Глава вторая.

– Господин мой, срочные новости. Господин мой, письмо!

Варан с трудом оторвал от подушки тяжелую голову. Треск огня, беззвучная борьба, разлетающиеся зеленые жгучие брызги – все было, как наяву. Требовалось время, чтобы отдышаться и понять, что Тюфы нет и колдуньи тоже нет, что рядом ворочается Лика, что это ее рука ложится на влажное от пота плечо:

– Ты опять...

– Господин мой, – бормотал слуга за дверью. – Господин, срочное письмо!

Что-то случится, подумал Варан. И это к лучшему. Слишком давно ничего не случалось.

Он поднялся и накинул халат.

– Я боюсь, – пробормотала Лика.

– Ерунда. Спи.

Длинный коридор – сто пятнадцать шагов, в соответствии с его нынешним статусом – освещен был теплыми желтыми огнями. В свое время он строго запретил зажигать в доме светильники, горящие голубым или белым. Цельнокроеная ковровая дорожка – настоящая шкура шерстистой змеи Хаа – в ночном освещении казалась золотой.

– Раскрой, – велел Варан слуге.

Слуга рванул за красный шнурок, и конверт из шелковой ткани распался надвое. В мягкий желтый свет коридора влились новые тона: печать на письме нервно переливалась императорской радугой. Слуга задрожал. Варан поморщился и взял письмо из его трясущихся рук.

Его услуги срочно требовались Подставке. Посреди ночи. Только и всего.

– Буди всех, – сказал Варан со вздохом. – Мыться-бриться-одеваться, как на большой праздник. Его Незыблемость Императорский Столп призывает меня, поэтому через полчаса я должен быть в экипаже... Да не трясись. Ничего не случилось.

По дому пронеслась тревога. Наполнили ванну, включили все фонтаны и водопады; поднимающиеся со дна пузырьки щекотали кожу, змеистые прохладные струи смывали воспоминания о Тюфе и о зеленом огне. Надо кому-то рассказать ту историю – хотя бы Лике. Варан столько раз собирался – и всегда что-то отвлекало...

На дне ванны, в самом глубоком месте, лежало несколько зеркальных раковин. Варан сам себе придумал добрую примету – глядеться в одну из них перед важным или ответственным делом. Вот и сейчас он нырнул (а глубина ванны была пять человеческих ростов), выбрал самую большую – и в свете донных огоньков увидел загорелого, лысеющего, сурового на вид горни лет сорока. Из ноздрей горни вырывались, улетая наверх, радужные пузырьки.

Время, сказал Варану незнакомый лысеющий горни. Ты плаваешь уже десять минут, а Подставка ждет. Не то чтобы мы его боялись – но вдруг ему в самом деле нужна помощь умного человека?

Варан криво улыбнулся своему отражению, осторожно положил раковину зеркалом вниз и поднялся на поверхность. Слуги смотрели на него круглыми глазами. Они так всегда смотрели, когда он нырял. Горожане, в жизни не совавшие носа дальше второго кордона, они не видели моря, хоть жили на побережье.

– Одеваться, – приказал Варан.

Его растерли жесткими полотенцами и облачили в несколько слоев тончайшей ткани – одеяние столь сложное и запутанное, что Варан никогда бы не сумел натянуть его самостоятельно. Да что там: с помощью пары слуг не сумел бы тоже – здесь требовалось по меньшей мере полдесятка. Впрочем, носить это было приятно и необременительно: нигде не жмет и не трет, никогда не холодно и не жарко, не стесняет движений и вызывает приступ почтения у любого, кто окажется на дороге...

Экипаж, присланный Подставкой, был всего лишь креслом на платформе. Правда, креслом из кости пещерной несыти, но дороговизна материала на удобстве никак не сказывалась.

Варан уселся, закинув ногу за ногу, и легонько ткнул возницу костяшками пальцев. Возница стукнул каблуком по платформе; под деревянным настилом послышались сопение и лязг. Кресло с Вараном дрогнуло, на секунду накренилось, сразу же выпрямилось и поднялось над землей. Ездовые саможорки, во время ожидания совсем сплющившиеся, теперь приняли рабочую форму.

Возница еще раз стукнул каблуком. Платформа дрогнула и двинулась вперед, с каждой секундой быстрей. Панцири саможорок лязгали – справа тише, слева громче. На скорости это лязганье сливалось в один нудный дорожный гул.

Варан прикрыл глаза. Мягкое покачивание кресла напомнило ему, что сейчас ночь, что он всего два часа как лег и что прошедший день был, скромно говоря, тяжелый. Накануне проклятые писцы, его подчиненные, окончательно вывели его из себя: то, что должно быть сделано давным-давно, оказывалось едва начатым, тот, кто клялся, что все понимает, на деле не понимал ничего, копировщики тратили недели, чтобы красиво нарисовать глаза Шуу, а на мелкие неточности вроде неправильной горизонтали или «пропажи» озера вообще не обращали внимания. Варан обнаружил себя сидящим перед грудой испорченных копий, неразобранных отчетов и нерасшифрованных летописей; кричать и угрожать наказаниями – или даже наказывать – было так стыдно, а оставлять все как есть так невозможно, что Варан пошел в охранную канцелярию и взял там под честное слово ядовитого щелкуна.

Он рассадил писцов вдоль стен рабочего зала, после чего уселся в середине, обвел всех усталым взглядом и снял со щелкуна намордник.

Произведенное на писцов впечатление оказалось даже сильнее, чем он предполагал. Почти все знали, что щелкун кидается на резкие звуки – поэтому кричать никто не отважился, а кто и хотел бы – не смог из-за внезапной сухости в горле. Кто-то зажал ладонью рот, кто-то скорчился, прижимая руки к животу; все смотрели с ужасом. В их глазах Варан был сейчас сумасшедшим, самоубийцей, готовым погубить вместе с собой десятки невинных жизней.

Щелкун сидел, скучающе поглядывая вокруг, изредка поднимая на Варана умные темно-красные глаза. Этот щелкун, натасканный в охранной канцелярии, прекрасно знал, что его хозяин – тот, в чьих руках желтый стек с ароматным шариком на конце. Варан похлопывал стеком по башмаку. Писцы сидели вдоль стен, в одночасье превратившись в гипсовые статуи.

Так прошло два часа. Никто не сказал ни слова.

Когда лица сидящих приобрели зеленоватый оттенок, Варан решил, что воспитательное собрание пора прекращать.

– За каждую ошибку в копии, затяжку или проволочку буду запирать в кладовой – вот с ним, – Варан кивнул на щелкуна. – Все смерти заранее объявлю несчастным случаем на работе. Ясно?

Писцы закивали с воодушевлением. Им казалось незаслуженным счастьем, что за долгие часы ожидания бестия так никого и не цапнула. Когда на ядовитых челюстях щелкуна снова воцарился намордник, двое самых ленивых работников, не удержавшись, обнялись.

Вернув щелкуна в охранную канцелярию, Варан велел отвезти себя к морю и долго плавал в прибрежных скалах. К вечеру случился небольшой шторм; опасно катаясь на волнах, Варан расцарапал о ракушки локти и колени. Вернувшись домой, почувствовал себя пустым и слабым, как шкурка сытухи, и едва доковылял до постели. Лика завела было ритуальный танец – он махнул рукой, веля бросить глупости и просто посидеть на краешке кровати. Она повиновалась.

Лика досталась ему вместе с домом и коридором в сто пятнадцать шагов. Она была беспамятна: год назад какой-то «торговец красотой» напоил ее «сладеньким молоком» – так на профессиональном жаргоне называется белесое зелье забвения. Лика не знала своего настоящего имени и откуда она родом. Лет ей было совсем немного, вряд ли больше восемнадцати. В доме «торговца красотой» ее выучили танцевать и повиноваться; Варан поначалу пытался отказаться от красивой куклы с бездумным взглядом, но вовремя понял, что отвергнутую девушку тут же пустят на корм саможоркам.

Лика осталась у него. «Торговец красотой» обладал отличным вкусом: девушка была легкой и светлой, как солнечный день. Варан постепенно привязался к ней, и очень скоро оказалось, что она хоть и беспамятна, но не бездумна.

Он рассказывал ей о разных землях, пытаясь поймать тень узнавания на ее лице. Она виновато качала головой: ничто из того, что описывал ей Варан, не казалось ей знакомым. Единственным знаком, кое-как проливавшим свет на прошлое Лики, был ее страх перед водной гладью. Может быть, она из пустыни, думал Варан. Или из Стеклянного леса – там воды много, но нет ни одного озера. Наверняка ее кто-то ищет и оплакивает... или уже забыл, как Нила забыла меня.

Лика тоже привязалась к нему – это проявлялось прежде всего в страхе его потерять. Лика откуда-то знала, что Император суров и чиновники его часто лишаются и положения, и головы; всякий раз, когда Варан шел «наверх», в ее глазах появлялась паника. Что уж говорить о внезапных вызовах, подобных сегодняшнему...

Варан потер лицо. Экипаж давно миновал квартал «спящих фонтанов», где помещались обиталища знати, и выехал на обводную дорогу – узкую колею, огибающую холм. Императорская столица была колоссальным человеческим муравейником, включавшим в себя многоэтажные подземные галереи, сплошную чешую крыш на склонах холмов и у подножия скал, паутину канатов и мачт, образующих «небесные кварталы». Дворец Императора был городом в городе и полностью занимал – внутри и снаружи – единственный на побережье потухший вулкан. Когда верхушку вулкана окутывали тучи, в городе говорили – Император гневается. Когда вместо туч появлялись светлые облака, говорили – Император думает о нас. В те редкие дни, когда верхушка вулкана четко виднелась среди ясного неба, говорили просто – «Слава Императору».

Подставка обитал под южным склоном. Добраться туда можно было либо городскими улочками, либо «небесным путем»; возница, видимо, получил приказ торопиться и повернул «на небо». Варан снова прикрыл глаза.

...Забыл, как Нила забыла меня.

Какое счастье – вырасти на Круглом Клыке и не знать, что на свете существуют щелкуны и «торговцы красотой». И Нила никогда этого не узнает. У нее наверняка дом, семья, ее дети уже почти взрослые... Все втихомолку считают себя горни и ждут господина на белой крыламе, чтобы поступить к нему в пажи и улететь отсюда – далеко-далеко...

Варан тряхнул головой. Его мысли ходили по кругу, как работник у винтовой пружины. Как странно: пока он бродил в поисках легенды, мысли о Ниле навещали его нечасто. Когда он решил бросить все и осесть на одном месте, наконец-то обзавестись семьей... Прожить человеческую оседлую жизнь...

Неужели та, черноволосая, все так же вспоминает его, разводя огонь в своей печке?

Варан дернул уголком рта. Город лежал теперь под ним – от кварталов исходил теплый воздух, в дрожащих потоках поднимались запахи и негромкие звуки, но огней почти не было. Императорский приказ: по ночам спать, днем работать. За музыку и танцы после захода солнца – каторга. Император суров, и всем это нравится. Во всяком случае все делают довольный вид...

«Небесная дорога», натянутая от мачты к мачте, покачивалась. Лязг панцирей под платформой звучал гулко и был, наверное, слышен внизу. Не один ремесленник, оторвав голову от подушки, вслушается в небесный грохот и скажет сонной жене, что, мол, императорский чиновник едет среди ночи по важному делу...

Варан устроил руки на подлокотниках и опустил голову на грудь.

...Человеческую оседлую жизнь.

Дух авантюризма и жажда странствий – вот что заставило его покинуть Круглый Клык. Тот мальчишка, что едва не ушел с плотогонами, жил в юноше и жил потом в мужчине. Потребовались годы, чтобы осознать: легенду не взвесишь в руке, а некоторые вопросы не имеют ответов, их некому задавать, кроме себя самого... Дух авантюризма ослабел с годами, жажда странствий притупилась, и Варан подыскал себе пристанище в Озерном краю – месте спокойном и плодородном, равноудаленном от моря и от степи.

Но Император, или Шуу, или кто там играл его судьбой, рассудил по-своему.

Несколько лет Варан учительствовал в большом поселке, за это имел комнату при школе, дрова, пропитание и полный покой. Между ним и детьми никогда не было ни ссор, ни лжи, ни особенной любви: он хорошо делал свое дело и не злоупотреблял розгой. Иногда под настроение мог рассказать что-нибудь о своих странствиях. Для рассказов выбирал только смешное или забавное; возможно, дети считали, что все годы его бродяжничества были одной затянувшейся шуткой. Зато, если кто-нибудь из них пытался рассказать о себе, Варан всякий раз мягко уклонялся от разговора.

Вдова, жившая по соседству, охотно принимала его у себя и не раз намекала, что хорошо бы сыграть свадьбу, как люди. Вдова была крупная, осанистая и добросердечная, и Варан совсем было согласился на ее предложение, когда среди бела дня за ним приехали гонцы на голенастых, покрытых чешуей скакунах.

Оказалось, его подвел молодой бродяга, которого Варан, помня о собственных ночевках под открытым небом, однажды пустил пожить. Бродяга казался ему чем-то похожим на него самого; не удержавшись, он показал гостю свою коллекцию землеграфических карт – не всю, конечно, но и малой части хватило, чтобы у гостя полезли на лоб его зеленые хитрющие глаза.

Бродяга ушел и через некоторое время попался в крупном городе на воровстве. Времена были неспокойные. Бродягу допросили по всем правилам, и он рассказал о своей жизни все мало-мальски запомнившееся, в том числе и правду о «сокровище», хранящемся в сундуке обыкновенного школьного учителя. Подставка, достигший нынешнего своего положения благодаря потрясающему нюху, откопал показания воришки среди гор исписанной бумаги и тут же дал соответствующее распоряжение; позже Варан написал добросердечной вдове, что свободен и здоров. Нехорошо, когда живых оплакивают...

«Небесная дорога» плавно опускалась. На опорах качались, слабо мерцая в темноте, дорожные знаки. В особо узком месте возница дважды стукнул каблуком о платформу: само-жорки замедлили ход.

...Коллекция карт Варана поразила даже Подставку, повидавшего в жизни многое. По государственному заданию Варан съездил в длительную экспедицию и, возвратившись, дополнил собственные чертежи Стеклянного леса и окрестностей. После этого Подставка, чей нос никогда не ошибался, устроил ему быструю, сбивающую с ног карьеру...

Панцири саможорок застучали по камню. Мимо первой дворцовой заставы проехали, начальственно помахав рукой. Возле второй остановились, и Варан поднял голову, давая стражнику с ручной змеей на поясе увидеть его лицо.

У третьей заставы пришлось предъявить бумагу с радужной печатью.

Сразу после третьей заставы экипаж въехал в темную арку и, прогрохотав еще несколько сотен шагов, остановился на подъемной тележке.

– Третий! – крикнул возница.

– Пятый, – глухо ответили откуда-то снизу. Дохнуло жаром и дымом, ударил невидимый хлыст. Заревела несыть, приводящая в движение подъемный механизм. Загрохотало железо. Варан поморщился: грохот, вонь и рев несыти были одной из причин, почему он не любил бывать в гостях у Подставки.

Подъемная тележка поползла вверх, миновала два боковых хода, на третьем съехала направо и оказалась в новом колодце. Здесь было легче дышать; тележка поднялась еще немного и остановилась. Возница нетерпеливо застучал каблуком, саможорки дернулись и едва не опрокинули кресло.

– Прощения прошу у господина, – пробормотал возница. – Левая молодая совсем... ну и... брачный период у нее, можно сказать, от мил-дружка оторвали, чтобы вашу милость везти... Злится она, вот.

– Передавай ей выражение моего искреннего сочувствия, – без улыбки сказал Варан.

Возница уставился на него, разинув рот: в этих коридорах никто никогда не шутил.

Кроме разве что Подставки.

На углу прорубленного в скале тоннеля стоял стражник со щелкуном у колена. Варан кивнул вознице:

– Поезжай.

– Спасибо, господин...

Возница развернул экипаж, но не к подъемной тележке, а в боковой коридор. Варан смотрел ему вслед – саможорки казались двумя гигантскими панцирными червями, слегка придавленными платформой. Надо же – «брачный период»...

Варан криво улыбнулся, выпрямил затекшую спину и подошел к стражнику. Щелкун – без намордника – не шелохнулся.

– Его Незыблемость вызывал меня, – сказал Варан, глядя в слепые, затянутые бельмами глаза стражника.

Прошла длинная секунда, прежде чем стражник кивнул.

– А-а, наконец-то Варанчик пришел... Вот мы его в железо и запытаем до кричайкиного визга...

Может быть, это была шутка. А может быть, чистая правда. Варан ждал.

Его Незыблемость Императорский Столп подошел ближе. Потянул воздух широкими вывернутыми ноздрями, казавшимися на его лице второй парой глаз. Растянул уголки большого рта:

– А, вот так нервы у тебя, землемер... Что за каменные нервы, ну просто завидно... Сядь.

Варан уселся в кресло, покрытое шкурой донного дракона. Шкура – оттенок чешуек от темно-стального до ярко-бирюзового – стеклянно звякнула.

– Будешь есть-пить? – деловито осведомился Подставка. Варан покачал головой.

– Ладно, – Подставка прошелся по комнате, полы его белого халата мели заваленный бумагой пол. – В обиде, что подняли среди ночи... Ничего, потерпишь. Три дела у меня к тебе, сразу три, а до утра далеченько...

Его Незыблемость уселся напротив, прикрыл глаза и медленно, с негромким сопением втянул воздух. Эта привычка Подставки всегда действовала Варану на нервы – и куда больше, чем обещания немедленно запытать.

– Просмотрел я твою работу по Озерной Цепи, – пробормотал Подставка, не открывая глаз. – Хорошая работа. Пока не знаю, какой из этого будет толк, но зарубочку поставим: Варанчик справился. Так, с первым делом покончили играя... Теперь второе. Рыба!

Прямо из стены возникла согбенная фигура приседающего в поклоне секретаря. Не дожидаясь распоряжения, секретарь развернул на полу перед Вараном желтоватый свиток бумаги и, все так же приседая, отступил.

– Что это? – спросил Подставка. Глаза его были закрыты, ноздри подрагивали, живя на лице отдельной жизнью.

Варан присмотрелся. Карта была нарисована умело, вычурно, с двенадцатилистным цветком, изображающим стороны света, с любовно выписанными деталями.

Варан рассматривал очертания незнакомой земли. Подставка сопел, принюхиваясь.

– Это фальшивка, – сказал наконец Варан. Подставка поднял веки. Посмотрел поверх Барановой головы.

– Уверен?

– Это сделано человеком, никогда не ходившим дальше этой гряды, – Варан провел над бумагой пальцем. – Вот эта часть – Белодомье. Здесь, – он показал на правый срез карты, – должна быть окраина Стеклянного леса... Все, что западнее этих холмов, – выдумка. В крайнем случае, составлено по чьим-то неточным рассказам.

– Так я и думал, – пробормотал Подставка. – Рыба, уйди.

Секретарь свернул карту, еще раз поклонился и исчез.

Подставка молчал. Глаза его снова были закрыты, однако ноздри смотрели прямо на собеседника. Варану казалось, что он чувствует взгляд из трепещущих черных отверстий.

Подставка был маг. И Подорожник, когда-то казавшийся Варану всемогущим, оказался бы рядом с ним, как котенок рядом с пещерной несытью.

– Третье дело совсем простое, – Подставка запрокинул голову, чтобы лучше чуять Варана. – Государственную измену на тебя вешаем. Замысел против Императора. Подлог. Что еще? Да хватит...

Варан молчал. Подставка потянул воздух, рот его расплылся в улыбке:

– Ага... Тут нас проняло, и мы запахли бойцом, готовым дорого продать свою жизнь... Тихо, Вараша. Драться не будем, по крайней мере сейчас...

Варан молчал, не двигаясь с места.

Подставка протянул руку. Ничем не приметный лист бумаги самостоятельно высвободился из груды таких же листов и прыгнул в раскрытую ладонь Его Незыблемости.

– Рыжий, – не повышая голоса, позвал Подставка.

Новый человек возник, кажется, прямо из стены. Он был не один – наполовину вел, наполовину нес кого-то, обернутого, как кукла, простынями. В комнате запахло кровью и блевотиной, и не надо было обладать носом Подставки, чтобы это почувствовать.

Тот, кого звали Рыжим, – на самом деле он был полностью лыс – поставил своего спутника-ношу перед креслом Его Незыблемости.

– Вараша, – сказал Подставка, – иди сюда.

Варан подошел и остановился рядом с креслом.

По подбородку человека-ноши текла розовая слюна. Он был, кажется, тяжело ранен. А может, подвергся воздействию магии. А может, его пытали. А скорее всего, и то, и другое, и третье.

– Это Гордин Золотые Крылья, – сообщил Подставка все так же негромко. – Блестящий наш полководец, любимец Императора, поклявшийся взять очередного «сына Шуу» живым и привести в цепях...

Гордин Золотые Крылья захрипел. Варан взглянул на него и тут же отвел глаза.

– Тебе его совершенно правильно жаль, – сказал Подставка. – Он в большой беде... Теперь возьми штуку, которую я держу, и скажи мне: что это?

Варан взял лист бумаги, постаравшись при этом не коснуться бледной тонкой руки. Развернул. Всмотрелся при свете белых и синих огней, освещавших заваленную бумагами комнату. Его Незыблемость предпочитал белые и синие светильники, и это было еще одной причиной, по которой Варан не любил гостить у Подставки.

– Это карта Залесья, – сказал Варан. – Я сам ее делал.

– Отлично, – Подставка чуть заметно кивнул. – Гордин... Так что там было? Когда славная летающая стража, возглавляемая вами, пошла в атаку – с неба на землю – на этот сброд, обезумевший в гордыне своей... Что там вдруг оказалось?

Рот человека-ноши дернулся.

– Я... – выговорил он.

– Вы, разумеется, надежда императорской гвардии... Вы – что?

– Я... мы... рззло...мы. Глубо...кие.

– Правда? – делано удивился Подставка. – Вот так, среди ровной долины?

– Ще...ли, – подбородок Гордина ходил из стороны в сторону. – Прова... заса...да.

Рот его еще раз дернулся и замер.

Варан рассматривал карту. Залесье, иначе именуемое Чашей, было окружено с трех сторон горами, с четвертой – лесом и представляло собой, конечно же, идеальное убежище для разбойников и бунтовщиков. Атака с неба – единственный способ одолеть укрепившегося в Чаше врага. Атака, судя по всему, захлебнулась... Залесье было каменной равниной, диким краем, поросшим частолистом. Никаких «провалов» или «расщелин» там не было отродясь.

– Здесь на карте – монолитный камень, – сказал Подставка, будто раздумывая. – И ровный, как стол.

– Да, – согласился Варан.

– Наша доблестная стража намеревалась выкурить бунтовщиков из пещер на равнину и перестрелять, как сытух. Гордин Золотые Крылья самонадеянно повел звено над самой землей, ожидая, вероятно, что от одного вида боевых крылам у мерзавцев повалится оружие из рук. Но оружие не повалилось; более того, в самом центре равнины невесть откуда взялись глубочайшие разломы, слегка прикрытые кустиками. Гордин, чья спесь несколько, гм, превзошла его мастерство полководца... не счел эти «кустики» достойными внимания – кто может спрятаться в двухлетних зарослях частолиста, какая такая засада?

Подставка сделал паузу. Человек-ноша содрогнулся в руках удерживающего его Рыжего.

– Их перебили, Вараша, – сказал Подставка. – Расщелины были полны лучниками, как саможорка икрой. Птицы валились одна за другой, истыканные, будто подушечки для иголок. Гвардейского звена больше нет – почти никого не осталось...

Гордин захрипел. Розовая слюна с новой силой покатилась по его подбородку.

– Забирай, – велел Подставка.

Рыжий подхватил обмякшее тело бывшего полководца, и через несколько секунд в комнате опять были только Подставка и Варан. И запах крови.

– Дать тебе последнее слово? – тихо спросил Подставка. – Или сразу – на плаху?

Варан медленно вернулся на свое место. Уселся в кресло, покрытое шкурой донного дракона. Разгладил карту на колене.

Подставка ждал, запрокинув голову, раздув огромные ноздри.

– Ваша Незыблемость, – все так же медленно сказал Варан. – Первым, кто нанес Залесье на карту, был бродяга по прозвищу Масляный Крюк. Каракули его не сохранились, но по личному приказу наместника Лесного удела была снята копия... Наместник – не нынешний, а еще тот, прежний – вел бесконечную борьбу с разбойниками, гнездящимися в Чаше. Время от времени среди протоколов допросов появлялись весьма подробные землеграфические описания... Все они – или большая часть – сохранились в императорском архиве. Ни одно из них не противоречит тому, что я видел своими глазами.

Ноздри Подставки задвигались быстрее.

– Моя собственная карта, – продолжал Варан, преодолевая внезапную обморочную слабость, – всего лишь закрепляет на бумаге единственную правду: в Залесье, именуемом также Чашей, полным-полно обжитых бунтовщиками пещер – но по краям, в холмах, у основания гор. В центре, на равнине, никогда не было ни оврагов, ни щелей, ни скальных разломов. Это все, что я могу вам сказать.

Белые и синие светильники, горевшие вдоль стен, заключали комнату в бледное ожерелье света. Подставка молчал, не сводя с Варана ноздрей.

Варан вдруг вспомнил Лику. Испугался участи, которая ее ждет. Если я только выберусь из этой переделки, подумал Варан, я что-нибудь для нее придумаю. Какой-нибудь путь к отступлению – домик купить на ее имя... Выправить бумагу, что она-де сама себе хозяйка и может жить как внутри двух кордонов, так и за их пределами...

Подставка приоткрыл глаза. Глянул на Варана с интересом:

– Память у тебя хорошая. Есть у тебя некоторые достоинства, землемер, определенно есть... Ну скажи ты мне: откуда там взяться разломам, если прежде их не было? А? Гордина-то, беднягу, допросили, и он ни капельки не врет. Ты представляешь, какой должна быть щель, чтобы вместить сотню лучников? Что-то не слышно, чтобы в Залесье в последние годы случались землетрясения или другие какие-то бедствия. Тихо-мирно, море у берегов как зеркальце... Может, ты не разглядел разломов, а? Гордин ведь – тоже не разглядел... Травкой поросло, кустиками, ты и не заметил?

– Среди бунтарского сброда, конечно же, нет магов? – тихо спросил Варан.

Глаза Подставки широко раскрылись – и впервые за все время разговора сделались ярче ноздрей.

– А вот этого ты мне не говори, – попросил он тихо и внятно. – Это дело не твоего ума, землемер. Для мира и спокойствия нам легче объявить пособником тебя, чем доложить Императору и сановникам, что на стороне бунтовщиков у нас – неизвестный доселе маг... Потому что продажный чиновник – это нормально. А неизвестный маг, способный ломать землю, как хлебушек, – это плохо, очень плохо. Вот так.

Варан откинулся на спинку кресла. Подставка, Императорский Столп, умел быть убедительным. Наверное, он и Гордину Золотые Крылья, командиру крылатой стражи, вот так же доходчиво излагал свои соображения... совсем недавно. Вечером.

– Если, – медленно начал Варан, – я говорю «если»... потому что это всего лишь предположение, правда? Но если среди бунтовщиков в самом деле имеется маг... Империи было бы предпочтительнее его выявить.

– Ты что, дурак, Вараша? Империя в моем лице только этим и занимается!

Варан быстро перевел взгляд с глаз Подставки на его ноздри и обратно.

– Слухи о некоем маге, который помогает бунтовщикам, стары как мир! Это легендарный образ, такой же, как подземная старуха, поедающая непослушных детей, или воздушный корабль, который возит верных жен на праздник к королеве цветов, а под неверными женами его палуба проламывается... Это старая сказка. Все бунтовщики всегда твердят, что у них есть свой маг. Все они в это верят... Бунтовщикам хочется магов, магам хочется бунтовать. Именно поэтому Император держит всех колдунов на виду. Провинции и городишки, островки, где негде поставить левую ногу, – везде возводят роскошные башни или роют роскошные норы и с превеликой помпой вселяют туда императорского мага... Какого, прости меня, Шуу? Да, все они представляют империю, все они грозны, таинственны и внушают трепет... А еще – их видно, Варан. Они далеко – и в то же время как на ладони. Маг следит за местным царьком, царек следит за магом. Очень удобно. Понимаешь?

– Да, – сказал Варан.

Подставка наклонил голову к плечу:

– И в самом деле... понимаешь больше, чем хочешь показать. К чему я это все рассказываю, Варан? Сейчас мне нужно время. Нужно оправдать неудачу в Залесье и задушить очередные слухи о мятежном маге. Ты согласен принести себя в жертву Империи и признаться в подлоге?

Воздух в комнате задрожал. Белые и синие огоньки тихо заговорили друг с другом – Варан слышал их голоса, но не мог разобрать слов. Сердце его, печень и потроха сделались легкими, как во время падения со скалы, – прежде чем винт развернет свои лопасти, будет долгое-долгое падение...

– Нет, – сказал Варан удивленно. – С чего бы это?

Подставка смотрел на него с непонятным выражением.

Огоньки замолчали, и воздух больше не дрожал. Варан тряхнул головой; ощущение было такое, будто накануне он здорово напился.

– Ну ладно, – сказал Подставка мягко. – Не хочешь – ну так не надо... Иди.

Варан не двигался с места.

– Иди-иди, – Подставка раздраженно махнул рукой. – Убирайся к своей красавице, передай ей привет от меня... Завтра чтобы к девяти был в канцелярии. Выметайся, мне еще работать...

Варан поднялся. Руки-ноги онемели и слушались с трудом. Чешуя донного дракона звякнула, как сквозь вату.

– Спокойной ночи, Ваша Незыблемость.

– Иди, ради Императора, видеть тебя не могу...

Варан повернулся и направился к тому месту, где в стене должна была быть дверь. Обычно она сама раскрывалась при его приближении, вот и сейчас створки разъехались...

Один шаг. И все. Свежий воздух, Лика... О, как он любит жизнь! Как он ценит каждую минуту! Каждую краску неба, каждый шарик воздуха, поднимающийся со дна к поверхности...

– Лереаларуун, – тихо сказал за его спиной Подставка. Сказал, будто самому себе.

Створки дверей, разъехавшиеся было перед Вараном, вдруг дернулись и захлопнулись опять. Он оказался стоящим перед глухой стеной.

– Лереаларуун? – повторил Подставка, будто сам себе не веря. – Ты, землемер, знаешь это имя?!

Варан медленно обернулся. Его Незыблемость резко, с какой-то даже поспешностью поднялся с кресла, пересек комнату, остановился в полушаге от Варана и жадно потянул носом воздух:

– Ой... ой-ой-ой. А ну-ка сядь, землемер.

Варан повиновался. Подставка остался стоять; бледная рука его с длинными змеистыми пальцами легла Варану на плечо:

– Говори.

– Я вырос на Круглом Клыке, – сказал Варан. – Господин, которого вы назвали, был там Императорским магом.

– Маленький поддонок знал, как зовут обитателя башни?

– Я встретил его, когда он прибыл на остров. Он прибыл на почтовой лодке... Потом мы виделись еще раз. Меня обвинили в... словом, мне «посчастливилось» найти тайник с фальшивыми деньгами, и я по глупости стал их тратить. Господин, которого вы назвали, оправдал меня перед князем, справедливо заметив, что пятнадцатилетний поддонок не в состоянии печатать императорские «сотки». Это все.

– Что ты несешь? – Подставка убрал руку с Баранова плеча и брезгливо уставился на свою ладонь. – Какие деньги... какие... Круглый Клык?!

– Господин, которого вы назвали...

– Называй его по имени!

– Мне всегда трудно было его выговорить, – помолчав, признался Варан.

Подставка сопел. Бродил по кабинету, вороша бумаги носком комнатной туфли. Поглядывал на Варан свирепо, почти с ненавистью. Двумя руками чесал щеки, отчего на бледной коже проступали красные полосы.

– Круглый Клык... Там был тайник с императорскими деньгами?

– Вы ведь знаете это, Ваша Незыблемость. Знали и раньше.

– Не бывает таких совпадений, – мрачно сказал Подставка.

–Каких?

Подставка снова засопел. Поддал носком туфли особенно упрямый свиток, отчего тот взлетел чуть не под потолок.

– Ты недоговариваешь. Что еще ты знаешь об этом Лереаларууне?

– Что он умер.

–Да-а?

–К сожалению.

– Откуда ты знаешь? Ты видел его труп?

– Я видел, как он падал с крыламы в море. Обычно после такого полета труп нелегко найти.

– Как ты мог это видеть?

– Я был наверху. Длинная история. У меня была невеста-полугорни, я навещал ее. Крыламы в межсезонье – нечастые гости. Поэтому видел почти весь остров... Все смотрели.

– Это правда, – глухо сказал Подставка. – Но не вся... Там что-то очень интересное, Варан. Что-то... в этой истории... у меня прямо нос чешется. Взять бы тебя... и разобрать на части. Узнать все, даже то, что ты забыл...

Варан содрогнулся. В полуприкрытых глазах Его Незыблемости мелькнул – и тут же погас – желтенький безумный огонек.

– ...Но тогда ты сломаешься, – пробормотал Приставка. – Всякая игрушка ломается, если хорошенько ее разобрать... А ты мне нужен. Да, очень нужен... Сколько раз за последние пять лет менялся наместник Лесного удела?

– Шесть раз.

– Умница... А маг? Императорский маг при нем менялся?

–Нет.

– Правильно. Зигбам, добрый древний старикашка... Ты знаешь, кто был Императорским магом на Круглом Клыке... перед тем, как туда прибыл Лереаларуун?

– Кто?

– Старый Зигбам! Уже тогда старый... и уже тогда... ай, умница. Я и забыл ту давнюю историю с поддельными деньгами. Если Зигбам... да-да...

Императорский Столп бродил по кабинету, бормоча под нос и думать забыв о госте. Варан сидел, опустив плечи, вдруг ощутив, что устал. Так устал, что, предложи ему Подставка немедленно лишиться головы во славу Империи – Варан согласился бы, пожалуй. Только бы поскорее...

Синие огоньки перемигивались с белыми. Он закрыл глаза. Под веками у него прыгала будто колючая звездочка – какой-то вопрос, который надо задать. Очень важный вопрос.

– Ваша Незыблемость, – Варан с трудом разлепил губы, – почему вы спросили о Лереаларууне? Почему для вас так важно, что я его знал? Ведь он мертв вот уже больше двадцати лет...

– Ты еще здесь? – рассеянно спросил Подставка.

– Ваша Незыблемость не отпускал меня.

– Ты сбиваешь меня. Ты мешаешь... Маг мертв, если его тело, опознано и покоится в государственной усыпальнице после соответствующего обряда. А тела того бедного мальчишки нет...

– Оно на дне.

– Разумеется, оно на дне, просто с этой работой становишься нервным, подозрительным... Хватаешь среди ночи ценнейших работников, запугиваешь, хочешь даже пытать... Молчи. Я сам знаю, что Империя так велика, что на дальних ее окраинах люди слыхом не слыхивали об Императоре. Но на дальних окраинах маги рождаются крайне редко... Молчи! Я знаю историю той сумасшедшей колдуньи, ты сам мне ее рассказал... Да заткнись ты, помолчи хоть минуту... Тот, кого ты искал... Знаешь, мне сейчас не до тебя. Иди домой. Увидимся завтра.

И двери кабинета разъехались, приглашая.

* * *

Лика кинулась ему на шею, прижалась мокрым носом и заплакала. Неужели она меня любит, подумал Варан, расчесывая пальцами ее длинные светлые волосы. Впрочем... после того, что с ней случилось, я единственный, кто видит в этой девочке человека. Да будь я стар, как море, и уродлив, как Подставка, она все равно бы сейчас рыдала от радости, что я вернулся...

– Чего ревешь, можно узнать? – спросил он сварливо. – Я работаю, ясно? Чем реветь, пошли лучше поплаваем...

Он велел включить все фонтаны и водопады. Морская вода развернулась перьями и причудливыми солеными цветами, и Варан ожил. Нырнул на гладкое белое дно, поднял на поверхность зеркальную ракушку и заставил Лику заглянуть в нее:

– Видишь, какая? Самая красивая...

Лика мельком на него взглянула, и Варан вдруг понял, как это – читать чужие мысли. Лика подумала в этот момент, что, если бы не выдающаяся эта красота – остаться бы ей дома с родителями, выйти замуж и никогда не узнать вкуса «сладенького молока»...

Варану расхотелось купаться.

Он оделся и позавтракал – вернее, велел одеть себя и накормить. Затем поехал в канцелярию и очень удивился, застав писцов на местах, в полной тишине и сосредоточенности выполняющих каждый свое задание. За ночными событиями он совсем забыл вчерашнего щелкуна – а писцы не забыли. Шелестела бумага, чуть слышно поскрипывали грифели, ни одна голова не поднималась, чтобы оглядеться по сторонам или перемигнуться с соседом...

Наверное, я перестарался, с раскаянием подумал Варан.

Он побродил по собственному кабинету, потом бросил все и поехал к знакомому чиновнику, ведающему ремесленными кварталами столицы.

– Не понял, – сказал тот, когда Варан, морщась от неловкости, изложил свою просьбу. – Ты выставить ее хочешь? На улицу?

– Нет, – сказал Варан. – Мне надо, чтобы в случае моей внезапной смерти она не пошла на корм саможоркам.

– А-а, – протянул чиновник. – Это... мда. Ты что, собираешься внезапно умереть?

– Не собираюсь, но... Ты помнишь, кому я служу? Чиновник помрачнел и нервно оглянулся на двери.

– Сделаешь или нет? – спросил Варан. Чиновник дернул головой:

– Постараюсь.

Варан поблагодарил и вышел и уже на улице понял, что невольно ввел чиновника в заблуждение. Слова «кому служу» тот воспринял как угрозу, в то время как Варан всего лишь хотел объяснить, что жизнь его традиционно висит на тонкой ленточке...

Чиновничьи кварталы помещались в надземной части. Варан решил пройти под небом хоть несколько минут – все лучше, чем в ожидании мерить шагами коридор, устланный мохнатой шкурой змеи Хаа...

Не прошло и минуты, как его догнали.

Птичья площадка нависала над городом, невидимая снизу из-за скального выступа. На взлетной доске стояла полностью снаряженная «крылатая повозка», по углам ее замерли четыре крыламы, и неподвижность их нарушалась только подрагиванием перьев, теребимых ветром.

Рядом расхаживал человек в длинном плаще с капюшоном. Капюшон падал ему на глаза, оставляя открытыми огромные вывернутые ноздри.

– Нет времени, – сказал Подставка. – Слушай внимательно. Во-первых, ты летишь в Лесной удел с письмом к тамошнему наместнику и с отдельным письмом к тамошнему магу... Третье письмо – тебе, прочитаешь по дороге. Если старый Зигбам водит делишки с сыном Шуу...

Ноздри Подставки затрепетали.

– Я мог бы дать тебе «шептуна»... Это блоха, сажаешь ее в ухо и сразу понимаешь, когда собеседник лжет. Но ты будешь говорить с магами, значит, уловку не удастся скрыть...

– Я должен буду пробраться к бунтовщикам?

– Что ты, проще сразу скинуть тебя с этой скалы... Если среди них колдун – тебя раскусят мгновенно.

– Но мы с вами подозреваем Зигбама, а он...

– Помолчи! «Мы с вами» никого не подозреваем, мы просто проверяем... одну вещь. Проведав Зигбама и Лесного наместника, ты полетишь на Круглый Клык... Да, на Круглый Клык! Привезешь мне все тамошние архивы. Вплоть до записок княжеского лекаря, какую траву принимать от поноса. Вот четвертое письмо – для князя Круглоклыкского. С тамошним магом можешь вообще не встречаться.

– Ага, – выговорил Варан.

– Не «ага»! – вдруг рявкнул Подставка. – Я знаю, смертью тебя пугать бесполезно... Но если ты точно сделаешь, что я велел, я расскажу тебе все, что знаю о Бродячей Искре.

– О... чем?!

– Не о чем, а о ком. О Бродячей Искре, дурак. О Печнике, которого ты искал... и продолжаешь искать. Во сне.

Варан смотрел Подставке в ноздри – больше некуда было смотреть.

– Полетай, – Его Незыблемость подтолкнул Варана к повозке. – Вернешься живым... отблагодарю. Лети!

И Варан повиновался.

* * *

«Крылатая повозка» оказалась просторным, со всеми удобствами наказанием.

Огромная коробка снабжена была собственными треугольными крыльями. Ветер то и дело подхватывал повозку и нес, давая возможность отдохнуть запряженным в нее крыламам. Повозка плавно теряла высоту; потом четыре цепи натягивались, крыламы – а они были мельче и выносливее верховых – тянули что есть сил, треугольные крылья повозки поворачивались почти торчком, и она снова поднималась над облаками.

Возможно, потомственные горни, богатые и спесивые «до кричайкиного визга», с детства приучены были путешествовать таким образом. Варан не привык. Его тошнило. Ни мягкое ложе, ни умывальник с чистой водой, ни солидный запас вина и пищи, ни удобное отхожее место в дальнем углу повозки не могли помочь ему в его горе.

Он лежал на тюфяке из змеиного пуха, нюхал ароматическую смолу, которую какая-то добрая душа положила в сундучок с продуктами, и с ужасом думал о Подставкином письме. Письмо следовало прочитать в дороге, прочитать и понять, чего хочет Его Незыблемость от своего посла, – но перед глазами Варана менялись местами пол и потолок, затылок ломило, и желудок то и дело поднимался к горлу. В каком виде он предстанет перед князем Лесного удела, как посмотрит на него подозреваемый маг Зигбам?!

Бессонная ночь напоминала о себе, кусала за воспаленные веки. Неплохо было бы заснуть, наверстав упущенное и сократив мучительное путешествие. Но письмо Подставки лежало здесь же, на круглом столике с высокими бортами, и в нем могло быть все, что угодно – смерть, возвышение, пустая болтовня...

Варан слабо потянул за красный шнурок. Шелковые половинки письма разъехались, из конверта вылетели, радужно посверкивая, три сотенные бумажки и понеслись, подхваченные сквозняком. В один длинный ужасный момент Варану показалось, что сейчас они вылетят в щель между пологом повозки и ее дном – но деньги смиренно опустились на пол и замерли, разливая вокруг радужное сияние.

Варан сполз с тюфяка и подобрал купюры. В наполовину раскрытом конверте остался еще лист бумаги – жесткий, заскорузлый, неспособный к полету.

«Я предполагаю, что ты мне верен...» – начиналось письмо.

Варан хлебнул воды, вытянулся на ложе и принялся читать, борясь с тошнотой.

* * *

По дороге они остановились отдохнуть всего лишь два или три раза. Варан мог бы не выходить из повозки – но все равно выбирался, скрюченный и бледный, сидел у костра, разведенного возницами, и вполуха слушал разговоры. Крыламы спали, как одноногие статуи, сунув огромные головы под широченные крылья. Варан смотрел на звезды и вспоминал одну за другой скупые инструкции Подставки.

Он старался думать только о Зигбаме, престарелом маге Лесного удела. Мысль о том, что предстоит поездка на Круглый Клык, лежала в его голове, будто последний бочонок пороха, – спрятанная, спеленутая запретами, закрытая наглухо.

Цель путешествия приближалась. Крыламы шли над лесом так низко, что провисшая на цепях повозка почти касалась верхушек. Варан сидел перед смотровым окошком. Сверху лес был похож на облака, подсвеченные солнцем. Там, внизу, влачили свои дни – либо, наоборот, радовались жизни – здешние лесные поддонки.

Иногда лес раздавался полянами, тогда Варан мог разглядеть огороды и пашни и суетящихся на них людей. Летящая по небу повозка накрывала работников тенью, и всюду, где она появлялась, размеренная жизнь уступала место суете и даже, возможно, панике. Варан давно понял, почему Подставка отправил его с поручением в этом летающем фобу, – и наместник, и Зигбам должны были знать заранее о приближении «крылатой судьбы» и гадать, что за сюрприз приготовил им Его Незыблемость Императорский Столп...

За роскошь следовало платить, и к моменту, когда повозка опустилась на взлетную доску Лесного удела, Варан чувствовал себя человеком, три дня провисевшим вниз головой. Капюшон на плаще – такой же, как у Подставки, – помог скрыть зеленушно-бледное лицо и воспаленные глаза. Варан выбрался.из повозки, опираясь на руки празднично одетых слуг. Взлетную доску покрасили недавно и наспех, краска не успела как следует высохнуть, подошвы Барановых башмаков прилипали после каждого шага. В стороне брезгливо перебирали лапами крыламы, вокруг них суетились и слишком громко кричали птичники в ливреях...

Медленно, шаг за шагом, Варан спустился по винтовой лестнице к воротам дворца наместника. Ковровая дорожка, ведущая от двери прямо в парадный зал, была истоптана тысячами ног тысячу лет назад. Подошвы Варана, к которым пристала краска со взлетной доски, приклеивали к себе целые пучки ворсинок и потом выдергивали их с неприятным скрипящим звуком.

У него не было голоса, поэтому вместо приветствия он коротко поклонился наместнику и протянул письмо с радужной печатью; его усталость была принята за высокомерие. Наместник, щуплый блондин со щеточкой бледно-рыжих усов, побледнел чуть больше и склонился чуть ниже, чем позволяло его высокое положение.

Он был шестой наместник за пять лет. Его предшественника сместили – возможно, тот до сих пор гнил где-то в недрах императорской тюрьмы. Прапредшественника отравили за ужином. Прапрапредшественника тоже сместили; очередь рыжеусого была быть отравленным, однако и от смещения зарекаться он никак не мог – равно как и от стрелы, которая влетит однажды в окошко. Равно как и от кинжала в спину.

Лесной удел был разорен войной. Много лет назад, когда Варан был бродягой и шел от дома к дому, по традиции разводя огонь в печах, – в те дни здесь было сытно и привольно, пели песни о веселом сыне Шуу, бессмертном, неуязвимом, явившемся в мир, чтобы поделиться с другими частичкой своего бессмертия. В странствиях Варану доводилось даже видеть двоих сыновей Шуу – один был мордатый парень лет двадцати, другой – с виду бандит бандитом, одноглазый, поросший пегим нечистым волосом...

Потом здесь долго воевали – с отрядами Императора, с сыном Шуу, с соседями и друг с другом. Поля, родившие трижды в год, оставались незасеянными. Лес выгорал. Династия местных аристократов – древних князей удела – была перебита не без участия Подставки. Императорский Столп играл в наместников, как девочка в куклы, сменяя на расшатанном троне одного своего раба другим рабом. Гнездо мятежа по-прежнему тлело, ежесекундно грозя пожаром, несмотря на то, что одних только сыновей Шуу перевешали пять человек, а скольких подозреваемых увезли в столицу!

Рыжеусый наместник смотрел на Варана обреченным взглядом мертвой рыбы. Передав письмо, Варан больше ни о чем не стал говорить – потребовал ванну, ароматических масел, постель.

Ванна оказалась деревянной бадьей, в которой можно было сидеть, прижав колени к животу. Варан велел обливать себя попеременно горячей и холодной водой, был слегка ошпарен и прогнал слуг. Сам себя растер полотенцем, завернулся в простыни и лег, глядя в неровный серо-голубой потолок гостевых покоев.

Ему казалось, что он плавно падает и снова поднимается в облака. При мысли об обратном пути делалось мерзко во рту. Письмо Подставки, выученное наизусть, проявлялось на потолке, словно написанное тайными чернилами.

Когда Варан наконец заснул, во сне его не было ничего, кроме плывущей под крыльями плавно покачивающейся земли.

* * *

– Благословите Императора, наместник. Его Незыблемость Императорский Столп поощряет вас к дальнейшим свершениям...

Рыжеусый смотрел на Варана все с тем же мертвым выражением глаз. Он столько раз похоронил себя, что очередная отсрочка приговора не могла ни обрадовать его, ни огорчить.

– Его Незыблемость желал бы также знать, не нужна ли вам помощь в управлении уделом и нет ли у вас специальных соображений, которые вы хотели донести до императорского слуха.

Рыжеусый мигнул. Стеклянная пелена, сквозь которую он смотрел на Варана, на мгновение рассеялась – и сомкнулась снова.

– Хотите выпить? – спросил наместник. Варан отрицательно покачал головой. Принимать за столом наместника еду или питье не входило в его планы.

– Лесным уделом невозможно управлять, – через силу сказал наместник. – Как показали последние события, даже крылатая гвардия бессильна, когда имеет дело с этим безумием – очередным сыном Шуу... Вы слышали?..

Варан вспомнил Гордина Золотые Крылья. Коротко кивнул.

– Тем не менее Его Незыблемость может быть уверен, что Дворец и Башня Лесного удела преданы ему...

– Вот как? – Варан поднял брови, изображая сильное удивление. – И Башня тоже?

Рыжеусый смотрел ему в глаза. Благостное начало разговора ни капельки не обмануло наместника – Подставка успел приучить всех своих чиновников, что от пассажиров «крылатой повозки» следует ждать исключительно бед и наказаний, а добрых вестей – никогда. Но на этот раз во взгляде рыжеусого мелькнуло нечто иное, нежели привычное ожидание неприятностей.

– Ваша милость, – проговорил Варан негромко, – вы понимаете – то, что случилось со звеном Гордина Золотые Крылья, принесло огорчение Императору. Но Император не станет гневаться лично на вас... за то, что вы не уследили за его могуществом Зигбамом.

У рыжеусого дернулся уголок рта. Варан моментально это отметил.

– Я не стал бы обещать вам прощения, не будучи уверен, что вы его получите, – продолжал он доверительно. – Его могущество принимает у себя странных людей? Уезжает на прогулку и долго отсутствует? Ведет себя... неуважительно по отношению к вам?

Рыжеусый молчал. Варан ясно видел теперь, что прячется за стеклянной пеленой его взгляда, – паника. Обычная паника человека, летящего вниз со скалы и тщетно пытающегося за что-нибудь зацепиться.

– Его могущество угрожал вам? – спросил он мягко. – Я знаю, сколь несносны бывают колдуны – особенно если рядом нет больше никого, наделенного магическим даром... Но пособничество бунтовщикам – это несколько переходит границы дозволенной спеси, не так ли?

Несколько секунд рыжеусый что-то решал. Варану казалось, что он воочию видит движение мысли другого человека – как она мечется, как бьется о стекло неподвижных глаз.

– Вы встречались когда-нибудь с его могуществом... со старым Зигбамом? – спросил наконец наместник.

–Нет.

Рыжеусый помолчал еще минуту.

– Его могущество, – сказал он наконец, – тяжело болен. Не встает... с тех самых пор, как я милостью Его Незыблемости стал наместником в этом отвратительном... простите. В Лесном уделе. Поэтому он не отлучается, не принимает у себя странных людей... вообще никого не принимает.

– Вы уверены? – глупо спросил Варан.

– Совершенно. Как я сказал вам прежде, управлять здешним краем невозможно... Вы знаете, каким образом нам достаются налоги? Стража, набранная из числа бывших головорезов, налетает, подобно разбойникам, на поселения и забирает все, до чего сможет дотянуться, – половина идет на так называемое «жалованье», половина – в так называемую казну. Неудивительно, что в уделе множатся смертные приговоры «этому кровососу», то есть мне, – наместник криво ухмыльнулся, один его ус поехал вверх, другой остался на месте. – Моя жизнь держится на плечах шпионов, господин Варан. Его могущество Зигбам – его немощь Зигбам, если на то пошло – окружен тройным кольцом искусных соглядатаев... Я трачу на это немало денег и усилий, зато сейчас могу торжественно сообщить вам: этот полутруп вот уже полгода не поднимался со своей грязной постели. Поначалу он еще что-то соображал... а теперь ходит, простите, под себя и никого не узнает.

Варан молчал. Что-то во взгляде наместника ему не нравилось, но он не мог понять что.

– Я не сообщал о случившемся в столицу, – наместник тяжело качнул головой, – потому что... ведь вы понимаете... Мне очень тяжело, господин Варан. Ноя предан Императору...

Варан был уверен, что он в чем-то врет. Ощущение было такое, будто скребут ногтями по стеклу.

– Возможно, я совершил ошибку, – нервно сказал наместник. – Но вы можете пойти и убедиться... своими глазами. Вообще-то в башню нет хода никому... Но вы, как я понимаю, должны будете дать отчет Его Незыблемости?

Варан кивнул, не сводя с рыжеусого глаз.

* * *

Башней Лесного удела называлось круглое жилище на вершине огромного мертвого дерева. Дерево было пусто изнутри, в полом стволе помешалась винтовая лестница, и Варан, сопровождаемый наместником, долго поднимались в темноте, духоте и взаимном напряжении.

У входа в обиталище волшебника сидел человек со взведенным арбалетом на коленях. Наместник кивнул ему. Варан успел разглядеть грубое, в складках кожи лицо, шрам на лбу и равнодушные глаза убийцы.

– Входите, господин посланник, – пригласил его наместник.

Варан вошел и остановился на пороге. Комната – круглая комната под плоской низкой крышей – была точной копией той, в которой когда-то жил Подорожник.

Мозаика из разных сортов дерева, панели на стенах, ширмы, резная мебель – да ведь и башню на Круглом Клыке обставлял, согласно своим вкусам, старый Зигбам! Подорожник прибыл туда жалкий и мокрый, в мятом белом костюме, с единственным сундучком под мышкой – сундучком, полным бумаг... Варан, кстати, так и не узнал, что это были за бумаги...

– Вот, – сказал наместник, голос его был спокоен (показательно спокоен, отметил про себя Варан). – Здесь... за ширмой.

Варан потянул носом воздух, невольно подражая Подставке. Окна были открыты, ветер гулял туда-сюда, шевеля занавески. В комнате пахло хвоей, ароматической смолой и немного – дымом. Либо наместник сгустил краски, говоря о Зигбаме как о «полутрупе в грязной постели», либо... либо что-то еще.

Стараясь на всякий случай не поворачиваться к наместнику спиной, Варан отодвинул ширму. В постели – чистой, хотя и не очень тонкого полотна, – лежал, уставив на Варана пустые глаза, древний старик. Из уголка его рта тянулась ниточка слюны.

– Ваше могущество, – сказал Варан. Старик смотрел сквозь него.

– Я могу выйти, – предложил наместник. – Возможно, у вас есть какие-то... особенные, гм, вопросы... методы...

Он нервничал.

– Я был бы благодарен, если бы вы оставили нас, – сказал Варан медленно.

Наместник вышел, прикрыв за собой дверь. Варан огляделся снова; чувство узнавания этой комнаты было таким сильным, что могло, пожалуй, перехлестнуть все события этого дня. Не по той ли половице водил пальцем подросток-Варан, впервые увидевший столько дерева сразу? Здесь, в Лесном уделе, эта комната вовсе не казалась роскошной – наоборот, в ней было что-то нарочито деревенское... Но там, на Круглом Клыке, где самый высокий ствол – в рост десятилетнего ребенка...

Он перевел взгляд на лежащего:

– Зигбам...

В пустых глазах старика ничего не изменилось. Варан вытащил из-за пазухи радужную денежную купюру. Поднес к лицу «его немощи»:

– Узнаешь?

Старик не узнавал. Он не узнал бы родного сына. Ему было все равно.

Сбежал, подумал Варан. Ловко ушел из расставленной ловушки. Подставка укусит собственный нос... Но сначала, вероятно, сорвет злость на мне. И не будет так уж не прав...

Варан огляделся в последний раз.

Неправильность. То, чего нельзя описать словами. Фальшивая нота, неправильный запах, то, что Варан упустил... и теперь уже не наверстает. Незаданный вопрос...

– Господин наместник, – позвал он шепотом.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял рыжеусый, за спиной его маячил тип с арбалетом. А ведь меня пристрелят, мельком подумал Варан. Если я сейчас скажу что-то или сделаю не так...

– Я скорблю о беде, постигшей его могущество Зигба-ма, – выговорил Варан.

Лицо наместника расслабилось. Но вряд ли кто-нибудь, кроме Варана (и еще, конечно, Подставки), сумел бы это разглядеть.

* * *

Он потребовал верховую крыламу – Его Незыблемость требовал-де отчета о нынешнем положении дел в Залесье, именуемом также Чашей. Наместник поначалу артачился, потом согласился с неожиданной охотой. Надеется, что меня собьют, подумал Варан.

Крылама – мелкая, недокормленная в цыплячестве птаха – могла нести только одного седока. Грудь ее и живот защищались дырявым кожаным панцирем, неспособным, по мнению Варана, удержать даже самую легкую стрелу. Впрочем, он не собирался ни с кем вступать в бой.

Его навыки всадника оставляли желать лучшего. Крылама тоже не была аристократкой – хитрила и выворачивалась и один раз даже кувыркнулась в воздухе, надеясь сбросить седока. Варан сражался с ней на глазах всего дворца и поселка и наконец победил – все еще виляя и дергаясь, но уже не выказывая явного неповиновения, крылама понесла его по направлению к месту злосчастной битвы.

Ловя губами ветер, Варан всерьез раздумывал, а стоит ли ему возвращаться в столицу. Конечно, Подставка рисковал, посылая его так далеко; затеряться в мятежном уделе – проще простого. Жалко бросать дом с коридором в сто пятнадцать шагов, с фонтанами и водопадами, со слугами и экипажами на саможорках... С другой стороны, зачем фонтаны мертвецу? Единственное, что привязывало Варана к удобной жизни государственного чиновника, – девочка Лика, чью судьбу он так и не успел решить. С третьей стороны – а успеет? Даже если вернется пред Подставкины жадные ноздри?

Крылама резко взмахивала крыльями, Варан то подлетал к небу, то проваливался, судорожно цепляясь за поручни седла. Зеленое облако леса отплыло назад, впереди развернулась равнина, с трех сторон прикрытая холмами. В самом центре ее изломанными линиями тянулись заросли кустов: по-видимому, под зарослями прятались разломы, погубившие Гордина Золотые Крылья. И Варан сильно сомневался, что дело тут в одной только землеграфии: наверняка над каждой щелью висел какой-нибудь специальный магический вихрь... Кроме того – в этих дебрях, несомненно рукотворных, так удобно прятаться лучникам...

Если верить наместнику, ко времени сражения Зигбам уже лежал мешком и смотрел сквозь посетителей.

...Кто за ним ухаживает? Сиделки, слуги, няньки? Чистый старик в чистой постели... Не тот же, с арбалетом, меняет ему простыни. К визиту Варана всех убрали с глаз долой?

Тазики. Тряпочки. Бутылочки со снадобьями. Какие-то мелкие вещи, обязательно собирающиеся в комнате, где долго находится тяжелобольной. Спрятали перед приходом Варана?

Крылама, будто почувствовав его неуверенность, снова вильнула в сторону и попыталась сбросить седока. Варан сбился с мысли; ему пришлось потратить несколько минут на призывание птицы к порядку.

...В чем неправильность? Чего хотел от него наместник... вовсе не такой безопасный, как о том писал Подставка в своем письме-инструкции?

Хотел, чтобы Варан отказался от своей идеи тащить старика в столицу. Это бесчеловечно, уверял наместник. Зигбам умрет по дороге... как будто он и так уже не мертв.

Хотя... Подставка, пожалуй, и бездумный полутруп ухитрился бы допросить. Может быть, для Его Незыблемости такой поворот событий – не наихудший, отнюдь...

Когда-то Подорожник пытался рассказать Варану о предназначении мага, размахивал руками, творил огненных бабочек, мучительно подбирал слова. И юноша-поддонок готов был поверить, что существа, подобные его удивительному другу, в самом деле подобны искрам, освещающим все вокруг...

И что нового принес в мир Подставка? Кроме того, что вся Империя, по сути, его вотчина?

И что принес в мир Зигбам, сотворивший целый сундук фальшивых денег и запечатавший его надписью «Ты мертв»? И что принес в мир тот, кто разломил Чашу, приготовив ловушку для Гордина Золотые Крылья?

За свою жизнь Варан повидал много магов. На каждое «могущество» приходилось «ничтожество», а то и «немощь». Они бывали уязвимы, бывали несчастны, бывали глупы. Они зажигали огонь на ладонях, оставаясь при этом обывателями, самодовольными, себялюбивыми, в чем-то смешными. Но они зажигали на ладонях огонь...

Варан кружил над Залесьем на порядочной высоте. Он не собирался знакомиться со здешними стрелами и стрелками. Пусть разбойничий дозор выследит его, пусть доложит атаману, очередному сыну Шуу, – до неба-то мятежные руки не доросли еще?

Где-то здесь полегло звено Гордина – в полном составе. Кое-что осталось, вероятно, на поле, но сверху долина казалась чистой, и за подробностями надо было спускаться ниже. Варан не без труда развернул крыламу: следовало возвращаться к наместнику, следовало что-то решать с беднягой Зигбамом...

Крылама пронеслась сквозь низкое облако, обдавшее Варана холодом, сыростью, памятью детства. Он вдруг вспомнил, как отец впервые взял его с собой на винт, как винт прорвал завесу туч и...

Он схватился за голову и, выпустив поручни, едва не соскользнул с седла. Мысль, принесенная облаком, была проста и безжалостна: а кто докажет ему, что там, в обшитой деревом комнате, лежит Зигбам?! Ведь он, Варан, никогда не видел старого мага. И наместник, прежде чем вести Варана в башню, поинтересовался, знаком ли он с его могуществом...

Крылама возвращалась теперь на птичню. Варан не стал ее останавливать. Он вспомнил, как наместник принимал решение: мысль его билась чуть ли не зримо, колотилась в стеклянные глаза – изнутри...

Если я подам вид, что понял, со мной тут же случится несчастный случай, размышлял Варан. Если я вернусь к Подставке с обманом вместо информации... то поджидающий меня случай будет еще более несчастным. Так что?

Стена леса приближалась. Крылама забрала слишком влево; глядя перед собой, Варан видел примыкающие к лесу холмы, сбегающий по холмам ручеек, россыпь белых камней, над которыми кружила туча птичьей мелочи...

Туча птиц.

Варан принудил крыламу снизиться. Где-то здесь проходила, по-видимому, граница между разбойничьей территорией и землями, которые пытался контролировать наместник. Может, кто-то из стражников Гордина не дотянул до поселка, думал Варан, соскакивая с седла. Упал среди камней... Все может быть...

Он пробежал сотню шагов – и остановился. Из расщелины между двумя камнями торчали ноги – человеческие ноги в хороших кожаных сапогах.

Он подошел ближе. Птичья мелочь отлетела; за спиной Варана нервно закричала крылама.

Он склонился. Опустился на колени.

Человек лежал ничком, будто желая защитить лицо от любителей падали. Его кожаная куртка не оставляла птицам надежды, зато кисти рук были расклеваны совершенно. На обнажившихся костяшках пальцев ясно видны были два кольца: золотое с красным камнем и серебряное с черным. Варан долго смотрел на эти кольца, прежде чем взять человека за плечи и перевернуть.

Это был древний старик, безбородый и тонкий, с высокими залысинами надо лбом, с голубыми глазами, пронзительными даже после смерти. Варан готов был поклясться, что он был жив еще два дня назад. Когда «крылатая повозка» Варана опускалась на свежеокрашенную взлетную доску, этот человек был еще жив...

Варан искал рану, или след удара, или кровь на одежде. Ничего не было. Старик казался безмятежным, как честный горожанин, встретивший спокойную смерть в собственной постели. Если бы не расклеванные руки...

Крылама снова закричала – на этот раз что-то в ее крике заставило Варана резко обернуться.

За его спиной стоял на камне человек. В руках незнакомца был арбалет, и палец с обломанным ногтем лежал на спусковом крючке.

Варан медленно выпрямился.

Человек был одет в зеленое – традиционный цвет «сыновей Шуу». Варан, прежде всего замечающий детали, отметил свободное, даже изящное движение, которым арбалетчик перескочил – перетек? – с камня на камень. Стрела, ни на мгновение не сбившись с прицела, по-прежнему смотрела Варану в грудь.

Лицо незнакомца было повязано зеленым шарфом – открытой оставалась только узкая полоска кожи. Глаза казались темно-серыми. Варан почти видел в них свое отражение.

Варан молчал. Ему почему-то казалось, что каждое сказанное слово уменьшит его шанс остаться в живых.

Арбалетчик разглядывал его. Прошла уже целая минута с тех пор, как они встретились глазами. Если незнакомец не выстрелил сразу – возможно, Варану удастся выжить и на этот раз?

Арбалетчик сделал шаг назад. Он был высок, отлично сложен и, вероятно, молод. Шаг... стрела не сводила с Варана острого железного рыла. Еще шаг...

Через несколько секунд над головой Варана взвилась его собственная крылама. Судя по ее полету, всадник был на этот раз не из тех, кто позволяет с собой шутить: обдав Варана ветром и запахом перьев, крылама с арбалетчиком на спине круто набрала высоту и скрылась за холмами. Варан был уверен, что, прежде чем скрыться из глаз, человек в зеленом обернулся и посмотрел на него.

* * *

Он добрался до поселка к утру следующего дня. Ткнул в лица стражникам верительную грамоту; наместника подняли, наверно, с постели, уснул он, вероятно, под утро, и снилась ему, весьма возможно, трагическая гибель императорского посла. Увидев Варана живым, он едва сумел скрыть разочарование.

– Ограбили? – пробормотал он, выслушав короткий Варанов рассказ. – А кто просил вас опускаться в Залесье, рискуя собой и птицей? Вас ведь предупреждали: в Чаше неспокойно... Странно, клянусь Императором, что вас не застрелили! А может быть... – в глазах наместника появилось странное выражение, – может быть...

Некоторое время он разглядывал Варана, полностью поглощенный своей новой идеей. Наконец угрожающе задрал поросший рыжеватой щетиной подбородок:

– Господин посланник! Его Незыблемости Императорскому Столпу будет очень интересно узнать, почему мятежник, завладевший государственной крыламой, не убил вас, слугу Императора. Я вынужден буду отправить донесение сегодня же, потому как дело не терпит отлагательства... С какой целью вы, позвольте спросить, совершили полет над Залесьем? С какой целью вы снижались? Все это крайне неприятно, господин посланник, в наши неспокойные дни...

Варан вытащил из кармана и положил на стол, покрытый светло-кремовой скатертью, два перстня – золотой с красным камнем и серебряный с черным. Глядя на них, посланник все еще продолжал говорить – так телега, несущаяся с горы, не в состоянии сразу остановиться:

– ...ждать от столицы поддержки, верность Императору – превыше всего, прискорбно, что даже посланник...

Он замолчал, глядя на перстни. Каждый из них был дивным произведением ювелирного искусства – тончайшее переплетение нитей, ажурный рисунок с головками змей и крыльями птиц. На каждом запеклась кровь. Камни потеряли блеск и смотрели, как два мертвых глаза.

– Он там лежит, – сказал Варан. – Я увидел птиц... И спустился.

Наместник с трудом оторвал взгляд от скатерти. Посмотрел на Варана. Глаза его были похожи на два тусклых камня.

– Что с ним случилось? – спросил Варан. – Кто мог убить мага? Да еще столь могущественного?

– Я думаю, он умер от старости, – бесцветным голосом сказал наместник.

– Предусмотрительно забравшись в расщелину на границе разбойничьей земли?

– Все может быть, – тихо ответил наместник. – Он был такой дряхлый...

– Зачем вам понадобилось водить меня за нос?

– Я объясню, – наместник улыбнулся, как показалось Варану, с облегчением. – Я объясню... Одну минуту.

Он повернулся и вышел. Варан остался один в тесном зале для приемов; сюда вели три двери, за каждой стояло по стражнику, наместник же скрылся за портьерой – четвертый, потайной ход, ведущий в кабинет правителя...

Он взял перстни со стола. Сдрятал в карман. Вытащил снова. Нарастало ощущение ошибки. Он, Варан, что-то сделал не так...

За портьерой оказалась потайная лестница, здесь пахло пылью и горелой бумагой. Варан бесшумно поднялся, прыгая через ступеньку; дверь на верхней лестничной площадке была приотворена, сквозь нее падал луч света. Ощущение ошибки сделалось непоправимым.

Наместник сидел в кресле посреди кабинета. В камине тлела горстка пепла. Наместник улыбался, глядя перед собой. Перед ним на изумрудной столешнице лежала на боку плоская бутылочка темного стекла. Пустая – последняя капля растеклась круглым темным пятном.

– Зачем?! – шепотом закричал Варан. Наместник весело взглянул на него:

– Какое счастье... наконец-то ничего не бояться.

Закрыл глаза и с блаженной улыбкой уронил голову на грудь.

* * *

«Крылатая повозка» описала круг над маленьким островом – над голой скалой, затерянной среди моря облаков.

Чем ближе была цель, тем глупее становились его страхи. Ему казалось, что острова нет – смыло. Или, что еще хуже, – там все изменилось до неузнаваемости. Столько лет прошло: вернувшись, он не узнает Круглый Клык...

Глядя вниз сквозь смотровое окошко, он убедился, что не изменилось ничего. Круглый Клык стоял по-прежнему, дворец князя и дома горни не сдвинулись ни на камешек: ничего нового не было построено, ничего старого – разрушено. Причалы оставались на месте. Башня стояла, как и в тот день, когда Варан впервые встретился с Подорожником. Войны, мятежи, голод и беззаконие, изувечившие Лесной удел, не смогли перехлестнуть через море и добраться до скучающего в межсезонье острова.

Повозка опустилась на площадь перед княжеским дворцом. Варан, на этот раз перенесший путешествие куда лучше, обменялся церемонными приветствиями с князем Круглоклык-ским – не с тем, что когда-то поразил Варана длинными седыми волосами, но с его сыном, похожим на слегка обновленную копию отца.

Рука князя дрогнула, принимая послание Подставки – едва-едва, почти незаметно. Читать письмо в присутствии Варана князь не стал.

Его проводили в покои дворца, где он никогда прежде не был. Неслыханная роскошь, о которой любили порассуждать скучающие поддонки, оказалась весьма скромной и старомодной: каменные скамьи, покрытые тюфячками, кованые подсвечники, запах сырости пополам с запахом благовоний. Железные зеркала отражали солнце под хитроумными углами, пропускали сквозь сосуды с цветной водой, и в подземелье рассеивался мягкий, приятный глазу свет.

Явилась княгиня. Варану по очереди представили княжеских детей, а потом усадили за стол – в этом было что-то наивно-семейное, крестьянское, он снова почувствовал себя путником, постучавшимся в чужой дом и попросившим ночлега. Под разными предлогами стали собираться горни: скука межсезонья была прервана незнакомцем на «крылатой повозке», никто не боялся – все любопытствовали...

Мой дом, думал Варан, сам себе не веря.

Его расспрашивали. Рассказывали о Круглом Клыке, беззастенчиво хвастались, что это за дивное место:

– Вы никогда не бывали у нас в сезон? Какая жалость! Вы не узнали бы острова. Здесь так зелено, а там, где сейчас облака, плещется море... У нас никогда не бывает штормов. Летом никогда не бывает дождей. Специально для гостей – танцы, пирушки, развлечения до утра... Катания на морских животных, например на серпантерах. Вы когда-нибудь видели серпантер?

Польщенные его вниманием, они рассказывали, едва удерживаясь, чтобы не перебивать друг друга. Они описывали летнее буйство шиполистов и ктотусов, своеобразие круглоклыкских деликатесов (а цены – вы удивитесь! – совсем скромные). Музыканты на дальнем конце стола перебирали струны, и улыбались, и кивали головами, будто говоря: все так, дорогой заморский господин. Все так. Круглый Клык – лучшее на свете место...

Варан всматривался в их лица. Он впивался глазами в каждую новую женщину, появлявшуюся в проеме двери; иногда это были горни, тогда их подводили к Варану и представляли, и он, поднявшись, склонял перед ними голову. Иногда это были служанки – тогда он следил за ними с особенным, болезненным вниманием. Служанки скользили вдоль стен, подавали воду и вино, меняли на столе кушанья. Они оставались в полумраке, Варану приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть их. Они уходили и появлялись, как тени; ни одна из них не была похожа на Нилу.

Потом появился князь. Его без особенных церемоний позвали за стол и вовлекли в разговор. Усевшись напротив Варана, князь принялся улыбаться и есть; он отлично владел собой, но Варан заметил красные пятна на жилистой шее, почти полностью скрытой высоким воротником.

Князь прочитал письмо Подставки с требованием выдать архивы. Князь был вне себя от бешенства. Ладони его потели, он то и дело вытирал их салфеткой с вышитым в уголке изумрудным гербом.

Обед закончился. Князь отрывистым жестом пригласил Варана следовать за ним; поднявшись по лестнице, вместо ковра устланной сухими водорослями, правитель Круглого Клыка и посланник Императора оказались в причудливо освещенной квадратной комнате – личном кабинете князя.

У стола сидел старый человек в темном одеянии, с тяжелой цепью на шее. Человек поднялся навстречу вошедшим и низко поклонился, придерживая цепь ладонью. Потом выпрямился – и они с Вараном друг друга узнали.

– Дознаватель Беломидий, – сказал Варан со слабой улыбкой. – Приветствую вас, господин Слизняк.

* * *

Крылама не желала идти вниз. Она вертела головой, будто желая взглянуть седоку в глаза. Будто желая сказать ему: там сыро и унизительно, там не место ни благородной птице, ни императорскому посланнику!

Варан настоял.

Облака поднялись и закрыли солнце. Все, что было надето на Варане, набралось воды и отяжелело. Внизу, в разрывах туч, показался кусочек серого моря, берег, каменный причал, чья-то лодка, замершая посреди неподвижной, рябой от дождя воды.

Крылама возмущенно закричала. Отряхнулась, едва не сбросив Варана, разбрызгивая во все стороны крупные серые капли.

Люди бежали с полей, со дворов, дети тыкали в небо пальцами: крылама в межсезонье, какая невидаль, какая радость, какое потрясающее событие...

Дождь щекотал лицо. И с непривычки тяжело было дышать густым, влажным, каким-то слежавшимся воздухом.

По веревочной лесенке он слез с седла, чувствуя себя мокрым и жалким. Вокруг толпились – на почтительном расстоянии. Смотрели, разевая рты. И никто не узнавал. Ни один человек, да Варан и сам узнавал немногих...

– Где винтовой Загор? – спросил, обращаясь сразу ко всем. И крепче сжал зубы, готовый услышать: «Умер». Или: «Разбился». Как это бывало с ним в снах – только на этот раз не удастся проснуться...

– Там, – замахало множество рук. – Это, у себя... на пружине... там... позвать?

– Нет, – Варан покачал головой. – Жена его? И снова пережил длинную, тягостную секунду.

– Там, – махали руки, радостно разевались рты. – Дома... Где ж ей быть...

Варан воткнул в песок трость с острием на конце – знак крыламе, что следует ждать, не сходя с места. Зашагал к поселку – сквозь толпу; перед ним расступались, освобождая дорожку.

– Господин, проводить? Дорогу показать? – наперебой предлагали незнакомые подростки, родившиеся уже после Баранова ухода.

– Нет, – он мотал головой, не замедляя шага. – С дороги.

Из толпы вдруг выскочила женщина, дородная, щекастая, в мешковатом сытушьем дождевике. Остановилась, на глазах бледнея, закрывая Варану дорогу:

– Господин. Вы бы, это... Чего вам надо-то от винтового и жены его? Чем они перед князем, это, провинились? Они себе сидят тихонько, свое дело... Вы бы сказали, господин, а то не дело...

И обвела взглядом толпу, будто ища поддержки. И нашла: кто-то закивал, послышалось ворчание:

– Верно.

– Сидят тихонько.

– С чего бы, господин?

Ворчали неуверенно, не поднимая глаз. Женщина все еще закрывала Варану путь: казалось, еще секунда – она расставит руки, пытаясь задержать его на берегу.

Варан всмотрелся в ее круглое, бледное от волнения лицо.

– Тоська, – сказал шепотом.

Женщина содрогнулась. Уставилась ему в глаза. Тряхнула головой, как будто этот простой жест мог растрясти ее слежавшуюся память.

– Это... вы кто, господин?

– Пойдем, – сказал Варан, беря ее за руку. На этот раз она не посмела возражать.

Они сидели вдоль стены, разинув рты, как зрители небывалого представления. Варан шагал от окна к окну, закрывая, задергивая и занавешивая, и любопытные, коростой облепившие дом, стонали там, снаружи, от разочарования.

Он проводил ладонью по каменным скамьям, по столешнице, по печке. Эти прикосновения делали происходящее реальным, а незнакомые люди, глазеющие на него сквозь толщу прожитых лет, понемногу возвращали себе прежние имена: мать. Отец. Лилька и Тоська, обе грудастые и крепкие, о таких говорят «на кричайкином молоке». Мужья Лильки и Тоськи были незнакомые: во времена Барановой юности они, сопляки, гоняли по берегу и кидали камнями в тритонов, а теперь, повзрослев до неузнаваемости и даже слегка постарев, таращились на незнакомого горни с недоверием: брат? Это – брат?! Да не бывает таких братьев!

И дети, Барановы племянники и племянницы. Их взгляды тянулись за ним, как ниточки сладкой смолы, куда бы он ни пошел. Детей было много, Варан никак не мог их сосчитать: два одинаковых подростка, Тоськины близнецы, девочка помладше, тоже Тоськина... или Лилькина? Три или четыре сопляка с горящими от счастья глазами. И почти взрослая девушка, настороженная, некрасивая и незнакомая – удалась, видимо, в отца...

– Рассказывайте, – сказал Варан, усаживаясь наконец за каменный, покрытый испариной стол.

Никто не посмел возражать. Никто не вздумал просить, чтобы он рассказал первый; отец принялся отчитываться – подробно, даже педантично, как перед начальством.

Жили они неплохо. Девчонок выдали замуж, расширились, прикупили поле. Репс родит, слава Императору, сезоны хлебные, рабочих рук теперь много. Община разбогатела на три винтовых пружины. С подмастерьями беда: за последние пять лет разбилось трое. Все потому, что мальчишки и не успевают научиться. Или, может, на неудачу заклял кто. Варанов отец сам пока поднимается – но стар уже, спина болит, пальцы плохо гнутся, на себе мешки таскать тяжело. Лилькин и Тоськин мужья в винтовые идти не хотят – да и бабы не пускают, воют, боятся. А теперешний подмастерье, Кормоха, всем хорош, но выпивает. Смелый парень и задиристый, винт таких любит, но вот грешок за ним... За всем ведь не уследишь. Выпимши станет подниматься или, там, спускаться – все, придется от камней отскребывать, как тех троих, а жалко...

Отец, увлекшись, говорил о пружинах, о мастерах с Малышки, которые берут за услуги слишком много и никогда не сдают работу вовремя, о том, что и с кем Кормоха пьет... Дети сопели, разглядывая Варана, младшим уже сделалось скучно. Мать молча смотрела, и ему странно было видеть этот взгляд в глазах незнакомой старухи.

В дверь стукнули. Варан поднялся – поспешнее, чем следовало. Жестом остановил Тоську, рванувшуюся было открывать. Секунду помедлил. Отпер.

На пороге стоял щуплый парень в надвинутом на глаза капюшоне, смотрел, дурашливо улыбаясь, снизу вверх:

– Кормоха я... Подмастерье... Вот, пришел...

В нескольких шагах от крыльца толпились любопытные. При виде Варана оживились, в воздух взметнулись шесть или семь указующих пальцев...

– Входи, – сказал Варан.

Сопящий от восторга парень ввалился в дом – в облаке пара. Варан окинул взглядом лица зевак под сытушьими капюшонами. Ее здесь не было; и, собственно, с чего он взял, что она должна быть здесь?

Он вернулся. С приходом Кормохи в доме стало еще теснее. Зрители по-прежнему сидели вдоль стен, их восхищенные взгляды почему-то мешали Варану, не давали сосредоточиться.

– Ужинать будем? – спросил он отрывисто.

Замершая, как на картине, семейная сцена разбилась, задвигалась, ожила. Женщины взялись накрывать на стол. Дети носились из угла в угол, не в силах удержать возбуждения. Коротко прикрикнул отец; Лилька и Тоська в две минуты выставили за порог всю мелочь, кроме самой старшей девочки. Та по-прежнему сидела в углу, глядя на Варана со сдержанным страхом.

Варан подозвал Кормоху. Посмотрел ему в глаза длинным цепенящим взглядом, почерпнутым из арсенала Его Незыблемости Императорского Столпа. Дурашливая улыбка, делавшая Кормоху необычайно привлекательным в глазах поселковых девушек, сползла с подмастерья, как чулок.

– Еще раз выпьешь, – сказал Варан еле слышно, – еще раз пригубишь, отродье... Пусть я только узнаю... Лучше и не пробуй, клянусь Императором.

Кормоха сделался белым, как облако, подсвеченное луной. Варан оставил его и подошел к отцу.

– Скажи, – спросил небрежно, усаживаясь рядом на лавку. – Она... ты ведь помнишь? Нила... она все еще на Круглом Клыке или...

Отец смотрел, не понимая.

– Нила, – повторил Варан, презирая себя за внезапную слабость в голосе. – У нее уже внуки, наверное, – он нервно усмехнулся. – Где она живет?

Отец мигнул, как будто все еще не понимая, о ком идет речь. Потом вдруг отвел взгляд. Варан повернул голову – рядом стояла мать.

– Мама?

– Вараша, – мать впервые за весь этот день назвала его домашним детским именем. – Нила не живет... То есть... Она тебя как проводила, и трех дней не прожила... Померла, и невесть отчего... А ты не знал.

* * *

Крылама шла над облаками, и от каждого взмаха крыльев клубы пара под ней меняли очертания. Крылья взлетали, будто в приветственном жесте, и после секундной паузы опускались с резким свистящим звуком. Варан сидел в седле, откинувшись, позволяя ветру сушить залитые дождем волосы, одежду и лицо.

Только что он улетел из поддонья, чтобы никогда не возвращаться. Он кружил и кружил над крышей нижнего мира, глядя, как тень летящей крыламы ныряет и выныривает в серой вате облаков. Кружил, пока не склонилось к закату солнце.

Потом повернул к острову.

На верхушке башни по-прежнему была взлетная площадка для птиц. Поколебавшись секунду, Варан решил, что, поскольку его могущество уже знает о визите посланника, то специального приглашения ждать не следует. Подставка сказал: «С тамошним магом можешь не встречаться», – в этих словах было пренебрежение, но не было запрета. А Варану необходимо было побывать еще раз в той самой комнате – в круглом доме Подорожника, где когда-то юный поддонок копировал на ракушку свою первую карту...

Да будь она неладна.

Крылама тяжело шлепнула о камень перепончатыми лапами: вот так, можно считать, постучались в дверь...

Варан слез с седла и закрепил уздечку на веревочной лесенке – знак крыламе, что можно возвращаться на птичню. Птица поднялась, едва не сметя Варана крыльями; прикрыв глаза от ветра, он с минуту смотрел ей вслед.

– Эй, господин посланник! Чего стоите? У меня все готово давно, с утра вас жду, любезный, вы уж давайте, спускайтесь...

Люк, ведущий на крышу, был распахнут настежь. Его могущество стоял, высунувшись по пояс, на нем была белая рубаха с расстегнутым воротом, на толстой шее болталась золотая цепь толщиной в палец.

– Спускайтесь, господин посланник, а то тут сидишь с этими провинциалами, скукотища, сил нет, да еще межсезонье... Милости просим!

И веселый, громогласный, огромный как шкаф Императорский маг втянулся вниз, всем своим видом приглашая Варана следовать за собой.

Едва ступив на лестницу, Варан почувствовал неладное. Спустился; огляделся, как слепой. В бывшей комнате Подорожника не осталось ни следа деревянных панелей, пола, потолка. Мраморные стены были занавешены гобеленами. В ковре, что лежал на полу, имелись дыры, протертые ножками кованых кресел. С потолка свисали хрустальные светильники на железных цепях.

– Роскошно, правда? – спросил маг, почему-то польщенный растерянностью гостя. – И учтите – в такой глуши... Производит впечатление, правда?

– Вы, наверное, все перестроили, – пробормотал Варан. – Пришлось менять все полностью... да? Его могущество добродушно махнул рукой:

– А что было делать? Башенка-то после пожара... Уж не знаю, что и как с моим предшественником, но все тут сгорело дотла. Камни прокопченные – вот что мне досталось. Пришлось потрудиться... Кованые штучки местные, с Малышки возят, может, слышали? А гобелены с Осьего Носа, императорскими деньгами плачено, вот так. Прошу вас, господин посланник!

Он хлопнул в ладоши. Посреди комнаты возник накрытый стол, ломящийся от угощений, причем, насколько мог судить Варан, самые изысканные яства соседствовали с обильной крестьянской едой. Его могущество улыбался; Варан, изображая удивление и радость, уселся в предложенное ему кресло.

Подставка, конечно, знал про тот давний пожар. Вот что означали его слова: «С магом можешь не встречаться»...

Его могущество снова хлопнул в ладоши, и ушастый кувшин с вином взлетел над столом, наклонился, наполняя кубки.

Все требуют фокусов, когда-то сказал Подорожник. Как будто маг – это жонглер на ярмарке...

Варан поднял кубок. На секунду усомнился – пить ли? В доме Лесного наместника он не пил ничего, кроме привезенной с собой воды...

Он задержал дыхание и отхлебнул. Понял, что яда нет, и ощутил что-то вроде разочарования. Воспоминание о нескольких часах, прожитых в подцонье, метнулось, как агонизирующая лягушка. Замерло, придавленное волевым усилием. Варан улыбался, глядя в широко расставленные голубые глаза его могущества, улыбался и кивал.

А маг разглагольствовал, размахивая руками, пуская фиолетовые молнии к потолку. Светильники над головой вспыхивали то голубоватым, то желтым. По натуре своей крестьянин, его могущество искренне радовался редкому случаю – подарить себя еще одному, совершенно новому человеку. Поделиться сокровенным. Пожаловаться на скуку. Развлечь с помощью магического искусства. Похвалиться. Побахвалиться. Расспросить о новостях.

Он был огромен, этот играющий молниями ребенок. Он был чуть не на голову выше Варана и гораздо шире в плечах. От звука его голоса подпрыгивала посуда на столе. Варан понимал, как нелегко ему, на годы и годы запертому на Круглом Клыке, хоронить в себе жажду нравиться. Необходимость быть в центре внимания. Притягивать восхищенные взгляды.

– ...Двор?! Это называется княжеским двором? Нет, здесь есть две-три милые дамы... и только! Нет, господин посланник, если бы не сезоны – я умер бы от тоски. А в сезон здесь бывают такие интересные люди, такие блестящие дамы... И они ценят магическое искусство, о да, они ценят!

И его могущество устраивал очередной парад летающих предметов.

Сын бакалейщика, думал Варан, кивая в такт льющейся из мага речи. Так удивленный своим магическим даром, что и теперь, в весьма солидном возрасте, не может наиграться. Самый симпатичный, пожалуй, из всех виденных мною колдунов... За вычетом Подорожника, разумеется.

– ...Могущество магии! Недооценивают, да-да. Сколь многие сидят сложа руки, довольствуясь только тем, что могут что-то! Нет, тот может, кто делает, – так я рассуждаю. Я врачую... пока только прыщи и бородавки, но дело ведь в практике! Дайте мне время, говорю я им, и с помощью магии можно будет опреснять воду, поднимать продукты из поддонья, не прибегая к помощи этих их ужасных винтов... Оживлять мертвых, вот куда я смотрю! Дайте мне время, говорю я этим невеждам, и все будет!

– Давно вы здесь? – спросил Варан.

Маг запнулся. Посмотрел на Варана внимательно, как будто тот задал вопрос на чужом языке.

– Несколько лет? – предположил Варан.

– Двадцать три года, – сказал маг, будто сам себе не веря. Кувшин, кружившийся по комнате, упал на ковер и разбился, выплеснув красную лужу.

– Ну, – быстро проговорил Варан, будто пытаясь загладить оплошность, – в масштабах жизни государства... совсем немного.

– Господин Варан, – широко расставленные глаза его могущества смотрели печально и растерянно, – вам приходилось когда-нибудь чувствовать... что время льется на вас, как густое стекло? Поток расплавленного стекла... Вы знаете – знаете! – что прошло несколько дней... И вдруг – прошли годы... Годы. Вам приходилось?..

– Сегодня, – сказал Варан. Оба замолчали.

Солнце давно село. Занавески разошлись, открывая небо с медленно разгорающимися звездами.

– Сегодня, – повторил Варан, глядя сквозь окно на желтоватую мерцающую точку, – я увидел время – воочию... И я еще кое-что увидел. То, что невозможно исправить.

Маг посмотрел на свои растопыренные пальцы. Черепки кувшина потянулись друг к другу, слились. Лужа втянулась обратно в сосуд сквозь тихо икнувшее горлышко.

– Невозможно, – тихо подтвердил его могущество. – Я бы тоже хотел повернуть время вспять... вернуть... кое-что.

– Понимаю.

Маг несколько секунд сидел, опустив плечи, и странно было видеть его молчаливым и подавленным. Потом он вздохнул, будто просыпаясь, плечи снова расправились, на лицо вернулась улыбка:

– А... зачем вы приехали ко мне, господин посланник?

– За архивом, – честно сказал Варан. – Я думал, тут что-то осталось... от вашего предшественника. Я не знал про пожар.

– А-а, – маг кокетливо помахал рукой проплывавшему мимо блюду, и поджаренный рыбий хвостик сам прыгнул к нему на тарелку. – Вы знаете, местные пишут на ракушках... а ракушки, может быть, не горят?

– Нет, – сказал Варан. – Тот, кто жил тут до вас, хранил все записи на бумаге. Он был нездешний и прожил тут совсем немного.

Маг деликатно похрустывал рыбьими косточками. Молчал.

– Скажите, – начал Варан. – Когда вы только прибыли сюда... пепелище и все такое...

– Ужасно, – подтвердил маг с набитым ртом.

– Когда вы впервые вошли сюда... чем тут пахло?

Маг поперхнулся. Болезненно хмыкнул, вытащил рыбью кость, застрявшую в мякоти между зубами. Посмотрел на Варана укоризненно:

– Здесь пахло гарью, господин посланник. Вот все, что я могу вам сказать.

* * *

По уставу караульной службы сигнальные огни на острове следовало зажигать сразу же после заката. Тем не менее сгустилась темнота, Круглый Клык перестал существовать для глаз, а зажигать огни никто и не думал; наконец ленивая искра выползла из караульного помещения и, неторопливо покачиваясь, двинулась к берегу.

Варан стоял на круглом балконе – перила починили, видимо, после пожара, и теперь на них можно было смело облокотиться. К ночи ветер улегся, но все равно холодало. Варан кутался в дорожный плащ, еще сырой после посещения под-донья. Мерцали звезды.

Нила умерла, говорил себе Варан. И прислушивался к тому, что происходит в нем в ответ на эти слова.

Ничего не происходило. Как будто все, что могло в Варане любить и жалеть, в одночасье онемело, отнялось. Когда-то он любил развлекать себя мыслью о том, что вот она забыла его, вышла замуж и живет счастливо и спокойно, у нее дети. Потом думал: у нее уже внуки... Эти мысли причиняли ему боль, но он снова и снова возвращался к ним. Как будто эта боль его оправдывала, искупала все случившееся в тот день, когда он оттолкнулся от пристани веслом. А Нила, разгоряченная, злая, кричала: ну и убирайся. Бросаешь меня – ну и бросай, я не умру, найду другого. А он даже не пытался убедить ее в сотый раз, что не бросает, но зовет с собой. Он предлагал ей лодку – одну на двоих, но ей не нужна была лодка. Она мечтала выйти замуж и жить с твердой землей под ногами. А он, оттолкнувшись веслом, ощутил малодушное облегчение: вот и все, и не надо больше никого любить...

Если бы я знал, говорил себе Варан. Я бы остался. Я бы умер через полгода от тоски, но остался бы с ней...

Или нет?

Он не знал ответа на этот вопрос, и это было хуже всего. А может быть, у этого вопроса не было ответа; а может быть, только тот самый бродяга – Печник, Бродячая Искра, – знал его.

Если ответ существует.

Человек, зажигавший сигнальные огни, лениво двигался вдоль берега. Каждые двести шагов факел в его руках замирал, на секунду делался тусклее – и раздваивался; большой огонь плыл себе далье, а малый, оставленный посреди темноты, разгорался, высвечивая камни вокруг. Варан смотрел; он знал, что видит всего лишь факел в руках нерадивого стражника, наблюдает предписанный уставом, но часто бессмысленный в межсезонье ритуал...

Искра, ползущая сквозь темноту. Искра, оставляющая за собой редкие, разбросанные во тьме огоньки. Искра, которая множит свет, – в то время как ночь гораздо сильнее, и в свете нового пламени можно рассмотреть только лежащие рядом камни. И огни гаснут – мало топлива, копоть, короткий фитиль, недосмотр стражи. Но искра все равно движется – и оставляет, оставляет в темноте новые островки света...

– Господин посланник!

Варан готов был его убить – Императорского мага, так некстати выглянувшего из приоткрытой двери.

– Господин посланник, вы лесенкой пойдете? У нас ведь на башню не принято летать, это вы уж, извините, не знали...

Маг запнулся. Наверное, сам себя поймал на слове – «у нас не принято».

Варан вспомнил винтовую лестницу, по которой он когда-то поднимался в сопровождении дознавателя Слизняка. Вспомнил старого князя, который так и не смог дойти до вершины. В самом деле, летая – и возя Варана вверх-вниз – Подорожник серьезно нарушал обычаи. То ли в характере у него было пренебрежение условностями, то ли ожидание приговора делает человека беспечным...

Он посмотрел вниз. Каменная громада острова мерцала сигнальными огоньками.

– Спасибо за угощение, ваше могущество, – сказал он заботливому магу. – Я буду благодарен, если на прощание вы дадите мне свечку.

– Что это? – Подставка брезгливо потрогал носком сапога тускло звякнувший мешок.

– Архивы. Традиционно – на раковинах.

Подставка окинул взглядом ряд мешков, составленных у стены. Все архивы всех княжеских чиновников – Варан решил истолковать приказ Подставки буквально и привез даже лекарские рецепты. Князь Круглоклыкский чувствовал себя униженным, припертым к стенке; вот так и рождаются бунты, думал Варан, глядя в его пятнистое от гнева лицо...

– Ваша Незыблемость! Ту часть архивов, которая не вызовет вашего интереса, было бы разумно поскорее вернуть на остров.

– Ты указываешь мне, землемер?

– Я вырос на Круглом Клыке, Ваша Незыблемость. Архивы суда, где содержатся описания преступников, могут сохранить кому-то жизнь – в сезон, когда остров полнится разбойниками, а стража, борясь с грабежами, хватает всех подряд.

Подставкины ноздри затрепетали, на секунду сделавшись похожи на два уродливых цветка:

– А-а... Здесь где-то есть отчеты и о твоих похождениях? Разбой, фальшивые деньги?

– Конечно.

– Любопытно было бы... – начал Подставка и оборвал сам себя: – Я знал, что ты вернешься. Хотя ты сам, наверное, несколько раз всерьез думал, что не вернешься.

– Мою поездку в Лесной удел нельзя назвать победой. Его Незыблемость хохотнул:

– Там уже новый наместник... Отправил, кого не жалко. Все равно через несколько месяцев менять...

Подставка развернулся, подняв ветер полами длинного одеяния. Отошел к столу, где на железном блюде лежали два перстня, – золотой с красным камнем и серебряный с черным.

– У того мальчишки тоже был перстень, – сказал, будто сам себе. – Свидетельство о смерти Зигбама будет представлено Императору – это хуже, чем труп, но лучше, чем совсем ничего. Жалко, что не смогли снять перстень с Лереаларууна...

– Вас это так волнует?

– Да, землемер. Меня волнуют пропавшие без вести маги.

– У вас есть свидетель его смерти. Я.

– Очень хорошо, – в голосе Подставки явно прозвучал сарказм. – Очень удачно. Старина Зигбам выходит виноватым во всем. В бытность свою на Круглом Клыке он готовился посягнуть на Империю при помощи фальшивых денег. Спешный перевод в Лесной удел спутал его планы. Не прошло и трех лет, как в лесах объявился первый «сын Шуу»...Все это время Зигбам поддерживал мятежников – в большей или меньшей степени. В последние несколько месяцев он открыто перешел на их сторону, устроил ловушку для отряда. Гордина Золотые Крылья, победил... После чего пошел про гуляться в холмы, прилег на камешек и мирно умер.

– Слуги и помощники наместника, судья, комендант...

– Всех допросили, успокойся. И показания можно трактовать как угодно: может быть, это наместник водился с разбойниками, а маг старался его удержать. Или наоборот. Или они просто грызлись за кусочек власти.

– Если речь идет о докладе Императору...

– Мальчик мой, доклад Императором уже принят, Император спокоен и доволен, может быть, даже наградит тебя какой-нибудь золотой пуговицей...

Подставка брезгливо, двумя пальцами, взял со стола золотой перстень Зигбама. Поднес к лицу. Понюхал.

– Возможно, ты совершенно напрасно притащил с Круглого Клыка все эти смешные ракушки, – проговорил, вертя перстень перед глазами. – А может, и нет... Во всяком случае ты сделал все, что я тебе приказал. Что ж, и вправе рассчитывать на благодарность...

Варан молча поклонился. Подставка спрятал оба перстня в карман. Обернулся к собеседнику, уставился ноздрями ему в лицо:

–Что там произошло? На Круглом Клыке?

– Я не знаю. Пожар в башне случился после моего отъезда – как раз перед прибытием очередного Императорского мага...

– Нет, я спрашиваю, что произошло с тобой. Ты изменился. Я пытаюсь понять почему.

– Я получил известие о смерти девушки, которую когда-то любил. Все мы рано или поздно получаем такого рода известия... Проницательность Вашей Незыблемости не знает границ.

– Зубы-то не скаль, – порекомендовал Подставка, хотя на лице Варана не было ни тени улыбки, и губы он держал плотно сомкнутыми. – С тобой случилось что-то еще – может, связанное с этим известием, а может, и нет.

Варан склонил голову:

– Возможно. Человек, вернувшийся на родину много лет спустя, иногда позволяет себе кое-какие мысли, открытия...

– И решения, – сказал Подставка. Варан вежливо удивился:

– Решения?

– Сядь.

Варан опустился в кресло, покрытое шкурой донного дракона. Звякнули чешуйки.

– Я обещал рассказать тебе о Бродячей Искре, – сказал Подставка. – Ты знаешь, как важно для Императора знать, сколько в Империи магов, что они могут, где обитают, чем занимаются...

– Я знаю.

– Ты знаешь, что Императорскому Столпу подчинена специальная служба, собирающая слухи и сплетни, выискивающая магов – детей и подростков – и дающая им надлежащее воспитание и образование, чтобы, повзрослев, они могли поступить на императорскую службу? Не я завел эту службу, и даже не мой предшественник...

– Я догадываюсь, – сказал Варан.

Подставка прошелся по комнате. Взялся за крайний слева мешок, подтащил его ближе к столу, взялся развязывать веревку, но сломал ноготь. Раздраженно махнул рукой. Мешок подпрыгнул и расползся по швам. Круглоклыкский архив со звонким шорохом хлынул из щелей: мелко исписанные перламутровые раковины. Треснувшие и целые. Гладкие и с обломанными краями.

– Если бы нам удалось выследить Бродячую Искру, – пробормотал Приставка, разглядывая свою руку, – вообрази, как бы мы упростили себе жизнь... Мы могли бы выпекать таких магов, как нам нужно. Они бы рождались в срок – в них не было бы недостатка и не было бы и избытка. Можно было бы награждать верных, давая возможность их детям рождаться магами... Для этого нужны были бы кучка кирпичей и глина. И Бродячая Искра, который стал бы Оседлой Искрой и жил бы, как Император... да простит Император мою непочтительность. Всего-то несколько печей, сложенных в течение года...

– А как же счастливые дома? – спросил Варан. – Те, где он развел огонь?

– Помолчи...

Подставка осторожно разровнял рассыпанные по полу раковины. Наступил на одну; та с треском разломилась.

– Осторожнее, – сказал Варан.

Подставка присел на корточки. Потянул носом. Провел ладонью над россыпью раковин, взял одну, поднес к глазам:

– Забавно...

И надолго замолчал. Широкое лицо с черными жерлами ноздрей то освещалось перламутровыми бликами, то снова пропадало в темноте.

Варан молчал тоже. Императорский Столп ворошил историю его родины – иногда скучную, иногда страшную, обыденную, тайную. Где-то там было записано о рождении отца и его женитьбе на матери, о рождении Варана, Лильки и Тоськи. Где-то там хранилось прошение общины в пользу молодого поддонка, который никак не мог быть причастен к разбою, потому как сезон для поддонков свят... Там лежали в куче других документов донесения дознавателя Слизняка. И запись о смерти Нилы.

– Дивные дела творятся на этом островке, – пробормотал наконец Подставка. – Сезон, сезон... А в межсезонье, что же, ничего не происходит?

– Ничего.

Подставка поднялся. Щелкнул пальцами; расползшиеся по кабинету раковины снова влились в мешок, и прорехи на его боках затянулись, как раны.

– Ваша Незыблемость, – тихо спросил Варан. – Вы никогда не заставляли котлеты, например, прыгать вам в рот?

Подставка дернулся. Посмотрел на Варана почти со страхом, почти с ненавистью; Варан испугался этого взгляда, как не боялся открытых обещаний запытать. Ждал, что Подставка крикнет сейчас: «Рыжий!», из ниоткуда явится палач, и тогда придется драться хотя бы за то, чтобы умереть достойно...

Подставка отвел взгляд. Мрачно ухмыльнулся:

– Перестань...

Уселся на свое место. Сложил ладони:

– По-твоему, кто такие маги?

– Люди, приведенные в этот мир, чтобы расширить его границы. Те, кому дано сверх меры. Те, кто несет новое – из-за грани сущего.

– Я, по-твоему, расширяю границы мира?

– Нет. Вы устроились в данных границах... В тех, что были до вас.

– А почему?

– Это ваш выбор.

– А Зигбам... нет, по-другому поставим вопрос. Ты видел хоть раз в жизни мага, который «нес», по твоему выражению, что-то из-за границ сущего?

– Я видел одного, который хотя бы пытался. Который, может быть, и смог бы. Если бы прожил подольше.

– Лереаларуун?

–Да.

Подставка сморщил короткий нос, будто собираясь чихнуть.

– Почему ты спросил про котлеты? Тебя тоже раздражает, когда магическую силу, необъяснимую, священную, данную избранным... используют для пошлых фокусов?

–Да.

– Разве это твое дело – кто как применяет свой дар?

– Не мое. Совершенно.

– Тогда зачем ты задаешь глупые вопросы?

– По недомыслию, Ваша Незыблемость. Исключительно по недомыслию.

Подставка принюхался. Хмыкнул:

– Думаешь, ты умнее всех? Маг рождается, чтобы нести в мир неведомое... Почему же маг не всемогущ? Почему я не смог отыскать Бродячую Искру, когда он был так мне нужен? Почему я не могу малого – истребить разбойников в Лесном уделе... Переловить сыновей Шуу, сколько бы их ни расплодилось... Почему я не смог...

Он оборвал сам себя. Поднялся. Подошел к следующему мешку. Не касаясь его руками, заставил развязаться и вывалить содержимое на середину комнаты.

Снова звякнула, растекаясь, россыпь исписанных ракушек.

– Мы заставляем камни летать по воздуху, – пробормотал Подставка. – Зажигаем огонь взглядом... Ты, конечно, не знаешь. Я родился на Россыпи накануне большой засухи. Отлично помню, хоть был очень мал. Мои братья смеялись, когда я заставлял их башмаки танцевать по комнате. И, смеясь, умирали от голода. Понимаешь?

– Нет.

– И я не понимаю. Цена моего дара? Что такое я должен был нести в мир, если не смог сотворить для них кусок хлеба?

– Может быть, по малолетству...

– Нет, Варан. Магический дар непостижим и не подвластен никому. Ты сходишь с ума оттого, что понимаешь – вот граница твоих возможностей и за нее не выпрыгнешь, как ни старайся. Ты называешься Могуществом и ежесекундно осознаешь, до чего ничтожен...

Воцарилась тишина, нарушаемая звяканьем ракушек. Подставка сидел перед ними на корточках, принюхивался, водил рукой, просматривал избранные записи. Лицо его то освещалось, то уходило в тень.

Варан не осмелился спросить, что стало с семьей Императорского Столпа, тогда еще подростка, когда его разыскали в провинции и увезли, чтобы «дать соответствующие воспитание и образование». Известное дело, что стало. О том давнем голоде на Россыпи до сих пор ходят страшные сказки...

– Никто из людей не понимает до конца, как чудовищен мир, – пробормотал Подставка. – Вы – как животные в шорах, бредущие по краю бездны. А мы видим и видим, как мир сползает вниз, волосок за волоском... И ничего не можем изменить. Остается делать императорские деньги, бороться за власть и показывать фокусы...

– Ваша Незыблемость, – тихо сказал Варан. – Вы когда-нибудь пытались сотворить птицу? Не крыламу – маленькую. Чтобы она вывела птенцов...

– Ты мне не веришь, – сказал Подставка.

– Верю. Но Лереаларуун говорил мне...

– Он был мальчишка. И ты был мальчишка. Что он еще говорил тебе?

Голос Подставки обрел опасную мягкость. Варан опомнился.

– Он показал мне карту. Первую карту в моей жизни. Мы говорили, как водится, о далеких землях, дорогах, странствиях... Для меня, с рождения запертого на каменном островке, это было очень важно.

– Это не все. Он еще что-то тебе говорил. Называл другие свои имена...

– Подорожник.

– Что?

– Я звал его Подорожником. По его просьбе.

– А-а, – протянул Подставка, разглядывая очередную ракушку. – Младенца женского пола передать на воспитание отцу на остров Малышка... Болезнь кузины князя Круглоклыкского Ремии считать острым расстройством живота... Подробности происшествия держать в строгом секрете... Ты говорил, твоя невеста была полугорни?

– Я не знал, – сказал Варан после длинной паузы.

– Что?

– Что она родственница князя...

– Может, это не она? Здесь нет имени.

– Горни и поддонки не так часто сходятся... По крайней мере у нас на островах.

Подставка небрежно бросил раковину в общую груду. Потер ладони:

– У меня на.столе лежит карта... Посмотри, пожалуйста.

Варан поднялся с кресла, покрытого шкурой донного дракона. Пересек кабинет, стараясь не наступать на рассыпанные ракушки. На столе Подставки в самом деле лежала карта – это не была работа Варана, он не помнил такой работы. Довольно точная карта центральных провинций, вышитая на шелке.

– Присмотрись, – сказал Подставка.

Варан наклонился ниже. На карте вышиты были огоньки, разбросанные по полям и лесам без видимой системы. Красная точка, три языка пламени. Тончайшая работа – вышивалось, вероятно, под увеличительным стеклом.

– Это дома, где родились маги, – сказал Варан.

–Да.

– Там были новые печи, сложенные некоторое время назад проходившим мимо бродягой-печником...

– Не обязательно. В некоторых домах были старые печи, сложенные, в самом деле, чужим человеком, но хозяева дома утверждали, что знают его, – он жил в соседнем поселке... Или нанимался на зиму работать...

– Но его ни разу не удалось застать. Говорили – он ушел...

– Или – он умер.

Варан поднял голову. Подставка смотрел на него дырами черных ноздрей.

– Ваша Незыблемость, – тихо спросил Варан, – вы должны знать, кто сложил печь в вашем доме.

– Мне было шесть лет, когда меня забрали из вымирающего поселка. В то время я не задумывался о бродягах и печах. А позже – не у кого было спросить.

Он щелкнул пальцами. Раковины сползлись обратно в мешок.

– Я искал Бродячую Искру, Вараша, – сказал Подставка. – И не только я. Много лет все шпионы Империи искали Печника...

– Затем, чтобы посадить его в клетку и плодить магов по своему разумению?

– С разными целями. Здесь, в этом кабинете, передо мной стояли пять или шесть претендентов... людей, которые утверждали, что в доме, где они зажгут огонь в печи, навеки будут мир и счастье. А в доме, где они сложат очаг, родится маг...

– Они были самозванцы?

– Разумеется. Сколько раз мои гонцы нападали на след! Сколько крылам теряли перья, носясь взад-вперед между мной и моими шпионами! Сколько раз мне присылали подробное описание – всякий раз новое...

– Что вы хотите сказать?

– То, что ты боишься услышать. Бродячая Искра – метафора, Варан. Расхожий образ. Мечта о добре. Всякому приятно знать, что в темноте ходит кто-то – и оставляет свет... И носит с собой ответы на самые важные, самые больные вопросы...

Варан вспомнил огни на Круглом Клыке. От собранных в мешок ракушек на полу осталось немного песка, ниточка сухих водорослей, острые перламутровые осколки.

– У меня так много вопросов к Бродячей Искре, – прошептал Подставка. – Я хотел бы... да. Я допросил бы его по всем правилам и узнал почему...

В глазах его метнулся желтый безумный огонек.

– Вряд ли он позволил бы допрашивать себя, – сказал Варан.

– Его нет! – рявкнул Подставка. – Ты, я, Лереаларуун – размечтались, только и всего. Его нет и никогда не было, это сказка, ты давно это понял, только боишься себе признаться.

–Нет.

– Варан, – устало сказал Подставка. – Если только ты... позволишь себе... предать меня и уйти – я предупреждаю... что разберу тебя на части. Ты хороший работник, и ты мне дорог, но если сделаешь, что задумал... я тебя предупредил. Ты слышал. Да?

– Разумеется, Ваша Незыблемость, – Варан низко поклонился. – Вы предупредили. Я слышал.

Подставка долго смотрел на него. Потом прикрыл глаза.

Двери кабинета разъехались, приглашая отправляться восвояси.