16. Урок древней педагогики.

Третий день профессор скрывался в камышовых зарослях дельты Нила — новой дельты Нила, протянувшего русло через Ливийскую равнину до залива Сидра. Он не хотел попадаться кому-либо на глаза, пока с кожи не сойдут эти пятна — коричневые овалы, какие образует на коже сок кожуры грецких орехов. Берн прятался от солнца в тени камышовых стен, в жару купался в протоках, бродил по песчаным островкам — мыкался, размышлял.

Дело было не только в пятнах, для прикрытия их можно заказать ИРЦ подходящую одежду. А вот зачем ему снова появляться на людях?

…Когда он проснулся в то утро, Ило для него был еще жив; он жил объемным изображением в шаре. Изображение окликнуло Берна:

— Аль, я не вернусь, прощай! Пока не прибудет новый учитель, ты остаешься старшим. В интернат я сообщил. Позови детей.

Проснувшиеся «орлы» сгрудились у сферодатчика. Ило, назвав каждого по имени, тоже сказал, что не вернется, надо слушаться Аля, вести себя хорошо.

— Ой, а куда он смотрит? — обеспокоилась Ри.

Верно, обращаясь к малышам, Ило смотрел не на них, а поверх голов и в сторону. Потому что это был уже не Ило — запомненные ИРЦ его изображение и речь.

Во время завтрака детей Берн попытался связаться со старым биологом, где бы тот ни находился, и узнал, что связаться уже невозможно. В растерянности он не придумал, как сказать это малышам, решил не говорить. Это была ошибка. «Орлы» все узнали по ИРЦ в тот же день. Мало того что был плач, печаль, общее чувство сиротливости, слезливо-требовательные вопросы: «Аль, ну почему Дед так сделал?!» — на которые тот ничего не мог ответить, но возникло и недоверие к нему.

Сначала, впрочем, все пошло более-менее гладко. Они двинулись по намеченному еще Ило маршруту на восток и юг, к Среднему Нилу, к Красному морю, посетили там Нубийский ДШК — домоштамповочный комбинат.

Комбинат выпускал коттеджи для приэкваториальных районов. Машины его работали на берегах Нила среди массивов быстрорастущей бальзамической сосны — на месте прежней Нубийской пустыни. ДШК был скорее похож на явление природы, чем на создание человеческих рук: могучее, как извержение вулкана, только не разрушающее, а производящее. Полчища автоматов-пильщиков валили на делянках тридцатиметровые сосны, разделывали, скатывали стволы в гигантские вязанки. Их подхватывали электролеты-«пауки» (лопасти их сливались в незримый круг, видны были только членистые захваты да маленькие тела-моторы), несли и сбрасывали в канал. Потоки воды несли к бункерному реактору песок, алюмосиликаты, соли — весь набор ингредиентов.

Потоки вихревой воронкой сходились к широкому, как жерло вулкана, раструбу бункера; перемалывающие шестерни в нем глухо сотрясали почву и воздух. Готовая масса снизу подавалась в матрицы гороподобных прессов; у подножия их неслышно в созидательном гуле шелестели вековые дубы. Терпко пахнущая желтая масса заполняла пресс-формы. В них по направляющим колоннам опускались блистающие металлическими гранями дома-пуансоны; они издавали оглушительное «Чвак!», замирали, поднимались. Пресс выставлял на ролики конвейера дымящиеся сизо-желтые коробки с проемами для дверей и окон, с нишами, столом и ложем. Другой пресс выдавал крыши-купола, третий — фундаменты.

По сторонам конвейерного тракта суетились монтажные автоматы. В сравнении с прессами они казались крошечными, хотя ворочали домами. В конце конвейера собранные коттеджи подхватывали «пауки», уносили по всем направлениям.

«Орлы» с Берном долго кружили над комбинатом, опускались, заглядывали во все места — искали людей. Наконец нашли на удаленной сопке, откуда открывался вид на Красное море. Под прозрачным куполом у экранной стены и пульта стояли мужчина и женщина — настройщики.

Обязанности настройщиков были необременительны: перепрограммировать автоматы по поступающим заказам. Как раз сейчас они настроили ДШК на партию коттеджей со стенами-жалюзи и навесом над входом — для жарких мест. На очереди партия домов со скошенными фундаментами для установки на склонах гор.

Предприимчивые парни Эри и Ло сразу нашли применение домострою: отозвали женщину, что-то нашептали ей. Та покивала, улыбнулась, поманила напарника — все направились к пульту. К ним успела присоединиться Ни, но на остальных любопытствующих Эри и Ло закричали:

— Не подходите, нельзя! И тебе, Аль, нельзя!

«Конечно, нельзя: надо же, чтобы было кому потом удивляться». И Берн решил не жалеть сил, когда придет время для этого.

Но ему не пришлось особенно и прикидываться. Когда под вечер они прилетели к Овальному озеру, то там, на красивом мысу у пляжа под соснами, стояли четыре домика. Какая у них была немыслимая раскраска стен! Видно, настройщики стремились угодить всем вкусам. Какие были великолепные микропористые ложа — по четыре в каждом коттедже! И какая задорная музыка звучала из сферодатчиков в стенах! А когда в сумерки эти стены начали накаляться радужными люминесцентными переливами, то и закоперщики Ло, Эри и Ни застонали от восхищения.

…У этих уединенных домиков у озера все и началось.

Кончина Ило всколыхнула Берна: вот человек — жил сколько хотел и как хотел, в полную силу, выразительно… А он? Слоняется по планете как неприкаянный. Неужели так и останется на задворках в этой жизни — ни на что не влияющим, никому не нужным?..

Словом, смерть биолога разбудила в Берне жажду успеха. Для начала он решил покорить «орлов» — настолько, чтобы они не пожелали нового Деда, захотели путешествовать с ним. А если так и не выйдет (он знал, какой вес имеет слово «учитель» и личность учителя), то хоть пусть вспоминают о нем: «А вот Аль нам объяснял… Аль рассказывал… Аль говорил…» Неужели теперь, когда фигура Ило его не заслоняет, он не сумеет пленить души этих щенков? Он — интересный бывалый человек, знающий много такого, чего в этом мире не знает никто!

«С чего все пошло наперекос?» — соображал Берн, сидя на песке и обняв колени руками в пятнах.

…Конечно, больше всех допекали его эти двое — Эри и Ло. Они еще со времени победоносного спора о Свифте ни во что не ставили его; когда профессор урезонивал их, то за словом в карман не лезли, отвечали сразу, остро и умно.

«Человек как организм настолько сложен, что разница в запасах информации ребенка и взрослого ничтожно мала, а размеры и вес ничего не доказывают, иначе выходит, что самое умное существо на земле — кит». (Афоризм Эри.).

«Хорошим взрослым быть легко, а ты попробуй быть приличным ребенком — в считанные годы и без образования!» (Афоризм Ло.).

Это говорилось при «орлах», те веселились, хлопали в ладоши, ждали меткого ответа Аля. А он пасовал от неожиданности, когда же придумывал удачное, время было упущено.

Но окончательно подвели профессора «рассказы из первых рук». Он решил продолжить эту традицию Ило. Да ему и в самом деле было что рассказать, чем поразить воображение малышей. Он решил перво-наперво заинтересовать их рассказами о войне, о всем военном. Разве он сам не был мальчишкой!

Ах, лучше бы он не пытался!.. До рассказов о битвах и воинских подвигах дело, собственно, и не дошло; все рухнуло на вводных, так сказать, лекциях: о вооружении, организации армий. Дети хорошо поняли техническую сторону — тем более что простое оружие существовало и поныне.

Им было интересно узнать и о могучих танках, могших своротить дом или проложить себе дорогу сквозь лесную чащу, о пушках, стрелявших на многие километры, о самолетах, которые могли гоняться друг за дружкой в воздухе, пикировать, сбрасывать бомбы, разрушать здания или мосты…

— А для чего все это было? — спросила посреди рассказа однажды Ия.

— Ну, не понимаешь разве: тогда было много диких опасных животных, — горячо принялся объяснять ей Фе. — Это теперь против них достаточно дробовика или электроружья, а во времена Аля — ого-го… только с танками, пушками. Или даже сбрасывали бомбы на стада хищников. Правда ж, Аль?

Берн подивился: неужели ничего не знают?

— Нет, — ответил он, — против зверей и тогда было достаточно дробовика. А эта техника предназначалась против людей.

— Не хочешь же ты сказать, — с недоверчиво-ехидной улыбкой, которая всегда злила профессора, спросил Ло, — что люди могли убивать… людей?

— Не только могли — делали это! Если подсчитать, то за всю свою историю люди куда меньше перебили зверей, чем друг друга.

На лужайке у красивых домиков стало очень тихо. Ия, Ни и двойняшки Ри и Ра смотрели на Берна, побледнев. Мальчишки переглядывались; кто-то не то кашлянул, не то произнес сакраментальное «бхе-бхе…».

Чтобы проверить возникшее подозрение, Берн навел по ИРЦ справки: так и есть, детям ни о войнах, ни об иных видах массовых убийств людей людьми не рассказывали; это-де воспринимается ими болезненно, создает нежелательный крен в психике.

«Ну, знаете!.. — распалился профессор. — Что за тепличное воспитание, что за ханжество! Скрывать от детей такое! Это же история». И он решил раскрыть малышам глаза. Уж теперь-то они точно будут вспоминать: «А вот Аль нам рассказывал…».

…Это произошло перед закатом. Малыши, гуляя по окрестностям, нашли рощу ореховых деревьев, натрясли крупных орехов. Сейчас они сидели кружком, очищали толстую кожуру; пальцы и ладошки у всех были темные.

А Берн заливался соловьем, рассказывал о ядерном оружии, о баллистических самонаводящихся, чувствующих тепло городов ракетах с тритиево-стронциевой начинкой, о последнем — перед его захоронением в Гоби — крике военной мысли: электронно-кибернетической системе автоматического возмездия — на случай, если живых не останется… «Орлы» щелкали орехи, слушали отчужденно. Первым не выдержал Эри.

— Послушай, Аль, — молвил он рассудительно, — ведь все эти штуки должны были обходиться в огромный труд, в большие биджи, так?

— Еще бы, — подхватил профессор, — настолько большие, что были по средствам самым крупным державам. Другим оставалось трепетать и присоединяться.

— Вот видишь. А ведь в твое время на Земле было много пустынь, неосвоенных земель и морей, так? — В голосе Эри прорезались уличающие интонации, глазенки щурились. — Многие жили плохо, не могли досыта поесть, не имели хорошего жилья — так?

— Да, — подтвердил Берн со вздохом, — больше половины населения планеты.

— И ты говоришь, что в то время, когда люди так жили, другие люди тратили силы и знания не на то, чтобы их выручить из бед, а чтобы делать дорогие машины, которые могли всех убить?!

Это уже был не вопрос — риторический возглас.

— Но так было!

— Так не могло быть, Аль, — вразумляюще сказал Эри, беря из кучки новый орех. — Это ты бхе-бхе… или как оно называется на твоем древнем языке: «ди люге»?

«Орлы» засмеялись. Было ясно, что они на стороне Эри, не верят Берну, им неловко, что он так перехвастал и запутался. Все ждали, как Аль выйдет из трудного положения.

— Да как… как ты смеешь, der Rotzig[7]! — Берн вне себя вскочил на ноги. Нет, это уже было слишком. Мало того, что эти щенки, верящие в любые выдумки Свифта… да что Свифт — в царевну-лебедь и стойкого оловянного солдатика! — отказываются принять от него чистую правду, так ему еще и наносят самое тяжелое в этом мире оскорбление. И все этот Эри!

Тот не понял, как его обозвали, но сориентировался на интонации:

— Сам ты «дер ротциг»!

Добропорядочная душа профессора не вынесла. Он схватил мальчишку за уши, дернул, потом, когда и ошеломленный Эри вскочил, сунул его голову между колен, занес карающую длань.

…Немало радостей пережил Берн в этом мире — но, несомненно, самая острая была та, когда припечатывал всей ладонью по мускулистой, слегка лишь защищенной шортами попке малыша и сладостно приговаривал:

— А! А! Вот тебе! Вот!..

Он не ждал реакции, какая последовала за этим. Среди «орлов» считалось хорошим тоном стоически переносить боль — будь то полученные в играх и походах царапины, ушибы, шлепки от Ило, удары во взаимных наскоках… Но то было другое. Сейчас малыши почувствовали сердцем: неправая сила наказывает, унижает правого, но слабого.

Эри вырвался, отбежал; ошеломление у него сменилось яростью. Напластования цивилизаций исчезли, перед Берном стоял маленький дикарь. Он издал вопль, нагнулся и — бац! — первый орех разбился о лоб профессора.

Ия всплеснула руками, Ни ахнула. Но мальчишки и двойняшки Ри и Ра подхватили почин вожака. В воздухе замелькали зеленые и желтые (очищенные) орехи — все крупные, величиной с кулак. Потом, массируя бока, спину и руки, Берн проклял вместе с «орлами» и ботаника, которому вздумалось вывести такой сорт.

…Он бежал, преследуемый орущей бандой чертенят, петлял между деревьями. Но швырялись они метко, то и дело на голове и плечах профессора чавкающе лопались зеленые ядра. Хуже всего был выделявшийся сок: он оставлял на коже коричневые пятна, отмыть которые было невозможно.

На следующее утро Берн был весь пятнистый, как ягуар.

Вот и скрывается теперь в зарослях, как ягуар.

Не как ягуар — как человек, вконец растерявшийся, не понимающий, как ему дальше жить. Жизнь снова вышвырнула его прочь, наподдала коленом. И если в первый раз он был сам в том повинен, допустив малодушие, то теперь — ну, ни в чем же! Что он такого сказал, сделал? Хотел как лучше.

«А зачем им твое ослабляющее души подлое знание: о том, как убивали и могли убить? Им, которым предстоит столько сделать. Все их помыслы должны быть обращены к лучшему в человечестве».

Это будто кто-то другой подумал в нем, подумал ясно и крепко.

…И чего ему, в самом деле, вздумалось рассказывать о прежнем оружии! Для этой малышни понятие «ракетное оружие» столь же нелепо, как прежде было бы «автобусное оружие»: ракеты — устаревающий способ транспортировки в космосе, только и всего.

Нет, даже не в том дело. Как бы «орлы» ни вели себя независимо, как бы ни старались поступками и суждениями утвердить свою самобытность, все равно они — дети в мире взрослых. И они знали, отлично знали, как взрослые умно и прекрасно устроили мир. Во взрослых людях для них воплощалась мудрая сила человеческая; они и сами, как вырастут, станут такими. И чтобы когда-то, пусть в старые времена, взрослые вытворяли такое!.. Нет. Бхе-бхе… «Ди люге».

Берн расхохотался, но тотчас оборвал смех. До смеха ли ему: как быть, как жить?.. Могло ведь начаться и не с рассказа о сверхоружии. В сущности, в этом скандале вылились копившиеся у детей чувства неприятия его — с его внутренней фальшью, эгоцентризмом, повышенной мнительностью. Они чувствовали все это в нем… Психическая несовместимость — как тканевая, бывает. Не прижился он, чужеродное тело.

Эта мысль была тоже будто не его — новая, странная. Никогда Берн не думал о себе так саморазоблачающе. Что это: раскаяние после неудачи или?.. Он внутренне насторожился.

Да нет же, нет! Маленькие глупцы, щенки — что они понимают! Со взрослыми-то он ладил.

…В том и дело, что в лице детей с их несовершенствами, но и с их прямодушием жизнь отвергла его начисто. Окончательно. Обратно в нее пути ему нет.

Берн устало склонил голову в колени. «Как же быть? И ни у кого не спросишь… Ох, и надоел же ты мне, Альфред Берн!».

Он вскочил на ноги как ужаленный. Что?! Кому это он надоел?!