14. Ило и Берн.

В минувшем апреле ему исполнилось 182 года. Он и сам чувствовал, что зажился сверх всякого приличия. Не нужно столько — тем более ему, знающему жизнь достаточно полно, чтобы держаться за нее. Да и вообще, если человек настолько не понимает жизнь и свое место в ней, что и после ста лет цепляется за нее, смакует биологическое существование, — зачем он жил? Человек часть ноосферы, часть разумного мира — и важно почувствовать момент освобождения, за которым мир далее может развиваться без него. Тянуть дальше — значит, паразитировать, заедать чужой век. Такое — не для него.

Оправдание избыточной жизни Ило видел в неоконченных делах — в тех, в которых мир без него еще не обходился. Помыслы и действия биолога были подчинены одному: закругляться. Заканчивать старое, не брать на себя новое — освобождаться.

Но жизнь все не отпускала. Вот, подкинула Альдобиана, надо держать его при себе. Должны же пробудиться в древнем профессоре хоть намеки на память Дана, должны! Астр прав: если не он, так кто?

…Не отпускали — хотя это было без толку, зря — мысли о загубленной Биоколонизации. Их возбуждали путешествия с «орлами», перелеты. Паря в воздушных потоках над зелено-голубым миром — с водами, тучными нивами, теплым ветром, — он невольно подумывал, что и на других планетах могло быть так. Даже одна усиливающая проект идея пришла к нему в таких размышлениях-полетах, что посредством тех же микробиологических операций можно образовать на планетах залежи нефти, горючих сланцев, слои плотного угля, даже километровые пузыри газа. Не для прежнего бездарного расходования на топливо (хотя и это не помешает там как НЗ — солнца-то все-таки искусственные!); это была бы сырьевая база для производства полимеров, синтетических материалов, даже пищи. Куда как важно было бы для строительства новых цивилизаций.

Разгорячась в мыслях, он продумывал методику, отвечал на возможные вопросы Эоли, сотрудников, даже Приемочной Комиссии… а потом спохватывался со стыдом и болью. Нет проекта Биоколонизации как не было; другими делами заняты сотрудники, другие опыты ведут они на Полигоне. Есть лишь его бессмысленное умствование, старческое невладение мыслью. Раньше он мыслями владел так же уверенно, как и телом.

Потом снова мечтал, планировал — жило в нем это, жило! Однажды даже запросил у ИРЦ обзор проектов и идей по освоению далеких планет. Просмотрел — и проникся гордыней: не было ничего в обзоре и близкого к Биоколонизации, не было, черт побери!.. А затем спохватывался, стыдил и смирял себя.

Малыши не были проблемой, возня с ними была отдыхом и возвращением к истокам. Ило щедро отдавал им то, что знал и умел и что они могли сейчас принять. Исчезновение его будет для «орлов», конечно, еще большим огорчением, нежели расставание с «гуигнгнмами»… Ну ничего.

· · · · ·

— Ило, а какое у тебя прежде было имя, нормальное?

Тот взглянул удивленно. Профессор поправился:

— Я не так сказал, не нормальное… Конечно же, нынешнее индексовое, которое дает информацию о человеке, нормально и разумно. Ну… стихийное, которое родители дали. Тоже на «И»?

Старый биолог молча глядел перед собой: то ли вспоминал, то ли всматривался в дали своего прошлого.

— Совершенно верно, на «И», — улыбнулся он Берну своей простецкой улыбкой. — Иваном звали. А в детстве и вовсе Ванюшкой.

· · · · ·

— Неужели ничего нельзя поделать? Вы так много знаете о человеческом организме! Освободиться от устарелой информации в мозгу, очистить память тела, повысить его выразительность — можно это?

— Можно. Только бессмысленно. Лишней информации в человеке нет. Все накопленное им в жизни плюс унаследованное — это и есть его личность. Устранять, очищать — значит, уничтожать личность. Чем это отличается от смерти?

— Значит, идея бессмертия — вздор?

— И да, и нет. Есть два типа бессмертия: бессмертие камня, его можно достичь анабиозом, мгновенным замораживанием, и бессмертие волны. Цену первому ты знаешь сам. Второе подобно бегу волны по воде: волна движется, вода остается — забывание-вытеснение старой информации по мере накопления новой. Это тоже самообман. Не бывает бесконечного в конечном, невозможно это!

Ило помолчал, добавил:

— Поддерживать функционирование живой плоти неопределенно долго в принципе можно. Только это не будет бессмертие личности. Личность есть выразительная цельность. А всякая цельность — конечна.

· · · · ·

— В чем смысл жизни?

— Все в том же, в служении идее освобождения человечества.

Ило по неведению польстил Берну, предположив, что и он служил этой идее. Профессор, впрочем, слышал о ней.

— М-м… И каким же образом?

— В твое время преобладало освобождение людей от произвола стихий и от порабощения другими людьми. Потом — по закону отрицания отрицания — пришлось не однажды освобождаться и от первоначальных «освободителей»: от порабощающего влияния собственности и техники, от чрезмерной власти людей над людьми, от денег и получаемых с помощью их преимуществ… от многого. Кроме того, во все времена шло освобождение через познание, через понимание места разумных существ в планетных и космических процессах — через постижение истинного смысла вещей. Такое познание превращает людей из слепых орудий природы в соратника-напарника естественных процессов, а затем в руководителя их.

— А сейчас?

— Это последнее: освобождение через познание и накопление возможностей — энергетических и информационных.

— Но… уверенность, что владеешь возможностями, дает реализация их?

— Не всякая. Экспериментальная реализация — да. Использование — трата, но с непременным приобретением новых возможностей, более обширных, чем израсходованные, — тоже. Понимаешь, это тонкая штука — реализация, в ней должны отсутствовать порабощающие стимулы «преуспеть», «не упустить выгоду или наслаждение», «урвать свое»… Тебе это может показаться странным, но уверенное владение возможностями приносит людям больше счастья — светлого, спокойного, — чем древнее стремление к максимальному удовлетворению потребностей, стремление наполнить бездонную бочку.

— Да, когда знаешь, к чему это привело, ясно, насколько недалек был тот животный принцип.

— Целым является человечество. Бионоосфера планеты. Материальные же потребности индивидуумов должны удовлетворяться в той мере, в какой удовлетворяются «потребности» клеток организма: в самый раз для нормального жизнедействия. Больше оптимума так же вредно, как и меньше его. Не знаю, воображают ли клетки, что обеспечение делается ради их выдающихся качеств, — но разумному существу лучше бы понимать все, как есть.

— Собственно, в здоровых человеческих коллективах так и было, — заметил Берн.

— Да, но много ли их было в истории — здоровых?.. Есть и еще смысл жизни, самый простой: распространяться. Вид «гомо сапиенс» распространился по планете и в окрестном космосе, теперь надо — дальше.

Они вели эти неторопливые беседы в разных местах и в разное время: поздними вечерами на крылечке коттеджа под звездами, уложив спать малышей, или над речным обрывом, любуясь стеклянной, зелено освещенной луной гладью воды, или днем, наблюдая игры «орлов».

Новый разговор начал Берн:

— Не возвышенные идеалы определяют развитие человечества, не стремление освобождаться, владеть возможностями. История человечества — это история кризисов и их преодоления. Схема одна: благодаря недальновидности и эгоизму людей накапливается исподволь какой-то скверный фактор, потом — переход количества в качество — и он проявляется бедами, потрясениями. Значительная часть людей разоряется, гибнет, дичает; уцелевшие напрягают силы для борьбы со стихиями и между собой — больше, как правило, между собой, чем со стихиями. Лучшие из них напрягают умы, ищут выход… и находят его в новшествах. Начинается подъем, общество развивается, люди множатся, распространяются, заселяют новые территории. Но в силу тех же извечных причин: недалекости и эгоизма — опять накапливаются «тихие» факторы. И цикл повторяется.

Первыми были кризисы чрезмерного истребления дичи и бездумного поедания всех съедобных плодов, корней… всего, что родила земля, — полудикими первобытными племенами. Множество племен вымерло, уцелевшие додумались до скотоводства и земледелия. Развились на этом, увлеклись — и начали новый цикл: истребление лесов переложным землепользованием, а пастбищ, лугов, степей — чрезмерным выпасом размножившихся стад, кои подчищали все до травинки. Этот кризис породил пустыни Средней Азии и Северной Африки, погубил древние цивилизации… И так далее, через средневековые моры, кризисы скученности и антисанитарии в городах, через войны и восстания (каждое — кризис от накопившегося фактора), через кризисы товарного перепроизводства, через разрушения среды обитания — до последнего Потепления. Схема одна, и главное в ней, что все из благих намерений… Можно ли считать такой путь развития разумным?

— В среднем — да, — сказал Ило. — Ведь каждая новая ступень в конечном счете оказывается выше предыдущих.

— А если бы не было спадов, разрушительных провалов — насколько бы они были выше? Какой был бы взлет! Неужели нельзя плавней, устойчивей, смотреть далеко вперед?.. Вот сейчас пока хорошо, стабильно, тишь да гладь — а можно ли поручиться, что в мире, в людях не накапливается новый «тихий» фактор, который, когда придет время, сразу и громко заявит о себе?.. На стадиях спада неконтролируемо выделяется накопленная энергия — а ее все больше.

Ило выслушал профессора с большим интересом. Тот и сам, окончив, подивился: высказанное оформилось в уме его как-то вдруг. Собственно, начальные суждения были близки к тому, что он говорил еще Нимайеру, подо что подгонял гипотезу Морозова. Но в конце он — он, Берн, отрицавший человечество! — верил в возможность бескризисного развития, хотел этого, досадовал, что такого еще нет, даже мысленно представил, какой получился бы при этом звездный рывок человечества, победное распространение его во Вселенной… Все это подумал будто и не он.

— Кризисы недостаточной разумности, — задумчиво молвил Ило. — Все верно: деятельность, не продуманная до конца, в итоге оказывается замаскированной стихией. Возможно, в этих срывах природа, естественное течение явлений, осаживает нас — торопливых? Может, надо, пока не спланировали все до крайних пределов бытия, сдерживать наращивание мощи, смирять творческие порывы? Или как-то иначе дозировать: меньше изменять природу, больше приноравливаться к ней, а?

— Понимаешь, не так все просто, — покрутил головой Берн. — Если сдерживать энергетику, реализацию возможностей преобразования природы… да еще начать приноравливаться к ней до идеального согласия, то разумная жизнь может замереть. Даже повернуть вспять, как… как у этих…

— У кого — у этих? — с любопытством взглянул на него Ило.

— У кого? Ну, как же… — Профессор растерянно потер лоб: действительно, у кого? Что это он понес? Что-то мелькнуло в уме — и исчезло. — Да, что-то я не так. Не обращай внимания.

Ило отвел удивленный взгляд.

Разговор прекратился, но весь вечер Берн был под впечатлением обмолвки. Отходя ко сну, он допросил себя: «Так у кого все-таки у «этих»? О ком я?» — «А о тех, — ответил он себе, — о тех самых, из памяти Дана». И его пробрал холод.

Инстинкт самосохранения сторожит в человеке не только тело, организм — психику тоже. Подобно тому, как рука отдергивается от обжигающего, колющего, бьющего, так и память человека, его ум и воображение сами могут уклониться, «отдернуться» и от внутренней информации, и даже от фактов действительности, если они посягают на его личность. Так и с Берном. Он знал минимум о том, чей мозг ему приживили: Эриданой, астронавт, погиб у Альтаира… и больше знать ему не хотелось. Любопытство иногда возникало — но сразу упиралось в стену внутреннего страха, страха попятить свою личность, которой и так туго пришлось в этом мире.

Астронавт Дан — уже в силу одного того, что он астронавт, — явно был незаурядным, сильным человеком; к тому же он принадлежал этому миру. Берн ему благодарен за то, что перешло от него: за зрение, слух, новую речь… но и хватит. Шевеления остального, попытки Дановой памяти пробудиться вызывали панический вопрос: а как же я?! Что станет со мной?.. Мирное сожительство, симбиоз двух психик, двух взглядов на мир был — он это чувствовал — невозможен.

В то же время этот внутренний страх неизвестно перед чем был неприятен, лишал самоуважения. Собственно, чего он пугается?.. Однажды Берн преодолел себя, запросил у ИРЦ краткую — самую краткую! — информацию о Дане, о Девятнадцатой звездной. Сферодатчик говорил и показывал три минуты. Берн почувствовал облегчение, даже разочарование. Экспедиция к Альтаиру была в сравнении с другими малорезультативной. Астронавты, разбившись на группы, изучили двенадцать планет, на которых не нашли — кроме второстепенных малостей — ничего, что людям не было бы известно и до этого. Дан погиб тривиально, по своей неосторожности, вызвавшей неполадку в биокрыльях и падение. Тело разбилось, голову спасла напарница по работе на этой планете Алимоксена.

Профессор увидел и изображение своего донора: шатен с волевым лицом, синими глазами, резкими чертами и веселой, чуть хищной улыбкой — улыбкой бойца. Облик действительно сильного человека.

Эти сведения не имели ничего общего с бредовыми переживаниями после первой операции. Не ассоциировались они и с воспоминаниями во сне или полусне, которые иногда тревожили профессора. Значит, то и есть бред и сны. И точка. За выводом было чувство облегчения, избавления от опасности, но этого Берн предпочел не заметить.

А сегодняшняя обмолвка возвратила его к проблеме, которую он считал для себя решенной. Она была из той области — бреда и полуснов. За ней маячило что-то огромное и не его. Берн был раздосадован.

Разговор с Ило продолжился на следующий день. Они лежали на округлых, оглаженных миллионолетней лаской волн камнях под навесом из пальмовых листьев. Левее на галечном пляже копошилась малышня. Плескали сине-зеленые волны Среднеземного моря. Дело происходило между Алжиром и Эрроном.

— В выборе человеком жизненного пути, — задумчиво проговорил Ило, — да и в частных решениях: как поступить в том или ином случае — велика роль прецедента, знания о других жизнях или поступках. Вечная цель человека: повторить и превзойти достижения других, не повторяя их ошибок.

— Ты хочешь сказать, что и для человечества было бы неплохо знать о жизненных путях иных разумных жителей Вселенной, иных цивилизаций?

— Это слабо сказано: неплохо знать. Не только бы неплохо, с каждым веком это все более насущно необходимо. Знай мы заранее о путях других, то, может, многого избежали бы. Необязательно даже, чтобы нашлись гуманоидные цивилизации, пусть иных видов — пути разума должны быть схожи независимо от биологического начала. В конце концов, необязательно и чтобы сплошь просматривались параллели — пусть наше повышенное понимание себя, своего пути возникнет из несогласия с чужим опытом, из отрицания его. Но пусть будет хоть что-то!

— Неужели — ничего?

— Почти. Две эпизодические встречи — и обе нельзя считать Контактами. Первая — тот визит Прекрасной Дамы, который застал человечество в скандальном положении, в каком гостей не принимают. Иномиряне отшатнулись от нашей дикости, от неумения совладать со стихиями и собой; для них наша разумность осталась под вопросом. Вторая — обнаружение у Проксимы Центавра жизни несомненно высокоорганизованной и разумной, но такой, что почти начисто исключает Контакт, сотрудничество, взаимопонимание: кристаллической. Там, около безатмосферных планет и в окрестном космосе, роятся, летают электрические «торпедки». У них громадные скорости, иной — электромагнитный — принцип движения, исключительное быстродействие мышления и обмена информацией… Словом, эти существа куда роднее нашим электронным машинам, ракетам, чем нам, белковым созданиям. Астронавты Седьмой экспедиции изучали и наблюдали их. Они, вероятно, наблюдали и изучали астронавтов… если не приняли за живые организмы технику нашу, а не их — но и только. Вот и все, что мы знаем о других в нашей Галактике.

— Как все? — вырвалось у Берна. — А Амебы? Ну… Высшие Простейшие?

— Помилуй, — Ило смотрел на него во все глаза, — какие же амебы — высшие? Простейшие — да, но почему высшие?

— М-м… да, в самом деле… — Берн тоже почувствовал замешательство. — Что-то я опять зарапортовался. Жарко очень. Пойду искупаюсь.

Он встал, направился к воде. Ило глядел вслед — и вдруг понял: в Але пробуждается Дан!

Та обмолвка об «этих самых», у которых жизнь замерла; вот сейчас — о «высших простейших амебах»… да, пожалуй, и экспромт о «срывах от недостаточной разумности» — все это принадлежит не профессору Берну из XX века!

Ило почувствовал, что не только обрадован, но и опустошен этим открытием: тащил на горбу груз, донес, скинул, распрямился — все!.. Правильно он, выходит, отклонял попытки опасного экспериментирования над Алем: терпение и время, время и терпение — среда и жизнь свое возьмут. Не могли не взять, ибо некуда в нынешней жизни развиться личности Берна, тем ее качествам, которые он принес из XX века; и по этой же причине не могла не прорасти, не развернуться в нем, не заявить о себе личность Дана. И вот — получилось. Стало быть, и с этим все. Ныне отпущаеши…

«Постой, — вдруг опомнился биолог, — я не тем взволнован, не тому радуюсь. То, что в Але проявилась память астронавта, — мой маленький результат. Но главное другое: о чем эта память? Ведь похоже, что в ней сведения о Контакте. Там, у Альтаира, эти «высшие простейшие», амебы какие-то мыслящие… и два астронавта Девятнадцатой экспедиции с ними общались! Выходит, версия гибели Дана неверна… Постой, постой, даже и это неважно: что версия неверна и что гибель была. То, о чем мечтали, как только осознали множественность миров во Вселенной, то, чего искали последние века, — свершилось? И пусть свершилось как-то не так, с осложнениями, все равно — знакомство с иным разумом, с иным путем развития!.. А меня это не волнует и не трогает. Не волнует даже, что носитель информации о Контакте — вон он плавает у скал. Разделался с последней жизненной задачей — и все? Дальше не мое, не для меня?..

Значит, вот ты какая, моя смерть!».