УСИНСК.

Очерк-эссе.

«Текст эссе «Усинск» администрацией города Усинска в 1993 году был отклонён за «неправильный подход, незнание и искажение истории города и района». Однако автор Григорий Спичак все факты, фамилии, явления назвал документально точно» (из преамбулы сборника «Жёлтые лошади», где впервые публиковался очерк).

Автор благодарит ветеранов города, всех добровольных помощников, а также извиняется перед всеми, кто достоин внимания писателей, но, к сожалению, не был упомянут в этой книге.

Только в мультиках дома растут мгновенно, а в жизни рождение города всегда долго и мучительно. Тем более на Севере.

Люди учились здесь жить трудно и прочно. Не удивляйся, пришелец, если увидишь на берегах северных рек два-три дома. Это много! В низовьях Печоры и на её притоках три дома - это Вечность.

В конце 50-х годов, когда страна Советов успела оклематься после ГУЛАГа, вставить железные зубы и разучить «не вполне советские» песни Визбора, Высоцкого и Клячкина, появился на притоке матушки Печоры на реке Усе молодой писатель Александр Рекемчук. Судя по всему, ему на впечатления повезло меньше, чем Джеку Лондону в Колорадо. Край встретил его холодно: ветрами, безлюдьем и традиционным оглушающим спиртом в староукладных сёлах - Захарвань, Мутный Материк, Усть-Лыжа.

А через некоторое время вышла в Москве книга «Скудный материк», где писатель грустно «напророчил» незавидное обречённое будущее этим краям.

- Не понял паря нашей житухи. Какой-то не тот Север написал, - без обиды чесали затылки печорские мужики. Кажется, они даже немного виноватились: дескать, не помогли человеку разобраться. Грех... Но ни мужики, ни московский писатель в своей поспешности не знали тайны, скрытой под их ногами.

Болбан-Бож.

Три домика на высоком берегу Усы - это и был Болбан-Бож. Ледоход 1964 года прошёл обычно. Так же обычно прилетели с югов гуси, и пришла сочная и красивая северная весна.

Ещё не старый рыбак Болбан-Божа дядя Саша Худяков чутьём полкового разведчика предполагал про себя какие-то перемены в жизни. Ему и в голову не приходило, что для него уже к следующей зиме закроется любимая охота на белых куропаток.

Живая и ныне единственная женщина той деревушки Болбан-Бож Татьяна Туркина припомнила весеннюю маету фронтовика дяди Саши. Говорил он так: «Чую я, что Хрущёв доиграется нынче с экспериментами. Вот уж неделя как прошёл лёд, а ведь ни одна баржа ещё не спустилась».

Хрущёв «доигрался». Вместе с солидным Брежневым придёт осень 1964-го. Эпоха «взвешенных и конструктивных решений» и холодной патетики. Но это всё будет потом.

А раньше, точнее, 20 июля 1964 года над Болбан-Бож появится вертолёт, с которого крепкие дяди, оглянувшись на восток и прищурившись на запад, ткнут пальцем в деревню.

«Сюда!».

Это будет началом странному, неповторимому и во многом невероятному времени, когда романтики «оттепели» уже обречённого в своей политической карьере Хрущёва, будто чувствуя духоту подлых предательских городов и столиц, хлынули в Сибирь и на Север.

Может быть, они здесь искали мечту, которая не получилась? Может быть...

Или это душа народа, вырвавшись из шинелей и бараков ГУЛАГа, училась жить снова, без оглядки, без вождей?

Первые палатки.

В 1985 году, к 10-летнему юбилею района, решило городское начальство собрать этакий импровизированный музей. Собрали. Среди экспонатов был здоровенный сапожище-бродень. Под ним надпись-полушутка: «Сапог первопроходца».

Но, как вы понимаете, экспонат был сущей ерундой. Неизвестно - можно ли геологоразведчиков назвать основателями города? А может, первого строителя? Или первого шофёра, капитана, вертолётчика, завёзших сюда будущих строителей и горожан? чем не первопроходец коми мужик, осевший на этих землях эдак лет шестьсот назад?

Между прочим, в сегодняшнем Усинске мало кто знает, что в 1941-42 годах на реке Усе работала спецгруппа военных моряков-водолазов. Они чистили дно реки Усы, делали её судоходной под баржи с воркутинским углём. Уголь шёл не только по временной железнодорожной одноколейке, но и через Усу - на Печору, а там через море - на Архангельск и по Беломорканалу к блокадному кольцу Ленинграда.

Работа морячков-водолазов была адской. Судите сами: из трёх десятков человек сегодня в живых нет никого. (Из рассказа вдовы и сына одного из матросов - авт.).

Берега Усы матросы, их семьи и наездное начальство в 40-е годы не обжили. Однако согласимся - эти люди, катая валуны под водой, тоже потрудились над будущим городом. Тогда, в 1941-м, они думали не о городе, а о сражающейся стране, о потухших топках паровозов и эвакуированных заводов... В истории переплетены не только судьбы людей, но и судьбы их труда, который, как живое существо, продолжает действовать и влиять на события тогда, когда нет уже самих людей...

Но кому же всё-таки поставить памятник как первопроходцу?

Пять геологов ещё в проклятую осень 1958 года промозглое, сырое время коротали в ожидании катера. Съестное у ребят кончалось, ушла собака, в стволах ружей сиротливо (на самый отчаянный случай) молчали последние патроны.

Почему не уходили ребята? Ведь глупо было бы сидеть и ждать катер, если они прекрасно знали, что не так уж далеко Колва, что можно добраться до Усть-Усы, что, в конце концов, до Болбан-Божа рукой подать. Но пятеро мёрзли по ночам в палатке, жгли костры, матерились простуженными голосами и ждали, ждали, ждали катер.

Нет, дело было не в «золотой жиле». Все данные, полученные геологоразведкой, будут ещё не раз проверяться-перепроверяться в Ухте, Ленинграде, Москве. Они боялись пропустить катер, чтобы вместе с ним не пропал в эту осень ещё один шанс на сверку по местности. Быть может, это был последний шанс. Быть может, уже и не шанс, а спокойствия своей геологоразведочной гордости ждали у костра те пятеро. (Говорят, что катер должен был привезти новые карты, аппаратуру и подтверждения каких-то предыдущих проб).

В голове у каждого были свои надежды. Обозначенные элементами таблицы Менделеева, эти надежды вряд ли были связаны напрямую с нефтью. Во снах парней вместе с картинками сытых и тёплых столичных застолий с красивыми и нежными женщинами и коньяком в высоких бокалах, в этих снах на столах с бужениной и шпротами лежали... марганец, титан, бокситы.

Никто не знает - голодные ли галлюцинации погнали трёх из пятерых в тайгу по первому снегу, или это был жребий среди пятерых: пойти на охоту, чтоб на мысе продержаться ещё неделю? Но трое ушли навсегда... Катер, прибывший через двое суток после их ухода, обнаружил холодные угли костра, растрёпанную ветром палатку и два тела, почти заметённые первым снегом. Трое ушедших исчезли в вечности...

Справка-хроника: в 1958-1959 годах сейсмопартия Ухтинского территориального геологического управления начала первые разведочные работы на реке Усе. Годом позже на реке Колве начала работы группа буровиков, заложивших строительство первой опорной скважины. Два года ушло на её проводку. Прогнозы подтвердились - нефть есть! Так родилось Усинское нефтяное месторождение.

Парма.

Летом 1964 года в Парме стояло четыре вагончика-балка, в которых жила бригада из четырнадцати человек. Нефть тогда ещё не добывали, а только «щупали», искали, бурили.

В 1965 году начинается уже настоящая общественная и культурная жизнь Пармы как действительного посёлка. К этому времени здесь жили уже триста человек. Мужчины и парни, совсем юные девчонки и женщины. В 1965 году в Парме закричал первый ребёнок - нынче житель Усинска Алексей Александрович Семяшкин.

...Надо сказать, что по поводу первого ребёнка есть разночтения. Например, по источникам газеты «Усинская новь» от 1.01.1977 года, первым новорождённым назван Сергей Семе-нихин (род. 3.02.1965 г.), второй ребёнок - Андрей Губанов. Первую девчонку, родившуюся в Усинске, назвали Ириной.

В каждом селе или городе есть глава. Хорошее русское слово - глава, голова. То есть человек, у которого болит голова за всех и за всё. В Парме бессменной головой её на долгие годы стала Алла Михайловна Босова. Тогда совсем ещё молодая женщина, жена бывшего офицера-фронтовика Семёна Босова, который приехал аж с острова Сахалин в Русскую Европу «копать нефть».

Чай в уютной и скромной квартире Аллы Михайловны был по-северному крепок. Вечер долог. Слушаю Мать Усинска -так зовут её старожилы города.

- Парма. Па-арма! Э-э-эх, люди же были! Как-к-кие времена! - качает головой Мать Усинска. Глаза её щурятся. Будто мешает ей вся наша действительность заглянуть туда - на тридцать лет назад, в те сердца, те чаяния. - Знал бы ты, хлопец, какие это были времена!..

...Весна приходила в Парму осторожно. Леденели кромки крыш балков, потом потихоньку превращались в кашу узкие дороги, а там - ближе к майским праздникам Труда и Победы уже плавали по дорогам мальчишечьи плоты.

В школу опаздывали, конечно, постоянно. Учителя не сердились, потому что транспорт для школьников был долгое время один - широкие плечи буровиков. Как на перекладных лошадях, ехали дети на плечах взрослых.

- Дяденька! А-дяденька! Перенеси меня во-он на тот остров, - малыш с портфелем и с соплями «по колено» маячит на крохотном пятачке земли между глубокими лужами, больше похожими на пруды или плёсы.

- Какой остров?! Какой ещё остров... мать! А с этого острова кто тебя уносить будет?! Ледокол «Ленин»?

- Ха-ха-ха. Не, там лужа мелкая. Я вчерась мерял...

Дети учились, а дядьки уходили бурить скважины: первую, вторую... четвёртую... № 7. Здесь, под номером семь - ужель святая цифра? - ударил первый фонтан нефти.

Конечно, посыпались ордена, публикации в центральной и местной прессе. Вы помните, наверное, известные кадры документальных киножурналов «Время. События. Люди». В этих кадрах тяжёлые мужские ладони прямо из-под ног черпают нефть. И умываются нефтью. И смеются...

А в это время в Парме Алла Михайловна Босова обустраивала жизнь, как это и положено женщинам. Потом всё это назовут скучными словосочетаниями: «социальная сфера», «поселковое хозяйство». В жизни всё, конечно, интересней.

Будучи председателем Пармского исполкома, А.М. Босова занималась всем и всеми. Классический управленец.

Кадры (жители) - связь - материальная часть. Ну и, конечно, планирование деятельности на ближнюю и дальнюю перспективу. Всё-таки пятнадцать лет в роли главы поселкового хозяйства приучают думать зимой не только о лете, но уже и о следующей зиме.

- Привезли как-то в Парму четырёх тунеядцев из Ленинграда. Сосланные. Из них трое ещё и пьющие. Алкоголики, -вспоминает одну из «кадровых проблем» Босова. - Представляешь? А буровой мастер селит их в один балок. Не-е, думаю. Здесь и четвёртый с тремя алкоголиками пропадёт. Этот четвёртый был Ваня Гаврилов, историк, закончил Ленинградский университет. Всё валял дурака. Впрочем, не только лодырничал, но и в самом деле изображал из себя «прибабахнутого»...

Историю о Ване Гаврилове Босова рассказала коротко, но сам факт, что через полтора года человек уехал уже нормальным работягой, без придури, не спившимся и нашедшим в северных дебрях смысл жизни.

От морга до роддома и от роддома до морга Мать Усинска решала вопросы: пелёнок и «где достать хлорку», утихомирить дебошира и поздравить со свадьбой молодую пару, дать нагоняй за неподвезённые дрова и выехать засветло в Колву, чтобы решить долгосрочный договор на поставку молока в детсады.

- Были у нас, конечно, и печальные истории, - продолжает свой рассказ Алла Михайловна Босова. - Так уж, наверное, в жизни устроено, что рядом с великим существует низкое. Например, потряс Парму случай на одной из буровых...

Работал мастер-умница, трудяга, скромный человек. Когда пошла нефть и щедро посыпались правительственные награды, этот мастер (его фамилия в этой книге названа не будет) во многом был для молодых парней примером сдержанности. Уж и хвалили-то его, уж и фотографировали в газеты и по радио поздравляли, а он не высовывался. Дело дошло до того, что стали его хвалить и поощрять не только за труд, но и за великую скромность.

Но вот как-то однажды по весне приехала в Парму к сыну погостить женщина с Украины. Сын её работал в бригаде известного мастера.

Как водится, - работа буровиков далеко от посёлка - гостья с Украины долго не видела товарищей своего сына. А в один из вечеров в поселковом магазине она столкнулась с тем мастером-орденоносцем лицом к лицу. И оторопела! Перед ней стоял... каратель. Его лицо она запомнила на всю жизнь с того памятного дня, когда их украинское село сжигали и расстреливали ягд-команды немцев и спецгруппы полицаев. Тысячу раз это лицо она видела во снах и не перепутала бы ни с кем. Но всё же, оторопев в магазине, мать рассказала дома сыну невероятное: «Здесь, на краю земли, я встретила убийцу твоих дедов, бабки, дядьев...».

- Мамо! Вы не перепутали? - спросил сын и лишь побелел, когда она ответила взглядом. А потом, когда она описала полицая, пришло время оцепенеть сыну: это был мастер, которым парень гордился...

Карателя арестовали через два дня. Проверка личности подтвердила - да, тот самый, который был известен своими зверствами на Херсонщине.

Ветераны Усинска помнят этот случай и сейчас, хотя минуло тридцать лет с тех времён.

Каждый был немножко «первым».

Когда вырастают города и начинают иметь свою судьбу, тогда новым поколением горожан вдруг овладевает любопытство: а с кого начинался город? Кто был первым?

Первых было много. Были первые местные хлебопёки братья-венгры из Украины, фамилии которых, к сожалению, никто вспомнить не мог. Зато их душистые хлеба помнят многие. Отменные были хлеба! А вот Тамара Касакян, взяв хле-бопроизводство из рук тех «безвестных» братьев, уже довела его «до ума», т.е. до промышленного производства, создав таким образом первичную базу снабжения Усинска собственным свежим хлебом.

Тот первый хлебушек продавался не только в пекарне, но и в первом магазине. Здесь продавцом, завмагом, уборщицей и истопником в одном лице долгое время была Зоя Савельевна Иванова. В этом первом магазине не продавали спиртного. Был «сухой закон», но почему «закон» и чей он был, никто припомнить тоже не может.

- Как-то повелось тогда, - говорит А.М. Босова, - за водкой и вином ездили в сёла и Ухту. Это уже потом, позже, появится знаменитый магазин «Огурец» (о нём ещё прочтёте), зелёные банки со скудным ассортиментом - маринованными огурцами в трёхлитровых банках - и водка.

Зато повара у нас готовили на славу. В первой столовой первыми поварами были супруги Ковановы - Александр и Евгения.

Кто ещё был первым? Например, первым закройщиком первого ателье была Аня Шишкина, а первым парикмахером (и по мастерству тоже) - Оля Голубь.

Первую новогоднюю ёлку на площади поставил Василий Павлович Беднарчик. Когда в новогоднюю ночь на площадь собираются ряженые и просто зеваки, детишки и взрослые, весёлые и пьяные - вспомните его.

Город, ты всё-таки помни их. Это были первые, пришедшие сюда, чтобы в тайге и среди болот строить жизнь со всеми её заботами. Например, тот же Беднарчик был одним из самых активных и весёлых по жизни людей. Он умел играть мускулами и любил, когда мускулами играла жизнь. Люди более сорока национальностей обживали Парму-Усинск в первые годы (1964-1966). Вроде бы и населения-то было всего четыре сотни человек, но зато какое олимпийское многообразие!

Дело доходило до смешного: в 1965 году 1 сентября в школе сидело шестьдесят учеников, а в конце сентября, на первом школьном собрании, учительница объявила: «У нас учатся в разных классах восемнадцать братьев и сестёр. Но объясните мне, пожалуйста, как при этом ещё на шестьдесят человек приходится и тридцать восемь национальностей?!» Родительское собрание, громоздкое и весёлое: в бушлатах, тулупах и кацавейках - весело улыбалось... Все понимали, что учительница умеет считать, и такой расклад национальностей, в общем-то, возможен.

А первую настоящую школу в посёлке Пионерном (ныне пригород Усинска) через три года построил известный в Республике Коми хозяйственник, строитель и организатор Александр Зерюнов. Позже, в перестроечное время, он станет знаменит ещё и тем, что положит в республике начало бизнесу: его фирма «КОМИ-АГРО» заработает по неизвестным социализму рыночным правилам. И выживет. И сработает формула первопроходца: «Делай как я!».

Кстати, если уж заговорили о «первых», то было бы грешно не назвать первые посёлки - из балков, бочек, из подручного материала, вобравшие в свои названия всю романтику того времени, все тяготы и весь оптимизм. В тех посёлках улицы назывались не улицами, а линиями. Ну, скажите: какие могли быть линии в посёлке Нахаловка, где бочки, доски, балки торчали в разные стороны? А всё равно линии угадывались: 1-я линия, 2-я, 3-я...

Посёлки - Нахаловка, Фантазия, Романтика, Пионерный, Головные, Шанхай.

Вы знаете, что такое «Пармский коттедж» 60-х годов? Это сдвоенный балок. А что такое «комод по-пармски»? Это когда рядом с балком стоит контейнер с вещами, который... больше балка.

Все «первые» были, конечно, южане (т.е. приехавшие с южной стороны). Здесь с Севера приехать трудно. На Севере две деревни, Полярный круг и Ледовитый океан. Наверное, поэтому фольклор (в том числе, и первые анекдоты) был на метеорологическую тему.

- Сколько месяцев в Усинске холодная погода?

^{- Два}.

- А остальные?

- А в остальные о-очень холодная погода.

Среди первых чудаков вспоминают фельдшера Ларису Не-фетити. Уж за что её «попросили» выехать из Ленинграда, только Бог ведает, но вот из Усинска попросили по вполне понятной причине. Больно уж «любвеобильная» была дамочка, что называется - до той степени, которая уже за порогом морали.

Экспорт сексуальной «революции» на русский Север не состоялся: ни в варианте сексуальной романтики, ни в романтической сексуальности.

От смешного до великого - один шаг. Точь-в-точь, как и от великого до смешного. И то и другое делает историю. Но было бы обидно не вспомнить других первых медиков, которые самоотверженно сражались за жизни и здоровье людей. От дальних оленеводческих стойбищ до буровых, от родов до смерти «нефтяники в белых халатах» сопровождали жизнь Усинска.

Фельдшеры Я.Дорофеева и Р.Шереметьева, медсестра Н.Прыгунова, акушеркаПозднякова, стоматолог Н.Семенихина. Город не может их не помнить. А уж один из первых врачей Галина Анатольевна Васяева, конечно же, ревностно хранит в памяти всех их...

В 1976 году приехали в Усинск, почти одновременно, председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин и молодой мужчина из Загорска (ныне Сергиев Посад) Анатолий Семенович Сподорецкий, которого до сих пор считают в Усинске священником.

Надо сказать, этого просто не может быть: батюшки в то время все были наперечёт и под контролем, а за подобную инициативу - отправить духовное лицо на комсомольскую стройку - могли и Патриарха на ковёр вызвать. А вот молодого выпускника семинарии, не успевшего жениться и оттого не спешившего принять сан, духовник в Усинск отправить мог. Тайно, конечно, на свой страх и риск. Мог поехать и мирянин, которому власти не давали поступить в духовное учебное заведение, а желание нести свет людям имелось. Возможны, впрочем, и другие варианты.

Так или иначе, приезд Косыгина произвёл фурор и положил начало нормальному снабжению Усинска продуктами, обувью, одеждой. До него были случаи, когда за спичками люди ездили в Печору, а апельсины за десять лет завезли один раз. А вот появление Сподорецкого прошло совершенно незамеченным. Что было дальше? Походил наш «поп» среди людей, взирая на «незамутнённые» Божьим откровением лица комсомольцев, бродяг и аферистов (которые, между прочим, часто были похожи друг на друга, как две капли воды), и решил: надо поработать вместе с людьми. Чем их душа занята? Вот что рассказывает Тамара Ираклиевна Маскина, ветеран Усинска, которая знала его хорошо и даже работала со Сподорецким сначала во 2-й котельной, а потом в ПВС (служба пароводоснабжения).

- Что он увидел? Судя по всему, он был удивлён похожести людей. Работают рядышком наивный романтик-комсомолец и прожжённый зек, отсидевший лет тридцать, а душа у обоих бескорыстная. Деньги нужны? Возьми в тумбочке сколько надо. Помощь нужна? Разбуди хоть ночью. Уж не знаю - или мне показалось, или так оно и было, но не нашёл святой отец здесь измученных душ. У кого болела душа, тот шёл с болью к друзьям. Перед Богом это, может, неправильно, но факт: Анатолий Семенович крестил, отпевал, но в остальном оказался не у дел.

Насчёт «крестил» - это вполне укладывается в каноны, в случае, если нет священника, мирянину это позволено, а вот за отпевание, очевидно, приняли чтение Псалтири и молитв.

Потихонечку Сподорецкий втянулся в обычную суетную жизнь. Правда, уезжал в Загорск и возвращался от своего духовника просветлённым и наставленным. Однако «правила игры» полярных романтиков заставляли его играть в светские «игры».

Стал Анатолий Семенович и в рюмку поглядывать, и на женщин красивых. А уж красивыми женщинами Усинск Бог не обидел. Короче - запил святой отец и «матушку» нашёл...

Но это не вся история, а пол-истории. Дело в том, что какой бы жизнью Анатолий Семенович ни жил, а между тем, в балке-вагончике собралась у него целая библиотечка православной литературы. Привозил он из Загорска церковную утварь, серебряный крест и среди многих икон был у него старинный образ - подарок от его духовника. Это были не мнимые, а настоящие ценности.

Осенней ночью 1978 года группа жуликов (они, к сожалению, везде есть), пользуясь тем, что батюшка был на дежурстве в котельной, а рабочие бригады весело обмывали зарплату, в общем, эти воры подломили двери балка священника Сподорецкого...

Пятнадцать лет спустя на закладке первого камня под православный храм в Усинске присутствовало от силы пятьдесят человек: город в целом так и не пришёл пока что к Богу. Но храним Богом. Может быть, за то храним, что в тёмную ноябрьскую ночь 1978 года за достояние ещё не существующей церкви, за иконы и книги кочегара-«священника» вступили в драку и полезли под ножи ворья комсомольцы и бывшие зеки, «безбожники»-буровики и молодая спортивная пацанва. Драка, говорят, была знатная. Книги и иконы отбили. Ничего не подозревавший Сподорецкий утром пришёл в свой балок. Узнав ночную историю, он встал на колени и заплакал.

Музыка судьбы.

Семидесятые годы Усинска - это особые годы. В это десятилетие на нефтяных скважинах и в бытовках буровиков решалась судьба города. Долго, вплоть до начала 80-х годов, никто не мог однозначно сказать, есть долгосрочная перспектива Верхнеколвинска и Пармы или нет? Дать людям заработать и уехать, или дать людям жить и работать?

- 1975 год - это было дивное время, - рассказывает Сергей Георгиевич Титаренко, преподаватель музыки. - Понимаете, в 70-е годы рядышком можно было увидеть все: и беспросветное хамство, и открытость человеческой души, благородные зрительские аудитории на концертах и зверскую давку за водкой в магазине «Огурец», - вспоминал то время Сергей Георгиевич. - Вы подумайте только: горит «Огурец»... Вы знаете, как горел «Огурец»? О-о-о! Вы не знаете этой комедии! Балок уже горит, а очередь за водкой никто уступать не собирается. Даже огонь без очереди не пропустили. Сначала раскупили и ящиками повытаскивали водку, а потом, как спичечный коробок, за 10 минут сгорел этот знаменитый усинский магазин «Огурец»...

Это были времена, когда уступить место на узкой тропинке считалось для мужчины чем-то неприличным. Мат звучал чаще, чем «пожалуйста» и «спасибо», а деньги получали такие, с которыми страшно было выезжать «на материк». Впрочем, многие и не выезжали. Была «бичарня» в Усинске, где пропивались заработанные денежки, где с рыбой свежего посола, «Русской водкой», картами и песнями, с залихватской отчаянностью отдыхала душа от тяжёлого нефтяного быта, от работы на ветрах и морозах в тех широтах, где жить нельзя. Но здесь жили, пили, любили, рожали детей, матерясь, выясняли отношения и давали «на гора» бесконечные кубометры нефти.

Нефтяной язык.

Усинск - это нефть. Здесь всё НА нефти, ОТ нефти и ДЛЯ нефти. Но город - это люди. Типичные, но неповторимые...

Буровой мастер Леонид Наконечный приехал сюда в 1978 году по комсомольскому призыву.

- Да, я был романтиком. Был и, наверное, остаюсь. Здесь много таких. Я ведь не какой-нибудь особенный. В детстве читал Джека Лондона и Майн Рида, бредил путешествиями. Давно, ещё в школе, я знал, что моя жизнь будет отличаться от спокойной и размеренной жизни моих родителей - сельских работяг. Мне нужно было куда-то ехать. Чем дальше, тем лучше...

Леонид в 1978 году с пятью своими товарищами и сопровождающим их комсомольским работником выехал из Одессы на Уренгой (Западная Сибирь), а приехал в Усинск. Как получилось? Просто в Москве, во время пересадки и отметки комсомольских путёвок какой-то дядя сказал: «Хлопцы! Нафиг вам Уренгой? Нам в Усинске водители нужны. Давайте туда, а?» Сказано-сделано. Хлопнули по рукам. Доехали до Ухты.

Здесь ребят тоже пытались перевербовать: в объединении «Коминефть» водители нужны были позарез. Предлагали новые машины, но решили же - Усинск!

Даёшь так даёшь - и ледяное пространство...

В первую же ночь ребята проснулись от грохота. Слетела с петель дверь и плашмя хлопнула об пол, зацепив питьевой бак, вешалку с вещами, табурет и ещё чёрт-те чего. В проёме стояли два великана-бородача.

- Ребята, извините, у вас сахарку не найдётся? - вежливо спросил один из них.

- Нет.

- Извините. Жаль, конечно...

Бородачи подняли дверь, вышли и приставили её за собой. В балке зависла пауза. После молчания кто-то из ребят брякнул: «Да ладно уж. Заходите ещё...» Все захохотали. Так состоялось знакомство с нравами и бытом буровиков.

Леонид с товарищами работали и на машинах, со временем перешли на работу в буровые бригады. Здесь предстояло ещё выучить таинственный и странный язык жестов, который не менее сложен, чем полёт палочки дирижёра симфонического оркестра. А ведь у каждой бригады буровиков на два-три человека были свои собственные жесты, подмигивания и даже мимика. Это не просто «майна» и «вира» - это, наверное, и есть скрябинская «Поэма экстаза».

- Усинск стал своим. Выезжаем летом в гости к родственникам на Украину, а в конце отпуска уже тоскуем: «Домой быстрей бы - в Усинск».

Леонид Наконечный, видно, судьбу свою накрепко связал с этим северным городом. Выучился заочно в Ухтинском нефтяном техникуме на мастера бурения. Уезжать не собирается. Хотел я спросить у него:

«Лёня, а вот среди твоей буровой братвы много ли таких же, как ты? Таких, которые приехали не хапнуть и уехать, а приехали жить?» Но почему-то не повернулся язык спросить. Может быть, потому, что «эти не в счёт», а Леониду слишком радостно осознавать смысл своей работы с той частью людей, которые здесь навсегда.

Справка-хроника:

- 27 сентября 1975 года Усинская нефть пришла в Москву.

- 3 августа 1976 года в Усинское НГДУ пришла правительственная телеграмма; «именем вашего месторождения назван танкер, построенный в Финляндии. Государственный флаг СССР поднят 4 июля 1976 г.».

- 1 января 1977 года открыта авиалиния Сыктывкар -Усинск.

- 22 сентября 1977 года вУсинске открыта детская музыкальная школа.

- 6 октября 1979 года через крупнейший в Европе железнодорожный мост через Усу открылось рабочее движение поездов.

Антураж 80-х.

На смену «длинной дистанции» пятилеток Леонида Ильича Брежнева пришли спринтерские времена 80-90-х годов. В эпоху «застоя» (не нравится мне это слово: какой там застой -целые города отгрохали!) выросло поколение совершенно необычных «новых» людей. Их чаще ругают, чем хвалят. Это моё поколение. Поколение сегодняшних тридцатилетних (уже 50-летних. Очерк написан в 93-м году - примечание автора)...

Когда нам будет по пятьдесят, или мы станем вредными старикашками, нам вряд ли удастся сказать: «Какие это были времена!» В 80-х мы через год хоронили «вождей» и боролись с водкой. Потом водка закончилась и начала рассыпаться страна...

Часть усинцев, проснувшись 9 декабря 1991 года, узнали, что они теперь вообще иностранцы: СССР перестал существовать. Однако обломки громадного государства просили нефть по-прежнему, ибо прожорливость на горючее бесконечных военных конфликтов и войн была не меньшей, чем созидательный голод на горючее всех новообразованных государств.

Где, в каких двигателях и топках горела нефть Усинска? В БТР-ах под Дубоссарами и в танках под Гудаутой? В затухающих энергосистемах Прибалтики и вертолётах над ущельями Таджикистана? Нефть требовалась по-прежнему. Но всё меньше становилось прежних друзей, всё тяжелее было с финансами, всё грустней становились лица «иностранцев на своей земле».

Впрочем, были провалы и прежде - в начале 80-х годов, точь-в-точь, как в начале 90-х, Усинск переживал спад: и в настроениях людей, и в производстве, и в культурной городской жизни. В 90-х годах причиной всему этому является общероссийский кризис экономики.

В 80-х годах была другая причина: закончился первый этап освоения нефтяных месторождений, и нужно было решать долгосрочную перспективу.

Новый этап, новые проблемы - они зовут новых лидеров. В начале 80-х годов Усинск такого лидера получил.

Барин.

«Крутой мужик. Своенравный, но ответственный, - так говорят о Юрии Алексеевиче Спиридонове в Усинске. - Одно слово - барин».

Почему в этом очерке целую главу я решил посвятить ему? Может быть, потому, что он нынче «большой человек» или один из многих усинцев, которых я знаю лучше? Нет. Ни первое, ни второе.

Пишу я всё-таки о судьбе Города, а потому изначально против традиционного «поминальника» передовиков, орденоносцев, начальников и прочее и прочее. Отношусь к этим людям с искренним уважением - заслуги их вправду велики. Например, глупо и дико было бы не вспомнить таких ярких «зубров» Усинска, как Евгений Лескин и Фаик Мамедов, Александр Рогов и Борис Троик, бригаду Рая - людей, стоящих у фундамента Города. А вы можете представить себе этот список?

Какой бы он стал длинный! Ни под фото, ни под текст никакой книжки бы не хватило.

Однако Юрию Алексеевичу Спиридонову всё ж таки стоит уделить главу. Право слово, это особый случай.

Для беседы со Спиридоновым в Сыктывкаре я выбрал, конечно, не самое удобное время - начало декабря 1993 года. Россия и Республика Коми стояли на пороге референдума по новой Конституции, шли предвыборные «телебои» кандидатов в депутаты в Совет Федерации. В это же время «легли» шахтёры Воркуты - забастовка.

Спиридонов, баллотируясь на выборах, в это время занимался своими текущими делами Председателя Верховного Совета Республики Коми. Он прилетел в 9-00 из Воркуты, а в 12-00 у него были последние встречи с избирателями перед выборами.

12 декабря. Он, как любой нормальный человек, про себя пытался прогнозировать - что будет дальше, 13 декабря?

Что будет через полгода, через год? В 11 часов утра, «в окошке» между делами, я задал безнадёжный вопрос, пытаясь вернуть его на 12 лет назад, в Усинск 1981 года. Именно в это время Юрий Алексеевич был переведён в Усинск из Ухты на пост первого секретаря горкома КПСС.

Что представлял собой Усинск в то время? Какую главную проблему города вы увидели?

Спиридонов откинулся в кресле, сложив губы, словно посвистывая (привычка у него такая), помолчал. Было в его взгляде нечто очень похожее на интонации Аллы Михайловны Босовой: «Какие были времена! Какие люди!» Но он ответил коротко и, я бы сказал, даже жёстко.

- Главная проблема была в вере людей. Не было её. Какой-то раздербай был. Хапнуть и уехать - вот и вся психология. Самое важное, что нам удалось сделать в 1981-83 годах - это заставить людей поверить в своё дело, в город, в его будущее. Как? Это уже другой вопрос. Если я начну говорить цифрами -заскучаешь. Но без основных цифр никак нельзя. В 1981 году все скважины Усинска давали прирост добычи 20 тысяч тонн нефти в год. Через два года - 70 тысяч! В три с половиной раза больше. Больше нефти - больше доходов в городской бюджет. Строить стали больше. Людей селить не по три семьи в квартиру, а квартиру на одну семью - и навсегда. На тебе ключи, живи, расти детей... Темпы были такие, что сам дурел от восторга.

Самоирония Спиридонова кому-то кажется вальяжностью.

Бывает, его упрекают за грубость, за то, что берёт «на горло». И тем не менее ветераны Усинска, люди, работавшие с ним, зовут его «батько». Это «батько» звучит примерно также как «Мать Усинска» в адрес А. М. Босовой. Может, они и есть Батько и Мать этого города? Случайностей ведь не бывает.

Чем же «взял» Спиридонов этот город? Почему были многие, а запомнился этот? Если одним словом - надёжностью. Звал «пахать» - значит, и сам «пахал». Звал праздновать, значит, это был настоящий праздник, а не «тягомотина» совкового ритуала. Всё было по-настоящему. На фальши вера людей в город не появилась бы...

- Я не помню большего в своей жизни праздника (вернее, торжественного момента), чем день, когда мои товарищи по капле, как самое дорогое, сливали в одну капсулу нефть разных скважин. Это мы закладывали камень-памятник, камень-завещание по случаю добычи 100-миллионого кубометра нефти. Тебе, наверное, не понять особенность этого дня. Но люди, вот этот нефтяной легион, который стоял на площади, - они знали, каким трудом, потом, слезами и лишениями заплачено за эти 100 миллионов. За этот Час Капсулы.

Мало кто знает, что Спиридонову никто и никогда не предлагал взятку - такой это человек. Опасный очень. Может вместе со взяткой в окошко выбросить. Сейчас в Усинске о нем говорят: «Он наш!», «Почему он не приезжает?» - как дети, жалуются и ревнуют усинцы. «Он свой!».

- 6 августа 1984 года состоялась почётная вахта, посвящённая добыче 100-миллионной тонны усинской нефти.

- 22 июня 1985 года. 4 часа утра. Начался знаменитый и страшный по масштабам пожар в Парме. 180 человек осталось без крова, сгорело около пятидесяти балков и пятнадцать бараков. С огнём боролось всё взрослое население Усинска. Жертв нет.

Усинск — это не экзотика! Это способ жить.

В городе много машин: «Жигули», «Москвич», «Волга», «Запорожец» - эти марки отечественных автомобилей разъезжают по небольшому городскому пространству вместе с импортными, которых в последнее время появилось множество. Залётные гости Усинска удивляются - зачем вам авто? Город-то обойти можно за час. Шоссе - в аэропорт. Замкнутое пространство. Однако и в этом пространстве родилась автокультура. Без машины в лес не выедешь. А лес всё же кормит.

Грибы и ягоды здесь заготавливают в августе-сентябре, и хватает этих запасов аж до июля будущего года. Но не только лес кормит горожан. Кто бы мог подумать, что у Полярного круга люди построят дачи и будут выращивать морковь и картошку, в парниках - огурцы.

Рыба печорского засола (с запашком) оказалась не блажью, не отсутствием навыков засола. Это организм в тотальной нехватке витаминов требует «чего-то особенного». Я, например, к этому «особенному» так и не могу привыкнуть, но вполне понимаю людей, уплетающих рыбу, от запаха которой, простите, глаза режет.

Есть в меню усинцев и своё собственное «буровое изобретение». Мне оно понравилось. Слушайте рецепт: дно трёхлитровой банки засыпаете солью, сверху укладываете лавровый лист. Вам осталось только поймать рыбку, порезать её (почистив, конечно) любыми ломтями и сложить в банку.

Залейте это водой. Можно из-под крана, но лучше всё-таки кипячёной. Банку потрясите так, чтобы соль растворилась, а лавровый лист перемешался среди рыбы. Теперь оставьте банку в покое на 20 минут. Через полчаса, если вас двое, рыбы уже не останется. Слопаете как миленькие. Вкуснятина необыкновенная!

Для того, чтобы окончательно почувствовать себя северянином, нужно после рыбки выпить пару стаканов чая, заваренного круто. А если вы не за рулём, то кто откажется от рюмки водки?

Закусите пригоршней клюквы. Наутро баланс между головой и желудком будет в полном порядке.

...И вот едут усинцы по своему маленькому городу на авто: от шикарного Дома техники до не менее шикарного ресторана «Медведь» - и чувствуют, видимо, полный эффект присутствия цивилизации.

Мужской город. Сильный. А потому - простецкий и щедрый.

О том, как сегодня лихие ребята-нефтяники уезжают в отпуск, ходят анекдоты. Обидно, что ни один анекдот не уместит фантастические картины фантастического проматывания денег за фантастически короткие сроки.

Примерная хроника «отпуска».

7 августа 1991 г. - получил зарплату и отпускные (сумма, равная половине стоимости автомобиля «Жигули»),

9 августа 1991 г. - телеграмма из Ухты: «Мужики. Вышлите до востребования три куска тчк. Витя».

13 августа 1991 г. - на вокзале в Усинске: «И на хрен я вообще отсюда куда-то уезжал!».

За два вечера, даже если пить один армянский коньяк и закусывать чёрной икрой с шоколадом, эти бешеные деньги пропить невозможно. Но в том-то и дело, что на Севере, как во времена Джека Лондона, вокруг кабаков и в самих кабаках появилось «сословие» социальных паразитов - проституток, жулья, мафиози провинциального калибра, очень чётко знающих своё дело. Рядом с Великим работягой всегда длинная фигура Великого трутня, очень талантливого на веселье (за чужой счёт, естественно).

Конечно, известны среди нефтяников и такие, которые по пьянке катались в трёх такси сразу: впереди машины едет шляпа, в середине едет он, а позади ещё одно такси везёт шнурки от ботинок. Но это всё-таки исключение из правил. Большинство ребят проматывало деньги по простоте и по широте души. За всю каторгу снегов, нефти и мрака гуляла душа - и поила, и кормила малёваных девок, каких-то ресторанных «жучков», памятник Сергею Мироновичу Кирову (в Инте) и постовых милиционеров (в Сыктывкаре).

Жизнь учит всех (часто учит только тому, что она ничему не учит). Большие деньги тоже учат. Ещё сильнее учит отсутствие денег.

Романтическое буйство шальных финансов ушло в прошлое. Усинск не стал беднее, но по-северному взматерел, упорядочился. Даже светофоры появились. На черта они здесь нужны, я не совсем понял, но в длинных зимних ночах они всё-таки мигают весело, как разноцветные новогодние гирлянды. Огни театральной рампы, освещающей «спектакль» с названием Жизнь.

У мечты нянек нет.

Светофор - тоже мечта. Когда-нибудь он понадобится всерьёз. Светофоры - это вера в то, что город будет расти. Они, кстати, и появились вместе со Спиридоновым - с человеком, вдохнувшим в этот город веру.

Перед зданием администрации один из светофоров так и зовут - «Здрасьте, Юрий Алексеевич!» Госавтоинспекция очень следила, чтобы машины останавливались на красный свет, даже если улица совершенно пустынна. Так к вежливому торможению перед зданием администрации прибавилась эта весёлая поговорка: «Здрасьте, Юрий Алексеевич! Вы не знаете, нафиг я здесь должен останавливаться?!».

Как бы там ни было, это тоже часть городской истории и культуры. Здесь есть хорошая привычка давать явлениям или фактам конкретные прозвища, имена и клички. Чего стоят только имена домов: «Попугай», «Пентагон», «Китайская стена», «Крокодил Гена»... Мне нравится эта привычка. Она добрая и весёлая.

Усинское небо - особое небо. Под ним, среди сумеречных снегов в кроваво-грозных закатах солнца должны бы воспитаться натуры угрюмые и холодные. Но, может быть, именно это небо заставляет людей ценить краски жизни. Они размалевали дома, как бразильский карнавал, и угрохали уйму денег на цветы в квартирах, офисах и в зимнем саду Дома техники. Они построили бассейн с голубыми дорожками воды, которым позавидовали бы папуасы Новой Гвинеи. Дети визжат от восторга. Дети учатся летать в танце на занятиях в хореографических кружках и в студиях бального танца. А уж если местные пижоны решат повыпендриваться своими нарядами, то держись, Париж.

Колорит многонациональному Усинску придают праздники народов, поселившихся здесь. Татары празднуют «Сабантуй», коми - «Шондiбан», у русских, украинцев и белорусов почитаемы Пасха и Рождество. А все вместе отмечают общенациональные День Победы, Новый год... Ах, да! Особо гуляет Усинск на День нефтяника и День строителя.

К чести городского отдела культуры (его долгие годы возглавляет Галина Ивановна Волкова) нужно отметить: в Республике Коми это одна из немногих структур, которая, занимаясь культурным строительством, не сломала традиционных праздничных циклов. Например, здесь учитывают, что у татар идёт месяц Рамазан, а у русских православных - Великий пост, здесь никому в голову не придёт культивировать достоинства одного народа перед другим. Некоторые воинствующие попытки группировок «наивного национализма» удалось погасить без скандала, но со смехом!

Редактор местной газеты «Усинская новь» Феликс Гельман, рассказывая о житухе и национальном вопросе в Усинске, объяснил всё просто:

- Вы послушайте, что я вам скажу. Или я не родился в Одессе? Я вам скажу за то, что Усинск - эта та самая Одесса... Здесь столько народу. И какого! И ещё скажу за то, что здесь не трещат каштаны, но трещат морозы. Когда ртутный столбик термометра опускается ниже 40 градусов по Цельсию, здесь никто не требует перевода на Фаренгейт или на коми язык. Здесь всё понятно. Во время зарплаты тоже...

Ха-ха-ха.

Этот живой подвижный еврей из Одессы ведает информационным полем Усинска. К чести журналиста будет сказано: на его поле сорняков ненависти нет.

В школе искусств Усинска растут талантливые дети. Их родители приехали сюда зачастую из далёких друг от друга мест, но таланту их детей (а значит, молодому Усинску) уже аплодировали концертные залы Москвы и Сыктывкара, Риги и канадского Калгари...

Агит-театр «Время» и театр-студия «Дилижанс», ансамбль «Улыбка» и коллектив «Северные грёзы» - все они внесли свою лепту в становление Усинска как города, причём не в жалком провинциальном смысле, а города мощного, современного и живого.

Струны студенческих гитар.

...Старожилы рассказывают: осенью, когда укладывали первую бетонную дорогу на Возей, тогда эта бетонка четыре раза уходила в зыбкую, болотистую почву. Четыре раза! И люди всё начинали сначала. Плоть и Дух сражаются на Русском Севере особенно зримо.

Какое б море мелких неудач,

Какая бы беда не удручала.

Руками горло стисни и не плачь,

Засядь за стол и всё начни сначала.

Стихи неизвестного мне автора я прочитал в альбоме одного из многочисленных студенческих отрядов, которые работали здесь вплоть до 1992 года. Альбомы, оформленные «на память», содержат в себе много смешного и наивного, патетического и сусально-влюблённого. Но вот эти четыре строчки стиха мне показались искренними, и может быть, главными в этом светлом явлении «советского периода», которое мы помним как «Движение Студенческих Строительных Отрядов».

Кстати, я упомянул в начале своего эссе о «не совсем советских песнях» Визбора, Высоцкого и Клячкина. Это было в 60-х. В 90-х поют другие песни. Они более динамичны и более громки. А всё же в узком кругу ещё нестарых людей иногда вдруг охнут струны гитары, загромыхают сдвинутые в круг стулья и зазвучит «Ангара и Тайшет», кто-то одиноко начнёт «За туманом и за запахом тайги...». Когда же распоется вся компания, то тридцати лет будто и не бывало. Кружи, «Усин-ский вальс!».

Кто сказал, что мы плохо жили?

С поэтом Виктором Того мы курили у окна на шестом этаже усинского Дома быта. В 90-х годах этот дом фактически стал чем-то вроде местного Эмпайр-Стейт-Билдинг: в нём кипит деловая жизнь, перемешанная с теледелами и культурноорганизационными авантюрами.

Глядя в окно, Того грустно изрёк знакомую мне фразу: «Город уходит... А какие были люди!».

- Город взлетает! - ответил я ему, удивляясь схожести Усин-ска с космическим кораблём, мерцающим в декабрьской ночи мириадами своих огней, словно зависших на старте в неведомое будущее. - Город взлетает, Виктор Петрович! И вы, к счастью, в нём есть. Я ужасно рад, что познакомился со всеми вами. Мне непонятно ваше состояние. Это что, ностальгия?

- Может быть, - ответил Того. - Ведь времена были действительно неповторимые. Теперь в нём мечты только доживают. ..

Узнав в Сыктывкаре от меня эти настроения, Спиридонов взорвался!

- Хватит! Шабаш! Вы что там, с ума посходили? Это Усинск-то не имеет перспективы?! Да у него такое будущее, масштаб которого мы даже просчитать не в состоянии! Всё, о чём вы говорили, - это не проблема города Усинска. Это проблема не-информированности.

Он прищурился. Он остыл. Уже, немного мечтая, через паузу добавил: «Этот город будет удивлять вспышками своего расцвета и богатства постоянно. По-сто-ян-но!».

По большому счёту, Усинск только начинает свою настоящую историю...

«Эй, вы! Все, кто знает Север и кто не знает его! Все, кто лёгок на подъём и способен влюбиться в жизнь! Мы себе представить не можем, сколько нам предстоит ещё узнать о будущем Севера, Усинска и каждого из нас в судьбе города. Мы - великий народ. Вы странное племя - усинцы, потому что только с настоящей любовью можно так искренне переживать за город, за будущее края и даже за текст в этой книжке, который помогли написать многие из вас.

Ревнуйте, любите, жалейте, воспитывайте город - живите. Это так красиво!

Не как холодный призрак, но как острожный майский ветер, я хотел бы пролететь над Усинском, заглянуть в глаза людей, высушить слёзы, вызвать улыбку, заставить оглянуться на времена ушедшие...

Впереди вы ещё лучше. Низкий поклон вам за то, что вы есть, за то, что вы такие, за город, построенный вами... Веры, Надежды вам и Любви...».

1993 год.