Глава II. Сулла.

– Народные трибуны заявили, что не воспользуются правом вето, если сенат приговорит членов секты к абсолютной смерти, – сообщил Флакк последнюю новость Марку.

Корвин пил кофе на террасе. Он успел принять душ и переодеться до прибытия военного трибуна.

– Ты завтракал?

– Уже…

– Как жена?

– Держится.

– Безвозвратная смерть – это когда любой генетический материал уничтожается. Значит, народные трибуны на нашей стороне?

– Никому сейчас не нужна свара плебеев с патрициями. Отношения с давним союзником Китежем висят буквально на волоске. Если война? Я говорил с легионерами. Они понимают, что к чему. Да мне кажется, все понимают… Но два десятка идиотов могут погубить целую планету.

– В том-то и дело. Десять… или двадцать… или сотня… А что делать остальным? Убить сотню? Или погибнуть самим? Ответ прост. Задача не проста: найти именно сектантов, а не первых попавшихся подозреваемых. – Корвин, обжигаясь, допил кофе и отодвинул чашку. – Но почему сейчас? Если я отвечу на этот вопрос, то, возможно, найду «очистителей». Кстати, я могу допросить народных трибунов?

– В любую минуту. Вызвать их?

– Нет… – покачал головой Марк. – Сейчас мы отправляемся на похороны. Патриции должны быть вместе.

Он передернул плечами – показалось, что кто-то холодной ладонью провел от затылка к крестцу.

«Я помню десятки жизней, сотни безумных влюбленностей, не меньше рождений. Я столько раз рождался! Но ни разу не умирал. Я боюсь смерти. Говорят, этот страх проходит сам собой. После рождения сына. Но тогда… страх возвращается, если сын умирает… Так?».

Голос ему не ответил.

На террасе появилась Лери в белом платье, закутанная в белую паллу. Она тоже отправлялась на похороны.

– Я нашла, – шепнула брату и вложила в его ладонь инфокапсулу. – Она уже в коконе.

– Спасибо, что предупредила.

В Древнем Риме усопшим отводили места вдоль дорог. Чтобы путник читал имена, выбитые на камнях, и поминал усопших. На Лации подобное ухищрение оказалось бесполезным – кто сумеет прочесть имя, проносясь над дорогой во флайере или скутере? Так что лацийские кладбища были схожи с жальниками других планет… Но не во всем. Да, здесь было то же, что и всюду: зеленая трава, каменные надгробия или мраморные гробницы – хранилища погребальных урн для многих поколений. Перед каждой плитой – цветущий куст вечных роз или сиреневых гортензий. Можжевельник вдоль узких дорожек. Тишина. Особенная. Кладбищенская. И вдруг… ее прерывают детские крики и смех, несется над могилами визг вопящих от восторга детей. Там за оградой луна-парк, аттракционы – падение без парашюта на астероид, выход в космос, встреча с гидрой… там искреннее и беззаветное веселье. Живые делятся радостью с мертвыми. Усопшие слышат, как веселятся живые, как им хорошо на самой лучшей планете в Галактике, и им уже не так скучно лежать под сводами склепов.

Так было всегда. Прежде. Но не теперь. Не сегодня. Потому что каждый, пришедший в этот день на кладбище, сознавал, что в скорбной процессии идут только патриции. А там, за стеной, веселятся, кричат от притворного ужаса, галдят – плебеи. Кто из патрициев осмелится пойти в Луна-парк в день, когда под мраморную плиту опускают урну с прахом последнего Фабия Максима?

Сенатор, с белым, будто присыпанным мукой, лицом, с красными опухшими веками, стоял несколько в стороне. Хоронили его племянника. Надежду его рода. Когда хоронят старика, человека пожившего и достигшего определенных высот, скорбеть и убиваться почти неприлично. Человек выполнил свою миссию; пусть молодые гордятся, пусть потомки помнят… О чем сожалеть, когда перед погребальными носилками несут награды и парадное облачение, военный мундир и список свершений. А за носилками идут сыновья и дочери, внуки, и – если повезет – целый выводок правнуков. Похоронный обряд – всего лишь подведение итога. Другое дело, когда погибает юноша или ребенок. Он ничего не оставил – ни дел, ни потомства. Горе, трагедия и позор. В древности такие похороны проводились тайно, несчастные родители скрывали потерю и сами скрывались от дневного света.

Теперь потаенность не мешает скорби, но все равно есть что-то уродливое, безобразное, отталкивающее в ранней смерти. На таких похоронах мало речей и много слез. Нет умиротворенности, здесь царит безутешность.

Сенатора Фабия окружали три девушки. Три его дочери. Еще почти девочки. Одинаково тоненькие в своих ослепительно белых платьях. Он в темной тоге. Они в белом. Три грации. Впрочем, одну, старшую, так и звали – Грация. Все три сохранили ношу патрициев. Теперь одна из них выйдет за плебея, тот получит имя Фабия Максима и заменит вымерших патрициев. Прежде любой был бы счастлив удостоиться подобной чести. А теперь?

Корвин подошел к старику Фабию. Остановился. Молчал. Не знал, что сказать. Еще недавно они враждовали, почти смертельно. Старший сын сенатора отправился в добровольное изгнание. Может быть, сенат смилостивится, и сына Фабия вернут… теперь, когда… Но разве несчастье дает право нарушать закон?

Марк посмотрел на среднюю сестру. Ей всего пятнадцать. Нижняя губа упрямо выдается вперёд. Патрицианка, которая помнит все тайны. Весь груз прежних ошибок. Все сладострастные грехи. В её взгляде есть ум, уверенность в себе, ирония. Нет одного – наивности.

– Я найду их, – пообещал Корвин, – клянусь вашей и своей памятью.

– Я никогда им этого не прощу… – Фабий выпрямился, расправил плечи. Глянул гневно, свысока. – Никогда…

– Смерть племянника…

– Смех… – перебил Фабий. – Не прощу смех.

И весь напрягся, ожидая, когда из луна-парка долетит очередной взрыв веселья. Но царила тишина. Влажная, мягкая, обволакивающая. Как будто время остановилось. Потом где-то лязгнуло негромко. И опять все замерло. Фабий недоуменно оглянулся, как будто мог за стеной и деревьями разглядеть, что происходит в луна-парке.

Отрезанный от тела убитого палец по обычаю закопали в рыхлую кладбищенскую почву. В гробницу Флавиев поместили урну с прахом. Ну вот, теперь можно уходить.

«Скорее, скорее», – шептал голос, каждая минута на счету.

Когда Марк вышел с кладбища, у входа горели десятки, сотни свечей. И вокруг – ни души.

Вечером надо будет явиться на поминальный пир, переменив темную траурную тогу на белую. Но это потом. Потом… Сейчас у Корвина слишком много дел и слишком мало времени. Марк, позабыв о необходимой степенности римлянина, бежал к площадке флайера. Флакк за ним. Но даже на бегу трибун сохранял достоинство.

Флакк запрыгнул на место пилота. Корвин уселся рядом. Флайер рванул в небо.

– Куда мы теперь? – спросил Флакк.

– В больницу. Скажу честно, мне не хватает нашего обормота Друза. Кто будет обеспечивать техническую сторону расследования?

– В твоем распоряжении все патриции. В том числе Фабии Лусцины – они прекрасные математики.

– Зачем мне Фабии Лусцины, если нужен Друз, его плебейская смекалка.

– Я бы не стал сейчас говорить о плебеях, – заметил Флакк.

Марк и сам чувствовал: его слова звучат по меньшей мере провокационно, однако не мог удержаться: если патриции не научатся вести диалог с плебеями, они обречены.

Марк включил инфокапсулу, которую передала ему Лери. Мутный столб голубого света, изображение не читается («Затерто», – сообразил Марк), зато звук шел довольно чистый. Говорили двое. Торопливо, перебивая друг друга. И – кажется – во всем друг с другом согласные. Или почти во всем.

– …равенство. Да, ради этого стоит умереть.

– И убивать. Ради равенства.

– Потеря памяти для нобиля – смерть…

– Чем раньше, чем лучше… Если сразу после рождения, то это – милосердие.

– Так что же – вновь проскрипционные списки?

– У нас есть Сулла…

Запись на этом прервалась.

– Ну и что? – спросил Флакк. – Что мы можем почерпнуть из этого разговора?

– Во-первых, что они хотят лишать патрициев памяти сразу после рождения. Плебеям это кажется милосердным… Они всего лишь уравняют всех лацийцев в способностях. Это не геногаз озерников, который удушает всех родственников до седьмого колена. Девиз «очистителей» не «убийство», а «справедливость». То есть идеологически очень верный посыл. Похитителям не в чем себя упрекнуть. И второе…

– Они составили проскрипционные списки, – перебил Флакк. – Но это мы знаем. Как и то, что у них есть вожак…

– Его прозвище Сулла. Информации слишком мало. Но эта запись чем-то замечательна… К сожалению, пока я не могу понять – чем…

Они уже подлетали. Больница при взгляде сверху напоминала богатую загородную виллу. Больничные корпуса были выкрашены в веселенькие безыскусные цвета: тот ярко-голубой, тот желтый, как желток поджаренной с одной стороны глазуньи. А вокруг сады с бассейнами, фонтанами и бесчисленными скульптурами. Высоко в небе ласточки чертили замысловатые узоры: день выдался на редкость погожим. С земли доносилась протяжная, но вовсе не заунывная песня: то сборщики винограда подбадривали себя за работой. Виноград на Лации в основном собирали вручную. Это не было прихотью реконструкторов или какой-то мелкой выгодой. Отнюдь. Просто считалось добрым знаком принять участие в сборе винограда. Чтобы потом дегустировать молодое вино на Вакханалиях, бесшабашных и не всегда безобидных.

Флакк посадил машину и первым выпрыгнул на площадку. Огляделся. Только после этого сделал знак Марку: выходи. Следом за ними на краю площадки опустился военный флайер: легионеры-патриции охраняли префекта по особо важным делам. Он, Марк, сейчас – последняя надежда всех аристократов Лация. Самое смешное, что аристократов должен спасать бывший раб.

«Нет тут ничего смешного, нет, нет, нет…» – поскрипывали под кальцеями камешки, пока патриции шагали в тени пропилей, направляясь к дальнему корпусу.

Впрочем, летняя жара уже отступила. Звезда Фидес одаривала Лаций, свою любимую планету, ласковым теплом середины осени.

Медичка, что встретила их в просторном атрии больничного корпуса, была дочерью Манлия Торквата, лишенной ноши патрициев. То есть происхождением – патрицианка, по званию – плебейка. Будто в насмешку девочке дали имя Мнемосина.

Кому дочь Манлия сочувствует сейчас? Отцу и братьям, с которыми связывает кровное родство, или плебеям, к которым ее толкнул бездушный выбор отца?

– Мой брат чувствует себя неплохо, – сообщила Мнемосина, мельком бросив взгляд на темные тоги мужчин. – Вы можете с ним поговорить.

Она знала, откуда они явились. Однако не сказала ничего. Впрочем, в эти дни многие не находили слов.

Смятение – единственное, что читалось на лицах тех, кого горе не коснулось лично.

Мужчины прошли в палату. Мальчик сидел на кровати и читал. На голове – диагностирующий обруч, такие же обручи на запястьях. Лицо желтоватое с зеленым синяком под глазом. Читая, юный Манлий Торкват водил пальцем по бумажной странице большой и роскошной книги. Шевелил губами. Теперь это был единственный сын сенатора. Наследника Торкват потерял два года назад – его тоже убили сектанты. Демонстративно подкинули труп, оставив на теле несколько бумажных страниц со своими требованиями. Убийцу вигилы выследили, но негодяй погиб во время задержания. На все предложения даровать плебеям больше прав, Манлии неизменно отвечали «нет». Два года назад убийство наследника выглядело как предупреждение. Но сенатора Манлия Торквата ничем нельзя было запугать, никто не мог соперничать с Манлиями в консерватизме. Тогда «очистители» не посмели идти дальше. Теперь решились.

Марк придвинул стул и сел рядом с кроватью. Маленький Торкват поднял голову и посмотрел на него. Ничего не спросил. Лишь шевельнул губами. В нём не было детской живости и беззаботности.

– Ты что-нибудь помнишь? – спросил Корвин.

Мальчик подумал, насупив темные брови. И тоже спросил:

– Где?

– В чужом доме. Тебя долго держали чужие люди в чужом доме.

– Холодно… – Малыш передернул плечами.

– Люди… их лица… Волосы… белые… черные…

Юный Торкват пошевелил губами. Но ничего не сказал.

– Женщины… мужчины… – подсказывал Марк.

– Женщина… – Торкват перевернул страницу и показал Марку изображение Цирцеи. Волшебница на объемной картинке превращала спутников Одиссея в свиней.

– Он ничего не помнит, – сказала Мнемосина. – Медики проверяли.

Мальчик перевернул страницу с изображением Цирцеи и вновь зашевелил губами. Только тут Марк догадался, что юный Торкват заново учится читать.

Корвин закусил губу.

Трое взрослых вышли из палаты.

– А второй? – спросил Марк. – Сын Камилла…

– Малыш потерял дар речи, мочится под себя, – ответила Мнемосина. – Он вновь младенец в подгузниках. И мать не отходит от него ни на секунду.

– Мерд! Мерд! Мерд! – Марк был почти готов понять, что такое «бешеная ярость». – Мы можем просканировать мозг Камилла?

– Это ничего не даст…

– Как его лишили памяти? Стирание личности?

– Не похоже. Нигде на голове нет следов от электродов. А при стирании личности такие следы остаются. И потом Торкват… Не похоже, чтобы маленького Торквата подвергли подобной процедуре.

«В самом деле, не похоже», – согласился голос.

– Тогда эликсир правды? Он разрушает генетическую память патрициев…

– Возможно… – не слишком уверенно произнесла Мнемосина.

– Анализы крови? Данные обследования? – не оставлял попыток выяснить истину Корвин.

– Не можем определить, – вздохнула девушка. – Скорее всего, детям дали сильнодействующий препарат. Но отпустили только через несколько дней. Мы обнаружили у Камилла в крови следы какого-то неизвестного вещества… А у Торквата – все чисто.

– Если выясните что-нибудь новое, сообщите мне, – это все, что мог сказать Мнемосине Корвин.

Флакк первым вышел из корпуса, огляделся. И только после этого позволил выйти следователю.

Юноша остановился на ступенях, глядя на раскинувшийся вокруг парк. Корвин почти физически ощутил невыносимую тяжесть на плечах. Как ему хотелось послать все немедля в Тартар, позабыть обо всем. Бежать… Сесть на первый попавшийся челнок и мчаться прочь с этой планеты. Он не выдержит больше! Не сможет. «Отвяжитесь от меня!» «Оставьте меня в покое!» – хотелось крикнуть ему, как мальчишке-подростку. Сесть на ступени, разрыдаться… От перенапряжения он весь дрожал.

Флакк положил ему ладонь на плечо:

– Ты устал, Марк. Как только все кончится, отправляйся на Капри. На острове у меня есть отличная вилла. Море, пещеры, горы… Выбирай что хочешь.

– Я хочу на Капри сейчас! – У Марка внезапно брызнули из глаз слезы. – Пусть консулы следят… как им поручили… пусть делают, что хотят. Составляют свои проскрипционные списки. Как Сулла…

«Сулла – это не вожак!» – шепнул голос предков.

Марк оцепенел. О боги! Как он сразу не догадался!

Корвин бегом кинулся назад к посадочной площадке. Трибун – за ним.

– Куда ты так бежишь? – изумился Флакк. – Можно подумать, ты только что узнал, кто стоит во главе секты.

– Мы отправляемся в гости к Сулле. Луций Корнелий Сулла… Где он сейчас?

– В своем имении, надо полагать. Он давно уже не появлялся на людях. Ты что, считаешь, что патриций Луций Сулла стоит во главе секты? – изумился Флакк.

– «Сулла» – это не вожак.

Один из предков ныне здравствующего патриция решил взять это имя, чтобы поразить остальных своей дерзостью и своими претензиями. Впрочем, все Корнелии были заносчивы. Новый Сулла не оправдал ожиданий. Он не был хорошим полководцем и не претендовал на лавры тирана, как его тезка. Ни он, ни его потомки не отличались безобразием, как знаменитый диктатор. Вполне заурядная внешность, в меру подправленная умелыми стилистами. Чем славились потомки первого Суллы, причем, от поколения к поколению все больше и больше, – так это тягой к прекрасному полу, вину, диким забавам и политическим интригам. «Дерзость всегда и везде» – стало их девизом. Дерзали они с поразительной настойчивостью. Казалось, они мечтали об одном – удивлять соплеменников. Скользкая эта дорожка заводила их в неведомые дебри.

Дом нынешнего наследника безумного рода успел изрядно обветшать и состариться. Но огромное строение, выкрашенное в темно-вишневый цвет, по-прежнему подавляло своим мрачным великолепием. Атрий был отделан черным мрамором, вместо отверстия в потолке – ночной свод небес, усыпанный искусственными звездами. В двух огромных чашах пылал настоящий огонь. Пахло дымом, горелым маслом, пряными травами. Корвин глянул под ноги и оторопел: на полу извивались сотни змей. Огромные черно-зеленые твари сворачивались в клубки, вскидывали головы, разевали бледно-розовые пасти. У Марка мороз пробежал по коже, рука сама рванулась к рукояти бластера.

– Не надо, – сказал Флакк. – Это же иллюзия. Они не шипят… Да и пол совершенно гладкий…

Марк судорожно сглотнул.

– Глупая шутка. В стиле Суллы.

– Дорогие гости, я в таблине, – раздался насмешливый голос под потолком. – Это прямо. Дверь с черепом.

Хозяин называл свой кабинет на римский манер. Кое-кто из обитателей Лация отказывался изучать всеобщий и предпочитал говорить на латыни, языком отгораживаясь от остального мира. Есть китежане, которые признают только русский, на Колеснице «Дети мадам де Сталь» говорят исключительно по-французски. Одна Нерония болтает только на всеобщем, хотя имеет свою реконструкцию.

Корвин и Флакк обогнули неглубокий бассейн со светящейся водой: на дне можно было различить тело прекрасной женщины. Совершенные черты лица, открытые голубые глаза. Волос на голове не было – гладко выбритый череп облепили мелкие пузырьки воздуха.

– Зачем все это? – спросил Марк. – Сулла нормален?

– Вполне. Видимо, ему скучно.

Хозяин не удосужился подняться гостям навстречу. Он возлежал за застланном тигриными шкурами ложе, подперев тонким запястьем голову. На одноногом столике в вазе пестрели грозди винограда: одни – почти черные, тронутые седым налетом, другие – янтарно-прозрачные, просвечивающие насквозь, готовые брызнуть липким соком, третьи – едко-зеленые, бусинно-мелкие, тесно лепящиеся друг к другу.

– Корвин… Почему-то я смертельно не хочу тебя видеть. С чего бы это? – проговорил хозяин, протягивая руку к вазе и перебирая ягоды, однако так ни одной и не отщипнув.

Его узкое лицо с тонким носом не имело возраста. Гладкая кожа двадцатилетнего юноши, по-стариковски презрительно сложенные губы, упрямый подбородок сорокалетнего мужчины. Высокий лоб мыслителя и зеленые кошачьи глаза. Даже зрачки у него были вертикальными – такую операцию мог сделать себе любой оригинал за пару кредитов, но подобным занимались в основном подростки-плебеи. Волосы, темные и слегка вьющиеся, Сулла носил куда длиннее, чем положено римлянину.

– Так с чем ты пожаловал, Корвин? – Он все же оторвал одну янтарную ягоду и положил в рот. Но жевать не спешил, катал, будто камешек, по губам, испытывая: лопнет? Нет?

– Допросить тебя. – Развязный тон хозяина делал нелепым почтительное «вы» в разговоре. Марк, не дождавшись приглашения, сам пододвинул стул и сел. Флакк остался стоять у стены, памятуя о том, что должен охранять префекта.

– Разве я что-то совершал недозволенное? – пожал плечами хозяин. – Сколько себя помню, лежу здесь… бездельничаю. Старательно совершаю «ничто». Созерцаю. Вспоминаю. Мне есть что вспомнить.

– О воспоминаниях и речь.

– А… – понимающе кивнул хозяин и едва не выронил ягоду изо рта. Слюна потекла на тончайшую ткань туники. Сулла рассмеялся. – Все понял. Ты хочешь допросить мертвеца. Кого? Папашу? Деда? Прадеда? Дед был педофилом. Прадед – насильником. Видишь, какой большой выбор. Так о чем пойдет речь? О дедушке или о более дальнем родственнике? Они много чего натворили в своей жизни, мои родственнички. Так много, что меня тошнит, когда я вспоминаю их проделки. Их мерзкие уловки, их похоть и подлость… Я все это испытал, лежа в своем таблине, ничего не совершая, натворил такого, что решил для себя: хватит! Никто больше не будет помнить то что помню я. Мой род умрет вместе со мной. Ах да, еще я забыл пра-пра-прадедушку. Военный преступник. Убивал все, что шевелится, а потом насиловал мертвых. Но его сенат помиловал. Или это дело вновь открыли?

– Речь идет о твоем отце.

– Отец? Он был почти праведник по сравнению с прочими. Хотел исправиться и исправить дела отцов. Исправить прошлое. Нам всем постоянно этого хочется. Но память ему мешала.

– Не будем терять времени на пустые разговоры, – оборвал хозяина Корвин.

– Не будем, – согласился хозяин. – Впрочем, я его теряю с утра до вечера. Трачу и трачу… а оно, время, не кончается.

– Твой отец! – вновь перебил Корвин. – Изобретал эликсир забвения. Хотел придать генетической памяти патриция избирательность, надеясь с помощью капель вытравить ненужные воспоминания… Так?

– Ну да… твой отец допрашивал моего. И я, и ты это помним, зачем же переживать неприятные минуты заново, уже в реальности?

– Препарат был создан, – продолжал Корвин. – Но избирательности в нем не было никакой. Он уничтожал память полностью. И генетическую, и самую обычную. Полная необратимая амнезия. Твой отец не рискнул испытать отраву на себе, эликсир выпил его старший сын… твой брат. Фавст.

– Что значит счастливец. Это имя придумал диктатор Сулла для своего сынишки. Тот Фавст был не большим удачником, как и мой несчастный братишка. Папаша угостил нового Фавста своим пойлом. Парень трое суток пролежал в бреду и очнулся плебеем. Именно поэтому я появился на свет. Но хочу напомнить, что это исключительная прерогатива главы семейства – наделить своего ребенка генетической памятью или лишить оной. Так что формально отец не совершал преступления.

– Лишить памяти можно только до рождения… – напомнил Корвин. – По закону – патриций должен принять решение до появления ребенка. После того как наследник получил генетическую память, ее уничтожение – преступление.

– Ах да, я и забыл… Корвины прекрасно знают законы! Зато каждый Корнелий Сулла их нарушает!

Марк сделал вид, что не заметил издевки в интонациях собеседника.

– Кто, кроме тебя, мог знать формулу эликсира?

– Так все-таки допрос?

– Именно.

– Почему бы тебе не предположить, что формулу изобрели заново? Или ты отказываешь плебеям в сообразительности? – похоже, Сулле доставляло особое удовольствие постоянно язвить.

– Я ни в чем никому не отказываю. Просто считаю, что куда проще украсть изобретение, нежели корпеть над ним полжизни.

– Фи, сколько пренебрежения к человеческой натуре! Ты тоже относишься к плебеям с презрением. И с пренебрежением. Признайся, Корвин, приятно смотреть на других свысока лишь потому, что ты родился аристократом.

– Нет.

– Что – нет? – Сулла склонил голову набок. – Нет пренебрежения или презрения? Чего нет?

– Нет предубеждения. Плебеи могут быть сообразительны, умны и смелы. Точно так же, как могут быть подлы и трусливы. Как и патриции.

– А может быть, они лучше нас? Они свободны в своем выборе. Прошлое не отягчает их ум, любой жизненный путь для них открыт. Вот я, к примеру, мог бы стать лишь…

– Физиком или химиком, – подсказал Корвин, – Твои предки одинаково прославились на этом поприще.

– Но и то и другое занятие мне кажется одинаково скучным. Я был лишен удовольствия постигать и открывать. Стоило мне начать вникать в какой-то вопрос, как тут же следовала подсказка. Наука опротивела мне прежде, чем я добрался до неисследованной области.

– Тогда стань тем, кем хочешь стать. Тебе никто не запрещает начать с нуля. Или мешает честолюбие?

– О нет, ничуть… – покачал головой Сулла. – Я уже сделал выбор. Я решил быть ничем. По-моему, это оригинальное решение.

– О нет! Ничуть! – в свою очередь передразнил Корвин. – Бездельников в избытке я видел на Колеснице.

– Узнаю Корвина! – засмеялся Сулла, кажется, нисколько не обидевшись. – На любой вопрос у него найдется ответ. Но на его вопросы не может ответить никто, кроме него самого. – Сулла вздохнул. – Так говорил мой отец. А я лишь за ним повторяю. Тебе это нравится? Нравится повторять? Слышать вечные подсказки?

– Пока не надоело. Итак, вернемся к эликсиру забвения. Ты даешь слово, что никому не передавал формулу состава?

– Клянусь. Чем поклясться? Памятью я не дорожу. Ну что ж, клянусь своей шкурой, душой и звездой Фидес… Впрочем, зачем клятвы? Я видел глазами отца, что происходило с моим братишкой, после того как он проглотил эликсир. Клянусь, я не отличаюсь сентиментальностью, ребятня меня раздражает капризами, писком и визгом… но я никогда бы не дал эликсир ребенку.

«Он не лжет», – шепнул голос предков.

«Или лжет очень хорошо», – мысленно огрызнулся Марк.

Сулла при этом смотрел на него очень внимательно, по своему обыкновению склонив голову набок, и печально улыбался.

– Сейчас ты разговариваешь с ними… Я угадал? Это сводит с ума…

– Ничуть! – с вызовом отвечал Марк. – Но, если ты не открывал никому тайну эликсира, кто-то другой… Возможно, кто-то из помощников твоего отца.

– Мой отец вел работу в одиночку, и все записи были уничтожены по решению сенатской комиссии.

– В одиночку – в том смысле, что никто из патрициев не участвовал в его разработках. Никто, кроме тебя, не получил в наследство его формулу. Но у него были ассистенты. Из плебеев. Мне нужны их имена.

– Почему ты уцепился именно за эту версию? У тебя есть доказательства, что у сектантов оказался препарат моего отца?

– Похитители назвали эликсир «Сулла».

– Да любой бы назвал так отраву. Независимо от того, кто ее изобрел, – усмехнулся хозяин. – Правда, «Нерон» подходит куда больше…

– И все же. Мне необходимо знать, кто помогал твоему отцу. Я никого ни в чем не хочу обвинять. Не требую возмездия. Я хочу спасти жизни похищенных мальчишек. И только.

Кажется, впервые с начала их разговора Сулла отнесся к словам Корвина всерьез. Во всяком случае, улыбка перестала морщить губы, а вертикальные зрачки сделались вполне нормальными.

– Вот еще одна унизительная особенность патриция – даже смерть не может спасти их от следователей. Ты будешь допрашивать моего отца снова. А я держать за него ответ. – В интонациях Суллы не было раздражения или гнева – только горечь.

Корвин не стал отвечать на эту реплику.

– Итак… – сказал требовательно. – Я слушаю.

– Речь идет о жизни детей, – сказал молчавший до этого Флакк.

– Не надо! Не произноси только здесь слово «должен»! Или я выставлю вас обоих за дверь! – взъярился Сулла. Глаза его сделались красными. Причем радужка тоже поменяла свой цвет.

«Совсем не два кредита, а двести тысяч, – уточнил про себя Корвин. – Но все равно в этом есть что-то вульгарное…».

Марк молчал. Флакк тоже.

Но это, кажется, еще больше взбесило Суллу:

– Не говорите мне про детей! – проговорил он свистящим шепотом, подаваясь к Марку. От прежней маски изнеженного сибарита не осталось и следа. – Потому что я тут же вспоминаю, как мой дед изнасиловал десятилетнюю девочку. Почему ты не нашел тогда преступника, Корвин?

– Мой дед, – уточнил Марк. – Тогда префектом по особым делам был мой дед. Но он не занимался такими делами. Только убийствами. Преимущественно теми, что могли иметь общественный резонанс. Но если ты хочешь, чтобы справедливость восторжествовала, я займусь этим делом. Теперь.

– Нет. Не надо. И преступник, и жертва давно умерли. Ненавижу… – процедил Сулла сквозь зубы.

– Мы сейчас говорим не о детях. Всего лишь об эликсире, который создал твой отец. Об этом и вспоминай. Чем скорее мы закончим разговор, тем лучше.

Сулла усмехнулся:

– Неужели вас не мучают пороки предков? Тебя, Корвин. И тебя, Флакк. Нет? Никто из дедушек и бабушек не совершал ничего предосудительного? Завидую… Завидую и вспоминаю. – Сулла закрыл глаза, сосредотачиваясь.

Корвин вытащил капсулу с трубочками памяти. Сулла не видел его жеста, но угадал по шороху Упаковки. Предостерегающе поднял руку.

– Не надо. Я и так умею вспоминать, без твоей травки… – Он нахмурился. – Помощников было двое. Секретарша и ассистент… Секретарша – любовница отца… Ирида. Она знала формулу и испытывала состав на себе… Уехала вместе с отцом в изгнание. Умерла вскоре после смерти отца. – Сулла дернул ртом, что могло означать улыбку. – Это уже мои собственные воспоминания… Возможно, ее преждевременную смерть вызвал эликсир…

– А второй? Ассистент.

– Тит Флавий… Я… то есть мой отец… в шутку называл его императором. А он в ответ именовал патрона «диктатором». Флавий также отправился к отцу на Петру спустя два года. Флавий был довольно старым уже тогда. Он умер. Да, умер пять лет назад.

– Ну что ж… придется признать, что я направился по ложному пути, – вздохнул Корвин. – Соприкоснемся браслетами и простимся.

Сулла поднял руку, Марк тронул своим комбраслетом золотой браслет на запястье Суллы. Комустройства автоматически обменялись кодами.

– Захоти я стать следователем, ты бы взял меня к себе в группу? – спросил Сулла, когда Корвин был уже у дверей.

– Непременно. Но только никаких змей под ногами и трупов в ванной.

– Что за странная фантазия – сделать подобного человека своим помощником? Помощником следователя? – спросил Флакк, едва только поднял флайер в воздух. – Это же законченный псих.

– Нет, он никак не может сделать выбор – продолжить безобразия предков или их загладить. Его отец пытался стереть из памяти самые мерзкие эпизоды. И совершил еще одно преступление. А нынешний Сулла не опасен. Пока.

Марк закрыл глаза и тут же провалился в сон.

И снова очутился в таблине Суллы. Только теперь старший Корвин разговаривал с создателем эликсира. Старший Сулла ничуть не походил на своего младшего сына – надменный, уверенный в себе, озлобленный. Маленькие темные глаза, их взгляд впивался в собеседника – не ускользнуть. Длинный нос, немного запавший рот, острый подбородок. Над высоким лбом в беспорядке вились рыжие волосы.

– …Ты спрашиваешь, зачем я пытался создать это средство? Ты твердишь, что мой напиток – зло. А между тем я, может быть, спасаю всех патрициев. И весь Лаций в придачу.

– В каком смысле? – Знаменитая манера префекта Корвина: выказать максимум непонимания… пускай другие объясняют происходящее, а он будет слушать. Узнать образ мыслей подозреваемого – не так уж мало.

Сулла старший тут же попался на эту нехитрую уловку:

– Когда-нибудь генетическая память переполнится, как память самых совершенных компьютеров, и очередному поколению не на что будет «записывать» собственную жизнь. Они будут жить чужими воспоминаниями, не действовать, а пребывать в летаргии. Прошлое поглотит их мозг, не оставив места для настоящего и уж тем более – для будущего. Я спасаю наше будущее, Корвин!

– Ты говоришь глупости, Сулла. Наша память устроена так, что место для нового всегда найдется. Прошлое, незначительное, или слишком отдаленное, просто архивируется. Мы не помним давних событий, но имеем к ним доступ. В нужный час архивы открываются, и подсказки всплывают в нашем мозгу. В дальнейшем все больше информации будет храниться в свернутом состоянии, все меньше окажется доступной непосредственно. Наши отдаленные потомки, возможно, уже не будут помнить отдельных событий. Им в наследство достанутся лишь знания…

– И мы сравняемся с плебеями. Они могут закачивать информацию в свою память через шунт…

– Нет, это совсем другое. Наши знания освящены личным опытом, а их знания безличны.

– И все же… Как ты не понимаешь! Я даю патрициям свободу! Они могут уничтожить то, что им претит… О чем им не хочется помнить! Достаточно своих прегрешений, Корвин! Зачем моему будущему сыну знать, как я стер память его брата? Зачем? Пусть человек отвечает за собственные преступления, зачем его казнить вновь и вновь за чужие вины?

– Помнить – не значит казниться, – возразил префект.

– Ты слишком гордишься добродетелями своих предков. А я… если бы ты знал, как я их всех ненавижу! Представь, что все потомки настоящего Суллы видели, точно наяву, потоки крови, текущие по улицам Афин, разграбленных римлянами!

– Думаю, тех потомков не слишком бы это мучило…

Корвин проснулся.

– Флакк! – воскликнул, протирая глаза. – Запроси срочно префектуру. Пусть они узнают, где теперь находится старший брат Суллы Фавст Корнелий.

Ну да, старший брат Суллы. Вот у кого достаточно причин ненавидеть патрициев. Всех, без исключения. Он перенес чудовищную пытку, потерял и положение в обществе, и состояние. Он должен был ненавидеть отца и завидовать родному брату. Почему никто не обратил внимания на этого человека? Почему его сразу не допросили?

Ответ пришел через несколько минут: Фавст Корнелий Цек, плебей, проживает в промышленном центре Лация, Норике, двенадцатый сектор, производство оружия. В Норике живет почти безвыездно десять лет (совершил две короткие поездки на дорогой местный курорт Байи). Холост, детей нет. Ни в каких противозаконных действиях не замечен.

– Мы летим в Норик, Флакк, – заявил Корвин.

– Почему он взял себе прозвище Цек? – спросил трибун. – То есть слепой? Он в самом деле незрячий?

– Ослеп в результате побочного действия эликсира забвения.

Норик был сердцем индустрии Лация, сенат его берег и лелеял, как любимое дитя. Финансовые кризисы и политические неурядицы обходили мегаполис стороной. О нем много говорили, но мало кто из посторонних здесь бывал.

Сверху город казался огромным диском, рассеченным на сегменты прямыми магистралями стационарных дорог. Капсулы транспортников заполняли все три уровня магистралей, то выныривая из боковых туннелей, то вновь в них погружаясь. Небо над мегаполисом кишело крошечными скутерами. Среди них медленно плыли неуклюжие туши грузовиков. Все двигалось, смешивалось, разъединялось – непрерывные механические совокупления, рождения и смерти в огромном теле рукотворного монстра.

Едва флайер Флакка подлетел к границе мегаполиса, как навстречу гостям ринулись две прозрачные летучки. Внутри никого не было – лишь неясные светящиеся силуэты. Вигилы-автоматы, верные псы, стерегущие технический центр планеты днем и ночью.

– Цель вашего посещения Норика? – зарокотал в кабине флайера низкий синтезированный голос. – Назовите себя.

– Я – префект по особо важным делам Марк Валерий Корвин. Мой помощник – Валерий Флакк. Мы ищем Фавста Корнелия Цека.

– Зачем?

– Чрезвычайные полномочия сената.

– Зачем? – настаивал голос.

– Мы расследуем дело о похищениях и убийствах.

В кабине возник серебристый столб света и следом – голограмма префекта Норика. Серое лицо с бугристой кожей, темные, очень внимательные глаза и тонкий безгубый рот.

– Цек подозревается в убийстве? – спросила голограмма префекта.

– Он – свидетель. Очень важный. Вы знаете о заговоре «очистителей»?

– Хорошо, доступ разрешен. Но учтите, у Норика особый юридический статус. Без моего согласия ни одна операция не может быть произведена, ни один человек арестован.

– Знаю, – отозвался Корвин.

Охранники-автоматы одновременно юркнули в разные стороны. Путь был открыт.

Легкий флайер трибуна Флакка то нырял, то взмывал вверх, отыскивая нужную инсулу[4]. Над промышленными островами время от времени вспыхивали голограммы – номера на фоне карты близлежащих районов. Здания почти не отличались друг от друга: одинаково серо-желтые стены, почти лишенные окон, раздвижные металлические двери, транспортные терминалы на уровне третьего этажа и площадки для флайеров на крышах. Даже воздух в Норике был особый – терпкий, с примесью резких запахов смазочных материалов и реагентов. Часть производства Лаций держал на своей колонии в Петре плюс были еще заводы-автоматы на безжизненной Этрурии. Норик же был техноцентром всей системы Лация, мозгом и сердцем ее индустрии.

В центре города поблескивало несколько прозрачных куполов. Судя по специфическому лунному блеску, все они были накрыты колпаками силового поля.

«Центры управления Нориком», – вспомнил Корвин.

Его отец бывал здесь трижды. И каждый раз это походило на посещение другой планеты. Иной мир, иные люди… Они говорили на своем особом, не понятном другим языке. Они смотрели на пришельцев извне свысока. Им казалось, что именно они правят миром, и патриции не спешили обитателей Норика в этом разубеждать.

– Я бы не смог здесь жить, – признался Корвин. – Впрочем, в Норике нет патрициев.

– Неужели ни одного? – удивился Флакк.

– Только те, кто лишен ноши. Обладающим генетической памятью здесь опасно долго находиться. Если патриций занимается наукой, он работает в одиночку или с помощниками. Но все равно – один и не здесь. Норик для нас не подходит. Сам увидишь…

Флайер опустился на отмеченной светящимся значком площадке.

– Фавст Корнелий Цек, к вам прибыли посетители Марк Валерий Корвин и Луций Валерий Флакк, – сообщил приятный женский голос, едва следователь и военный трибун покинули флайер. – Сообщите цель вашего визита, господа.

В воздухе заструилась неясная голограмма – женское лицо в окружении буйных черных кудрей – портрет компьютера, управляющего инсулой.

«Медуза Горгона, да и только, – подумал Марк. – Надеюсь, она не убивает взглядом».

– Цель вашего прибытия, господа? – повторила «Горгона».

Спуск в нижние помещения был заблокирован: Корвин отчетливо видел светящуюся фиолетовым решетку из силовых линий на шлюзовом люке.

– У меня чрезвычайные полномочия сената, – заявил Корвин. – Я расследую дело о похищении детей.

– В чем обвиняется мой патрон? – спросила «Горгона».

– Он только свидетель.

Силовая решетка исчезла, голограмма женской головы превратилась в беспорядочно вихрящийся клубок. Лязгнула, открываясь, стальная дверь. За ней обнаружилась узкая обшарпанная кабинка лифта с тусклым зеркалом и старинным кнопочным пультом управления. Впрочем, кнопки лишь имитировали старину: едва посетители вошли в кабину и Марк сказал: «К хозяину», – как лифт послушно заскользил вниз. Миновал три этажа и застопорился. Двери разошлись. За ними был только свет. Синеватый, призрачный, он лился отовсюду, чередуясь с полосами молочного тумана. Воздух в помещении был совсем иной – воздух хвойного осеннего леса. Ясно ощущалась влага и запах прелой хвои. «Я здесь», – донесся голос из-за туманной завесы.

– А пол здесь имеется? – спросил шепотом Корвин и опасливо шагнул из кабины.

Он ощутил гладкую твердую поверхность. Пол существовал.

Гости двинулись на голос. Почти сразу уперлись в длинное узкое ложе, на котором, сложив руки на груди, накрытый ворсистым пледом, лежал немолодой человек. Коротко остриженные седые волосы плотно облепляли массивный череп. Крючковатый нос, язвительно изогнутый рот, острый подбородок – сходство с Луцием Суллой сразу угадывалось.

Человек поднялся. Подушки на ложе не было – вместо подушки посверкивал контактный терминал.

– Мы хотим с вами поговорить, Корнелий… – Марк поискал глазами, на что бы сесть. – А второго диванчика у вас не найдется?

– Сюда, крошки! – Фавст повернулся, стали видны на затылке черные бородавки соединительных шунтов.

Из тумана вынырнули два адаптивных кресла, ткнулись в ноги гостям, как послушные псы.

– Ну… – спросил Фавст. Светлые водянистые глаза смотрели куда-то мимо гостей. – Я слушаю… – Он тронул пальцами висок, и глаза уставились на вошедших.

– Чем вы здесь заняты? – Корвин оглядел помещение.

Впрочем, рассматривать было почти нечего: вокруг все так же реяли полотнища плотного тумана.

– Новые разработки корпорации «Гиппогриф», – ответил Фавст. – Если конкретнее, то новые мобильные системы. Если еще конкретнее, запросите центр.

– Меня интересуете вы, Фавст. – Корвин уселся в адаптивное кресло. Флакк встал у него за спиной. – Надо полагать, глаза у вас механические?

– Именно.

– Почему вы отказались от регенерации?

– Мне так удобнее, – Фавст отвечал почти с охотой. Немного рисовался. Скорее всего, он просто разучился общаться с людьми.

– Сколько лет вы были подлинно слепы?

– Нисколько. Я носил очки с автономными телекамерами, соединенными с моим мозгом. Я видел все, что мне было нужно. К тому же, перестав быть патрицием, я смог напрямую подключаться к компьютеру. В этом случае глаза мне не нужны. У многих ученых органы зрения атрофируются с годами.

– Для вас машины дороже людей.

– Как вы догадливы! – саркастически усмехнулся Фавст. – А вы чем занимаетесь, префект Корвин? Что вас привело сюда, в Норик? Решили наконец расследовать смерть вашего отца?

Марк едва не ответил «нет».

Голос остановил. «Стоп!» – проорал подсказчик так, что Корвин вздрогнул всем телом и замер. Затем очень медленно, через силу кивнул.

– Я так и знал, что вы явитесь ко мне, – продолжал Фавст, списав дрожь Марка на вполне понятное волнение. – Рано или поздно. Как только вернетесь на Лаций… В первую очередь прошу заметить, мы проводили лишь технический эксперимент. Проверяли работу нуль-портала в форсированном режиме. Первые два дня эксперимента прошли удачно. Мои первые испытания, надо отметить. Я был зеленым юнцом, ни хрена не соображал. Да еще в очках… Что касается гибели вашего отца, то одни сочли это несчастным случаем, а другие – убийством.

– Как все произошло?

– Портал включился в экспериментальном режиме, когда там находился челнок с пилотом… То есть когда там был ваш отец. Видимо, случился какой-то сбой в системе.

– В отчете о гибели отца нет никаких данных об эксперименте, – почти наугад сказал Корвин. Впрочем, не совсем наугад. Если бы такие данные были, следователи явились бы в Норик куда раньше. Значит, дело замяли. Но почему?

«Почему?» – требовательно спросил голос.

– Разумеется, не было, – подтвердил Фавст. – Ведь это официальный отчет.

– А кто включил портал?

– Да вы шутник, префект… – последовал короткий ядовитый смешок. – Откуда мне знать?

– Хорошо. Вы можете объяснить, почему данные об эксперименте были скрыты? Допустим, кто-то по ошибке запустил программу эксперимента. Такое случается время от времени. Но зачем это понадобилось скрывать?

– Сенатская комиссия сочла, что опубликование полного отчета приведет к конфликту плебеев и патрициев. В Норике работают только плебеи. Гордость патрициев это задевает. Они без труда могли представить гибель патриция Корвина как опасный выпад плебейской элиты. Недвусмысленную угрозу.

– Кто предложил фальсифицировать отчет? На этот вопрос вы можете ответить?

– Могу. Ваш дед… То есть отец погибшего. Он входил в комиссию по расследованию и заявил, что данные об эксперименте должны быть скрыты.

Нить, которую Марк только что нащупал, оборвалась. Марку казалось, что он слышит в ушах противный звон. Нет, не может быть… Неужели дед знал, кто убийца? Или подозревал?.. Или… Не потому ли он просил Марка повременить с расследованием этого дела? Взял с внука слово и сам сбежал…

– Вы знаете, что вражда между патрициями и плебеями все равно началась?

– Да, пришло сообщение от префекта Норика. Всем ученым, вплоть до особого распоряжения, запрещено покидать свои инсулы. Надеюсь, конфликт будет вскоре исчерпан. – Марку почудилась в последней фразе Корнелия издевка.

– На чьей вы стороне, Фавст?

– У науки нет стороны.

– А семья? У вас есть семья?

– Нет.

– Даже за пределами Норика? Многие ученые имеют семьи «на каникулы» – выезжают на месяц-другой, чтобы полностью отключиться от машинного мира. А вы?

– Я выезжаю иногда в ваш мир. Пару лет назад посещал Байи… скучно.

– Скучно на самом лучшем курорте Лация?

– Скучно… – повторил слепец.

– А любовь? Общество женщин? Неужели и это вас не волнует?

– Вы что, хотите знать подробности моих любовных приключений? Бросьте… Это не относится к делу, – огрызнулся Фавст.

– Хорошо, оставим женщин. Вы общаетесь со своим братом?

– С Луцием Суллой? – Фавст покачал головой. – Нет, никогда.

– Кто против? Вы? Или он?

– Он мне не интересен.

– Вы ненавидите патрициев?

– Они примитивны. Их снобизм отвратителен.

Туман лопнул. С трех сторон выкатились желтые шары управляющих голограмм.

– Внештатная ситуация в лаборатории второго уровня! – сообщили задорные женские голоса.

Фавст рухнул на ложе.

– Извините. Должен вас покинуть. – Он чуть повел головой, прилаживая затылочные контакты к терминалу.

Туман, клубясь, поплыл в стороны, обнажая желтоватый пластиковый пол, ложе заскользило к лифту. Миг – и хозяин исчез за стальными дверьми подъемника.

– Он сбежал? – спросил Флакк. – Задержать? Дать сигнал тревоги?

– Нет, он отправился в лабораторию и вряд ли скоро вернется. У него своя работа. У нас – своя. Нам здесь делать нечего.

– Почему ты решил, что этот тип не причастен к заговору?

– Ему вполне хватает собственного презрения. Слившись с машинами, он вообразил себя высшим существом. Патриции ему необходимы – чтобы ненавидеть их и презирать. И чтобы было кому постоянно доказывать свое превосходство. Лгать этот человек не умеет. Просто потому, что почти не общается с людьми.

– Не общается с людьми? – ехидно переспросил Флакк и указал на управляющую голограмму, что еще не успела скрыться в тумане.

На ней в миниатюре можно было разглядеть во всех подробностях лабораторию внизу. Нагромождение непонятных приборов, пульты управления, мониторы, голограммы и посреди всего, как царь и бог, – возлежащий на своей кровати Фавст с закрытыми глазами. А рядом с ним – облаченная в серебристую тунику и такие же брюки, жонглирующая голограммами с ловкостью заправского фокусника женщина с гривой черных вьющихся волос. В этот момент Марк подумал, что старший сын Суллы действительно счастливчик.

Они не стали дожидаться возвращения хозяина и поднялись на крышу. Едва флайер взлетел, как ожило комустройство. Голограмма Фавста явилась рядом с голограммой управления.

– Надо полагать, вы узнали все, что вас интересовало, следователь Корвин? – поинтересовался счастливчик.

– Кое-что…

– Вы, верно, не знаете, что десять лет назад сенат предложил мне заключить брак с патрицианкой, чтобы мои дети вновь обрели генетическую память. Но я отказался.

– Благодарю за информацию. И все же… Вы так и не ответили на один вопрос. Как так получилось, что вы включили программу эксперимента в тот момент, когда в портале находился мой отец? Это был несчастный случай или нет?

Голограмма Фавста растерянно заморгала.

– Откуда…

– Вы столько лет ждали, что за вами придут. Бы устали ждать. Вы почти хотели, чтобы я догадался. «Зеленый юнец, который ничего не соображает. Да еще в очках…».

– Это был несчастный случай! – закричал Фавст. – Кто-то подменил мои очки. Я видел совсем не то, что показывали управляющие голограммы. Во время дежурства я получил приказ повторить эксперимент. А на самом деле никакого приказа не было. Клянусь! Меня обманули! Кто – не знаю… Но я не лгу! Я не убивал префекта Корвина.

– До свидания, Фавст. – Марк отключил связь.

– Почему ты не расспросил его там, в Норике? – поинтересовался Флакк.

– Это дело не должно мешать нынешнему, – отозвался Корвин. – Если я узнаю еще хоть что-то… еще чуть-чуть… я уже не смогу остановиться, я пойду по следу убийцы моего отца. А сейчас важен совсем другой след!