Глава третья.

– Пустите на ночлег, добрый хозяин.

– Император с тобой. У нас тесно.

– Замерзну ведь.

– Ступай к соседям. Иди-иди, нечего тут...

Варан отошел.

Ветра не было. С темно-синего неба потихоньку, будто раздумывая, опускались снежные хлопья. Варан давно заметил, что поодиночке снежинки здесь не летают – только роями, вроде пчелиных.

Дома здесь строили из снега.

Если бы Варану когда-нибудь такое рассказали – не поверил бы, даже после Степи, даже после Россыпи, пожалуй, не поверил, что можно годами, поколение за поколением, жить в таком вот снежном доме. Обледеневшие кирпичи покрываются копотью, дома стоят уже не белые – рыжие, ноздреватые, но все такие же крепкие. И вокруг огня, горящего в очаге, можно сидеть хоть нагишом – не будет холодно.

Варан переступил с ноги на ногу. Звук снега под его подошвами показался оглушительно резким: поселок жил в совершенной тишине. Поднимались к небу прямые, подсвеченные снизу дымы. Заборов не было – только бесформенные сугробы перед каждой дверью, большие и малые. Вот подойдет недобрый человек – из сугроба высунется черная клыкастая морда, и недобрый человек мигом свои недобрые планы позабудет.

Холодало. С трудом передвигая ноги, Варан подошел к следующей двери. Предусмотрительно остановился подальше от сугроба. Звякнул в подвешенный на шесте ледяной колокольчик.

После долгой паузы полог на двери отодвинулся. Выглянул мужчина – голый до пояса.

– Пустите на ночлег, добрый хозяин, – сказал Варан, с трудом разлепляя губы. – Замерзаю.

– Заходи, – сказал хозяин, и Варан ушам своим не поверил – Что стал? Заходи, ладно... Ша, Дружок!

Черная клыкастая морда, показавшаяся было из сугроба, втянулась обратно.

Варан пригнулся в дверях. Сразу за пологом начиналось тепло; это было сравнимо, наверное, с появлением на свет. Варан замер, не желая пропускать ни мгновения этой новой, темной, теплой жизни.

– Ты кто такой? – спросил в темноте хозяин.

– Путник.

– Вижу, что путник... У нас тут вообще-то не ходят. Неподходящее место для бродяг. Мерзнут в сугробах, жалко их... Заходи.

Дом был устроен, как витая ракушка, – коридор вел по спирали, все суживая круги. Сквозь снежную стену показался желтоватый теплый свет; еще через несколько шагов Варан оказался в комнате, большой и круглой. Посередине стояла печка, рядом – свеча на деревянном настиле. И сидели, прижавшись друг к другу, женщина и две девочки – очень легко одетые, младшая – в одной коротенькой юбчонке.

– Император с вами, здравствуйте, – сказал Варан, неуклюже кланяясь. – Вот... Чуть не замерз.

В доме было тихо – даже тише, чем на улице. Даже огонь потрескивал приглушенно; трубы не было, над очагом зияла дыра в высокой снежной крыше, и сквозь дыру посверкивали звезды.

– Шкуру-то снимай, – сказал хозяин, усаживаясь рядом с женой. Кожа на его плечах, груди и животе была голубовато-белой и резко контрастировала с румяным, почти коричневым лицом.

– Сейчас, – Варан виновато улыбнулся. – Пальцы отогреются...

– Ты подмерз, что ли? – спросил хозяин и обернулся к жене: – Малушка... Дай ему выпить.

Варан наконец-то стащил с себя меховую куртку, сшитую в одно целое со штанами и валенками. Старшая девочка в полотняном платьице поднесла глубокую тарелку с дымящимся питьем; понюхав зелье, Варан снова вспомнил Подорожника. «Я тебя не отравлю... Но местными травками тебя выхаживать не один месяц, ты уж извини...».

Иногда Варану казалось, что он помнит каждое слово из тех давних разговоров. А иногда воспоминания смазывались – он не мог вспомнить, как выглядит Круглый Клык с моря, и никак не мог увидеть лица матери. Наверное, потому, что в голове у него смешались две картинки – настоящая мать и та незнакомая пожилая женщина, смотревшая тоскливо и тревожно...

– Спасибо, добрая хозяйка. Император вас сохрани...

– Садись, отец, – женщина улыбнулась. – По всему видать, ты человек бывалый и вежливый.

Варан присел на краешек деревянного настила. «Отец»... Может быть, у него борода в инее?

Перед ним поставили миску с похлебкой. На поверхности плавали золотистые кружочки жира; Варан ел, празднуя каждую ложку, как длинный год счастливой жизни.

Девочки смотрели с двух сторон. Чего-то ждали. Переглядывались. Сопели. Они вовсе не были похожи на маленьких Лильку и Тоську – те были светленькие, веснушчатые и ще-кастые, а эти – щуплые, черноглазые и черноволосые. Но Варану казалось, что Лилька с Тоськой точно так же сопели бы, переглядывались и ждали чуда от неизвестного человека, пришедшего из ночи и скоро уходящего обратно в ночь.

Он подумал, что Лильки и Тоськи не существует. Есть две толстые стареющие женщины, счастливые, может быть, со своими детьми и мужьями, с репсовыми полями, рыбой и сы-тушьим промыслом. И ожидающие сезонов не с замиранием сердца, как в детстве, а с усталостью и тревогой, как бы побольше заработать...

– Спасибо, – повторил он, отодвигая пустую миску.

– Издалека идешь? – хозяин подкинул поленце в огонь.

– Издалека. Острова, Побережье, Осий Нос, Лесной удел, Огненная земля, Россыпь, Степь, Столица, Безземелье...

– Да ну, – не поверил хозяин. Варан улыбнулся:

– Жизнь длинная... А на одном месте я почти и не сидел – там пару лет, здесь пару лет... и снова в дорогу.

Слипшиеся рои снежинок влетали в отверстие на потолке, таяли и превращались в пар, редко-редко падая на руки большими теплыми каплями.

– Может, закляли? – тихо спросила женщина.

– Может, – согласился Варан.

Хозяин с хозяйкой переглянулись. Варан, наконец-то оттаявший, вдруг понял, что они не просто любопытствуют. Они знают что-то, связанное с визитами бродяг, какая-то история случилась совсем недавно... А может, им просто кто-то рассказал...

Руки снова стали мерзнуть. Проснулся давний страх, бредовое предположение: Подставка достал его здесь, на краю света. После стольких лет игры в кошки-мышки. После поединка не на жизнь, а на смерть, когда на стороне одного – магия, деньги, шпионская сеть, щелкуны, крыламы и жажда мести, а на стороне другого только хитрость и умение затеряться в толпе...

Два долгих года он жил в Столице – в ремесленных кварталах – под носом у Императорского Столпа. Резал по дереву и даже немного разбогател. Простой трюк, возможно, спас ему жизнь: он угнал крыламу, но не приписанную к императорской птичне, а залетную, из какой-то далекой провинции. Отлетев совсем немного от Столицы, он спешился и дал птице свободу, и она, конечно, полетела домой, увлекая за собой погоню, в то время как Варан потихоньку вернулся в муравейник у подножия вулкана и в тот же вечер нанялся подмастерьем. За два года, пока перетряхивали провинции, так оброс бородой, что и Лика, однажды встретив его на базаре, не узнала...

В тот день он стал по-настоящему счастлив. Единственной мыслью, омрачавшей ему побег, – кроме страха быть пойманным, разумеется, – была мысль о будущем Лики. Незадолго до своего исчезновения он шумно прогневался на нее – так, чтобы каждый слуга знал, что она ему неугодна. На бедную девушку было жалко смотреть, но Варан знал, что делает. Знакомый чиновник добыл Лике документ и устроил горничной к какой-то купчихе, о которой говорили, что она справедлива. Варан опасался, что после его побега мстительный Подставка достанет ее даже в доме купчихи; день, когда он встретил Лику на базаре, живую и здоровую, оживленно торгующуюся с рыбником, стал днем большого праздника.

Тем временем в городе участились облавы – кого искали, не говорилось, но среди схваченных подозрительно часто попадались мужчины Варанового роста и возраста. Поразмыслив, он решил, что дела его в Столице закончены, однажды ушел из города, миновав оба кордона, – пронырнул под скалами и прицепился к канату, свисающему с борта отходящего от пристани корабля. В открытом море его заметили и подняли на борт; Варан заплатил за проезд – при нем были деньги в специально сшитом нательном кармане – и честно объяснил капитану, что прибег к хитрости, чтобы миновать таможенный досмотр.

Его высадили на Осьем Носу. Он снова был голоден, легок и чувствовал себя молодым. Ему казалось, что Подставкина решимость поймать во что бы то ни стало беглого «землемера» ослабеет с годами. Он недооценил Его Незыблемость Императорского Столпа.

Он выбирал самые людные, самые привольные для бродяг места и никогда не ночевал две ночи под одной крышей. Ему наступали на пятки, за ним гнались, ему расставляли ловушки. Сколько указов о собственной поимке Варану довелось видеть развешанными на столбах! Сколько несчастных бедолаг, чем-то похожих на него, стражники перетаскали в столицу, к Подставке в кабинет!

Он попытался пробиться в Лесной удел, но по дороге понял, что не дойдет: в лесах свирепствовали карательные отряды. Бродяг хватали всех без разбора, не глядя уже на внешность и возраст; Варан нанялся подмастерьем на этот раз к сапожнику и прожил оседло долгих три года. Он кроил и тачал, а внутри нарастало ощущение, что время течет сквозь него, как сизое расплавленное стекло. Он не найдет Бродячую Искру, сидя в мастерской с веером гвоздей во рту. А жизнь не бесконечна.

Сапожник был очень доволен подмастерьем и много раз предлагал ему остаться, жениться, войти в долю; Варан ушел однажды весной, так и не сумев объяснить ему, чего ищет.

И он снова бродил, расспрашивал, разводил огонь в очагах – там, где ему это по традиции предлагали. Как ни могуч был Подставка, но всемогущим он не был. Между ним и Вараном вставали горы и простирались степи, Империя велика, традиция живуча, а стражники тоже люди и устают от бесплодных поисков...

Но Подставка помнит все. И вполне возможно, что совсем недавно в снежном селении были гонцы, предлагавшие деньги за пойманного бродягу, большие деньги за немолодого бородатого бродягу и немыслимые деньги за бродягу, который станет болтать о далеких странах...

Варан подобрался. Ему во что бы то ни стало надо переночевать под крышей – ночью снаружи просто нечем дышать от мороза. Впрочем, и хозяин никуда не пойдет среди ночи, дождется утра. А там посмотрим...

– Что ты, добрый человек? – спросил хозяин. – Попло-хело тебе, что ли?

– Нет, – Варан заставил себя улыбнуться. – У вас тут, я погляжу... редко чужие заходят, правда?

Они снова переглянулись. Нет, определенно дело нечисто, Подставка дотянулся-таки жадными ручонками, и очень жаль, что между Вараном и его свободой оказались эти милые в общем-то люди...

– У нас был гость две недели назад, – сказала старшая девочка. – Путник. Чудной такой... похожий на вас. Огонь попросил разжечь. Вот чудной.

– Путник? – тупо повторил Варан.

– Да, – кивнула на этот раз хозяйка. – Сказал, такая традиция. Правда?

– Правда, – пробормотал Варан, переводя взгляд с одного лица на другое. – А больше никого не было?

– Кого же еще, – улыбнулась старшая девочка. – У нас тут сильно не побродишь... А он – ничего, бывалый... У него такая штука, «искра» называется, такое огниво маленькое, не надо щелкать-щелкать, и бить, и раздувать, а надо просто «щелк!» – и огонек.

Варан сунул руку в кожаный карман на поясе. Вытащил «искру». Показал девочке:

– Такая?

– Да! – она подпрыгнула от возбуждения, и румянец подпрыгнул на тонких щеках.

– Это штука с побережья. Там у всех такие есть. Младшая девочка округлила рот колечком, но так и не осмелилась ничего сказать.

– Тебя как зовут-то? – спохватилась хозяйка. – А то прежний наш гость, стыдно сказать... имени не спросили. Болтали чуть не всю ночь, утром он ушел, тут-то и спохватились: имени... не знаем.

– Меня зовут Варан, – сказал он, глядя ей в глаза. Глаза мигнули. Она никогда раньше не слышала этого имени, оно показалось ей забавным:

– Баран?

– Варан.

– А-а... Ну... Варан, значит. Просто мы как услышали, что ты на одном месте не сидишь, всю жизнь по дорогам... Он, которого мы имени не спросили, тоже так. Он рассказывал о чудесах всяких, о магах, о заклятиях, вот я и подумала: может, заклял кто? И его, и тебя?

Это не ловушка, подумал Варан без особой, впрочем, уверенности. Если ловушка, то уж больно хитрая. Нечеловечески...

Белые стены блестели изнутри. Тонкий слой снега таял и скатывался капельками, и застывал сосульчатым узором. Свечка отражалась в оплывающей ледяной пленочке, и казалось, что стены и потолок светятся. Истоптанная хвоя на полу наполняла комнату запахом леса.

Снаружи послышались шорох, поскребывание, буханье раскидываемого снега. Хозяин быстро глянул на жену:

– Ты выставила?

– Конечно.

Снова замолчали. Прислушались; рядом с домом шорох и скрип прекратились на минуту, потом удалились в сторону соседей.

– Что это? – спросил Варан.

– Снежный крот, – отозвалась хозяйка, удивленная, как можно не знать таких вещей. – Улицы чистит, дороги... Жиром топленым его кормим, так он и старается. В плошке всегда оставляю...

– А если пустая плошка?

– Навредить может, – хозяйка сняла с огня чайник, разлила кипяток по деревянным кружкам. – У Дровяков в прошлом году полдома снес – за жадность свою поплатились.

– Не за жадность. Лунька просто забыла.

– Ага, забыла... Пять раз подряд?

– А ты... – начал хозяин, постепенно раздражаясь. И вдруг оборвал сам себя; замолчал. Засопел, как сопели перед тем девчонки, только громче.

– Я сегодня видел снежного крота, – признался Варан. – Только я не понял, что это. Едва успел убраться.

– Это тебе повезло, он не голодный был, – сказала хозяйка.

Хозяин сопел все тише. Его дыхание да деликатное потрескивание огня – а больше не было никаких звуков. Девчонки сидели, как ледяные статуи.

Варан прикрыл глаза. В последние годы он изменил тактику и уже не искал новорожденных магов. Попросившись на ночлег, он прежде всего пытался понять: применимы ли к жителям гостеприимного дома понятия «мир» и «счастье»? Очень скоро стало понятно, что «счастье» до того расплывчато, а «мир» до того непрочен, что невозможно подчас определить, есть они или нет...

– Тот путник... Которого вы имя спросить забыли... Он старый?

– Да постарше тебя...

– Одну ночь ночевал? Хозяин кивнул:

– Одну... До утра рассказывал сказки. Мы даже девчонок спать не гнали – до того занятно. Про два мыса, Осий Нос и Кремышек, а между ними Порог. Когда вода отступает – внутреннее море само по себе теплое становится, мелкое, цветет... А когда вода прибывает – внутреннее море и внешнее сливаются и вместо Порога делается Шея...

– Перешеек, – шепотом поправила старшая девчонка.

– Да... А на тех землях тоже люди живут и торгуют, когда через шею эту... через перешеек... корабли ходят. Да. Ты такое слышал?

– Я там был, – сказал Варан.

– Правда?!

Варан вздохнул. На этом самом Кремышке его чуть не поймали – лет пять назад.

– Он, выходит, обошел всю землю? Так он говорил?

– Всю Империю да еще околицы...

– А зачем? Чего искал?

Хозяйка рассмеялась, сделавшись сразу на десять лет моложе:

– А кто же вас знает, что вы ищете... Бывает, живет себе человек, все у него есть, а его ведет. Он выходит на дорогу, и...

Глаза ее заблестели. Она еще хотела что-то сказать, но посмотрела на мужа и вдруг смутилась.

– У нас сосед был, так он тоже повелся, – проворчал хозяин. – Мир, говорит, повидать. Напился на ближней ярмарке и замерз. Всего-то и мира повидал, что полторы дороги.

Снова сделалось тихо. Младшая девочка зевнула.

– Спать пора, – нерешительно заметила хозяйка. – Что же... Ты так ничего и не расскажешь?

Под утро они заснули. Варан лежал на шкуре морской козы, густой и жесткой, пахнущей, как в детстве, водорослями. Смотрел сквозь дыру в потолке, как светят звезды.

Очаг отлично держал тепло.

У Варана было четкое ощущение, что он у цели. Пусть таинственный путник ушел отсюда две недели назад – но ведь не год назад, не пять лет; бродяга не медлит, но и не торопится. То, ради чего Варан бросил Нилу, то, ради чего он позже бросил высокий пост и коридор в сто пятнадцать шагов, ради чего он рискнул жизнью, смертельно оскорбив Подставку...

«Никакой бродяга не может знать смысл сущего, – сказал Подставка за несколько дней до Баранова исчезновения. – смысл сущего находится за его пределами, а бродяга – часть нашего мира...».

Варан, поглощенный приготовлениями к побегу, ничего «б ответил Императорскому Столпу. К тому моменту ему было совершенно ясно, что маги, обычные обитатели привычного мира, носят на себе знак извне – и либо умеют быть достойными его, либо, что чаще, не умеют. А Бродячая Искра бессмертен, он появляется и исчезает, когда ему вздумается; что, если его человеческое обличье – зримая тень кого-то, находящегося „за пределами сущего“?

Наступило утро. Небо оставалось по-прежнему темно-синим, но по всему поселку вдруг завыли, зашипели клыкастые стражи в сугробах – каждый второй по кличке Дружок.

– Вот и здрасьте, – пробормотала хозяйка. – Эй, девки...

– Пусть поспят, – сонно отозвался хозяин. – Только глаза закрыли, вот... Вот эти россказни-то ночные...

За ночь остывшие стены сделались матовыми, и зажженная хозяйкой свечка тускло горела в одиночестве. Хозяин, сопя, подбросил топлива в печь.

Небо над очагом чуть посветлело.

Забулькала кипящая вода, в полутьме возник тошнотворный запах рыбы.

Варан поднялся. Навестил отхожее место снаружи, у самых дверей; замерз и долго отогревался, пристроившись рядом с печкой.

– Хозяин...

Тот сделал вид, что не услышал. Хмуро перебирал при свечке охотничью снасть – на морскую козу, насколько Варан мог судить.

– Спасибо тебе, добрый человек Варан, – сказала хозяйка, будто назло мужу. – Ночь недоспали... Зато вспоминать теперь будем целый год.

Хозяин засопел.

– Вы счастливы? – спросил Варан.

Хозяин чуть не выронил костяной наконечник гарпуна:

– Что?

Хозяйка смотрела на гостя. Ее глаза казались двумя темно-вишневыми линзами.

– Да, – сказала она наконец.

* * *

Местный почтарь долго скреб ногтями под рукавом шубы. Бродяга? Был и бродяга. Он, почтарь, сам же его отвез на перекресток. Да, там и оставил. Бывалый человек, сразу видать, такой не замерзнет, не пропадет... Куда потом подался? А кто его знает. На перекрестке гостиница, там все про всех знают...

Почтарю хотелось поболтать, он охотно взял бы путника в сани, да ведь в такие снега и почты-то нет. И трехлапец в округе ходил, охотники видели. Вот пусть снега улягутся, трехлапец уйдет, и на будущей неделе, может, и съездим, с перекрестка мешочек заберем, но не сегодня, упаси Шуу, не сегодня. А гость, если хочет, может сам себе хижинку из снега сложить да дровишек прикупить у почтаря – оно и переночуется...

– Парень, продай повозку, – сказал Варан. Почтарь выкатил глаза, как будто тот самый трехлапец наступил ему на ногу.

– Мне надо быстро, – сказал Варан. – Упряжка есть? Тягуны?

– Шутишь, отец, – промямлил почтарь. – У тебя таких денег нет, чтобы мою повозку купить. Я же, это, у общины на жалованье...

Варан вытащил из потайного кармана императорскую пятидесятку.

Такой радуги снежный дом почтаря не видел от основания. Насыщенно-красный, бирюзовый, аквамариновый и желтый отражались от стен и, наверное, вырывались из дыры в потолке над очагом, так что почтарь заозирался: а вдруг соседи увидят?

– Ты... батя... зарезал, что ли, кого?

– Заработал, дурень. В столице такими деньгами стены оклеивают.

– Врешь...

– Привираю, но не слишком. Ну как, продаешь повозку?

У почтаря дрожали руки. Он окинул Варана оценивающим взглядом – пытался понять, сколько еще денег могут вмещать потайные карманы и какую беду – или счастье – это сулит ему, скромному почтарю.

– Спешу, – бросил Варан.

– Продаю, – решился почтарь.

Почтовые сани оказались неказисты – корыто корытом, вместо сиденья – охапка хвои, полог из дырявой вытертой шкуры. Зато упряжку Варан оценил – три сотни тягунов, запряженных по два десятка, могли тащить сани и по целине, и по дороге, проложенной снежным кротом.

Почтарь маялся и поминутно менял решение.

– Трехлапец сожрет, – говорил он, запрягая тягунов. – Жалко... Отменные мушки, где еще таких купишь...

– Но этих же где-то купил...

– Дорогущие...

– За такие деньги ты знаешь сколько всего накупишь?

– Трехлапцу прямо в пасть... Слушай, давай я тебе назад отдам, деньги-то?

– Давай! – зло соглашался Варан.

Почтарь вытягивал пятидесятку, долго рассматривал ее и гладил, снова прятал за пазуху:

– Не. Сговорились, а слово, оно, знаешь...

А через минуту опять начиналось:

– Ну куда ты спешишь, а? В сугроб как встрянешь... До вечера не доберешься... А тут и трехлапец...

– Давай деньги!

– Ну... Я же так... Чего ты злишься-то?

Через час с небольшим Варан все-таки выехал. Снежный крот хорошо знал свое дело – дорога шла сквозь снега, глубокая, как овраг. Белые стены стояли справа и слева, почти смыкаясь над головой. «О кроте не думай, – напутствовал почтарь. – Я о нем никогда не думаю, и вот – до сих пор Император миловал. Только не задумывайся. Потому что когда ты едешь, а он навстречу прет – нет никакой возможности, ну прямо все, конец...».

Первые сто шагов тягуны брали разбег – тоненькие лапы с круглыми опорными «пяточками» оставляли смешную вереницу следов. Потом забили крыльями, и к следам на снегу добавился безумный, но по-своему гармоничный узор. Потом первая двадцатка тяжело оторвалась от снега и полетела, за ней вторая, третья и так далее. Длинное облако голубовато-розовых с перламутром насекомых вытянулось над дорогой, и круглый нос саней чуть приподнялся, будто тоже желая взлетать. Варан знал, что самый храбрый тягун в лучший момент своей жизни поднимается самое большее на два человеческих роста над землей. Те, что осмеливаются подняться выше, гибнут, не оставляя потомства...

На дне так называемой дороги было сумрачно и жутко. Не думать о кроте, сказал себе Варан. Думать о том, кого я встречу впереди. О том, кого парень-почтарь совсем недавно вез по этой самой дороге...

Въехали в снежный тоннель – здесь крот шел напролом, не заботясь, чтобы путник видел звезды. Потолок опасно провисал – в полной темноте Варан успевал заметить только очертание препятствия; он лег на дно саней, прикрыл глаза, вслушиваясь в скрип снега и нежное жужжание тягунов. Крот шел здесь только вчера, тоннель не успел завалиться... Во всяком случае не должен был успеть.

Он тосковал по солнцу. Он маялся в «шкуре», которую можно было снимать только в укрытии и только ненадолго. Он так давно не нырял...

Тоннель закончился. Глубокая колея кротовой дороги теперь показалась светлой, едва ли не уютной.

...А хорошо было бы прийти к Подставке и сказать: я видел. Я говорил с ним. Я знаю ответ на вопрос, который вы, Ваша Незыблемость, так и не осмелились задать...

Он не поверил бы. Взялся бы допрашивать. Нет, бесполезное дело – приходить к Подставке с готовыми ответами; сам он так и не нашел Бродячую Искру. Более того – убедил себя, что его нет...

Варан засыпал. Дырявый полог защищал от ветра; до ночи было далеко, время убивающего мороза не пришло еще, и Варан спал, несомый тремя сотнями голубовато-розовых перламутровых мушек. Во сне его был Подорожник; он улыбался и говорил: вот видишь. Все получилось. Я просил тебя найти бродягу – и ты нашел...

И протянул Варану ожерелье – ниточку голубых и белых огней. Ожерелье стало расти, подниматься над горизонтом, залило все вокруг сине-белым светом, наполнило чувством опасности...

Варан проснулся. Снег под санями скрипел слишком тихо и как-то неуверенно. Третья сотня мушек по-прежнему тянула вперед, зато вторая и первая снизились, почти касаясь снега.

Варан поднял голову.

Трехлапец возвышался, как дерево у дороги, и издали мог в самом деле показаться толстым деревом. Две передних ступни – ласты-снегоступы – обрушили снежную стенку и теперь стояли на рыхлой обочине – «пятки вместе – носки врозь». Третья нога утопала в снегу.

Тягуны повернули направо – подальше от неподвижной громадины. Сани въехали носом в снежную стену и остановились.

Трехлапец жалобно застонал. Этот замирающий стон означал крайнюю степень ярости, голод и желание нападать.

Варан нащупал факел на дне саней. Поразился собственной беспечности – факел лежал, приваленный свежими еловыми ветками; трехлапец изогнулся над дорогой и протянул к Варану единственную руку с двумя длинными белыми пальцами.

Между пальцами проскочила синеватая молния.

Варан щелкнул «искрой», первый раз – вхолостую. Следовало заверещать, тонко и противно, резкие высокие звуки если не пугают трехлапцев, то, по крайней мере, заставляют их задуматься. Но голоса не было. Варан снова щелкнул «искрой», факел занялся, сразу стало светло и жарко...

Молнии между пальцами твари били белым и голубым. Варан выпрямился в полный рост и поднял факел над головой.

– И что, подпалил?

Так называемая гостиница оказалась большим снежным строением, рассчитанным человек на двадцать путешественников. Варан был здесь один, жался к очагу и никак не мог согреться. Смотритель перекрестка, в это время года скучающий и праздный, явился скрасить его одиночество – и потешить собственное любопытство.

– Подпалил, да?

– Не так чтобы очень, – нехотя признался Варан. – Жив – и то спасибо. А сотня тягунов – сдохли. Шлеи отрезал, там и бросил...

– Сотня тягунов – это не птичкины сопельки, – степенно заметил смотритель. – Откуда у тебя упряжка?

– Купил.

– Да? Богатый ты бродяга, редко таких видел...

– А много видел бродяг?

– Летом тут санный путь – туда-сюда, купцы, посыльные, почтари, только успевай приглядывать. Сейчас вот... скучно.

– Никто не ходит? Совсем?

– Нет, почему... был один. Не такой богатый, как ты, – его почтарь Фолька привез. Дождался другого почтаря, из Приморок, и с ним опять же уехал. С неделю назад.

– С неделю?!

– Торчал он тут всего-ничего, шесть дней... На семь ночей топлива у меня купил. Почтари, они в такое время тягунов не гоняют. Вот и тебя чуть трехлапец не съел...

Тонкие сосульки на потолке звякали в такт его голосу.

Печка горела вполсилы, влажные еловые ветки на полу замерзали, похрустывали при каждом шаге, как битое стекло.

– Приморки – это где? – спросил Варан.

* * *

Море в этих местах похоже было на моллюска, локрьггого раковиной. Слой льда в несколько человеческих ростов – слоистый, ноздреватый, матовый – никогда не сходил со своего места. Море, спеленатое и обездвиженное, оставалось свободным и в тюрьме – дышало под панцирем, и ритм его жизни напоминал чередование сезонов и межсезонья.

Был отлив. Дорога уходила в прорубь, более похожую на колодец. Варан шел, двумя руками придерживая сани. Тягуны ползли по косому деревянному настилу – вниз и вниз, в зеленоватую темноту.

Колодец закончился. Настил сделался похожим на трап. Каждый звук отражался от внутренней поверхности льда, черным брюхом нависавшего над головой, – поскрипывание настила, шорох полозьев и мушиных лапок, шаги... Наконец выехали на дно; Варан разбежался, толкая сани, тягуны – две сотни, ослабевшие и мокрые, – взлетели. Варан поднял над головой фонарь.

Лед был, как потолок в высоком зале. С него свисали толстые пупырчатые сосульки. Вспыхивали, переливаясь цветными искрами. Отбрасывали тени. Варан как будто летел над заснеженным лесом – летел, перевернувшись вниз головой. Похожее ощущение он испытывал когда-то в юности, зависнув кверху ногами между голубым небом горни – и слоем облаков, закрывающим поддонье.

Дорога здесь была легкая, раскатанная, тягунам не приходилось выбиваться из сил. И здесь было ощутимо теплее; Варан даже снял капюшон.

Пахло морем. Вдыхая этот запах, легче было надеяться. Неделю назад здесь прошел Бродячая Искра. Варану казалось, что он зажал край его следа в зубах – самый краешек призрачного следа, но зажал намертво и теперь не выпустит. Неделя! Возможно, бродяга до сих пор сидит в этих Примор-ках, ждет следующего почтаря. В такое время ездят редко... Тягунов погоняли с помощью губной гармошки. Сигнал «вперед» звучал аккордом из двух высоких звуков. Эхо прыгало, как мяч, много раз отражаясь от ледяной крышки и возвращаясь обратно. Тягуны жужжали.

Варан поерзал, устраиваясь в санях. Нащупал ладонью твердый комочек, поднес к глазам; это была дохлая мушка – один из тягунов, погибших во время схватки с трехлапцем. Перламутр потускнел, крылья обгорели, прозрачные шарики-глаза подернулись пленкой; Варан с сожалением выбросил тягуна за борт. Он всегда симпатизировал этим тварям – нежные и хрупкие с виду, они весили, как свинцовые шарики, и могли тянуть сани день и ночь без особого труда. Вот только огонь переносили плохо...

Зеркальные шарики-вешки бликовали по обе стороны дороги, отражали свет фонаря. А больше не было никакого света; Варан сидел, держась за борта, глядя, как вешки одна за другой убегают назад.

Только бы не растерять в погоне все свои вопросы. И помнить о Подорожнике... Маги – это казалось таким важным прежде, и с каждым годом все тускнее и тускнее, все равнодушнее, вот уже почти десять лет, как Варан не встретил ни одного мага...

Он хотел снова проиграть «вперед», но остановил себя. Тягуны и так работают изо всех сил – их только две сотни, не три, и хоть дорога легкая – влажно, вода оседает на крылышках, тянет вниз.

Шум прибоя сделался громче. Видно, дорога подобралась совсем близко к кромке живого моря. Варан подавил в себе желание остановиться и подойти к воде, посмотреть. Тормозить тягунов, потом их снова разгонять – не только время, но и силы, и опасность перепутанных шлей...

Потом впереди возник огонек. Варан приподнялся в санях; у дороги кто-то жег костер. Дело не сверхъестественное, но довольно необычное – по крайней мере, подо льдом в это время года.

Сигнал «стоп» для тягунов звучал как низкий умиротворенный стон. Сани побежали медленнее, тягуны спустились ниже, первая двадцатка коснулась земли, потом вторая, третья...

У костра сидел человек в такой же, как у Варана, «шкуре». На коленях у него лежало короткое охотничье копье со стальным острием. Похоже, копье переместилось на колени совсем недавно; незнакомец смотрел исподлобья, готовый встретиться хоть с чужаком, хоть с трехлапцем, хоть с самой Шуу.

– Здравствуй, добрый человек, – сказал Варан, не вылезая из саней. – К Приморкам я правильно еду?

Человек у костра молчал. Варан только сейчас увидел, что рядом лежит, опутанная веревками, туша морской козы. Охотники, особенно с добычей, всегда смотрят неприветливо, подозревая в каждом встречном любителя легкого мяса.

– Путник я, – Варан развел руками, показывая, что ножа в ладони не прячет. – Еду к Приморкам. Далеко?

– Недалеко, – охотник наконец-то разжал узкие бледные губы. – Проезжай, старичок. Прямо по вешкам, от развилки направо – будут тебе Приморки.

– Погреться не пустишь?

– А разве холодно?

– Да уж не жарко, – Варан улыбнулся. – Что ж ты, мужик, старика безоружного боишься? Съем я твою козу?

Охотник отвернулся. Он был очень молод, в его глазах Варан действительно казался стариком и действительно, может быть, безоружным.

– В ней костегрыз, – сказал охотник, глядя себе под ноги. – Проезжай.

– Эге, – Варан перевел взгляд с парня на тушу у огня и снова на охотника: – Брось. Себе дороже.

Парень помотал головой:

– Нет. Я ее добыл... Дома жрать нечего. Я его вырежу.

Варан выбрался из саней. Коротко проиграл тягунам «отдыхать». Мушки сбились клубком, загудели, затрещали, вытирая тонкими ногами прозрачные крылышки.

– Помочь? – спросил Варан.

Парень посмотрел удивленно:

– Ты чего, дед?

– Какой я тебе дед, – Варан подсел к костру, скинул рукавицы, протянул руки к чахлому огоньку. – Я путник, бывалый, можно сказать, человек...

– Ты тоже?

Варан удержался от резкого движения. Очень медленно поднял голову:

– А у вас тут часто ходят путники?

– Да проезжал один... С неделю назад. Совсем старый. У нас ночевал в доме...

– Огонь разводил?

– А ты откуда знаешь?

– Обычай такой с Побережья. В Степи тоже принято...

– А ты откуда знаешь?!

– Бродил я и на Побережье, и в Степи...

Парень смотрел на него, забыв про свое копье, про козу, про костегрыза.

– Врешь, – сказал, будто защищаясь. – Нигде ты не был.

– А он? Тот путник, он тоже врал?

Парень отвел глаза:

– Нет. Он... не врал.

– Ушел он? Или... – Варан задержал дыхание.

– Ушел, – парень снова смотрел в огонь. – Одну только ночь переночевал.

– С почтарем?

– Нет. Караван за горы шел, так он с караваном...

– Когда?

– Я же говорю – с неделю... Варан поднялся:

– Ты костегрызов когда-то гонял?

– Нет.

– И взялся?! Ну дурак...

Парень забормотал что-то обиженно и зло, но Варан не слушал. Подошел к козе – туша лежала на боку, и внутри ее, под обращенным кверху вздувшимся боком, что-то явно шевелилось и слышалось потрескивание. Варан брезгливо поморщился. Бродячая Искра удалялся и удалялся, проклятый караван нес и нес его по направлению к горам...

Неподалеку дышало и перебрасывало камушки холодное море. В стороне от костра «шкура» покрывалась инеем; парень был седой с головы до ног. Варан тоже был седой – и, в отличие от одежды, его борода никогда уже не оттает.

Он тряхнул рукавом. Узкий длинный нож вывалился в ладонь; Варан положил его лезвием в костер. Парень смотрел во все глаза.

– По какой дороге ушел караван?

– По тракту.

– Другой караван скоро?

– Не знаю.

– И как тебя угораздило взять козу с костегрызом?

Парень насупился. Ничего не ответил.

– Сюда, – потухшим угольком Варан нарисовал крест на круглом боку козы. – Сюда ударишь копьем, когда я скажу... Только сильно бей, не бойся ей шкуру попортить... Если собственная шкура хоть немножко дорога... Готов?

Парень двумя руками взялся за копье. Побледнел. Посмотрел на Варана; кивнул.

– Ну, – Варан надел рукавицы, взял нож из костра, – Император в помощь!

Треугольный наконечник копья с треском пробил козью шкуру. Чмокающий звук эхом отразился от ледяного потолка над головами, и вернулся, и вернулся опять.

Из кровавой пробоины в шкуре взметнулась темно-красная медуза с режущей кромкой по краям студенистого купола. Парень-охотник вскрикнул. Медуза сжалась в комок – будто в предсмертной судороге; на самом деле одним таким сокращением костегрызы отнимали человеку руку. Варан дождался, пока купол с зазубренной кромкой не раскроется снова, и пырнул в самый центр его раскаленным ножом...

* * *

– Не будет каравана, – сказал почтарь. – Или сам отправляйся, или сиди и жди. А что? Слепи себе домишко, с месяц продержишься, а там потеплеет.

– Спасибо, – Варан снова влез в сани. – Некогда мне ждать.

– Смотри, ночь идет! Замерзнешь и тягунов погубишь...

Вместо ответа Варан вытащил губную гармошку и проиграл своей упряжке «вперед».

Тракт оказался дорогой, настоящей дорогой, а не кротовым лазом в снегу. В Приморках Варан накормил тягунов салом и сахаром. Прозрачные крылья жужжали уверенно и мощно.

Караван идет медленно, останавливается у каждого домишки, поджидает отставших, подолгу отдыхает и запасается пищей. Между бродягой и его преследователем – шесть дней...

Провожая его, молодой охотник сказал с тоской:

– Я бы с тобой ушел. Видит Император – ушел бы...

– В чем же дело? Пойдем.

Парень удивился. Долго молчал, помогая Варану ладить упряжку.

– А. тот... Сказал, что, мол, оставайся, на одном месте лучше, родина, и все такое...

– Сам решай. Захочешь – уйдешь. Как я ушел когда-то.

– Так ведь, – руки парня, привычно пристегивавшие тягунов к шлеям, замедлили движение, – невеста у меня. Она не уйдет – у нее мать больная, и вообще... что это такое – баба в пути? Не бывает...

Варан вдруг разозлился. Это не было раздражением, не было минутной вспышкой – это был настоящий приступ ярости, холодной, трезвой.

– Решай, чего ты хочешь, – сказал он, отстраняя парня от упряжки. – Если просто бродить, бездельничать и кормиться сказками – тогда да, тогда лучше жениться. А если...

Парень хлопал глазами. Ему всю жизнь казалось, что бродяга – именно тот, кто бродит, бездельничает и кормится сказками; он не понимал, почему гость вдруг захлопнулся, как дверь, не оставив ни щелочки доброго расположения.

– Ты боишься смерти? – спросил Варан. Парень удивился:

– Ну... боюсь вообще-то, охота – такое дело... но если быть начеку, если вовремя ножичком, вот как ты костегрыза поддел...

– Я не о том. Ты что, не понимаешь, что все равно умрешь – даже если будешь начеку? Разговор не вел никуда.

– Тот путник, что был до меня, – сказал Варан устало, – велел тебе сидеть дома и никуда не трогаться?

–Да.

– Он мудр... Значит, оставайся. И счастливой свадьбы.

Тягуны жужжали. Варан прикрыл лицо дырявым пологом; звезды перемигивались в небе – сине-голубые, как рассыпанное ожерелье.

В большом поселке – тысяча бревенчатых крыш – Варан нашел предводителя каравана. Краснолицый, с тяжелым взглядом мужчина сидел на постоялом дворе и отдыхал от тяжелого пути – пятый день, как доложили Варану доброхоты.

– За спрос деньги берут, – сказал караванщик, глядя мимо Варана. – Заплатишь?

Варан выложил на стол серебряную монету. Глаза караванщика прояснились, он впервые взглянул собеседнику в лицо:

– Эге... Это не тот ли, за которого награда назначена?

Варан смотрел, не отводя глаз:

– Не понял?

– Ну, тот старичок, которого ты ищешь, за которого серебром платишь... Это не тот ли бродяга, за которого золотые горы сулили? Всем сулили, всех стращали, а караванщиков – в особенности...

Варан прикусил язык. Проклятое нетерпение заставило его бросаться деньгами, а здесь ведь не столица, здесь за жалкую пятидесятку можно купить упряжку с тремя сотнями тя-гунов...

– Это отец мой родной, – сказал он, глядя в желтые глаза караванщика. – В детстве, по недосмотру, потерянный... Будешь говорить, нет? А то ведь заберу денежку. Так как?

Разговор с караванщиком оставил нехорошее воспоминание. Разумнее всего было сойти с дороги и затаиться на время, но Варан, сжимающий в зубах конец призрачного следа, пренебрег голосом разума. Единственная предосторожность, которую он смог себе позволить, – продать упряжку и пойти пешком, и не по дороге, описывающей петлю вокруг подмерзшего болота, а напрямик, через старую гать. Между ним и тем, кого он так долго искал, было теперь четыре с половиной Дня.

Болото было гораздо теплей окружающего мира. Болото пузырилось. Варан скоро притерпелся к его запаху – в странствиях ему приходилось нюхать куда более тошнотворные вещи. А болото пахло животным – большим и грязным, но безмозглым и потому невинным.

От теплой грязи поднимался туман. Не слышно было даже собственных шагов; фонарь, который Варан держал перед собой, освещал только место на узкой кладке, куда ставить ногу. Как будто я еще не родился, думал Варан, шагая в тишине и тумане. Как будто ничего не началось. И ничего не кончится. Нила? Прошло так много лет, а мне все еще кажется, что я ее помню. И, может быть, она меня ждет – в месте, о котором мне расскажет Бродячая Искра.

Если я сумею правильно задать вопрос...

Он шел всю ночь. На рассвете туман поднялся, по-прежнему закрывая небо, но обнажив булькающую поверхность. Болото тянулось справа и слева; надувающиеся и лопающиеся пузыри походили на мутные глаза. Болото выпячивало зенки, чтобы лучше разглядеть пришельца, и, будто не выдержав этого зрелища, глаза лопались, истекая гноем.

Запах стал гуще. Варану пришлось закрыть лицо тряпкой. Он очень хотел, чтобы гать закончилась наконец, но она выползала и выползала из-под стены тумана, подобно разворачивающейся ленте, – узкая, склизкая, неверная дорога.

Кое-где гать прогнила. Иногда приходилось перепрыгивать через пузырящиеся ямы. Кочки, от которых он отталкивался, подавались и уходили вглубь, и всякий раз было страшно, что бревна не выдержат приземления и разъедутся под ногами.

Чем дальше, тем теплее было болото. Прежде кое-где попадалась ледяная корка, островками покрывающая грязь. Теперь появилась трава, ее светло-зеленые неровные пятна, перемежающиеся темно-зелеными пятнами мха, напоминали Варану землеграфическую карту. Некоторые лужайки казались до того настоящими и надежными, что хотелось прилечь, закинув руки за голову. Среди мха цвели большие, блеклые, почти прозрачные цветы.

Все чаще попадались «горячие ванны» – ямы в иле, заполненные прозрачной водой. Над водой поднимался пар, Варан чувствовал исходящее от поверхности тепло. Болотный запах в таких местах слабел. Ему хотелось остановиться, вымыться, искупаться, и противиться этому искушению было куда труднее, чем не поддаваться на детские ловушки травы.

Потом запах стал гуще – Варан дышал ртом, сквозь сжатые зубы. Казалось, что-то ждет его впереди – совсем рядом. Варан замедлил шаги; туман съедал звуки, и не слышно было ничего, совсем ничего; то, что было впереди, либо умерло, либо затаилось.

Гать прервалась.

Покров травы и мха, весь рисунок «землеграфической карты» был нарушен и изуродован, как будто в болоте недавно боролись две гигантских свиньи. Край кладки напоминал надкушенную колбасу, Варану померещились даже следы чудовищных зубов. Он огляделся; болото таращило надувающиеся и опадающие глаза, клочки тумана бродили над землей, как призрачная похоронная процессия, тысячу лет назад отбившаяся от своего катафалка...

Гати не было. Впереди, шагах в десяти, снова сгущался туман, и там – Варан надеялся – может быть продолжение дороги. Вряд ли неведомый катаклизм уничтожил кладку целиком – скорее всего, это прореха, дыра, препятствие, но не конец пути.

На четвереньках он подобрался к размозженному краю кладки. Попробовал нащупать твердь дорожной палкой. Ни малейшей надежды – палка уходила в бездну, тонула в болоте, ее нелегко было вытащить обратно. Бревна под Вараном колебались, и поверхность жижи колебалась вслед за ними – как желе. По болоту расходились мягкие медленные волны, одно колебание порождало другое, жижа не была однородной. Варан присмотрелся, замер – колебания стихли, все снова сделалось черным, неподвижным, безнадежным.

Он поднялся на ноги. Взмахнул руками, удерживая равновесие. Подпрыгнул.

Чавкнул край кладки. Потекли волны одна за другой. Налетев на препятствие, они меняли рисунок, а то, что лежало в болотной жиже, едва заметно покачивалось, вплетая в узор волн свой жутковатый мотив.

Варан перевел дыхание. Подпрыгнул снова, почти забыв об осторожности. У самой кладки, прямо перед ним, лежала, скрючившись, семипалая рука с когтями, с костяными гребешками на сгибе каждого пальца, и каждый палец был размером с годовалого ребенка.

Варан сглотнул. Дотянулся палкой до руки – она оказалась твердой, будто покрытой хитином. Заколебалась болотная жижа, и Варан смог проследить глазами – вот запястье, вот локоть, вот еще что-то – вторая рука?!

Существо было мертво уже несколько недель. Оно лежало, раскинувшись, в проломе гати, лежало на самой поверхности и не тонуло, как усталый пловец, отдыхающий в море – на спине...

Кем было чудовище при жизни, кто сумел убить его, как и почему, и где теперь этот убийца – не имело большого значения. Варан предпочел бы думать, что создание, лежащее в болотной жиже, мирно умерло само по себе – от старости... (Вроде как старина Зигбам, насмешливо сказала память голосом Подставки.) Как бы там ни было, Варан оказался теперь перед выбором – вернуться назад, выкупить свою упряжку (или нанять новую), обогнуть болото по дороге и продолжить погоню с опозданием в несколько дней.

Либо идти вперед.

Варан снова ткнул черную руку палкой. Рука почти не дрогнула; она лежала, залитая грязью, раскрытой ладонью вниз. Кисть вела к локтю, локоть, надо полагать, – к плечу...

Четыре с половиной дня между ним и Бродячей Искрой. А если возвращаться – будет снова неделя; остывающий след легко потерять. Особенно на людных перекрестках. Особенно когда боишься каждого караванщика – вдруг он уже продал тебя, вдруг ему уже заплатили люди Его Незыблемости Императорского Столпа...

Но ведь неизвестно, есть продолжение у гати – или чудовища в схватке своей уничтожили ее надень пути вперед!

Туман впереди и не думал подниматься. Наоборот, спустился ниже.

Варан поудобнее перехватил палку и перескочил на тыльную сторону гигантской черной ладони. Ладонь ушла в глубину под его весом, зато приподнялся локоть; Варан перескочил снова. Плоть чудовища громко лязгала под его сапогами – не то броня, не то чешуя, не то хитиновая кожа. Туман сомкнулся за спиной, и не было видно края гати – но и впереди не показывалось ничего обнадеживающего, только черным холмом приподнимался бок поверженного чудовища. Вскочив на этот бок, Варан поскользнулся и еле удержал равновесие. Огляделся; второй руки лежащего не было видно, зато тянулось, распластавшись по болоту, сетчатое в прожилках, в пучках свалявшихся перьев – крыло...

Цепляясь за жесткую морщинистую кожу, Варан подполз туда, где должна была быть голова чудовища. Труп покачивался, погружаясь все глубже; в клочьях тумана Варан едва разглядел острый подбородок, почти человеческий, и кривой клюв, широко открытый, как будто владелец его все еще кричал. Остальное скрывала грязь.

Варан перепрыгнул на крыло. Звук был такой, будто рвется толстая паутина; Варан полз на четвереньках, спотыкаясь об острые надломленные кости, о жесткие маховые перья. Крыло заканчивалось, а гати все не было. Туман будто издевался – приподнимался понемногу, потихоньку, а гати не было, не было – только все та же грязь, растревоженная трясина, и кое-где – выпученный над ее поверхностью мутный болотный глаз...

Крыло мертвеца было единственной преградой между Вараном и жадной густой глубиной, из которой нельзя вынырнуть, – в которой можно только тонуть. Он прекрасно понимал, что пути назад нет; добравшись до края крыла, он лег на живот и пополз, умоляя трясину повременить и выдержать его хоть минуту – как держала черный крылатый труп.

Трясина не слушала. Варан, в отличие от трупа, двигался, отталкивался локтями и коленями, и трясина хватала его, как застывающий клей хватает муху. Идиот, думал Варан, выбираясь и снова увязая. Пожалел двух дней... Стоило оставлять Нилу, чтобы захлебнуться теперь в грязи?

Стоило бросать вызов Подставке?

Стоило?..

Рука его схватила твердое. Край кладки – размозженный, но устойчивый, верное дерево, дорога...

Он выполз на гать и долго лежал, обессиленный, как перемазанная медом муха.

* * *

Поселок стоял на скале такой крутой, что улиц почти не было – были лестницы. Дома, выстроенные наподобие ласточкиных гнезд, выходили фасадами в одну сторону – вниз по склону. Народ здесь обитал суровый и подозрительный. Грязный, страшный выходец из болота не имел шанса быть принятым на ночлег.

К ночи похолодало. Широкая лестница, вырубленная в скале и заменяющая поселку главную улицу, взялась льдом и стала опасной. Варан шел от двери к двери, стучал в дверь палкой и отходил на безопасное расстояние – нередко хозяин появлялся на пороге в сопровождении сторожевой змеи.

– Добрый человек, пустите путника на ночь. Погибаю...

– Проходи мимо.

– Я ищу...

Угрожающее шипение. Закрытая дверь. В какой-то момент Варан вдруг испугался – а что, если Бродячая Искра пришел в этот поселок, и не нашел пристанища, и замерз – либо скатился по лестнице вниз, переломал кости и умер в канаве...

– Добрый человек, пустите путника хоть на пару часов.

У меня есть деньги, я заплачу.

– Проходи, страшилище, спущу змею...

– Скажи, к кому мне идти? Кто пустил к себе путника три дня назад?

Стук закрывающейся двери.

Варан присел на ступеньку. Его «шкура» застыла сосульками, лицо было покрыто слоем грязи, палка в руках выглядела, как посох; его вид в самом деле мог напугать кого угодно. Следовало не ломиться в каждую дверь, а хорошенько подумать – что сделал Бродячая Искра, войдя в этот поселок?

Медленно, выверяя каждый шаг, Варан двинулся вниз по главной улице – по обледенелым, с выбоинами ступеням.

Пахло дымом. В каменном желобе шелестела незамерзающая речушка, берущая начало, по-видимому, из болота. Варан опускался все ниже и ниже; кое-где в окошках – круглых дырках в скале – зажигались огоньки.

На перекрестке Варан остановился. Отсюда открывался вид на соседнюю скалу, покрытую снегом. За скалой остывало красное закатное небо. В ущелье уже стояли сумерки; долина, лежащая еще дальше, затянута была дымкой, где-то там брел по дороге, или ехал на повозке с почтарем, или уже разводил огонь в очаге гостеприимного дома тот, ради кого Варан бросил Нилу...

Не ради него, поправил он сам себя. Ради правды. Ради того, чтобы знать. Ради просьбы Подорожника.

Он снова присел на камень, и на этот раз ступенька показалась ему страшно холодной, холоднее льда. Все, что казалось таким важным – дороги, как прожилки на дереве, огонек, рождающийся в очаге, маг, рождающийся в счастливом доме, – поблекло и потеряло смысл.

Время необратимо.

Время.

Он старик. Он устал.

Лестница уходила вниз. Варан сидел, свесив руки между коленями. Озноб, мучивший его весь сегодняшний день, уходил. Пустота понемногу наполнялась теплом.

Он устал – и теперь наконец согреется и выспится. И не надо никого ни о чем просить – ему уже тепло, он уже спит.

Перед глазами кружились белые и голубые огоньки. Ожерелья вели хоровод сами с собой – прекрасные, живые ожерелья...

Варан открыл глаза. Веки казались раздувшимися, как подушки. Уже не сомневаясь, что замерзает, он подумал, что унизительно умирать сидя. Пусть ползти – но двигаться. Только не сидеть и не ждать.

И он пополз по лестнице вниз – опираясь о ступеньки руками и ногами.

И на повороте, на самой околице селения, увидел впереди путь через ущелье – две толстые цепи, протянутые над пропастью. Рядом с цепной дорогой стоял домик, но не высеченный в скале, а сложенный из камней.

Квадратное окошко светилось.

* * *

– Ну, живучий, – сказал перевозчик не то с завистью, не то с обидой. – Тут, бывало, зазеваешься – и обморозился, страшное дело. А тебе – как змеюке, прости меня Император. И пальцы шевелятся. И нос не отмерз.

Варан сидел за хлипким деревянным столом. Перевозчик кормил его пустой кашей, запивать давал кипятком – по цене, впрочем, лучших кабаков столицы; перевозчик оказался падок на деньги, и это спасло Варану жизнь.

– У меня больше нет денег, – сказал Варан, когда перевозчик предложил ему добавки. Сказал твердо, глядя в глаза; на самом деле у него было еще несколько сотен реалов, зашитых в рубаху, и ему не хотелось, чтобы ради таких сравнительно небольших денег перевозчик брал на себя грех смертоубийства.

– Ясное дело, – перевозчик махнул рукой. – Мы, нищие, будем тут шляться, а ты, работяга, давай нас забесплатно корми...

Варан пожал плечами:

– Я тут один, наверное, за сто лет... И я не нищий, хозяин. Я тебе неплохо заплатил.

– Ага, – перевозчик хитро улыбнулся. – Как же, один... Был тут до тебя старичок, три дня как ушел. Прямо хоть гостиницу открывай... Тот тоже все жался: нет да нет... А два дня жил у меня, столовался и спал, и ничего – доволен... Как думаешь – открывать гостиницу? Или после тебя опять сто лет подорожних не будет?

– Кого же ты тут возишь?

– А своих. Там за горой сельцо, Мохорадное, наших невест половина – оттуда, ну и своих девок отдаем, конечно... Родственники. И дела всякие – торговать там, строить... Туда-сюда, в страду, бывает, передохнуть некогда, цепь некогда починить – так и шастают.

– А цепь-то надежная?

– Как скала.

– Что, никогда не обрывалась?

– Почему не обрывалась? Было... Глот-сосед гулял в Мохорадном, обратно шел пьяный, махнул мне, я ему скамейку-то подогнал, а он, пьяный, ну и свалился. Так и не нашли – дело было весной, река бурная, унесла куда-то... Да. А ты на дороге никого не встретил?

– Я гатью шел.

– Не ври! Гать уже лет десять как развалилась...

Варан принялся рассказывать. Когда дошел до описания мертвого чудовища, перевозчик даже приоткрыл рот.

– Так и выбрался, – со вздохом закончил Варан. – Поэтому прав ты – гатью ходить теперь нельзя... Но я прошел. И вот что думаю... У вас ведь даже птиц нет, а тягуны высоко не поднимаются – дохнут. Тяжелое небо – так про эти места говорят... Ау того, что в болоте, крылья... хорошие крылья. Не Для красоты, а чтобы летать. Где ему тут летать-то? А если он нездешний – откуда взялся? Я сколько по свету хожу – а про таких никогда не слышал.

Перевозчик долго смотрел на него. Потом разинул рот, откинулся – и захохотал так, что заскрипела деревянная скамья.

– Ну ты сказочник! – пробормотал, похрюкивая от смеха. – Ну придумал... А я поначалу поверил-был... Чудище с крыльями, с клювом... В болоте... Ну, выдумал! Не, жалко мне, что не ходят через нас путники, а то занятно слушать, так бы и сидел, уши поразвесив...

Варан ничего не сказал. Отхлебнул из кружки остывающего кипятка.

Улыбнулся.

Утром он перебрался через пропасть, махнул рукой перевозчику, поправил мешок на спине и двинулся в обход скалы по узкой, едва заметной тропке.

Между ним и тем, кого он преследовал, оставалось три дня, и дистанции этой не суждено было измениться на протяжении долгих недель.

В Мохорадном бродяга не задерживался – пошел дальше, и след его обнаружился в хижине пастуха на краю долины. Пастух приютил и Варана; дальше бродяга пошел пешком, но, как Варан ни ускорял шаг, к моменту ночлега (а ночи все еще были очень холодными) между ним и бродягой оставалось не менее трех дней пути.

Чем дальше они шли, один за другим, тем ближе становилась весна. На людном перекрестке – здесь сходились дороги по реке и по равнине – Варан чуть не потерял след; в местной гостинице останавливалось по двадцать путников еженощно, и Варан получил два совершенно противоположных указания: хозяин гостиницы говорил, что человек, по описанию похожий на бродягу, пешком направился к югу, жена его утверждала, что он сел на лодку и ушел вниз по реке.

Варан кинулся на пристань. Стоило немалых трудов (и денег) разузнать обо всех лодках, отчаливших вчера вниз по реке. Ни на одной из них не было никого старше сорока – это были гребцы, купцы, работники, искавшие найма. Тогда Варан поспешил на южный тракт, здесь ему повезло – он подсел в повозку почтаря. Везение чуть не обернулось бедой – в большом селении, куда почтарь доставил Варана, никто слыхом не слыхивал ни о каком старом бродяге. По счастью, почтарь вспомнил о перекрестке, который они с Вараном проехали, не останавливаясь, и где путник мог свернуть направо или налево. Варан пешком вернулся к перекрестку, кинул монету, выбирая направление, и поспешил, сбивая ноги, на юго-восток – в погоню за тем, кто уходил прочь. И тут счастье наконец-то его не подвело: след бродяги обнаружился в маленьком селении на берегу большого озера, более того – бродяга задержался там дольше, чем на одну ночь, а потому, несмотря на все злоключения Варана, между ним и Бродячей Искрой по-прежнему оставались три дня пути. Три дня.

Пришла весна, а с ней распутица. Варан надеялся, что тот, за кем он следует по пятам, задержится хоть ненадолго в одном из поселков или городков, но бродяга выбрался на каменный тракт и шел, не сбавляя шага. Варан искал для себя транспорт – хоть какой-нибудь, за любые деньги; в этих краях все, что служило для перевозки грузов, двигалось со скоростью пешехода или медленнее, а почтари возили почту раз в месяц – в ручной тачке. Лежа без сна на постоялом дворе (а Варан уже не мог идти неделю без отдыха, как это случалось с ним в молодые годы), он воображал себе крыла-му – белую, сильную, под седлом. Он так ясно видел ее перед собой – до мельчайшего перышка, до узелка на веревочной лестнице, и как он поутру садится в седло, и поднимается над трактом и проселочными дорогами, и под вечер видит одинокую фигурку, бредущую вдоль обочины...

Если бы крылама могла появиться от одной только нужды в ней! Варан всерьез подумывал, как бы добраться до наместника провинции, под каким-нибудь предлогом проникнуть в птичню и увести хоть птенца, хоть старую списанную развалину. Однако наместник помещался далеко на востоке, и даже если допустить, что Варану удалось бы каким-то чудом раздобыть крыламу – след бродяги к тому времени был бы окончательно потерян. Поэтому он полагался только на собственные ноги, да еще на длинный язык – поздороваться, «расположить к себе, расспросить – и, мысленно отсеяв болтовню от правды, идти вслед, вслед...

К тому времени он точно знал, как выглядит бродяга. Он мог бы написать его портрет – несмотря даже на то, что разные люди описывали странника по-разному. Варан видел Бродячую Искру в деталях, которых очевидцы не помнили, в подробностях, которых они не могли знать. Он почти потерял сон; дорога вела на юг, весна вела к лету, Варан шел по ночам.

Перекрестки стали его кошмаром. Очутившись перед выбором, он едва не впадал в отчаяние: далеко не всегда рядом оказывались свидетели, знающие, помнящие и готовые указать, куда свернул пожилой пешеход в сером плаще. Бывало, он сбивался со следа и терял то преимущество во времени, в жертву которому был принесен ночной отдых. Три дня – иногда два, иногда четыре – по-прежнему отделяли его от идущего впереди бродяги, и Варану начинало казаться, что Бродячая Искра заколдован, что он окружен непроходимым временем, как замок частоколом, и пробиться к нему ближе, чем на двое суток пути, – невозможно, хоть всю жизнь гонись...

Потом ему вдруг повезло.

Он остановился на ночлег в селении – не поселке даже, а хуторке – основанном всего несколько лет назад. Все дома – пять или шесть – были новые, все дворы – многолюдные, все обитатели молодые, и детей оказалось больше, чем взрослых. Прошлой осенью здесь сыграли несколько свадеб – новобрачные перезимовали с родителями и по весне взялись строить собственные дома.

Варан давно не видел такого шумного, беспечного, веселого строительства. Подростки и юноши таскали бревна, девушки месили глину, чья-то молодая жена, на вид лет пятнадцати, с первенцем внутри большого круглого живота, командовала рытьем канавы с уверенностью опытного фортификатора. Один дом уже стоял, правда, без крыши, другой только поднимался, третий существовал в виде вбитых в землю колышков и натянутых между ними веревок; Варан узнал, что пожилой бродяга, попросившийся на ночлег три дня назад, оказался опытным печником и помог сложить очаг в одной из новостроек.

– Ушел, – сообщила тощая чернявая девчонка, тоже чья-то молодая жена. – Сегодня утром, не рано – солнце уже высоко стояло... Мы его звали остаться еще – нет, ушел, будто дела у него. Денег? Не взял, хоть мы и предлагали. Хлеба ему положили на дорожку, пирога, мяса...

Она говорила, довольная собой, не замечая, как побледнел собеседник. Впрочем, лицо Варана было покрыто бородой и пылью, а глаза его давно уже не были зеркалом души – разве что очень тусклым, закрытым от посторонних зеркалом.

Он поблагодарил – и в ответ на радушное предложение остаться на ночь ответил:

– Спасибо. Я пойду дальше – прямо сейчас.

Молодежь принялась удивляться и уговаривать. Дорога через лес ночью, в темноте, опасна: можно и шею свернуть, и звери, опять же, дикие... Варан только улыбался и качал головой.

– Ну хоть до столбика провожу, – сказал коренастый парень, муж, как оказалось, той беременной решительной жены, что командовала рытьем канав. – Там у нас в лесу столбик врыт – если в первый раз коснешься его, можно загадать желание. Я вот сына загадал – и вот, пожалуйста, сын!

– Погоди... а если дочка?

– Да сын же! Уже и на имя откликается... У нас в роду все бабы заранее знают, кто родится. Как только дитя наклюнется – сразу и имя ему дают, чтобы, значит, времени-то не тратить, пусть привыкает...

Они шли вдоль просеки. Парень говорил, размахивая руками, низкое вечернее солнце подсвечивало красные сосновые стволы. В кронах гнездились птицы – мелкие, суетливые, но все-таки птицы, пернатые, крылатые, не боящиеся подниматься высоко в небо.

Варан время от времени вспоминал того, что остался лежать посреди проломанной гати. Печальная участь – погибнуть в болоте, когда у тебя есть крылья. Если бы у Варана было время – а он надеялся, что время будет – он спросил бы у Бродячей Искры, откуда взялось то существо в стране «тяжелого неба» и кто погубил его...

– ...Три раза перекладывал. Отец говорит – как очаг сложишь, такое и житье будет. Я же не безрукий, чтоб меня Шуу отрыгнула, я и пашу, и тешу, и скотину лечить умею, а с этим – ну хоть плачь... Отец ворчал, конечно, говорит, надо, чтобы хозяин сам клал очаг. Ворчал, пока не увидел ту штуку, что наш прохожий, Император ему в помощь, сотворил. И как быстро! Видно бывалого человека, видно мастера, у нас таких и нет в округе... Все село ходило смотреть. Вот. Дома еще нету толком – а уже тепло, даже без крыши... Вот! Мастер...

Парень замолчал, переводя дыхание.

– Ты магов когда-нибудь видел? – спросил Варан, будто ненароком.

Парень удивился:

– А чего их видеть? Нету у нас... Маги – это в столице, у Императора под боком, ну, у наместника... Варан улыбнулся:

– А рождаются они в простых домах. Вроде твоего, который еще без крыши.

– Не-е, – протянул парень с сомнением. – Как же они рождаются?

– Как все. Парень засмеялся:

– Ну ты скажешь, дедушка... Маги – они есть, что они, малыми могут быть, в пеленки какать?

– В пеленки, – Варан кивнул. – Именно так. Парень не поверил ему, но спорить не стал. Вышли на перекресток.

– Туда, – парень махнул рукой, указывая вперед. – Направо – это к времянке, мы там ночевали, когда лес валили. Налево – тупик, охотничий домик, еще одна вырубка... А тот человек прямо пошел. Там Опуша, поселок такой здоровенный, ярмарка, гостиница, мост через реку – там он сегодня ночует, печник наш... Поня, сосед, так у него там кум хозяин гостиницы, он на словах ему привет передал, объяснил, как пройти... Хорошая гостиница. Я бывал как-то...

– Погоди, – сказал Варан, сейчас только вспомнивший очень важное. – А как он назвался? Имя свое он сказал?

Парень смотрел на него, понемногу краснея. Уши сделались вишневыми:

– Ой, Шуу... Он же два дня тут горбатился... Никто не спросил. Ну, Шуу... Ну дураки мы. Все «дядя», «дядя», а то «дедушка»... Имени не спросили! Полудурки...

– Не горюй, – Варан улыбнулся. – Он не обиделся, я знаю.

– Ты уж ему передай, что мы «спасибо» ему, и все такое...

– Передам. Застану – обязательно передам.

– Застанешь! До Опуши недалеко, к рассвету дойдешь, коли звери не схрупают... Вот столбик, рукой потрогай и загадай: хочу, мол, ночь насквозь пройти живой-здоровый, – парень улыбался, передний зуб у него был со щербинкой.

Варан посмотрел на столбик – обычный землемерский столб, обозначающий границу двух территорий: герб провинции, номер отметки – пятьдесят семь... И ниже – вырезанная на дереве фигурка. Работа была не ахти какая – Варан мог бы сделать стократ лучше; условное грубое лицо – женщина, девушка. Круглый подбородок. Завитки волос. Проделанные резцом дыры-глаза. И рука – неожиданно тонкая, живая рука на грубо вырезанной деревянной груди, безвольная рука с тонкими длинными пальцами.

– Как это... – Варан потрогал влажное дерево, гладкое от многих прикосновений.

– Загадал? – напористо спросил его спутник.

– Загадал, – Варан медленно кивнул. – Спасибо. Прощай...

И, не оглядываясь, зашагал по дороге.

* * *

Когда стемнело, он зажег фонарь.

Метались тени от стволов. В глубине леса загорались и гасли пары желтых и зеленых глаз. Варан шел, помахивая палкой; по сравнению с деревьями в Лесном уделе эти корабельные сосны были просто карликами, а живность, наводящая страх на местных крестьян, в сравнении с трехлапцем казалась сборищем неопасных паразитов, вроде мышей.

Варан шел по узкой просеке, и ему казалось, что он идет по мосту, соединяющему его прошлое и его будущее. Ноги, прошедшие Империю из конца в конец и обратно, сами знали, где обогнуть камень, где переступить через корягу, где перепрыгнуть яму. Варан шел – и думал.

Вот он достигнет цели, к которой стремился всю жизнь. Не окажется ли, что жизнь кончена? Не придет ли осознание, что больше стремиться не к чему?

К самой обочине подобралась шерстистая тварь на низких ногах, с плоской головой и красными искорками глаз. Варан замахнулся палкой. Тварь исчезла.

Варан улыбнулся, думая о своем. Какие глупости; встретившись с бродягой, он заживет заново. Закончится этот тягучий кошмар, который он привык считать счастьем, – дорога и погоня, ночевки всякий раз на новом месте, жизнь, на которую он сам себя обрек и, надо признаться, обрек с удовольствием...

«Не бросай меня, – говорила Нила. – Не ходи, ты все равно ничего не найдешь... Ты никогда не будешь счастливым, не ходи...».

В щели между кронами над головой горели звезды – не такие ослепительные, как на севере, но все-таки очень яркие. Варан вспомнил Нилу, вернее, вспомнил воспоминание о воспоминании о Ниле. Девочки, когда-то целовавшей его в пещере, полной сухих водорослей, с тайными знаками на потолке – той девочки больше не было, время съело ее, как поглощало и продолжает поглощать минуту за минутой, блики солнца на поверхности воды, влюбленность, смех, чью-то молодость... Время съело и воспоминания о ней. И оттого, что в семье веселого парня из лесной деревушки родится мальчик, возможно маг, – от этого Нила не вернется, и никто не вспомнит ее заново. Даже Варан.

Он ускорил шаг. Дыхание сбивалось – все-таки он уже не так вынослив, как раньше. Наверное, лучше не думать о таком – трава ведь не думает, что придет осень, а за ней зима. Наверное, это Подорожник накануне смерти отравил Варана желаниями о странном, неестественными мыслями – может быть, если бы не маг, жить бы Варану на Круглом Клыке, плодить детей и внуков, счастливо отрабатывать сезоны, покупать дерево у плотовщиков...

Он остановился. На коре сосны, стоящей у самой дороги, была зарубка. Варан прижался к дереву лицом, влип в смолу краешком бороды, вдохнул запах дерева, как вдыхал в детстве запах свежих досок...

Две плоскоголовые твари с красными глазами вынырнули ниоткуда. Варан взмахнул палкой – одно из существ взревело «Неожиданно низко и убралось в темноту, прихрамывая, другое исчезло минутой позже – напоследок обдав Варана ненавидящим взглядом.

На коре дерева, в смоле, остались седые волоски из его бороды.

Он огляделся. Белые и синие искорки глаз поблескивали далеко в темноте, красных среди них не было. Он поднял повыше фонарь и двинулся дальше, помахивая палкой, пугая разбегающиеся от стволов тени, думая о своем.

...Напрасно и несправедливо обвинять во всем Подорожника. Он, Варан, четырнадцати лет от роду почти ушел с плотогонами, и попал бы, наверное, в рабство, и погиб, не дожив до старости, если бы отец не поднял на ноги всю общину... Он всегда любил свои желания сильнее, чем отца, мать и Нилу. И вот одно из них – самое главное – должно вот-вот исполниться.

Истекают последние часы – Варан увидит Бродячую Искру. Близится рассвет...

Три плоскоголовые твари кинулись с трех сторон. Варан, ни о чем не думая, саданул первую фонарем по голове, потом прижался спиной к дереву и заработал палкой; рукав его куртки – «шкуру» он давно продал, встречая весну и теплые земли, – рукав затрещал, когти зацепили руку. Варан взвыл, выхватил нож и ударил в шею того, кто висел у него на плечах. Палка глухо встретилась с чьим-то брюхом...

Разбитый фонарь погас.

На рассвете он вошел в поселок Опуша – вошел потрепанный, провонявший кровью, с перетянутой жгутом рукой, но в остальном целый и настроенный решительно. Гостиница оказалась именно там, где ей надлежало быть, – на берегу реки напротив моста. Варан постучал, и ему сразу же открыли.

Захлопотали служанки – старая и молодая. Принесли теплой воды, бинтов, еды и питья; принимать гостей здесь умели и любили.

– Через лес? Ночью?! Ах, Император свидетель, вас же могли загрызть тошаки...

– Кто?

Служанки принялись объяснять, и Варан узнал много нового и жизни и повадках своих ночных обидчиков. Выяснилось, что на когтях тошаков всегда полным-полно заразы, поэтому Варана заставили выпить чуть ли не бутыль горького противоядия – оно же средство от воспалений. Прошло полчаса от момента, когда он переступил порог; из уголка обеденного зала, где Варана лечили и потчевали, видна была входная дверь. Никто не вошел. Никто не вышел.

– Вчера у вас остановился постоялец, – сказал Варан, наконец справившись с необъяснимой дрожью, с внезапным страхом. – Вечером... Пришел из Новолесок, ну, где живет кум вашего хозяина...

Служанки переглянулись.

– Вчера? – задумчиво сказала старая. – Вчера у нас никто вроде не вселялся. А?

И посмотрела на молодую. Та решительно покачала головой:

– Вчера, добрый человек, только съехал один поутру... такой старичок приветливый. За номер платить не стал, всю ночь вот здесь просидел, внизу, пиво потягивал... А утром съехал. А вселяться – нет, не было, чтобы вчера...

– Так тот и был, который привет передал от хозяйского кума! – вдруг вспомнила старая. – Он позавчера пришел, а вчера поутру съехал, ты, верно, о нем спрашиваешь?

– Нет, – сказал Варан. – Вы перепутали. Тот, о ком я говорю, вчера только утром вышел из Новолесок и подался к вам. Если вчера он был еще в Новолесках, как он мог быть и у вас тоже?

Служанки переглянулись, на этот раз уныло.

– Не можем мы знать, добрый человек, – строго сказала старая. – У хозяина спросите, если нам не верите. Наше дело такое – подай-прибери, а отчетов мы не держим...

И обе удалились, обиженные.

Хозяин, поначалу глядевший кисло, сильно приободрился при виде императорских радужных купюр. Бережно спрятал десятку в нательный пояс:

– Да, от кума мне привет был, как раз позавчера вечером. Старичок, видно, в деньгах стеснение испытывал, я хотел его бесплатно поселить – ну, все же от кума... Но он не захотел. Всю ночь сидел, пил, прямо как молодой – глаз не сомкнул... А утром встал и ушел, бодренький – аж завидно. Да, вчера и ушел, ровно сутки назад. Куда?

Хозяин призадумался.

– За реку. Точно, за реку. Еще спрашивал, какая плата на мосту... А за рекой одна хорошая дорога – на Ровенки, туда мы девку свою в прошлом году замуж выдали. Славный городишко, и дороги каменные. Туда и ушел...

Ни о чем не думая, Варан заплатил за комнату и за обед. Поднялся к себе, упал на скрипучую кровать – и заснул без снов до следующего утра.

* * *

У него оставалась еще слабая надежда, что ошиблись юные обитатели Новолесок. Что суета строительства перепутала в их головах дни и ночи, и «вчера» казалось им таким же близким, как «сегодня».

На другой день после полудня он прибыл в «славный городишко» Ровенки и отыскал след бродяги в доме скучающей вдовы, о которой соседи говорили, что она «сказками кормится». Вдова в самом деле охотно пускала на ночлег бродяг – затем, чтобы они развлекали ее историями о своих похождениях. Варан был вне конкуренции – вдова охала и ахала, слушая об Огненной земле, уставленной конусами вулканов и накрытой тучами пепла, среди которых висят расписные шары, надутые горячим воздухом. На закате там небо бордового цвета, силуэты вулканов – темно-синие, шары – разноцветные; земля то и дело трясется, проваливаясь трещинами, и население целых поселков спасается в воздухе – в корзинах огромных шаров...

Вдова требовала рассказывать еще и еще, и Варан рассказывал о Побережье, где стоят исполинские замки, жилые и покинутые, и где живут мохнатые твари, называемые просто «скотинками», – очень опасные в дикой стае и самые верные друзья, если удается какую-нибудь приручить. Варан рассказал, как сам приручил скотинку, и как та прошла с ним полмира, и как погибла, спасая ему жизнь; вдова плакала, не стесняясь слез.

Выяснилось, что накануне у нее тоже был постоялец, и тоже забавный, но тот рассказывал куда меньше: все спать почему-то хотел. Когда это было? У нее, вдовы, есть календарь на стене – каждый день отмечен, на прошлое и на будущее, не забыть ничего и не напутать, – вот, четыре дня назад. Старичок такой седенький, с усами, всю Империю прошел, а сейчас идет на юго-восток – на Побережье, говорит, еще раз на море посмотреть охота... Она, вдова, все бы бросила, съездила бы на море хоть раз, да лавка у нее, работники, заказы, колбасы...

Она говорила, Варан улыбался и кивал головой. Ему казалось, что он камень, брошенный с обрыва, – летит и летит, все ниже и ниже, и дна не видно. Не видно дна...

* * *

Он не оставил преследования, ставшего явно безнадежным. Он шел, расспрашивал, находил дома, где останавливался бродяга пять дней назад и шесть дней назад; расстояние во времени доросло до недели и больше не увеличивалось – даже если Варану случалось сбиться с пути. Он возвращался и находил след, и снова оказывалось, что между ним и бродягой – неделя...

Однажды в полдень он увидел в небе крыламу. Для здешних краев это была невидаль, почти сказка – крестьяне на полях задрали головы, тыча в небо пальцами с удивлением и страхом. Варану птица показалась дурным знаком, почти знамением, и он не ошибся. В селении, куда он пришел под вечер, никто и слыхом не слыхивал ни о каком бродяге.

Варан стучался в каждый дом. На него смотрели, как на сумасшедшего, и собирались гнать дубинами. Варан вернулся до перекрестка и свернул направо, дорога привела его на хуторок, где никто не понимал, о чем он говорит. Какой такой путник?

Днем он снова увидел крыламу – на этот раз она летела низко, не то патрулируя, не то высматривая что-то на земле. Варан спрятался в роще у дороги и не осмелился выйти из укрытия, пока крылама не убралась прочь. Вечером он развел костер в овражке, поужинал куском хлеба с колодезной водой из фляги и подвел итоги.

Надо было вернуться в поселок, где в последний раз видели бродягу. Поселок лежал как раз в том направлении, куда улетела крылама; можно было, конечно, допустить, что визит редкой государственной птицы никак не связан с деятельностью Подставки – но тот, кто в такое поверит, не любит себя.

Сколько лет прошло, думал Варан, глядя в огонь. А он все не может угомониться. Все не может поверить, что я уже умер.

Страшно представить, что он для меня приготовил – после стольких-то лет унизительно бесполезных поисков...

Он подмостил дорожный мешок под голову и лег, укрывшись курткой. Закрыл глаза. Река и дороги, перекрестки, селения возникли в темноте, будто нарисованные на темном листе пергамента.

Бродячая Искра не хочет, чтобы его нашли. Он недооценивает упрямство Варана; следует выждать несколько дней, принюхаться, как опытному лису на пороге норы, и тогда потихоньку начать все сначала. Он не так стар – есть еще время. Вот поселок, где тот, кого он ищет, ночевал в последний раз, – Варан мысленно пометил селение крестиком на карте. Возможно, бродяга соврал хозяину, сказав, что идет на юг... А может, просто передумал. И направился в противоположную сторону – навстречу Варану; Варан входил в поселок в сумерках, какие-то люди ему в самом деле встречались, почему бы среди них не быть Бродячей Искре? Ошибка, неудача, но не трагедия. Тот, кто идет пешком, не успеет уйти далеко...

Он заснул, твердо зная, что будет делать завтра.

Утром он двинулся в обратный путь – в поселок, помеченный крестиком на его мысленной карте. Дорога была пуста – да и не дорога, а широкая тропа с двумя рыжими земляными колеями. Варан шел, взбирался на холм, думая о завтраке, который неплохо бы раздобыть у крестьянок – за деньги, или за сказки, или просто так. В этих местах люди приветливы и не скупы – делятся, не спрашивая даже имени...

Никто не знает, как зовут Бродячую Искру. Никому не приходит в голову спросить. Варан давно перестал удивляться – эта примета, такая странная и такая характерная, всегда говорила ему, что он идет по верному следу. Но в этих краях – такой обычай – имен прохожих вообще не спрашивают. Попросить назваться – вроде как потребовать плату, имя – дар, который человек приносит другому по доброй воле, без спросу.

Он вспомнил странствия по Степи. Там была похожая традиция: гость называл свое имя только после того, как его угощали ужином. Или не называл. Может быть, именно поэтому бродяга во всех легендах оставался безымянным? Печник, мастер очагов... Бродячая Искра...

Варан запыхался, подбираясь к вершине холма. Вытер пот со лба. Поднял голову.

Крылама взошла над холмом, как большое пернатое солнце. Она была точно такая, как воображал себе Варан в своих фантазиях: серо-белая, с кривым розоватым клювом, с плоскими желтыми глазами, с веревочной лесенкой на боку. На крыламе сидели трое – двое из них в одежде стражников; первый что-то закричал и тронул птицу тростью...

Крылама ринулась на Варана, растопырила крылья, закрыла солнце.

Он еще мог бежать. А может, не мог. Теперь не имело значения: он увидел крыламу, это было верное средство догнать Бродячую Искру, это было, пожалуй, единственное средство. То, что между ним и птицей стоят как минимум двое, что эти двое – стражники, специально отправленные на его поимку, не приходило ему в голову.

Он отступил, давая крыламе приземлиться на дорогу. Взметнулись смерчики пыли, закружились белые лепестки какого-то соцветия. Первый из стражников – он казался постарше – слез с седла, шагнул к Варану, нехорошо усмехаясь:

– Кто таков? Откуда? Как имя?

Двое других спешились, стражник придерживал за рукав средних лет мужчину, одетого.по-крестьянски. Крестьянина тошнило, он был бело-сизый, как облако.

Крылама почесала клювом плечо.

– Подорожник, – сказал Варан, нерешительно улыбнувшись. – Селянин местный... Вы бы, господин хороший, своим чудищем добрых людей не пугали.

– Откуда селянин?

– Поселок Мерки, – сказал Варан, не моргнув глазом. – Дом второй с краю, под красной крышей. Спросите, Подорожника всякий знает...

– А ну-ка...

Второй стражник вытолкал крестьянина вперед; Варан >узнал его – это был староста самого большого здешнего поселка, которого Варан видел мельком на ярмарке не далее как лозавчера.

– Кто это? Узнаешь? – начальственно обратился первый стражник к перепуганному мужичку.

– Худо мне, – пролепетал староста. Опустился на четвереньки, и его вырвало на траву.

Крылама равнодушно наблюдала за происходящим – глаза ее были, как тарелки. Варан лихорадочно пытался вспомнить имя старосты. Если бы он запомнил его, если бы обратился сейчас естественно, по-дружески, может быть...

– Что же вы, господа хорошие, так человека укатали? – спросил он с укоризной. – Худо ему, вы же видите. Ему домой надо. А вы его...

Первый стражник шагнул вперед, сгреб Варана за воротник куртки:

– Ты, дед, поговори мне... – и обернулся к напарнику: – Спроси этого... знает он старика или нет? Кто таков? Местный?

Второй стражник раздраженно воткнул трость в землю – приказ крыламе оставаться на месте. Повернулся к старосте:

– Ну, ты... Посмотри на деда, сопля!

Староста поднял бледное перекошенное лицо. Взгляд его встретился со взглядом Варана. Долю секунды казалось, что староста, желая отомстить своим мучителям, примет сторону незнакомца; потом губы, перепачканные блевотиной, шевельнулись, и Варан увидел, как они беззвучно произносят: «Бродя...».

Все еще растерянно улыбаясь, он сильно ударил стражника по ноге. Тот на секунду потерял равновесие – Варан стряхнул его с себя и кинулся к крыламе.

Они могли предположить все, что угодно – что он станет драться, что он попытается убежать, но его желание угнать государственную птицу лежало далеко за гранью их ожиданий. Варан выдернул трость из земли и вцепился в веревочную лестницу. Его схватили за ногу, он лягнул кого-то, освобождаясь, в три рывка добрался до седла; команда крыламе «вверх» во все времена была одинаковой и в столице, и на островах, и в отдаленнейших провинциях. Государственная птица взлетела.

Ударил ветер. Земля провалилась вниз. Крылама завалилась на бок, раздраженно захлопала крыльями, Варан посмотрел вниз и увидел стражника, болтающегося на конце веревечной лестницы, висящего высоко над землей, но упорно карабкающегося вверх, на спину птицы, к Варану...

– Шуу! – закричал Варан.

Внизу проносились дороги, поля, перелески. У Варана перехватило дыхание: он никогда не был хорошим наездником, да к тому же не поднимался в воздух вот уже много лет...

– Вниз! – закричал он, забыв о трости. Крылама не слушала; пока Варан вспомнил команду «вниз», под ними промелькнули крыши селения, улицы, полные любопытных, окраина, речка, снова поля...

Стражник поднимался все выше. Его мотало, как тяжелую грушу на ниточке, но он преисполнен был решимости добраться до самозваного всадника. Варан в глубине души его понимал: чем возвращаться к начальству с отчетом о потере птицы, лучше упасть с высоты и сломать себе шею...

– Погоди! – закричал ему Варан. – Сейчас снизимся!

Птица резко взяла вниз, внутренности Варана прыгнули к горлу. Он попытался каблуком дотянуться до рук стражника, вцепившихся в лестницу, но стражник извернулся и схватил Варана за щиколотку. Резко дернул; крылама потеряла равновесие и злобно закричала. Варан, держась за седло, пытался высвободиться, а стражник тянул и тянул, казалось, он всем весом повис не на лестнице, а на Барановой ноге. Крылама кричала не переставая: ей хотелось сбросить обоих и наконец-то обрести покой.

Земля неслась совсем близко. Варан, с трудом удерживаясь в седле, дал команду «вверх», в это время стражник опять рванул его ногу, и Варан выронил трость. Оба на секунду замерли, провожая трость глазами. Она упала посреди мельничного пруда...

Крылама окончательно потеряла управление и завертелась, пытаясь избавиться от обезумевших седоков. Стражник перестал дергать ногу Варана, а вместо этого полез в седло за его спиной; Варан попытался столкнуть его, но стражник снова вывернулся и схватил Варана за горло.

Мелькали, меняясь местами, небо и земля.

Кричала крылама.

Стало темно, потом Варан обнаружил себя висящим на лестнице, как до того стражник. Ветер нес его, приподнимал, ему казалось, что он умеет летать самостоятельно. Мгновенно вспомнилось: винт... Влажная туча... Облака до горизонта... Падение... Полет...

Подорожник, летящий сквозь тучи. «Ты врал мне – ты умеешь летать...».

Его полоснули по рукам чем-то острым – кажется, ножом.

Крылама отделилась от Варана и ушла в собственный полет. Варан видел, как она отлетает все дальше, поднимается все выше; ветер пытался нести его, но все время ронял. Варан падал без надежды развернуть над головой винт, без какой-либо надежды...

Он упал в воду.