопытство, спускаюсь с Митридата трусцой не по выжженной траве, а по специальной асфальтовой полосе, спиралью обвившей гору. Современного строительства на склонах нет и, даст бог, не будет – там и сям живописно разбросаны одноэтажные домики в плюще и диком винограде, окруженные изгородями из камня с того самого Пантикапея. И домики эти, и изгороди неистребимы в принципе, как и привычка тащить. Когда новомодные типовые сорокаэтажки обрушатся за ветхостью под собственным весом, когда засыплет их пеплом очередного Везувия и люди забудут об их существовании, когда их руины по прошествии веков вновь откопают археологи, то и тогда начнется то же самое: бесценные бетонные плиты будут растащены на изгороди, а уникальную лифтовую дверь с загадочной надписью какой-нибудь домовитый умелец присобачит к сараю-стойлу для домашних киберов…

А ведь может быть иначе. И даже очень может быть. При условии, что в ближайшие полтора-два года нигде в мире не появится нового Филина. И при том, разумеется, условии, что я останусь на свободе. Или буду убит, если мне выпадут очень уж неудачные козыри. Или, скажем, начисто, необратимо потеряю память.

Гигантская метла выметет грязь – и кончится история человечества, а взамен начнется история чего-то совершенно нового, чему и названия нет пока. Мечта утопистов всех времен – вот что будет. Золотой век. Свободные, умные, добрые люди, навсегда забывшие, что это такое – извечная борьба за существование свободного, умного, доброго в жестоком, животном, жвачном мире. И не осуждайте меня, вы, счастливые люди будущего! Не я смываю корку грязи с рождающегося в муках мира – новорожденное человечество очищает само себя…

Можно верить в лучшее. И можно надеяться. Хотя никто не даст гарантии, что все свершится именно так, как хочется. Игра в покер с шулером, вот на что это смахивает. Кто может знать, какие карты мать-природа держит в прикупе, какие – в рукаве? Мы даже не знаем, сколько их там всего. Есть подозрение, что этих карт много больше, нежели нам хотелось бы, и пока нам, людям, предъявили только одну…

А мы живем. Мы выжили. Мы готовы к качественному скачку, и разве мы виновны в том, что скачков без крови не бывает?

– Эй, закурить есть?

С небес на землю. Пике. Я медленно оглянулся. Оказалось даже хуже, чем я думал: шестеро переростков лет под двадцать брали меня в полукольцо, прижимая к каменной изгороди. Нормальная молодежная банда, как сказал бы капитан Костюк. Не лица – рожи, и, как водится, ничего доброго они не предвещали. Та-ак. Классическое начало, просто удивительно, что сразу не обозвали козлом. А сон-то мой был, пожалуй, вещим… Ай-ай. Какая-то женщина далеко позади меня очень быстро удалялась прочь. Больше никого не было на пыльной асфальтовой ленте, и не торчали лица в окнах домиков. Крайне некстати я вспомнил, что мой «шквал» лежит в рюкзачке, а оттягивающий брючный карман мозгокрут, вестимо, работает только на защиту – менять настройку было рискованно, да и не успеть. Всякий нормальный человек на моем месте, плюнув на самолюбие, перемахнул бы через изгородь и поискал спасения в кроссе по огородам – но кто сказал, что я нормальный человек? Функционер я, хоть и бывший. Так что извиняйте меня, ребята. От кого мне бегать, я уж как-нибудь выберу сам.

Я протянул початую пачку тому, в ком угадал вожака:

– Угощайтесь.

Вожак, осклабившись, швырнул мою пачку через плечо. Теперь, с его точки зрения, начиналось самое интересное.

– Ну а что еще у тебя есть?

Особь «альфа». Пробы негде ставить. А вон и «омега», самая опасная из всех, но не раньше, чем жертву свалят и начнут топтать, – жмется пока за спинами…

Я начал снимать рюкзачок, мучаясь вопросом: дадут или не дадут снять? Не сидор был им нужен, хотя в нем лежали почти все мои деньги – месяцев на восемь, если не больше. Точно так же те, кто напал зимой на Витальку, не поинтересовались содержимым его карманов. Им нужен был я, беззащитный с виду попрыгунчик. Избить. Опустить. Изуродовать. Самое удовольствие для крыс, острая сладость беспредельной власти стаи над одиночкой. Напоследок – но уж пир инстинктов! Отмеченные, конечно. Фактически все они были уже мертвецы, кому-то из них остались дни, кому-то месяцы, и, возможно, – хотя мне с того было не легче – они подсознательно понимали это. Вот чего я не учел: последних конвульсий отсекаемой гангренозной массы; эти не побегут вон из города в напрасной надежде на спасение, на какое-то время они останутся в нем хозяевами…

Выползли. Показали личико.

Прав я был. Каждую минуту, каждую секунду моего бегства – прав!

Я швырнул рюкзачок вожаку в рожу за секунду до того, как меня должны были сбить с ног.

– Лови!

Эффект получился неожиданный. Голова вожака взорвалась, как бешеный огурец, из внезапно появившейся дыры на месте уха вылетел сгусток; осталась только ухмылка, как бы отделенная от лица, и вот по этой-то наглой, глумливой ухмылке я врезал кулаком со всей дури и промахнулся. Вожака отбросило и крутнуло волчком. Неестественно выгнутый, он еще не успел упасть, как где-то поблизости скромно тукнул второй выстрел, и тот, кто летел на меня сбоку, споткнулся и нырнул головой вперед. И тотчас третья пуля, прошив кого-то навылет, визгливо срикошетировала от изгороди под острым углом, брызнув крошкой пантикапейского известняка.

Остальных выстрелов я не слышал, откуда велась стрельба – не понял. Когда я совладал с инерцией своего броска и оглянулся, все шестеро лежали подле меня в разнообразных позах, лишь один из них еще скреб пальцами пыль и жалобно прискуливал. Троим из шести разнесло череп. Никто из них не пытался бежать, да что бежать – вряд ли они успели хотя бы испугаться, прежде чем каждый из них схлопотал по пуле.

Однако… Зря я бросался на прорыв, как окруженный Паулюс, напрасно нервничал. Профи есть профи: велено меня охранять – и охраняют, не щадя живота, покамест чужого. Нацбез или люди Кардинала? В общем-то без разницы. Ненавидя меня, положат жизнь за то, чтобы волос не упал с моей головы. Ох, ребятки…

Вряд ли сюда допустили бы полицию – но я уже поспешал трусцой вниз по асфальтовой ленте, вздернув на плечо забрызганный рюкзачок и не оглядываясь. Усталости как не бывало, руки и ноги дрожали мелкой запоздалой дрожью, а главное – не отпускало ощущение, что что-то пошло не так. Словно случилось что-то важное, и мир, подпрыгнув, качнулся и пошел вдруг не по тем рельсам, а я и не заметил. Глупость какая мерещится… Ладно, плюнем. Перейдем на шаг, отдышимся. Проехали. Нормальная реакция организма на стресс, адреналиновый шторм баллов на десять, только и всего…

На бульваре пахло автомобильным выхлопом, хвоей и морем. Видимого «хвоста» по-прежнему не было, и голова не болела ничуть. Теперь стало понятно, отчего «демоний» не предостерег меня от встречи с бандой отмеченных: смертельной опасности подвергался не я, а они.

Стоп!..

Я перешел на шаг, а потом и вовсе побрел еле-еле. Мне вдруг стало ясно, что именно пошло не так: не болела голова. Совсем не болела. Нисколечко. Я выругался вслух, испугав какую-то старушенцию в марлевой повязке. Обрадовался, идиот, расслабился – а ведь это, как ни крути, не порядок! Сколько раз мне прочно садились на «хвост» – шесть? семь? И каждый раз в затылок въедалась боль – не острая, терпимая, привычный уже фон, – стоило только скорохватам выйти на мой след…

Ну и где мое Чутье Правильного Пути, спрашивается? «Демоний» взял отпуск? Или отказал совсем?

Холодея от ужаса, я ступил на проезжую часть. Все произошло молниеносно: укол раскаленного гвоздя в мозг, визг тормозов, мой балетный прыжок чуть ли не из-под бампера… Водитель, притормозив, что-то проорал мне, выразительно покрутив пальцем у виска, – я в ответ покивал, вполне с ним соглашаясь.

Итак, «демоний» действовал… Против эксперимента не попрешь. Тогда – в чем дело?

Выходит, мой арест ничем мне не грозит?

Выходит, так…

В эту гипотезу даже послание от Кардинала ложилось вполне логично. Перехитрил меня Кардинал, додумался сменить гнев на милость, хитроумный реалист! Вот оно как… Не будет ни Суда Чести, ни заслуженной мною пули в рот, мало того – меня навсегда оставят в покое, если только я припомню последовательность импульсов из игровой программки с уничтоженной дискеты-монетки – лечить тех, кому само человечество сказало: уйди, ты мешаешь!

А я припомню?

Придется. «Демоний» заставит – во избежание нежелательных последствий для ценного моего организма… В любом случае нужно отрываться уже сегодня, и лучше начать прямо сейчас, пока они не поняли, что я беззащитен. Как это сделать без болевых подсказок – вот вопрос. Уходить от слежки в Керчи бесполезно, ясно и ежу. Дадут вволю побегать, не выпуская из виду. И на дно тут не залечь. Есть, правда, Аджимушкайские каменоломни, но я их не знаю, это, во-первых, а во-вторых, кто позволит мне туда уйти? Да и выходы из них, надо думать, известны наперечет.

Опять угнать машину и рвануть когти? Куда? Тамань, Феодосия, Симферополь? Шило на мыло. Нисколько не лучше, чем оставаться здесь. Дождаться здесь апогея паники и попытаться ею воспользоваться? Гм… В нацбезе тоже не младенцы служат. Да и вряд ли мне позволят гулять на свободе столько времени. Нет, не дни у меня в запасе – часы. Походя брызнут чем-нибудь в лицо, не поверят своей удаче, а потом не устанут изумляться: каким таким божьим попущением заурядный лопух умудрялся ускользать от профи почти полгода?..

Стоп, назад!.. Только что была свежая мысль. Проехал… Совсем дурею. Ага! Каменоломни. Не здешние, конечно, и не каменоломни вообще. Олух я, что не подумал об этом сразу! А ведь есть в этом мире по меньшей мере одна крохотная область приложения сил человеческих, один экзотический закоулок, в котором я один сильнее всего нацбеза, да и ребятишек Кардинала, уж если на то пошло…

В порт? Да. Но не сразу. И не торопясь. Заодно будь добр следить за своим рылом, ты! Не хватало еще, чтобы мозговому центру операции доложили: объект движется по направлению к пассажирскому порту, чему-то идиотски улыбаясь…

На первой попавшейся скамейке я обревизовал свое имущество. Первым делом, оглядываясь и отчаянно боясь психотропного удара из-за ближайшей акации, поменял батарейки в мозгокруте. Обошлось. Далее я уже не торопился, вынимая по одной вещи из рюкзачка и тщательно их осматривая, а большинство своих дурацких сегодняшних покупок просто швырнул под скамейку. Встроенный индикатор баллончика показывал, что сжатого воздуха осталось максимум на три минуты. Врал, конечно. Знаю я эти баллончики с индикаторами: если показывают, что осталось дышать три минуты, значит, шесть-семь минут есть наверняка, а опытный ныряльщик растянет и на десять. Хорошо, что я догадался не выбросить баллончик – жаль только, что я не опытный ныряльщик…

Фонарик? Батареек хватит часов на сорок, и можно приспособить старые батарейки от мозгокрута, они еще живы. Хуже было с сухими рационами – оставалось всего пять штук. Дело было поправимым, но, поразмыслив, я решил не пополнять запасы. Неделю продержусь в любом случае. Сойдет за лечебное голодание, в конце концов!

Так, что теперь? Хоть как-то подстраховать себя, что же еще. Во-первых, справиться с «демонием», который изо всех сил будет мне противиться, если я правильно его понял…

Вспышка боли в затылке показала, что понял я правильно, – и какая вспышка! Мир померк, и в темноте я ощупью нашаривал таблетки, ощупью отвинчивал колпачок фляжки. Пять таблеток – три глотка! Нет, лучше четыре… Мир понемногу восстанавливал свои очертания, мелкими шажками отступала боль. Уф-ф!.. Дрянь водка… Ик!.. Наверно, мозговой центр операции только что принял сообщение типа: «Объект с глазами мутного стекла глушит ерша натощак и героически борется с позывами к рвоте». Оно, если разобраться, и к лучшему: вконец изнемог объект, запутался, раскис, готов сдаться… Дезинформирующая версия должна лечь удачно – и это у нас будет «во-вторых»…

Прямо здесь, на скамейке, набрав какой-то фантастический адрес – дойдет, куда денется, – я отправил в сеть сообщение следующего содержания:

«П.Ф. НА РАЗГОВОР СОГЛАСЕН. М.».

3.

– В Турцию? – с готовностью спросил пилот, когда я упер ему в затылок глушитель «шквала».

– Чуть ближе. В Батуми.

В отражении лобового плексигласа я читал растерянность пилота и, пожалуй, разочарование. Ничего не скажешь, странный нынче пошел террорист: заложников не взял, в машине ни пассажиров, ни стюардессы, ни второго пилота – ты, да я, да мы с тобой, – вдобавок не рвется вон из Конфедерации, что уже совсем ни на что не похоже! Псих, наверное.

– До Батуми не хватит топлива.

Я поискал глазами среди приборов. Индикатор уровня топлива показывал полные баки. Пилот честно врал, как его учили на случай захвата.

– Взлетай.

По пирсу слонялись уже четверо. Только что их было двое…

– Одну минуту. Запрошу разрешение.

У МЕНЯ ты его запросишь… Одной статьей Уголовного уложения в моем деле больше, одной меньше – плевать. Чуть сильнее прижав «шквал» к затылку пилота, я отломал дужку микрофона, швырнул его на пол и раздавил подошвой.

– Взлетай так. На первый раз вранье прощаю. Будешь себя хорошо вести – останешься жив-здоров. Мне твоей крови не надо. Пошел!

Засвистели турбины, тяжело чавкнула вода под корпусом – экраноплан отделился от пирса и начал выруливание. Ну-с, что вы теперь скажете, ребята? Попытаетесь блокировать выход из порта? Не успеете…

Вырулив на прямую, пилот прибавил газу. Бежали назад портовые краны, обсиженные чайками причалы, обрывистые берега мысов по краям бухты… Мелкая волна била в днище. Теперь уже точно не успеете… А вот как скоро вы догадаетесь о том, что у меня на уме – не знаю. Даже думать не хочу об этом. Я должен уйти и на этот раз, вот и все…

Стоместный экраноплан-монстр еще бежал бы и бежал по воде – этот, двадцатиместный, вдобавок пустой, оторвался от волны, не добежав и до середины бухты. Сразу ощутимо прибавилась скорость, меня потянуло назад.

– Да сядь ты! – спокойно сказал пилот. – Дернет машину – на спуск еще нажмешь. Вон кресло… Мне что? Батуми так Батуми.

Я сел, но не рядом с ним, а позади, у самой переборки, рядом с холодильным шкафом. Кресло, судя по всему, предназначалось стюардессе. Пилот вел машину плавно и уверенно, небрежно кинув руки на штурвал, – над островом Тузла, предупредив меня, сбросил обороты и сделал горку метров на сорок – мелькнула внизу узкая песчаная коса с редкими купами низкорослых деревьев, какие-то домики, разноцветные палатки попрыгунчиков, головы купальщиков в зеленоватой воде, взлетающая стая бакланов, катер погранохраны… Свисту прибавилось – пилот, снизившись до пятнадцати метров, добирал крейсерскую скорость. Шестьсот в час – норма для такой машины, лететь нам от силы полтора часа. Не в Батуми, конечно…

За полчаса пилот лишь дважды – на выходе из пролива и возле Новороссийска – предупредил меня о незначительной перемене курса. Экраноплан держался километрах в пяти от берега, вначале плоского и скучного, затем вздыбившегося горами. Иногда мне казалось, что пилот вообще уснул – странный модус операнди для человека, в спину которого нацелен ствол! На воду лучше было не смотреть вовсе – близкое мельтешение волн сразу вызывало тошноту. Адская смесь, при помощи которой я отправил «демоний» в нокдаун, вела себя в моем желудке вызывающе. Подкатывала к горлу и падала назад, не доводя до крайности.

– Пакетик возьми, – посоветовал пилот не оборачиваясь. – Слева от тебя.

– Обойдусь пока, – ответил я, глубоко дыша. – Э, а я уж думал, ты заснул.

– Еще чего.

– Самому-то не тошно? – спросил я. – Или привык?

– Допустим, тошно, – буркнул он. – Дальше что?

Я промолчал, дыша и стараясь не глядеть на воду. Возле Лоо за нами увязался было боевой вертолет, но быстро отстал. Завалить вдогон такую цель, как пассажирский экраноплан, было для него делом плевым; при желании он мог бы ювелирно снести нам хвост или одну из турбин, вынудив плюхнуться более или менее мягко… Не позволили. Боятся, как бы не скапотировали, дрожат за меня, ценного, за мои мозги, за память мою. Никакого другого умного металла в лазоревом небе не замечалось. Вот ведь какой парадокс современной техники: посадить нас гарантированно аккуратно им нечем. Бережно посадить…

Во всяком случае, до Поти не решатся.

– Как отключить маячок? – спросил я пилота на траверзе мыса Пицунда.

Он показал.

– Отключай. А систему «свой – чужой»?

Он показал и это. Заметил только сквозь зубы, по-прежнему не поворачивая головы:

– Могут сбить по дури. Все равно увидят на локаторе; над морем-то – чего проще…

– А над сушей? – спросил я.

– Над сушей, может, и нет. – Затем он повернул-таки голову ко мне, и глаза его округлились. – Э, погоди-ка…

– Молодец, – похвалил я, – быстро соображаешь. Вот что: как пройдем Сухуми, будь внимателен. Перед Очамчирой повернешь и пойдешь над речкой до Отапа. Там сядешь. Самое трудное – побережье, ну и дальше пара-тройка мостов. Справишься.

– Погоди. – Он вывел на монитор карту. – Дай посмотреть, где он, Отап твой… Ага, вижу… Извини, я должен спросить, просто так, на всякий случай: ты что, правда псих?

– Зато тихий. Приготовься, минуты через три поворот.

– То-то и гляжу, что тихий… Слушай, тихий, жить тебе не надоело? Полста верст над сушей! Была бы хоть степь… А посадку экраноплана на грунт ты когда-нибудь видел?

Кажется, он принял меня за одного из самоубийц. Я постучал рукояткой «шквала» по подлокотнику:

– Разговорчив стал… Где сесть – покажу, есть там на речке спокойное место. Двигай!

Берег пошел на нас – засаженный эвкалиптами, застроенный отелями курортный берег. Турбины взвыли на форсаже.

– Куда?! Правее!..

– Заткнись, мне лучше знать…

Вел он мастерски. Взмыв над пляжем изумительной горкой – метров на сто, не меньше! – машина перемахнула отель, прошла на снижении между корпусами другого отеля, над оживленным шоссе, над двухэтажными особняками с крытыми верандами, оплетенными виноградом, над линией скоростной надземки, затем – еще одна горка, но пониже, – над проводами ЛЭП, над мостом… В холодильном шкафу что-то дребезжало и со стуком перекатывалось. Меня швыряло, я едва удерживался в кресле, ругая себя за то, что не стал пристегиваться, а содержимое моего желудка бултыхалось под самым горлом. На последнем вираже перед рекой машина едва не сбрила дерево левой плоскостью. Пилот промычал что-то невразумительное. В отражении плексигласа я видел его закушенную губу и глаза – сумасшедшие и восторженные…

Пошли над речкой. Время от времени пилот, следуя изгибам русла, без предупреждения кидал машину то в одну сторону, то в другую – но тут уже можно было отдышаться. Одна минута, полет нормальный, как слышите?..

Можно себе представить, какая сумасшедшая работа идет сейчас там, вне моего восприятия! Чьи-то погоны срываются с кителей… Отап? Повторите! Это точно?! Что у нас там? Почему ничего?!

Через пять минут я буду на месте. На старте моего рывка. А вы – в лучшем случае – через тридцать.

– Тут петля, – подсказал я. – Можно срезать через кукурузное поле. Да не прозевай развилку, нам в приток…

– Сам вижу, – отозвался пилот. – Спасибо…

– За что?

– За все это. Знаешь, что это такое – всю жизнь летать в десяти метрах над водой? Изо дня в день… пятнадцать лет. Смотреть спокойно не могу на эту воду. А так, как сейчас, – только в снах…

– Рад, что тебе понравилось, – хмыкнул я. Вот уж кому что…

Отап как бы и не село – редко разбросанные по холмам у подножия Кодорского хребта домики, сады, пастбища, плантации чая и ореха, подпертые с севера горным поясом с великолепной Ходжали на заднем плане. Среди всей этой пасторальной идиллии суетливая речка шустро бежала по камням, кое-где уважительно обтекая крупные валуны. Глубины в ней, на глаз, было от силы полметра, ширины – полтора плевка. Не сезон снеготаяния, что поделаешь…

– Это и есть твое спокойное место?

Я только кивнул. Пилот крякнул, передернул плечом и не захотел больше со мной разговаривать. Машина, ложась на глиссаду, быстро теряла скорость – пилот явно намеревался посадить машину с первого захода. Я торопливо пристегнул ремень. Ох, пронеси… Пять метров до воды… три… один…

Удар! Протяжный скрежет рвущегося металла. Стон переборок, искры из приборного щитка… Лобовой плексиглас выбило, в кабину рванулась вздыбленная мутная вода. Позади в салоне что-то звонко лопалось. Экраноплан пропахал днищем речное русло, крутнулся вокруг оси, попытался было встать на нос, но не справился, проскрежетал в последний раз по валуну, тяжело плюхнулся и, перегородив речку, замер.

Я отстегнулся и ощупал себя. В голове гудели колокола и назойливо звенели какие-то бесстыжие бубенчики. Цел, однако!.. Пилот осторожно щупал здоровенную ссадину на лбу. Мокрый до нитки, он не замечал этого.

– Ну, бывай, – сказал я ему, вылезая на капот через битое остекление. – Спасибо, что подвез.

– Тебе спасибо, – сказал он серьезно. – Господи, все-таки это случилось! Хоть раз в жизни…

Я не стал его дослушивать. Недоставало мне еще, чтобы сюда собрались зрители и я проталкивался сквозь толпу… Бегом! Пожалуй, в селе стоит угнать машину, лучше всего джип, но только если сам подвернется, слишком мала моя фора, чтобы заниматься этим специально. Да и крюк какой по дороге, а выиграю я на машине всего-то километров пяток… Ближайший склон – вот он, рвануть по нему пешкодралом напрямик, в лоб, уйти наверх, в буковые горные леса, в царство карстовых воронок среди кустарника, там вы меня еще поищете… Там я вволю повожу вас за нос. А потом исчезну.

…Уже девять часов я мыкался в этом лазе, с ног до головы облепленный жидкой глиной, а лаз упрямо не желал кончаться, и только спереди дул легкий ветерок, пробуждая надежду на то, что выход все же есть.

Я пресмыкался, как червь. Встречались участки, где мне удавалось ползти на локтях, но больше было таких, куда приходилось буквально ввинчиваться по частям, иногда и на выдохе, заполняя собой пустоты, как расширяющийся газ. Одна рука впереди, в ней рюкзачок и фонарик, вторая согнута и прижата к груди. Затекли обе, и невозможно их поменять местами. Последнее место, где успешно проходили такие эволюции, где даже можно было проползти на карачках, кончилось час назад. Впереди – неизвестно что. Зря я сюда полез. Давно ясно, что лаз мало-помалу уводит вниз, а мне надо наоборот. Жутко подумать – возвращаться назад тем же путем. Вверх. По глине. Ступнями вперед.

Самое страшное для ползуна – не обвал, не внезапный паводок, не потеря ориентировки под землей. Самое страшное, вечный сюжет кошмарных снов – застрять…

Темное дело карст! Никогда не знаешь, какую шутку он над тобой выкинет в следующую минуту. И шутки-то у него по большей части дурацкие: поставить на пути километровый шкуродер или такой вот лаз, набить сифон жидкой глиной, напугать эхом в колодце, заставить то потеть, то дрожать… Промочить до нитки – это уж само собой разумеется. «Дождевая вода сквозь внутренности горы процеживается и распущенные в ней минералы несет с собой и в оные расселины выжиманием и капанием вступает…» Что правда, то правда, Михайло Васильевич. Вступает. Тут и человек «вступает в расселины выжиманием», чего ж воде-то не вступить туда же. Приятной такой водичке, освежающей. Градуса четыре.

Кажется, лаз чуть-чуть расширился. На какой-нибудь сантиметр, не больше – но уже можно было вдохнуть по-человечески. Уклон, пожалуй, тоже возрос. Я пополз быстрее. Найду место, где можно развернуться, и полезу назад. Тяжело, а надо. Впереди мне делать нечего. Удивительно, что вообще сюда долез. Двенадцать лет не спускался в пещеры, а надо же – не растерял ползучих навыков! Счастье, что сбросил брюшко за последние месяцы, – иначе торчать бы мне в узости плотно вогнанной затычкой…

Впереди был зал. Небольшой. Фонарик осветил его целиком. Малое озерко, характерные натеки по стенам, отовсюду капает, а сталактитов нет, два колодца в потолке, с водопадиком и без, третий колодец ведет вниз… Ага, вот я куда попал! Ну здравствуй, давно я тебя не видел. Зал Шумный, пещера Дурная, открытая нашей группой в двадцать втором и исследованная в двадцать третьем. Тогда же и получившая свое название. Пещеры Кодорского хребта не глубочайшие пропасти хребта Бзыбского, здесь все скромнее. Дурная – она и есть дурная, нет в ней ни красоты, ни свойств полигона для новичков, ни малейших претензий на рекордность: съемка двадцать третьего года не показала и трехсот метров глубины. Не удивлюсь, если после нас в эту дыру вообще никто не заглядывал. Оно, если подумать, к лучшему.

Я постоял на краю колодца. Столкнув камешек, не услышал звука падения – вода шумела. Мучительно хотелось шагнуть туда – в черноту… Назад! Да что это со мной, а? Устал, пошли психические сдвиги? Рановато…

Я обессиленно привалился к стене, прекрасно зная, что через несколько минут меня начнет колотить от холода. Нет, вода не просочилась к телу, спелеокостюм выдержал все шкуродеры, но пот!.. Хорошо было бы заменить патрон потоэкстрактора – а где его взять, запасной? Я был насквозь мокрый. За последние трое суток я проспал едва час. А ведь ушел! Самое главное – ушел, остальное – пыль и мелочи. Из-под носа ушел, как ни пытались они настичь меня раньше, чем я найду первую же карстовую щель. Знали место, где я кое-что могу! Смешно: они видели, как я ушел в колодец без веревки, на распорах, и честно попытались гонять меня под землей. С веревками. Чудо, что не убились. Спелеоподготовка у нацбеза та еще.

Но долго торчать тут тоже не стоит, подумал я. Не выдержу. А то и грянет наверху хороший ливень – утопит паводком, как суслика. Нехорошо, что на стенах не видно отметин от последнего паводка – значит, вода затапливает зал целиком.

Ладно, будем думать, что делать дальше… Чем хороша Дурная – так это обилием входов в нее. Только наша экспедиция разведала шесть. Только что я нашел седьмой, самый неудобный. Можно не сомневаться, что у каждого из этих семи входов меня ждут с большим нетерпением. Какой отсюда следует сделать вывод, господа? Правильно мыслите, найти восьмой вход, он же выход.

Значит, так. Глубина Шумного – порядка ста двадцати метров. Вниз идти незачем. Оба колодца в потолке выводят в одну и ту же штольню. Туда же можно попасть кружным путем через меандры и глиняный сифон. Штольня длинная, с ветвлениями, некоторые так и не были нами осмотрены… Но сперва нужно попробовать другое: вон тот знакомый мне узенький лаз за валунами. Ход Малахова.

В двадцать третьем я наткнулся на него случайно и получил выговор за трату времени, отпущенного на штурм пещеры. Ход вел не вниз, а наклонно вверх – это раз. Ход закончился тупиком – это два. Никто, кроме меня, туда не пошел, и ход остался просто ходом Малахова. Мало ли таких ходов; назвали в твою честь, и радуйся. Правда, в конце хода пламя зажигалки никак не хотело гореть ровно, и у меня сложилось впечатление, что камни впереди можно расшатать. Не помню почему – то ли сам я так решил, то ли ужалило меня в затылок, – но о чуть заметном сквознячке в конце хода моего имени я не сказал никому…

Я все же не выдержал: сдавил посильнее отработанный патрон потоэкстрактора, иногда это помогало. Удача моя не кончилась – помогло и сейчас. Дрожь понемногу унималась. Поесть, что ли? Нет, сначала поспать, хоть полчаса. А потом уже развести водой последний стограммовый пакетик и поесть, прежде чем выбраться отсюда. Наверх. Интересно, цела ли еще хибарка – «загородная резиденция» покойного Вахтанга Ираклиевича, лучшего фельдшера из всех, кого я знал? В двадцатом меня доставили к нему с признаками клещевого энцефалита, говорить я уже не мог, только мычал, – а он, вливая в меня лошадиный гамма-глобулин (человеческого в радиусе ста километров не оказалось, хоть умри, а высланная Кардиналом группа медиков застряла в Адлере из-за циклона), вел надо мною нескончаемый монолог о жизни и искусстве, поминутно сворачивая на любимый предмет. «Скрябин? Как же, как же… Олухом надо быть, чтобы так помереть, вольно ему было давить тот чирей! Кхм. А музыка – божественная, и без света хороша…».

Я так и заснул под третью симфонию «Божественная поэма», и в моем сне было только это: музыка и свет.

А когда я проснулся, свет действительно был. Довольно яркий белый свет. Из круглой дыры сухого колодца в потолке свисала веревка, а под дырой, в трех шагах от меня, держа на коленях яйцеобразный живот с прижатым к нему матовым цилиндром фонарика, на обыкновенном складном стуле сгорбился Кардинал.

– Ну вот и я, Миша, – сказал он. – Ты ведь хотел со мной поговорить, а?

4.

Сильнее всего Малахова поразил именно этот стул, столь же неуместный на глубине ста двадцати метров под поверхностью земли, сколь дик был бы баобаб на арктической льдине. Ага, вот оно что… Кардинала спускали в колодец на веревке. На этом стуле.

– Что же ты наделал, Мишенька? – сказал Кардинал голосом старика Муразова, отечески укорявшего беспутного Чичикова, но громче, чтобы голос не потонул в шуме низвергающегося в озерко водопадика. – Ну зачем тебе понадобилась вся эта беготня, а? Дома не сиделось?

Акустика сводов странно дробила его голос. Шумела и плескалась вода в озерке.

– Нашли, – сквозь зубы проскрежетал Малахов. Откашлялся, прочищая горло, помотал головой. – Все-таки нашли…

Мысль лихорадочно работала. Исхитриться, вывернуться и на этот раз… Как?! Вряд ли Кардинал рискнул спуститься в одиночку, должен ведь понимать, сколь опасна загнанная в угол крыса. За валунами можно спрятать слона, не то что двух-трех скорохватов… Тогда почему не взяли сонного? Ничего не понятно. Неужели он тут все же один?

Взять в заложники? Кардинал не глуп, вряд ли у них не продуман такой вариант…

Бежать! Сейчас же. Уносить ноги. Только бы успеть расшатать камни в конце лаза. А Кардинала – по голове…

Дико ожгло затылок. Рука сама зашарила в бесформенном глиняном коме, бывшем когда-то сносным на вид герморюкзачком. С первого захода нащупалась только фляжка.

Кардинал расценил это по-своему:

– Выпей, Миша, выпей. Такие разговоры вести трезвому – все равно что голым задом в улей сесть. Пей, мальчик мой… Выпил? Ну вот и молодец. Жаль, закусить нечем. А скажи-ка мне, Мишенька: ты веришь в то, что один человек ценнее другого?

– Вы тоже, – огрызнулся Малахов, с трудом оторвавшись от фляжки. Боль отступила вместе с мыслью о немедленном бегстве. Зар-раза, где же таблетки?!

– Допустим. Ладно, философских споров я с тобой вести не буду, я ведь так – поболтать пришел…

– А… ну да, – огорошенно сказал Малахов. – Ну и… какие новости наверху?

– Плохо, Миша. Лавина, как ты и хотел. Завтра похороны президента. Но держимся. За тебя в Санитарной Службе пока что Лебедянский, а Гузь – в больнице с инфарктом…

– Погодите, – перебил Малахов, – какого президента?

– Президента Конфедерации, естественно. Не сумел даже толково отравиться, помучился… Официально – разрыв аневризмы или что-то вроде того. А ты как думал, Миша? Твой фактор Т косит политиков еще побольше, чем простых смертных, оно и понятно – плесень человеческая… Сам должен понимать: какой хороший человек полезет в ту грязь, к паукам в банку?

– Знаете, – кивнул Малахов. – Впрочем, я догадывался. Филин успел передать?

– Что убивает не людей, а людишек? Он. Домоседов поверил сразу, а я сомневался до самого твоего… до твоего ухода, так скажем. Ну, сейчас, сам понимаешь, это известно всем… кому нужно. Факты вопиют.

Большая капля сорвалась с потолка точно на лысую макушку. Кардинал вздрогнул, и Малахов невольно отвел глаза. Странно и, пожалуй, неприятно было видеть простые человеческие рефлексы у этого старичка.

– Как вы меня нашли?

– Зачем тебе знать это, Миша?

– Ладно… Чего вы от меня хотите?

– Лекарство, Миша. Ты понимаешь, о чем я. Информация с той дискетки, что ты отобрал у Кручковича. В обмен на любые гарантии.

– О чем вы, Павел Фомич? – изумился Малахов. – Какое лекарство? Какая информация? Нет никакой дискетки.

– Правильно, нет. Ты ее сжег. Но перед этим внимательно изучил. А ведь у тебя профессиональная память, Мишенька. Ну так как?

– А вам не приходит в голову иной вариант: ни Филин, ни Кручкович, ни я решения так и не нашли?

Кардинал беззвучно смеялся – трясся фонарик в прижатых к животу руках, прыгали фантастические тени.

– Спасал, значит, свою шкуру? Ох, дай отдышаться… А ты шутник, Миша. Насмешил. Видел ты когда-нибудь такое диво – функционера, бегающего от ответственности? Представь, я тоже не видел. Вот взвалившего на себя ненужную ответственность – одного вижу.

– А Краснопольский?

Кардинал промолчал.

– Что с моим сыном? – спросил Малахов.

Кардинал крякнул.

– В порядке твой сын. Долечивается у хороших специалистов. И женщина твоя в порядке, поверь слову. Кот твой и тот в порядке: живет в твоем доме хозяином, жрет как сенбернар… Возвращайся, Миша.

– Под Суд Чести?

– Забудь. – Кардинал махнул ладошкой. – Чтобы я отдал тебя под суд? Не скрою, были такие мысли… Теперь не вижу смысла. А скоро это станет просто неловко: спасителя человечества – угробить голосованием! Поработаешь еще, ты мне нужен. Ты ведь уникальный интуитивист, мой мальчик, и почти не ошибаешься. Я не знаю, как тебе это удается, и согласен не знать, а только ты подумай хорошенько: обманываю я тебя сейчас или нет?

– Нет, – признал Малахов. – Но я не хочу.

Молния пронзила мозг – пришлось стиснуть зубы.

– Ты ведь не только интуитивист, мой мальчик, – продолжал Кардинал, как будто не заметив этого «не хочу», – у тебя ведь еще завидное чувство самосохранения. Потому-то я и приказал ни при каких обстоятельствах не причинять тебе вреда. Не стрелять даже в ногу, даже иглой. Решил простить – и оказался прав. Жаль только, что это не пришло мне в голову раньше. Я хочу, чтобы ты вернулся к работе, твоей должности у тебя пока никто не отнимал. Вот только…

– Что – «только»? – спросил Малахов.

– Моим преемником уже не станешь. Извини, Миша.

Вдруг стало смешно. Малахов привстал и снова сел в глиняную кашу. Покачал головой:

– Даже так?

– Тебе смешно, мой мальчик?

Малахов кивнул. Держусь, мол, за живот.

– А знаешь, Миша, перед самым выпуском из Школы тебя хотели отчислить. Довольно аргументированно, между прочим, а на самом деле боялись тебя. Я не дал. Похерил все сомнения, все протесты положил под сукно, потому что было в тебе что-то такое, чего не было в других, хотя как специалисты они выше тебя на голову. В тебе видел продолжение своего дела… Ох, как ты меня подвел, Миша! Ничего ты не понял. Думал, завянут плевелы, останутся злаки, и наступит рай на земле? – Кардинал тихонько засмеялся. – Пожалуй, и верно: наступит. Службы станут не нужны, превратятся просто в общественные организации… Бить настоящих людей кнутом и манить пряником – бессмыслица и преступление. А что будет потом, ты подумал? Когда подрастет новое поколение, такое же в основе своей, как наше, думаешь, неоткуда будет взяться жестокости, трусости, подлости, глупости человеческой? – Кардинал повысил голос, и, заглушив шум воды, странно отдалось эхо от сводов зала. – Думаешь, уже завтра наступит вечность? На всякий случай напомню, если ты забыл: конец одной эпохи – всегда середина другой и начало третьей. Все вернется на круги своя. Ты знаешь: система, выталкивающая на верх пирамиды власти худших вместо лучших, не жизнеспособна в принципе. Загубит себя и страну, и тогда уже не будет никого, кто мог бы передавить пауков в банке. Не будет ни меня, ни моего преемника, ни Служб… Ты слушаешь меня, Миша?

– Школу не забыл еще, – буркнул Малахов.

Кардинал не диктовал условий. Кардинал уговаривал.

Малахов отметил это с настороженным изумлением. Иногда в мире случается то, чего не бывает и, кажется, быть не может. Подброшенная монетка встала на ребро…

– Совесть, совесть… – вздохнул Кардинал. – Совесть функционера… Жаль видеть гибель любимого детища. Хорошую я систему сделал, когда все здесь летело вверх тормашками, – не без недостатков, но работающую. Демократия – чтобы люди не чувствовали себя рабами, и Службы – чтобы не давать хода тому… чему хода давать не нужно. Вовремя понял, что есть уникальный шанс, свернул шеи всем, кто мешал и слишком рьяно помогал… А знаешь, Миша, для чего я оставил при себе структуры, которых и нацбез боится? Думаешь, чтобы охранить Службы от государства? – Кардинал рассмеялся дребезжащим смешком. – В точности наоборот! Для того, милые мои мальчики, чтобы не дать вам чересчур развернуться, пока я жив… Только один изъян и видел: после меня – кто вас передавит, если вы вздумаете подмять под себя слишком многое? Кто ляжет миной на пути будущего диктатора? Думал – ты…

Кардинал вздохнул. За шумом воды не было слышно вздоха.

– А недостаточки-то были, Миша, – сказал он. – Функционеры, Службы, Школа-оранжерея, отбор способных, а из них – способнейших, а из них – бескорыстных, а из них – тех, кто горд, но ради дела языком сортир вылижет… как ты. Не предусмотрел я такой вот ситуации, а ведь советовали мне те, кто посмелее, ох советовали… Идеалист я паршивый. Чтобы служили, хотел, чтобы честь понимали, чтобы предки были – достойные люди, порода, слуги страны, чтобы функционер работал, не доказывая другим, а главное себе, свое право на место под солнцем… А сказать тебе, кем была твоя мать, Миша? Ты ведь кое-что заподозрил, не так ли? Пуста могилка-то… – Кардинал задребезжал было смешком, но тут же стал серьезен, и даже голос его изменился. – Так слушай. Шлюхой была твоя матушка, ты уж прости старика за прямоту. Десять лет назад умерла, как последняя шлюха, в ночлежке. С твоим отцом у нее был заключен однодневный брачный контракт, в начале века кое-где практиковалась такая узаконенная разновидность проституции… И даже в этот день она ухитрилась ему изменить. Она вступала в связи с мужчинами даже на последнем месяце беременности тобой. Строго говоря, мы даже не можем с полной уверенностью сказать, кто был твоим отцом. Фамилию ты получил в детдоме, гипновнушение – в интернате. Очень жаль мне огорчать тебя, Миша, но генетически ты не дворянин, ты – дворняжка… Впрочем, как почти все ныне действующие, бывшие или только еще готовящиеся функционеры. Надеюсь, это тебя хоть немного утешит.

Вот как… Малахов провел рукой по лицу и стряхнул с закоченевших пальцев ком глины. Что ж… можно было догадаться.

– Предполагается, что мне нанесен психологический удар? – злобно осведомился он.

Кардинал протестующим жестом поднял вверх ладони.

– Никоим образом, Миша. Зачем? Я тебя прошу лишь об одном: подумай! Знаю, что у тебя это плохо получается, но ты все-таки подумай…

Снова ударило в затылок – тупо, страшно. Где же таблетки, чтоб их… Не найти. Не слушаются пальцы. Господи, да я же сейчас начну выть от боли… Зажмурившись, он опрокинул в горло остаток из фляжки. Чуточку полегчало. «Демоний» просто так не отступит. Он будет спасать своего хозяина, пинать его, прижигать ему мозги каленым железом, в каждой ситуации он найдет единственно верное решение на перспективу, чтобы жить в хозяине как можно дольше… он станет драться за каждый день жизни, чтобы хозяин не смел рисковать собой и им…

– Нет, – хрипло сказал Малахов. – Что у вас там в готовности – шоковые гранаты, психоделика, усыпляющий газ? Все сразу? Или что-то новенькое? Валяйте, берите. Шанс у вас есть, но и у меня тоже…

Он отчаянно блефовал, и Кардинал, казалось, поддался на блеф.

– Да, шанс у тебя есть, Мишенька. Брать тебя? Лучевой психотропикой тебя не проймешь – у тебя мозгокрут. Газом тоже – у тебя дыхательный аппарат. Вдобавок эта твоя невероятная способность оставлять профессионалов в дураках – она тоже кое-что стоит. Боюсь я, тебя вообще невозможно взять, да и убить тебя, я думаю, не так-то просто…

– А вы попробуйте.

Кардинал долго молчал. Шумел водопадик, и никакого иного звука не было в зале – лишь этот шум, как занудная нескончаемая песня.

– Меня, старика, хоть выпустишь?

Малахов кивнул. Кардинал по-стариковски мелко вздохнул и скорбно подергал веревку. Та немедленно натянулась. Складной стул пополз вверх, остановился, медленно поворачиваясь, в метре от пола и опустился обратно. Видимо, так и задумывалось.

– А может, и ты со мною, Миша? А? Прошу тебя.

– Простите меня, Павел Фомич, – глухо сказал Малахов. – Не могу.

– Значит, нет? – в тоне Кардинала было нечто, заставившее насторожиться. – Так-таки категорически нет?

– Хоть стреляйте. Нет.

Как ни дико это выглядело, Кардинал улыбнулся и погрозил Малахову пальцем.

– Стрелять в тебя, Мишенька? Что толку в тебя стрелять – ты все равно оставишь старика с носом, знаю я тебя. Уйдешь ведь, а? Еще не знаю как, но уйдешь, отыщешь какую-нибудь нору. А только далеко ли уйдешь, Миша? Подумай. Нет, я вовсе не хочу сказать, что мы снова сядем тебе на хвост… хотя, конечно, сядем. Я о другом. Стар стал, забыл сказать сразу… Крышу сорокаэтажки в Джанкое помнишь? Ну да, той самой, недостроенной… А пилон моста? Что ты там делал, не подскажешь ли мне? Нет? А не хотелось ли тебе прыгнуть оттуда, Мишенька?

– Чепуха!

Кардинал невесело усмехнулся. Новая капля ударила его по макушке – он не обратил внимания.

– Логика, Миша, логика! Неужели ты еще не понял? Ты тоже ОТМЕЧЕННЫЙ, уж примирись с этим как-нибудь. Кому нужен функционер, переставший выполнять свою функцию, – спасать людей. Мне? Людям? Человечеству с его дурацким психополем? Разве что самому себе – да кто же тебя спросит, Мишенька? Наложишь на себя руки с великим удовольствием и еще брыкаться начнешь, если помешают. Я, собственно, хотел тебя предупредить, чтобы ты не строил иллюзий. От того, что я тебе наобещал, я не отказываюсь и еще раз повторю: ты мне нужен. А там – как знаешь…

Малахов молчал. Сказать было нечего: Кардинал был прав. Той беспощадной стыдной правдой, которую хочется скрыть от других и прежде всего от себя самого… Я убью себя, подумал Малахов, содрогнувшись. Убью, и никакой «демоний» не помешает мне сделать шаг с крыши. Вот почему он протестует – знает, что обманывать его я умею. Можно и теперь стряхнуть «хвост» и уйти, можно восстановить игровую программку Филина и гонять ее на своем компе… пока не опротивеет. Пока не почувствую сам, как почувствовали те двое: нельзя, хватит! Можно заставить жить других – но не себя. Чересчур неподъемен груз… Запив таблетки водкой, прыгну откуда повыше – вне себя от идиотского восторга, руки вразлет – и буду долго падать, наслаждаясь зрелищем летящей навстречу полоски асфальта, смакуя каждое мгновение свободного полета…

Сдохнуть. Вместе с ними, леммингами. Как нечто ненужное человечеству, не заслужившее права остаться. Уйти и не мешать. Или жить… как прежде. Лечить их по методу Филина – Кручковича – хотя никакое это не лечение, а лишь способ загнать вглубь симптомы… И нет третьего пути. Как знакомо-безжалостно поставлена задача: или – или. Вот от чего, драть вас всех без смазки, зависит судьба человечества!

Как глупо… Безжалостно-глупо. Беспощадно…

И не уклониться от выбора.

– Э нет, – сказал Малахов, пряча от Кардинала глаза. – Так не пойдет. Я еще жить хочу.

– Давно бы так, Миша… Я в тебя верил. Сможешь вспомнить то, что было на дискетке?

Малахов кивнул.

– На всякий случай проверим тебя под гипнозом, не возражаешь?

– Подите вы…

Кряхтя, он встал, переждав острую вспышку блаженства, свою награду. Матюкнулся вслух. Сделал шаг. Улыбающийся, весь в паутине лучащихся морщин, все-таки добившийся своего Кардинал что-то втолковывал ему – он не слышал. Шумело в ушах, шумела вода в Шумном зале. Несколько секунд он держал над колодцем герморюкзачок, похожий на бесформенный глиняный ком, скрипя зубами, проклиная осознание своей шкурности и втайне наслаждаясь хлынувшим на него неизмеримым блаженством. Потом разжал пальцы.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА.

(11.07.2066).

Малахов Михаил Николаевич. 27 декабря 2041 г., был найден мертвым в своем особняке, спустя сутки после вынесения вердикта Судом Чести по делу о Вышневолочской катастрофе. Рядом был обнаружен пистолет системы «гюрза» с патроном в стволе. Установленная вскрытием причина смерти: обширное кровоизлияние в мозг.

Малахов Виталий Михайлович. После окончания гимназии поступил в технологический колледж. Религиозен (православие). Активист правозащитного общества «Совесть и свобода». О его жизни после 2050 г. ничего не известно.

Лебедянский Юрий Савельевич. Остался на занимаемой должности (до 2049 г.). Опубликовал несколько статей в журнале «Вестник санитарии». Холост.

Штейн Отто Оттович. После увольнения из Санитарной Службы открыл частное сыскное агентство. Женат, двое детей.

Домоседов Иван Рудольфович. По истечении второго срока полномочий перешел на должность консультанта при Службе Духовного Здоровья Населения. Пользовался заслуженными льготами, имел поощрения от руководства. В 2049 г. вышел на пенсию. Умер в 2062-м.

Воронин Кирилл Афанасьевич. С 2041 по 2044 г. – функционер. После истечения срока полномочий – консультант при Службе. Ряд работ по социологии и эволюционной генетике (2044–2065 гг.). Ввел в науку понятие «адаптант». Член-корр. АН с 2051 г. В 2065 г. убит адаптантом.

Савельева Ольга Максимовна. В 2042 году пыталась нелегально распространить свою статью о методах работы Служб. После служебного разбирательства совершила неудачную попытку самоубийства. Уволившись из редакции, к журналистике больше не возвращалась. В настоящее время работает воспитателем в детском саду № 100 «Колобок». Не замужем.

Каменский Павел Фомич, более известный под прозвищем Кардинал. Умер 3 июля 2044 г. После его смерти не было обнаружено никаких записей личного характера.

В 2049 г. Службы были расформированы и на их основе был создан ряд государственных структур. Первые акции протеста населения против системы Служб были отмечены еще пятью годами ранее.

1996–1997 гг.