ФУГАС.

Он маленький. Смотрит радостно, а весь напряжён, как загнанный собаками кот. Максимка, Макс с нашего двора - это комок жил и мышц. К тому же он сегодня изрядно пьян. Его и трезвым-то трудно понять, заикается сильно, а пьяным так и вовсе невозможно.

- Григорюшка!!! - это он мне. - Григорюшка! Как я рад тебя видеть!!!

Это он сказал не заикаясь. Дальше слова Максимом произносятся мучительно и медленно. Даже не слова, а слоги, каждый из которых исковеркан. Чтобы не испытывать терпение читателей, мне придётся дать речь Максима в своём переводе. Он приехал в отпуск из Таджикистана, где служит в 201й мотострелковой бригаде. Есть такая бригада - она уже лет пятнадцать между войной и миром, между Афганистаном и Таджикистаном, между СССР и РФ. А ко мне Максим пришёл потому, что ему надо кое-что обязательно сказать. И ещё он хочет со мной выпить. чуть-чуть лукавит - знает, что я уже давно не пью, а может, и не лукавит, хочет посидеть со мной и спокойно поговорить, остальное так, попутно, не задумываясь.

- Ни в жизнь не поверишь, Григорий! Ни в жизнь. - начинает он. - Я тебе про Богородицу расскажу. Помнишь, как ты молился? Я помню... Я всё помню... И всё было так, как ты просил! Я так давно хотел с тобой поговорить ... да. Я так давно не видел маму. Как в песне. - он нервно похихикивает.

Предлагаю ему: давай вина куплю или водки. Он кивает головой: «Давай, купи, а я колбасы куплю или сыра с коньяком», - это он играючи отсекает мои подозрения, что пришёл взять денег взаймы. Максимка с гордостью хочет меня угостить: «Григорьюшка-а! Есть у меня деньги. Есть. На-ва-лом! Я с тобой поговорить хочу... я так давно хотел с тобой поговорить...».

Когда-то давно не он ко мне, а я с жесточайшего похмелья зашёл к нему на огонёк. Шёл 1992-й год. Лето. После возвращения из горящего Приднестровья я ходил одиноким, мало что понимая в своей жизни и уж тем более в жизни людей вокруг меня. За март-апрель похоронил человек шестьдесят -знакомых и не очень знакомых парней. От Володи Бекетова, сгоревшего в БТРе под Кочиерами, остался пакет останков. Помню лицо молодого казака с Дона. Оно лежало на подушке, а головы не было, её разнесло пулей. Так бывает. А потом я приехал в сытый и спокойный Сыктывкар и увидел Сонность, Жадность, Равнодушие как Зло - Страшное дело.

Тогда, летом 1992-го, я, случалось, слышал чужие мысли, как фотослайды, мелькали кадры из будущего, иногда начинал вдруг видеть неотпетые души умерших... Был момент, когда одна из таких душ «закричала» остальным: «Смотрите! Он видит нас!» В этом состоянии водка работала только как снотворное, потому что расшатанная психика по четыре кряду бессонных ночи уже не выдерживала. Непрерывная молитва и вера, Церковь и Любовь спасли меня... Любовь я тоже в людях видел и видел, чем жив этот мир.

Так вот, шёл 1992-й год, я забрёл к шумным соседям. Была очередная бессонная ночь, а соседи орали в соседнем подъезде где-то там, наверху. Голоса были молодые - девушки и парни. Гремела музыка. И не извиняли эту шумную гульбу ни белая ночь, ни чей-то там день рожденья. Рискуя получить по голове, я всё-таки один попёрся их успокаивать. И состояние нервов было такое, что... В общем, мне казалось, что я тогда один смог бы «успокоить» пятерых. Ложное, конечно, состояние, но тем не менее...

Дверь отворил худенький светлый паренёк с добрыми серыми глазами. Из-за его плеча выглядывал ещё один совсем маленький пацан, слегка испуганный, чернявый. Я был настроен к встрече с наглыми верзилами, а тут... Ещё и девочка выглянула из комнаты - ну, совсем школьница.

- Пацаны, вы не охренели? - как-то сразу я переключился на более спокойную, чем хотел, форму контакта. - Людям на работу завтра надо или нет? А в соседних квартирах любят ваши барабаны и прочую ерунду, или все же баюшки пора? Попробуйте догадаться из последних сил...

- Тише... Сделай тише! Я ж говорил... - светлый парень обернулся к комнате и невидимому мне человеку давал команды.

Наверное, это была та самая школьница. А мне вдруг предложил:

- Проходите...

Из другой комнаты в это время вышла женщина, которая казалась пожилой, но, как потом я понял, это была мама одного из парней, и было ей всего лет сорок.

Зашёл. Маленький пацан, выглядывавший из-за светлого паренька, открывшего мне дверь, и был Макс. А светлый парень, человек с серыми добрыми глазами, назвался Колей. Николаю Менгелю было тогда восемнадцать, Максиму семнадцать. В бедной квартире стоял бедный праздничный стол. Эх, как это удручало тогда, летом 1992-го! Перестройка. Романтические ожидания - сейчас заживём лучше! А тут войны одна за другой - Карабах, Приднестровье, Осетия, Таджикистан. И народ в нищету обрушивался на глазах. На столе была жареная картошка прямо в сковороде, несколько тарелок с капустой и огурцами, горсть дешёвых конфет и пустые банки из-под рыбных консервов. Само собой, несколько бутылок вина - пустых и полных. Ах, да... в комнате, кроме Максима, Коли и их мамы были ещё две девушки и паренёк, тоже молоденький, - наверное, одноклассник или однокурсник Максима по училищу. Казённые обшарпанные табуреты и стулья с инвентарными номерами какой-то конторы. Потёртый диван, какие ещё лет десять назад в гаражных «салонах» использовали, чтоб присесть, потому что лежать на них можно было только в робе. Зал освещала тусклая лампочка без абажура.

Ребята и мама извинялись за шум, объясняли все днём рожденья и тем, что из-за белых ночей перепутали время, предложили выпить вместе с ними... Ещё бы. Мне, в состоянии похмелья выпить было очень кстати.

Я поздравил Колю (день рожденья был у него, а квартира Максима и его мамы), подняли бокалы...

- А давайте помолимся, - предложил я. Они посмотрели на меня с улыбками сомнения - не шутишь ли, дядя? Зачем? А кто молитвы знает? И вправду - вот тебе музыка, веселье, из-за всего этого почти конфликт, а день рожденья уже прошёл и появляется грустинка - уже восемнадцать лет, детство закончилось... Настроение и в самом деле уже не «музыкальное». Давай помолимся? Давай.

Тогда, в начале девяностых, да ещё и в нашей провинции, обжитой в советское время неправославно и без традиций, молитва была экзотикой, а церковная жизнь - преданье старины глубокой. Я всего-то был старше этих ребят на пятнадцать лет, но после военного опыта, свежего и ещё остро саднящего, ощущал себя старше на полвека. А теперь вот с этим своим желанием помолиться и вовсе был для ребят кем-то древним, вышедшим из глубины веков.

«Отче наш, иже еси на небесех, да святится Имя Твоё, да приидет Царствие Твоё... Богородице Дево радуйся, Благодатная Марие Господь с тобой...» Я читал молитвы, глядя на чёрно-белую икону-календарик, которая стояла у фаянсовой вазочки на шкафу между замызганным транзистором и какими-то альбомами. Кроме традиционных молитв, которые только приподняли и утешили сердце, вырвалась и потекла из сердца молитва своими словами. Я их не вспомню сейчас. Она сухая была, но крепкая, горючая, как порох... Я помню, что молился о них - об этих ребятах и девчонках, просил у Богородицы, чтоб уберегла их и веру им дала, чтоб провела их к храму и по ту и по эту сторону жизни заступилась за них... Я молился и понимал, что донской казачок, которого хоронили с лицом без головы, был старше этих всего-то года на два-три... что и сегодня ночью, пока мы вот здесь, где-нибудь в развалинах у Григориополя вылезет снайпер на охоту, и снова будут резать скотину и птицу, которую всё равно не уберечь от войны... Помню холод в душе. Холод и сухость, будто в сердце навсегда наступил тот вечер, когда мы с моим товарищем сдавали оружие наших погибших товарищей, а капитан (почему-то с петлицами ВВС) удивлялся - как вы столько на себе тащили?.. А я смотрел на розовое солнце в каком-то стеклянном закате, плевался песком, ободравшим уже все губы и зубы, нос и все никак не желавшим выплеваться, и думал... Думал, пугаясь собственных мыслей. «Бога нет... Где ты, Бог? Зачем горят дети и так тупо железо рвёт красивые тела молодых парней и девчонок? Смысл всего где? И Зло - вон оно - бросает такие длинные-длинные тени... И бросает куда хочет. Легко. Насмерть. И не просто насмерть, а корёжа все в немыслимых болях и смыслах...» Я боялся мыслей, но это был страшный вечер, когда я несколько минут не верил, что Бог есть.

Со стаканом вина в руке, перед чёрно-белой иконой-календариком в квартире Максима я молился всего-то, может, минут пять, но за эти пять минут молитвы в душе пробежало то страшное чувство, когда Бога нет... Есть открытый космос -мёртвый, с длинными тенями смерти, но сопротивляться ему всё-таки можно. Не силой только, а вот этой страшной слабостью и тихим безумием воли без ума - ВЕРЫ. Если жизнь бессмыслица, тогда нежизнь и смысл - это что?

...чаю воскресения мёртвых и жизни будущего века. Аминь.

С Максимом тяжело разговаривать. Это вовсе и не разговор, а скорее, монолог Максима. Но я всё-таки понял, почему ему так хотелось встретиться со мной.

Кем я был в 201-й бригаде? А фиг знает - всем был: и стрелком, и водителем танка, и сапёром, и строителем... Всем был, Григорюшка, - он нервно похихикивает. Но его «хихи» означало только одно: неужели вот он, наступил момент, когда я здесь, на Севере, сижу с человеком, которого хотел видеть все эти годы... Максим вскакивал, обнимал меня, похлопывал в объятиях по спине, смеялся, опять садился, жал руку, рассказывал-рассказывал. И слёзы блестели у него на глазах. Слёзы радости.

К нам на броню фугас прилетел... Едем вдоль Пянджа и -хреняк! - фугас. Я на броне с пацанами сидел. Он между нами, красный, раскалённый... И он шипит, от него от накала и царапанья прям трещины с лохмотьями бегут. Ага... Представляешь? А время медленно бежит. Нет. Время вообще не бежит, оно остановилось. Я вижу, как фугас уже лопается, беру его руками и... Эх, Григорюшка, - прямо вместе со мной Богородица его берет и... Опа! Кинули мы его за борт, а он ка-а-а-к п...зданет! Ты понимаешь? Да? Откуда Богородица? Я же не молился... Я твою молитву вспомнил. Никогда я более крепкой молитвы и веры не видел. Он взорвался, а я пацанам говорю - видели? Нет, не сразу сказал. БМП-то закинуло взрывом, задницу подбросило, и нас снесло с брони... Только начали подниматься, как я пацанам говорю: «Видели?!» Они смотрят на меня, как на героя, кричат: «Макс, такую-то растакую-то, растакую-то... Ты охренел? Как не видели, если мы тут под горкой валяемся...» И хохочут - думают, что я у них спрашиваю про фугас и про своё геройство. «Идиоты, бля! Вы Богородицу видели?! Это ж она! Она со мной фугас выкидывала!» Они ещё больше смеются: «Во! Контузило тебя знатно!» Не видели они никакой Богородицы. А я каждый вечер молиться стал. Прямо в палатке. И ты со мной всегда рядом стоял. Молитв-то не знаю, а как тебя вспомню - лохматого и строгого, с бодуна и... грохочущего какого-то... Так будто и знаю молитвы... И Богородица меня слышала - тоже знаю. Ты тогда у меня дома ночью молился, как будто доски трещали. Не знаю, откуда у меня такое ощущение. Но просто слова, как дрова колотые, летели.

Я, конечно, не знаю, что он имеет в виду, Максимка. Может, тогда ночью у него просто вообще первая в жизни молитва была, да ещё вдруг так - с друзьями, с которыми они до этого о жизни вечной и не задумывались, веселились и бражничали, а тут молитва. И с кем? Со странным дядькой-соседом, который и выпить-то вон горазд, но слова какие!

Максим теперь совсем на мальчишку того не похож - крепкий жилистый мужичок. Глаза тяжёлые, усталые и грустные, хоть и смеётся он нервно постоянно. Он так маленьким и остался, не вырос.

Лет десять прошло, не меньше, когда он появился снова. За эти годы я дважды менял место жительства и раз пять телефоны. Но Максимка все равно позвонил. Значит, очень надо было. Заикаясь, так же радостно посмеивался на другом конце провода: «Григорю-ушка-а! Надо срочно встретиться... Обязательно. Расскажу - не поверишь. Б..., такие всё ж на свете чудеса бывают... Не-ет, не про фугас. Хуже...».

- Я и сейчас молюсь, - говорит он. - Всегда. В церкви не часто. Причащаться совсем не могу, - он взвинчивается, начинает пояснять быстро и надрывно, настолько, насколько позволяет его сильное заикание.

Мы с ним встретились в центре города. Максим, к сожалению, был сильно поддатый, но при этом ясный, на нерве, «неправильно ясный».

- Понимаешь, приехал в отпуск, с мамой продали ту нашу квартиру. Искали новую, больше того, - нашли. Пятьсот тысяч осталось - дал на хранение священнику нашему, отцу Александру, а через семь месяцев, когда уже уволился в запас, прихожу за деньгами и слышу: «Не брал я у тебя никаких денег».

И ни расписки, ничего... Ребята из МВД и фээсбешник знакомый помогли со служебным жильём, в двухэтажной деревяшке. Там с мамой и живём... Так это бы что - хрен с ним, с этим Александром, церковь - это не он, это мы с тобой, Григорий, -Церковь. Я себе хожу в другую, всё нормально... Пока не застукиваю за реальными развратными делами другого священника. Стоит, урод, без штанов перед маленькой девочкой... Ну, что за хрень!!! И не могу теперь сил найти идти к третьему. Так - «вслепую», к совсем незнакомым хожу, исповедуюсь, но на Причастие боюсь: нельзя ж с таким сердцем идти - попалит Господь. Припрёт, бывает: так плохо, что хоть умирай. Тогда просто молюсь. Стараюсь так, чтоб, как дрова колотые, слова летели - чётко, и суть - Бог, я знаю, что всё от Тебя... И верю в Тебя. И Ты в меня поверь.

Однажды в Таджикистане Максим с напарником в момент, когда стояли на посту - периметре охраны полка под Кулябом - увидел, как под колючую проволоку, скрываясь от нападающих на неё местных парней, бежит русская девочка, лет семи. Пролезла через колючую проволоку, бросилась к нему. Парни за ней. Макс не имел права её подпускать, приказ, а тут сердце дрогнуло. Он передёрнул затвор, шарахнул очередь в воздух и заставил парней отступить. Девочка прыгнула ему прямо на руки... Спустя какое-то время Максиму перед строем впервые объявили благодарность, но не в ней дело, а в том, что девочка оказалась одной из немногих спасённых в Кулябе, где русских притесняли, убивали, изгоняли, насиловали. И эту девочку тоже ждало страшное, но она чутьём каким-то угадала, где спасение, и бросилась на руки Максима, как та девочка в Берлине 45-го, где стоит сейчас известный всему миру памятник Русскому Солдату.

Это не конец истории. Спустя десять лет девочка, теперь уже девчушка, снова появилась в жизни Максима. Приехала из Азии, потому что нашла адрес того, кто подарил ей жизнь и веру, что люди - существа, в общем-то, хорошие. Но приехала она уже... с исколотыми руками, полубезумная. Она снова нуждалась в защите и верила в солдата, который её однажды спас. Максим спрашивает меня:

- Что делать?..

Нет ни сил, ни возможностей помочь. Армия больше не стоит за его спиной, в руках нет оружия, а преследователи на этот раз не боятся его взгляда. Максим не может сражаться с бесами, не хватает даже поста и молитв. Все это он, заикаясь, другими словами, короче и безнадёжнее попытался ей объяснить.

Она ушла, но не уехала из посёлка, недавно он видел её с бичами. Макс переживает, ругается, что-то пытается и мне, и себе объяснить.

- Ты для неё то же, что Бог для тебя. Всё ж, как всегда, Макс: делай что должно - и будь что будет, - отвечаю, не зная, как сказать о том, что Бог посещает нас, чтобы помочь, а не сломать спину.

Мы с ним созваниваемся иногда. Вот и недавно он звонил: «Григорюшка... Сегодня десять лет как Коля Менгель умер. Помнишь ведь Колю? Хороший был... Только вот он веру не смог уберечь. Потому и умер... Вот уже десять лет... Помяни его, Господи, во Царствии Твоём...».

Колю я встречал после той ночи часто. Дорожки наши пересекались: то я его увидел с беременной женой, мне показалось, что она была одной из девушек в квартире Макса, то он был в робе строителя-газовика. А потом он исчез. Оказалось, забрали его всё-таки в армию, несмотря на то, что в семье Менгелей уже был ребёнок. Исчез Николай года на четыре, а может, и поболее, а когда я снова его увидел, он стал другим -бесцветным. Ведь прежде он такой же, как Максим, был: улыбчивый, добрый, немного легкомысленный и все принимающий в жизни как временное, происходящее будто понарошку. Всем видом своим, всеми интонациями говорил: «а, ладно, потом, когда мы повзрослеем, тогда...». В его представлении, лет в тридцать или в тридцать пять начинается взрослая жизнь, а пока мы так, рано нам счёт предъявлять... Ему собственно и не предъявлял его никто, уж слишком он был добродушен, по-северному нетороплив и самодостаточен. Семья его не бедствовала. Коля был родом из Ухты, где у его отца-немца и мамы-коми была квартира и дача. Отец, по слухам, и должность неплохую имел в какой-то строительной организации. Может, с этим и связано, что Колю в армию забрали именно в стройбат и как-то по-свойски как женатика отправили в часть под Ухтой. Всё бы ничего, но в 1996-м Николай Менгель полетел со своим взводом на два дня в Чечню. Им нужно было доставить в аэропорт Ханкала оборудование, выгрузить, настроить и улететь обратно. Всего-то. И Ханкала ведь совсем не передовая, а центральный перевалочный пункт, максимально защищённый. Два дня. Но Коле хватило.

Мы прилетели, разгружаемся. Даже не технику ещё разгружаем, а свои пожитки: палатки, ящики с едой и шмотками, -рассказывал, помню, Коля мне ту историю в уличном кафе, где присели мы на чаёк. Говорят, Коля попивал сильно, но я его пьяным не видел ни разу. Вот и здесь, в уличном кафе, он мог ведь взять пиво или водки, вчерашний перегарчик всё ж чувствовался, но он взял вместе со мной чай. Как и я, опустил два пакетика в один стаканчик, посмеиваясь: «Да, крепкий чай, чефирчик - это только с возрастом начинаешь понимать...» Ну, короче... А тут - раз, и стрельба начинается. Причём резко, с двух сторон. Дело ж в начале лета 1996-го было. Вроде всё под контролем, даже в Грозном тихо, бои где-то в горах... А уж Ханкала ведь, ну ё-моё, уж куда важнее, куда тыловее? И тут, значит, начинают шпарить по нам. И все сильнее и сильнее. Потом смотрю - фу-у-у-у - гранатомётная дура влетает -горит МТЛБэшка... Пули свистят, страшно, конечно. Наши огрызаются. Мы рассыпались, только мне с несколькими пацанами не очень-то повезло. Откуда-то сбоку загрохотали два крупняка... От них за бетонными блоками не спрячешься.

Я слушал, помню, с какой-то горечью и с непроходящим недоумением: вот четыре года назад, той ночью, с молитвой и вином я рассказывал им про Приднестровье, и казалось тогда и им, и мне, что войны, которые катятся по всему югу страны -это тупое недоразумение, что кровь на телеэкранах должна вот-вот закончится, а уж пацанов и девчонок, сидящих на весёлой ночной квартире нашего дома, войны уж точно не коснуться. Коснулись...

Но тут вдруг хлоп - и бетонный блок пополам. Прямо рядом со мной. Бац - второй кусок отлетает. Будто кто-то видит меня и вокруг обламывает прямо по контуру. Там двое технарей со мной было... у них роба серая такая, я их ещё за вертолётчиков сначала принял... На моих глазах кусок бетона отлетает и пуля парня складывает пополам... У второго нервы не выдерживают - он к нам, а у нас уже и прятаться негде. Прилип прямо ко мне. Орёт: «Суки, ну, суки же!.. Торгаши наши грёбаные. Ну почему у них такие винтовки есть, а у нас нет?! Какая-то падла продала... » Я там и думать тогда ни о чём не мог, а уж всерьёз слова парня точно не принял... Какие винтовки? Он что -думает, что это из винтовки фигачат? Чтоб бетонные блоки, как орехи, разлетались?! А парняга тот из-за пазухи крестик достал, целует его и крестится... не поверишь - я почему-то прямо тебя сразу вспомнил... Да. И слова твои вспомнил.

Чётко, будто громкую запись где-то в душе включили. Ты в молитве тогда ночью говорил: «Пусть минует их чаша сия горькая - хоронить друзей, да и врагов хоронить тоже...» Может, ещё потому летали позади нас подкидываемые пулями, чашки и баки со столов... Немного поодаль что-то вроде столовки под навесом было... Пули цокают по бетонке, и тарелки от рикошета аж взлетают... Куц, куц, куц... И сам я молиться стал. Точно фронтовики говорили: под бомбёжкой атеистов нет.

Так вот, Григорий Иванович, шуганули там боевиков, десан-тура и ребята какие-то, - отбились, конечно... А я вдруг узнаю, что нас молотили и вправду винтовкой. Ты знал, что есть такая винтовка? «Взломщик» называется. Нет? Не встречалась? Блин... вот зараза. Её большой партией не выпускали, она чуть ли не экспериментальной была... Говорят, что патрон 12,7 на базе ДШК... Короче, был я там три ночи и четыре дня и, как эти винтовки попадают к боевикам, узнал от и до... И что потом бывает: каждый день из Ханкалы вертолёты с двухсотыми уходили. Ярмарка смерти... Одна б... продаёт и зарабатывает, другая сволочь на похоронах бизнес делает, а в это время -«Голосуй или проиграешь!». Все мозги вынесли... Молюсь я... И чем больше молюсь, тем больше обнаруживаю, что нет главного у нас - нет второй заповеди. И давно нет. «Возлюби ближнего, как самого себя...» Убей ближнего, продай, обмани -этого навалом. Тогда почему Бог не наказывает? Да потому, что нет его...

Я тоже так думал. Но только несколько минут. Может, даже не минут, а секунд... - говорю я Коле о том, что когда-то время нашей молитвы осталось для него за кадром. О том, как мы с другом сдавали оружие и вдруг открылся космос, рациональный, сухой и нейтральный, как сейчас лицо самого Коли и шершавые его щеки, глаза шершавые. Только боль где-то там, на глубине его рассказа была не сухая, а кровоточащая... - Но Его не было бы, если бы не было наших мыслей о Нём. А они есть, Коля... Ты понимаешь, в чём дело? Сам факт наших мыслей о Нём, само различение Добра и Зла есть подтверждение Его. Ведь если бы Его не было, мы б всё происходящее считали нормальным, обычным... Что и было до Христа, что и было до умов античности, узнавших однажды Неведомого Бога... Во всяком случае, так они, язычники, даже на памятниках своих писали - «Неведомому Богу». Только не понимали, что это и есть Бог, а остальное - истуканы...

- Я молюсь. Но нет ответа, - тихо произносит Коля.

- Я - ответ...

Коля не услышал. Он умер через несколько лет. Но каждый раз, когда мы с ним встречались, он рассказывал мне одну и ту же историю... Это было как дежавю: «У второго нервы не выдерживают - он к нам, а у нас уже и прятаться негде. Прилип прямо ко мне. Орёт: «Суки, ну, суки же!.. Торгаши наши грёбаные. Ну почему у них такие винтовки есть, а у нас нет?! Какая-то падла продала...» Я там и думать тогда ни о чем не мог, а уж всерьёз слова парня принять-то и вовсе... Какие винтовки? Он что - думает, что это из винтовки фигачат? Чтоб бетонные блоки, как орехи, разлетались?! А парняга тот из-за пазухи крестик достал, целует его и крестится... не поверишь -я почему-то прямо тебя сразу вспомнил... Да. И слова твои вспомнил. Чётко, будто громкую запись где-то в душе включили. Ты в молитве тогда ночью говорил: «Пусть минует их чаша сия горькая, хоронить друзей, да и врагов хоронить тоже...» Может, ещё потому летали позади нас, подкидываемые пулями, чашки и баки со столов... Немного поодаль что-то вроде столовки под навесом было... Пули цокают по бетонке и тарелки от рикошета аж взлетают... Куц, куц, куц... И сам я молиться стал. Точно фронтовики говорили: «под бомбёжкой атеистов нет... » И потом опять старая песня, что Бога нет. Мне казалось, что он просит меня помочь ему возродить веру... а была ли она у него? Я каждый раз снова пытаюсь докричаться до Коли. Он говорит, что молится. Верю. Но между ним и Богом что-то стоит непрощённое. Предательство? Или он сам, некий «особый опыт, особое Я»? И прыгали у него перед глазами чашки... Несколько лет чашки прыгали, а до чаши так и не дошёл...

Десять лет, как Коля умер... Уже десять лет. Со своей заци-кленностью на предательствах он ходил меньше, получается, что лет шесть. Пьяным я его не видел, но говорили, что он сильно попивает, что и с женой там что-то совсем разладилось. Может, тоже на почве подозрительности, неверия. от неверия себе устаёт любой человек. Устала и Колина жена, устал и сам Коля...

Может, я чего-то я не смог ему объяснить. что обретение веры - не хэппи-энд, как и свадьба, как присяга, как любой верный шаг, который не переносит тебя в Царствие Небесное, а открывает путь, которым потом очень трудно идти.

...Часто вспоминаю этих пацанов. Поминаю - одного за упокой, другого за здравие. Но чаще просто вспоминаю. И себя -даже уже вывалянного, истрёпанного и имеющего не простой опыт - всё равно пацан. Вот когда-то белой бессонной ночью один пацан идёт утихомиривать других разгулявшихся пацанов, а их всех вместе утихомиривает Бог, давая возможность молиться и мыслить о жизни, видеть её или хотя бы учиться видеть. Всё остальное - вопрос веры и любви, любви и веры. Попробуй их из жизни убрать. Тогда ад и выдумывать не надо.

2013 год.