Человек и тайга.

В моем столе, в самом нижнем ящике, хранятся обтянутые брезентом и перепачканные глиной записные книжки. Это давние спутники моих полевых работ на Колыме. Немало лет берегут они массу разнообразных сведений. Тут и описания горных пород, и зарисовки причудливых складок, и цифры барометрического давления. На страницах с прилипшими комарами и иголками лиственницы записи о рудных жилах и кристаллах, о погоде и травах. Вот рисунок скалистого обнажения — и засохший между исписанными листками цветок. Его лазурный венчик когда-то выглядывал из трещины в золотистом песчанике.

Карандашные строчки, колонки давно забытых подсчетов… Все это уже использовано в опубликованных статьях или толстых геологических монографиях.

Однако в статьях и монографиях никогда не прочтешь о том, что, выбивая этот образец, геолог сорвался со скалы и вывихнул ногу, что там он заблудился в тайге, а у того обнажения столкнулся с двумя медведями… Не всегда такие события попадают даже и в половые дневники. Геологу нужно так много увидеть, запомнить и описать, что ему никогда не хватает времени. Можно ли удивляться лаконизму его маршрутных записей!

Не являются исключением и мои полевые книжки. Но за каждой их страницей передо мной оживают то драматические, то очень будничные, но всегда милые памяти события экспедиционной жизни. Такие воспоминания накапливаются из года в год и составляют нечто вроде обширного архива, который носит в голове каждый путешественник. Самые маловажные на первый взгляд события иногда прочно оседают в закоулках архива, и нужен лишь незначительный повод, чтобы услужливая память воскресила ситуацию и настроение момента.

Иногда, обшаривая письменный стол в поисках затерявшейся рукописи или карты, я открываю и его нижний ящик. Мне не следовало бы этого делать! Но рука сама тянется туда, и, перелистывая исписанные страницы, я частенько забываю о пропаже. В памяти встает то один, то другой эпизод из долгих лет странствий на Севере…

Из таких невольных пауз и родились мои невыдуманные рассказы о природе, о зверях и, конечно, о людях, для которых северная тайга стала источником знания и школой мужества.

Природа далеких северо-восточных окраин нашей необъятной Родины мало известна литературе. Между тем ландшафты Колымы и Охотского побережья интересны не только с географической стороны. Это богатейшая рудоносная область, в которой много золота, олова, вольфрама, ртути и других редких металлов. Все сокровища вемных недр были когда-то открыты здесь во время геологического картирования и, прежде чем стать промышленной рудой, побывали в виде образцов в любознательных руках геолога. В конце концов именно благодаря геологам и их энтузиазму были за короткое время завоеваны человеком гигантские просторы нетронутой тайги, в которой легко уместилась бы вся Западная Европа.

Тысячи километров шоссейных дорог, современные аэродромы, многолюдные города и многочисленные поселки, рудники, прииски, фабрики и заводы, театры и библиотеки — все это появилось за несколько десятков лет на месте суровой горной тайги, безлюдье которой столетиями нарушалось только единичными юртами кочевых охотников.

Конечно, в наши дни тайга сильно поредела; леса, болота, звери и птицы отступают перед неудержимой поступью цивилизации. Но если даже столетиями обживавшееся Подмосковье все еще таит буреломные чащи лесов и гнездовья диких уток, то колымская тайга и вовсе не хочет сдаваться. Она широким кольцом охватывает все населенные пункты и плотно обжимает узкие ниточки дорог. Могучая сила живой природы дает себя знать всюду, где ослабил свой натиск человек. Быстро зарастают лесным молодняком брошенные поселки разведчиков и охотничьи заимки, затягиваются высокими травами оставшиеся в стороне дороги, и вновь начинает шуметь под ветром тайга там, где недавно стрекотали моторы. Так идет вековечная борьба между человеком и природой, борьба, которую на Северо-Востоке первыми начали геологи.

Я попал на Колыму еще в романтическую пору освоения этой суровой страны. Грандиозность ее богатств была уже очевидна, но многие из них еще не были открыты. Развитие рудной промышленности требовало все более точных поисковых признаков, и прежде всего планомерного геологического картирования. Каждую весну в тайгу отправлялось много геологических партий, привозивших осенью важные открытия и неисчерпаемые рассказы.

Возможно, когда-нибудь на этой основе будет написана полная история геологического и культурного освоения Северо-Востока. Естественно, это потребует многих участников и долгого времени.

Сейчас я преследую иную цель: не сами факты и тем более не их связная история, а лишь обстановка, в которой произошло то или иное запомнившееся событие, и эмоциональная окраска момента, воскрешенные скользнувшей перед глазами страничкой записной книжки, — вот о чем я хотел бы рассказать. У нас еще мало знают об условиях полевой работы геологов. Мне кажется, что правдивые рассказы о геологах и обстановке их работы в колымской тайге, принадлежащие очевидцу, могут иметь в связи с этим и некоторое познавательное значение. Это в сущности картинки из географического альбома и связанные с ними портретные эскизы.

Естественно, что все пришедшие на память эпизоды связаны с личными переживаниями и, следовательно, отражают особенности именно моих впечатлений о природном фоне и течении событий.

Первое, что воспитывает в людях тайга, — товарищество. Многие из воспоминаний связаны с моими экспедиционными товарищами и неотделимы от их образов.

Почти десять лет постоянным спутником в моих геологических путешествиях был Александр Михайлович — Саша. Теперь это начинающий полнеть научный работник и преподаватель одного из центральных вузов страны. В те времена он был необыкновенно жизнерадостным круглолицым юношей с соломенной шевелюрой и светло-серыми глазами. Романтика и страсть к приключениям лежали в основе его характера. Я подозреваю, что в геологию его потянула не столько любовь к Земле, сколько бродяжья жилка и доставшаяся от отца зауэровская бескурковка. Причинявший ему массу огорчений маленький рост с лихвой искупался железной мускулатурой и удивительной ловкостью. На моих глазах он швырнул однажды через плечо и положил на обе лопатки громадного, но флегматичного топографа-эстонца. Трудно забыть, как снисходительная улыбка сменилась на лице плечистого великана крайним удивлением и смущенной растерянностью!

Саша был незаменим в тайге. Многими успехами я обязан его неутомимой увлеченности и самоотверженной дружбе. Если спутник незаметно опускает в вашу кружку чая последний оставшийся в маршруте кусок сахару, вы можете смело положиться на него и в тайге и в городе. Он не выдаст ни разъяренному медведю, ни притаившемуся клеветнику.

Спутники! Многое, если не все определяется ими в тайге. Хорошо слаженный и дружный экспедиционный коллектив приведет к успеху там, где разлад и равнодушие могут быть причиной неудачи и прорыва. Мне известны драматические ситуации, возникавшие среди небольшой группы людей, надолго прикованных друг к другу экспедиционными условиями и лишенных возможности отвлечься или уйти. Взаимная ненависть неужившихся спутников в этом случае наименее опасное из возможных последствий.

Я очень тщательно выбирал себе товарищей в полевые поездки и, к счастью, еще никогда серьезно не ошибся. В результате — светлые воспоминания о друзьях и помощниках, одни из которых подобно Саше работали со мной годами, другие же менялись ежегодно, сохранив, однако, сердечные связи со мной на десятилетия. Такие связи крепятся но только обоюдным уважением и признательностью за дружбу, но и живыми воспоминаниями о пережитом в тайге: о совместных радостях и тревогах, о питье из одной кружки и еде из одной миски, о долгих ночах у костра и чутком сне под мокрым от дождя одеялом — словом, о всех тех крепко запоминающихся переживаниях, которые дает только походная жизнь в тайге.

Север еще долго будет громоздить на пути человека свои препятствия. Еще долго перед людьми, живущими в высоких широтах, будут стоять сложные задачи преобразования суровой природы и использования ее богатств.

И все же каждый год приносит победы; сегодня в тайге путнику легче, чем было вчера. Рассказы о таежных буднях вчерашнего дня относятся уже к истории, но истории, в которой были заложены будни наших дней. Человек, идущий сейчас в колымской тайге, — наследник этой истории, и в нем сочетаются уходящая романтика поиска и пришедшее ей на смену точное знание, наука и практика, фантазия и трезвый расчет.

Охота.

…Волчица уселась на задние лапы, подняла голову и завыла. Волки один за другим подтягивали ей, и наконец вся стая, уставившись мордами в звездное небо, затянули песнь голода. Джек Лондон. Белый Клык

Однажды поздней осенью мы разбили лагерь на ровной, как стол, террасе Яны. Внизу золотился и краснел густой пойменный лес. Сквозь деревья блестела большая река, катившая свои зеленые воды к Охотскому морю.

Лес шумел листвой и птичьими голосами. Тонко посвистывали рябчики, мерно стучал дятел, нагло орали кедровки; с треском ломая ветки, летали глухари.

А над широкой, протянувшейся вдоль реки террасой повисла тишина. Когда-то и здесь зеленел густой лиственничный лес, но его давно уничтожил пожар. Сейчас терраса похожа на кладбище. Насколько хватал глаз, торчали обуглившиеся стволы, протягивая к небу копья вершин и скрюченные ветки. Земля под мертвыми деревьями чернела перетертым углем. Только редкие зеленые кустики брусники с коралловыми ягодами оживляли эту сожженную пустыню.

У двадцатиметрового обрыва вдоль края террасы вилась узкая тропа. Ее протоптали многие поколения зверей и охотников. Сваленные огнем деревья уже заросли сиреневым иван-чаем, а между покрасневшей от огня галькой синели увядшие колокольчики. Там, где тропа круто сбегала к пойме, на небольшой травянистой поляне была разбита наша палатка.

Летние работы закончились. Отправив к побережью рабочих с грузом образцов и оставив своего помощника Сашу вычерчивать в палатке карту, я решил поохотиться.

Когда поднявшееся солнце осветило вершины гор, я уже сползал с ружьем по обрыву. Мне нужно было идти поймой вниз по Яне, а затем снова подняться на террасу и тропинкой возвратиться в лагерь.

Соскользнув по скованному утренним заморозком глинистому склону, я перескочил через большую, затянутую ледяной пленкой лужу и вошел в просыпающийся лес. Под ногами звенела заиндевевшая трава. Заросли шиповника с оранжевыми перезрелыми плодами и упавшие от старости стволы деревьев то и дело преграждали путь. С лиственниц сыпался дождь золотистой хвои. На полянах ветер шевелил рыхлые сугробы бурых листьев. Среди осеннего золота пылали гроздья рябины.

Вдруг под раскидистым кустом красной смородины о еще уцелевшими кислыми ягодами послышалось тревожное клохтанье. В тот же миг с шумом вспорхнул и разлетелся в разные стороны выводок рябчиков. Серая рябчиха села невдалеке на ветку тополя. Я замер. Птица беспокойно вертела головой и подозрительно посматривала в мою сторону. Через несколько минут она успокоилась и свистнула. Из травы один за другим на деревья стали взлетать молодые рябчики. Я выстрелил.

Продираясь через заросли узколистой ивы, огибая полувысохшие старицы и пересекая большие поляны с пожелтевшей травой, я все дальше уходил от лагеря. Охота была удачной. В рюкзаке лежало около десятка крупных рябчиков, четыре куропатки и две жирные утки — чирок и каменушка. Вдруг у меня из-под ног взлетел черный красавец глухарь и с шумом скрылся в лесу. С бьющимся сердцем я бросился в чащу, но огромная птица куда-то исчезла.

Уже за полдень, выйдя к берегу Яны, я попал на узкую медвежью тропу. В нос ударил тяжелый запах разлагающейся рыбы.

Осенью множество кеты, горбуши, кижуча и других лососевых гибнет, выметав икру в охотских реках. Течение грудами сносит падаль к отмелям и косам. Медведи спускаются в это время с гор и, бродя вдоль берегов, вволю лакомятся тухлятиной, нагуливая жир перед зимней спячкой. Протоптанные ими тропинки помогают ходить в прибрежных зарослях. Но сейчас, опасаясь встречи с хозяином тайги и морщась от нестерпимого зловония, я поспешил вернуться в лес.

Лишь после того как солнце покатилось к горам и от деревьев легли длинные тени, голод напомнил о себе. Я присел у речной протоки на прогнивший ствол громадного тополя и занялся своим скудным завтраком. Черствые лепешки и холодная вода из протоки были скрашены надеждой на пир из дичи, который мы с Сашей устроим в лагере.

Вдруг что-то сильно всплеснуло. Так садятся на воду крупные крохали. Схватив ружье, я быстро послал сдуло патрон с гусиной дробью и осторожно выглянул из- за куста. В тот же миг, поднимая тучу брызг, вверх по протоке метнулось несколько больших белых птиц. Загремел выстрел. К моему величайшему изумлению, ни одна из птиц не взлетела. Напротив, резко повернув назад, вся стая помчалась прямо на меня. Это было настолько невероятно, что я обомлел…

Приглядевшись, я понял, что ото не утки, а огромные горбоносые кижучи. Видимо, они забрались сюда еще в большую воду, а затем были отрезаны от реки засухой. Тут было пять или шесть очень крупных рыбин, для которых воды в протоке уже не хватало. Большие острые их плавники поднимались в воздухе, как паруса серебристых яхт. Мощными хвостами они вспенивали воду и светлыми торпедами бороздили протоку во всех направлениях. Выстрел пропал даром.

Вечером, пройдя через затихающий лес, я вскарабкался на террасу. Солнце уже коснулось горизонта. Остановившись передохнуть на краю обрыва, я огляделся. Внизу синел охваченный вечерними сумерками пойменный лес. Граница света и тени пролегала почти у берега Яны. Река и верхушки склонившихся над ней деревьев были еще ярко освещены лучами заходящего солнца. В резком зеленовато-желтом свете с поразительной четкостью выделялись большие камни на берегу, белые гребни волн, стволы и ветки деревьев. Густые тени глубокими провалами зияли у каждого дерева и камня. С гор потянуло холодом. Быстро приближалась ночь. Вскоре умолкший лес совсем утонул в колеблющейся полутьме.

Человеку плохо быть одному. Одиночество приятно ненадолго, и то если люди остались где-то рядом и в любой момент к ним можно вернуться. Иначе, особенно в тайге, оно рождает чувство потерянности и тоски…

Меня охватило сильное желание поскорее оказаться в палатке. Неприятное чувство усиливалось видом мертвого леса на террасе. Голые стволы деревьев и их многопалые ветки трагически всплеснулись на фоне посеревшего неба. Темно-фиолетовые облака оборотнями зацепились за горизонт.

Сухая трава жестко шелестела под ногами. Она скрывала камни, кочки, корни деревьев. Я то и дело спотыкался. Где-то недалеко от края террасы должна быть тропинка. Найдя ее, я почувствовал себя увереннее. Теперь часа за три можно добраться до палатки.

Звезды одна за другой повисали в ясной глубине северного неба. Подмораживало. Стыли руки. Перекинув ружье за спину, я плотнее запахнул ворот куртки, поправил лямки рюкзака и быстро зашагал вперед…

Уже около двух часов я иду вдоль края обрыва, стараясь не сбиться с еле различимой узкой дорожки. Внимание целиком поглощено ходьбой. Монотонный ритм шагов завораживает мысли; раз — и два… раз — и два… ско-ро до-ма… у-жи-нать…

Внезапно слева от тропинки тишину прорезал негромкий вой. Он начался с низкой вибрирующей ноты, медленно взбирался выше и выше, а затем захлебнулся в коротком визгливом вопле. В тот же момент послышалось несколько менее уверенных, отрывисто подвывавших голосов… Почти немедленно, но уже позади раздался нестройный хор другой стаи…

Кровь отхлынула у меня от сердца: «Волки?».

Вой резко оборвался. Наступившая тишина казалась еще более зловещей. На мгновение остолбенев от ужаса, я напряженно слушаю. Неужели звери почуяли меня и скликаются на охоту?

Через минуту слева и сзади доносится негромкое повизгивание. Так нетерпеливо взлаивают бегущие по следу собаки. Теперь ясно, что меня преследуют две стаи: одна отрезает путь, а вторая гонит по пятам. Из охотника я стал дичью!

Вспомнив, что ружье не заряжено, лихорадочно ощупываю патронташ. Увы, там сидит лишь один-единственный патрон! Проклиная легкомыслие, с каким израсходовал все огнестрельные запасы, я вкладываю оставшийся патрон в левый ствол и прибавляю шагу. Бежать страшно; боюсь споткнуться о корни или, еще хуже, сбиться в темноте с тропинки.

Вой слева повторился. На этот раз он прозвучал совсем близко и закончился низким горловым рычанием. Я понял: волчица, ведущая за собой выводок, уже увидела меня. Представив скользящих между деревьями и с каждой секундой настигающих меня зверей, я судорожно сжал обеими руками ружье и в отчаянии осмотрелся.

В сумерках отчетливо чернели стволы мертвых лиственниц. Между облаками бежала недавно вставшая луна.

В ее слабом свете серела извилистая тропинка. В этот миг в обманчивой полутьме мелькнули темные силуэты. Захлестнутый страхом, я побежал.

Через несколько минут безумного бега у меня перехватило дыхание. В ушах стоял гул, к горлу подкатывала тошнота. Круто обернувшись, я остановился. Невдалеке тускло поблескивали зеленоватые глаза. Пригнувшись к земле, я различил позади себя несколько замерших фигур.

Теперь, когда преследователи уже видны, ко мне неожиданно вернулась трезвость. Я подавил страх и желание выстрелить. Единственный патрон необходимо сохранить на крайний случай. Конечно, я понимаю, что моя попытка убежать от волков нелепа. Они могли догнать меня в любой момент, и если это не произошло до сих пор, то вовсе не потому, что я бежал быстрее моих преследователей.

Такая мысль заставила меня изменить тактику и отступать медленно. Вспомнив, что звери боятся человеческого голоса, я крикнул…

В ответ на жалко прозвучавший вопль слева и сзади послышался шорох. Несколько смутных теней отскочило в сторону, но блестевшие глаза сразу появились в другом месте.

Крепко сжимая ружье и поминутно оглядываясь, я осторожно двинулся дальше. Лихорадочно работавшее сознание придумывало и тут же отбрасывало всевозможные пути к опасению.

Влезть на дерево? Немыслимо! Обуглившиеся лиственницы слишком ненадежны. Любая из них обломится подо мной.

Я могу броситься к краю террасы и скатиться к пойме. Там сколько угодно высоких тополей, и любой из них может быть мне спасением. Но сейчас, в ночной темноте, это тоже почти верная гибель. Скорее всего я сломаю ногу и волки разорвут меня прежде, чем я смогу взобраться на дерево под обрывом. Нет! Единственный путь — отступление по тропинке!

Шаг за шагом я продолжаю пятиться, пристально вглядываясь в темноту. Обострившееся зрение все яснее различает неотступно приближающихся зверей. Несколько крупных волков держатся теперь не дальше чем в десятке шагов. Неопределенное число стелющихся теней, по-видимому однолеток, врассыпную крадется поодаль. Иногда то одна, то другая из них пытается заскочить вперед, но тихое рычание сразу заставляет их отступить. Это хорошо организованная охотничья облава.

«Почему они не нападают? Загоняют в ловушку или просто трусят?».

Чтобы проверить намерения преследователей и отдышаться, я вновь останавливаюсь. Волчья стая тут же застывает на месте. Проходит минута, другая. Осторожность волков прибавляет мне храбрости. Я решаюсь закурить…

Медленно, не спуская глаз с ближайшего зверя, вытаскиваю из кармана папиросы и зажигаю спичку…

Увы, я плохо рассчитал последствия! Маленький дрожащий огонек ослепил меня, как вспышка взрыва. Спичка выскользнула из внезапно ослабевших пальцев и светлячком упала на тропинку, за ней последовала не- прикуренная папироса. Прошло несколько томительных секунд, пока глаза опять освоились с темнотой.

Волки отступили. Где-то раздалось рычание и жалобный визг. В ту же минуту я скорее почувствовал, чем услышал какое-то движение позади себя на тропинке. Прямо на моем пути блестели волчьи глаза. Вторая стая отрезала меня от палатки!

Совершенно ошеломленный, я на секунду превратился в камень. Теперь волки оставили только один свободный выход — к обрыву. Холодная волна прокатилась по спине. Ужас снова охватил меня.

Не думая и не целясь, я выстрелил, схватил ружье за дуло и с криком бросился прямо на волков. Они отскочили в сторону.

Почти в то же мгновение в полукилометре раздался еще выстрел, а за ним громкий крик. Это был голос Саши.

С воплем «Саша! Саша!» я сломя голову бросился вперед.

Через минуту тропа неожиданно пошла вниз, и я едва удержался на ногах. Впереди и внизу слабо засветилась вода. Неглубокий, но широко разлившийся ручей сбегал с террасы метрах в ста от палатки. Поднимая фонтаны брызг, с шумом скользя на тинистых камнях, я перескочил на ту сторону…

…Только теперь, задыхаясь, оглядываюсь. Ни горящих глаз, ни темных силуэтов не видно. Медленно, держась рукой за грудь, с бешено колотящимся сердцем бреду к палатке. За тонким брезентом горит свеча. Ночью наше маленькое убежище светится, как китайский фонарик…

Отдышавшись и сменив мокрую одежду, рассказываю Саше о волках.

— Удивительно, — говорит он, расставляя на вьючном ящике посуду для ужина, — что они на вас не накинулись.

— Да… Может быть, в это время года волки еще по нападают на людей? Л может быть, они боялись… Ведь я кричал, стрелял, зажигал спичку!

После ужина, уже за полночь, я вышел из палатки и остановился на краю террасы. Внизу глухо шумел лес. В небе высоко поднялась ущербная луна, слабо осветив горы с темными провалами ущелий. Под обрывом на пойме было темно. Оттуда тянуло сыростью и холодом. Когда я уже собрался вернуться в палатку, издали, с террасы, донесся протяжный волчий вой. Я поспешно запахнул входную полость.

— Слышишь?

— Слышу! — тихо ответил Саша. — Надо зарядить ружья!

Костер.

Приходит ночь, и беззащитна птица, И каждый трепет листьев страшен ей. В ночи ой снятся филин и куница, И блеск зеленых глаз и тени ветвей. Она дрожит, вытягивая шею, Расширив свой невидящий зрачок, И коготки сжимают, цепенея, Холодный, скользкий липовый сучок. И вдруг, слетая в темноте ночной. Она об ствол шарахнется с размаха, Гонимая слепым безумьем страха, Окутанная ужасом и тьмой. Л. Бартольд. В лесу

1.

Геолог не должен ходить в тайге один. С каждым, даже самым опытным, может что-нибудь случиться в маршруте.

Стометровой пропастью обрываются внутренние склоны кратера. Одна из типичных для Анюйского вулкана сфероидальных лавовых бомб. Сфотографирована в плоскости экваториального пояска. Канатная лава, стекавшая со склона паразитического конуса.

Поскользнулся на мокрых от дождя камнях, сломал ногу и вот беспомощный, затерянный в горах будешь лежать без всякой надежды. На скалах не остается следов, и разыскать пропавшего в молчаливой тайге человека нелегко.

Однажды я сам нарушил это неписаное правило.

Шел предпоследний год войны. Наши армии быстро продвигались на запад; над Москвой гремели залпы победных салютов. Чтобы приблизить день мира, геологи вместе со всей страной работали не покладая рук. Выполнение повышенных планов геологической съемки требовало большого напряжении. Нам никогда не хватало короткого со- верного лета, и для ускорения работ над планшетом приходилось поступаться многими правилами.

Однажды, подгоняемый сроками, я решил отправиться в трехдневный маршрут без своего обычного спутника — Саши: он должен был идти в другом направлении вдвоем с рабочим. Каюр, он же и повар, оставался сторожить лагерь и лошадей.

На следующее утро я уже поднимался но крутому залесенному ущелью. За спиной у меня был рюкзак с запасом провизии, на пледе — ружье.

Вскоре каменистое русло большой реки скрылось за деревьями. Я оказался в узкой боковой долинке. Звонко шумел горный моток, пробивая гное русло и твердых породах. На гладко отшлифованном модой гранитном ложе сверкали золотистые чешуйки слюды. Местами ручей пересекал жилы охристого кварца. Каждую из них я тщательно обстукивал молотком в поисках золотой руды. Везде, где ручей встречался с кварцевой жилой, он, не в силах размыть ее, падал светлым водопадом, выбивая в красном граните глубокую чашу с прозрачной, как хрусталь, водой. На моем пути чередовались то шумные водопады, то тихие заводи.

С двух сторон над потоком густо нависали ветви ивы и ольхи. В расселинах скал цвели желтые камнеломки, сиреневый шалфей и маленькие кустики розовых астр.

Ущелье было очень извилистое. За каждым его поворотом открывались все новые картины, одна лучше другой. Местами оно превращалось в узкую щель, и я мог коснуться руками обеих стен. Вскоре мне пришлось высоко подняться по склону, чтобы обогнуть совершенно непроходимый из-за ступенчатых обрывов участок дна. Наверху росли маленькие искривленные березы. Ноги заплетались в высокой траве, из которой торчали стебли дельфиниума с лапами ярко-синих цветов.

Через несколько километров горизонт раздвинулся. Изменилась растительность. Вместо березы и ольхи на склонах выстроились тонкие лиственницы с нежно-зеленой мягкой хвоей. Подниматься становилось все труднее. Ущелье постепенно перешло в сильно заболоченную седловину. В толстом покрове влажного мха ноги утопали, как в губке. Все чаще попадались крошечные озерца с бурой от перегноя водой. С берегов свешивались кусты голубики с перезрелыми ягодами.

Все геологи не любят болот: по ним трудно ходить; к тому же болотный мох скрывает коренные обнажения горных пород. Не задерживаясь на перевале, я поспешил спуститься в следующую долину. Здесь меня уже отрезала от лагеря и спутников высокая горная цепь. Оказавшись теперь среди угрюмых гор, которые гряда за грядой тянулись к синеющему горизонту, я ощутил острое и чуть тревожное чувство одиночества. За каждым кустом и камнем мне чудилось неожиданное. Впрочем, увлеченный осмотром скал, записями и зарисовками, я постепенно избавился от невольно охватившего меня смутного беспокойства.

Ущелье уходило от перевала крутыми обрывами. Красные граниты сменились темно-зелеными вулканическими породами, которые рассекались жилками кварца с гнездами серебристой молибденовой руды.

Обшаривая скалы и отбивая образец за образцом, я забыл о времени; работа на обнажениях незаметно затянулась до вечера. Опомнившись, я увидел, что солнце спустилось к горам. С перевала свалился ледяной ветер. Пора было думать о ночлеге.

В полукилометре у подножия крутого склона с крупно-глыбовой осыпью стройным букетом расположилась семья лиственниц. Деревья были плотно окружены кустами низкорослого кедра — стланика. Это хорошая защита от ночного ветра. Спустя четверть часа я уже собирал валежник для костра.

2.

Стемнело. Пылали смолистые дрова. Высоко поднявшееся пламя освещало верхушки лиственниц. Тонкие веточки трепетали под напором горячего воздуха. Подкатив большой гнилой пень, я сел у огня, ожидая, пока нагорит жар, чтобы вскипятить чай и разогреть консервы.

…Можно ли быть равнодушным к магии разгоревшегося костра? В самой его глубине раскаленные угли то вспыхивают ярким пламенем, то, мерцая, угасают; по ним бегут колеблющиеся тени и взвиваются вверх синие огоньки. То тут, то там из охваченной огнем ветки с шипением вырываются тоненькие струйки пара и в звездной россыпи углей скользит дрожащая волна света. Взгляд проникает в самые недра пламенной стихии и остается там привороженный; нужно усилие, чтобы оторваться от этой волшебной игры света и теней.

Поужинав банкой мясных консервов и выпив крепкого, пахнущего дымом чая, я располагаюсь на ночлег. С наветренной стороны костра разложены мягкие ветки стланика, справа под рукой лежит заряженное ружье. Под головой у меня корявый пень с удобной впадиной между сучками. В просветах между кружевными верхушками лиственниц сквозит сине-черное небо. Над зубчатой горой по ту сторону ручья алмазной каплей переливается Венера. Впереди над долиной повисла семизвездная Медведица.

Костер тихо потрескивает. Изредка он вспыхивает ярче, вырывая из темноты живую стену кустов. Круг света от огня очень невелик — всего несколько шагов. Сейчас в этом круге весь мой мир; за его границей все темно, непроницаемо и таинственно.

Закурив папиросу, я ложусь на спину и, не поворачивая головы, смотрю то на углубившееся в бесконечность небо, то на упругую темноту за костром. Медленно ползут ленивые мысли.

— Почему мы боимся ночи? В темноте нам всегда неспокойно. Только свет избавляет от этого странного и унизительного чувства…

Я глубоко затягиваюсь. Прозрачная струя табачного дыма, закрутившись в нагретом воздухе, тает над костром.

— Человек — существо дневное. С незапамятных времен ночь была полна для него опасностями. Беда — невидимая и неслышная… Звери… Потом призраки… Боязнь чего-то неведомого… Страхи вживались веками… Мы боимся темноты по тысячелетней привычке… Вот так же комнатные собаки, перед тем как лечь, все еще уминают по привычке своих далеких предков несуществующую траву на паркете.

Папироса погасла. Во рту остался противный вкус жженой бумаги. Я бросаю окурок на раскаленные угли. Он выстреливает облачком дыма и мгновенно сгорает.

— А что, если сейчас встать и войти в темноту? Не стоит… Боюсь? Конечно, это смешно, но боюсь! У костра не так страшно… Спасительное кольцо света в бездне ночи! Магический круг? Да, пожалуй, именно от светового ореола вокруг костра и появился когда-то мистический круг древних жрецов и чародеев… Гоголевский бурсак, что читал псалтырь у гроба прекрасной ведьмы, тоже, как стеной, очертил себя меловым кругом. Впрочем…

В этот момент в ночную темноту ворвалась тревога. На одной из невидимых лиственниц что-то пронзительно запищало, зацокало и заскрипело. Надо мной бесшумно пронеслась и исчезла за костром большая тень. Я было вздрогнул, но сейчас же усмехнулся над своим испугом. Это пролетела на своих перепончатых крыльях белка-летяга. Она оборвала ленивое течение моих мыслей. Теперь ночной лес внезапно ожил для меня. Мне кажется, что за всяким моим движением пристально следят невидимые глаза. Приподнявшись на локте, я беспокойно вглядываюсь в темноту. Но кругом по-прежнему тихо.

Поправив дрова в костре, я вновь улегся и на этот раз решил думать о пройденном маршруте.

— Граниты, лавы, кварцевые жилы с рудой… Следовало бы, вероятно, задержаться на ночь у красных скал, чтобы еще раз осмотреть их утром. Вдруг я упустил там что-нибудь важное?

Однако мысли о работе помогали плохо; потревоженное воображение заставило меня долго ворочаться на смолистых ветках и вздрагивать от шорохов в кустах. В конце концов я все же задремал.

Разбудил меня холод, который пробрался за воротник и леденил спину. Я подумал, что проспал целую вечность, но, взглянув на часы, разочарованно вздохнул. Часовая стрелка едва подползала к двенадцати. Настоящая ночь только начиналась!

Бревна перегорели и откатились от угасающего костра. Пришлось встать и подтянуть их к огню. Наваленные сверху сухие сучья с треском вспыхнули, и костер ожил. Поеживаясь, я вглядываюсь в темноту. Холодно переливаются поднявшиеся высоко над землей звезды. Под слабым ночным ветерком тихо шелестят мохнатые ветки стланика. Река затихла. Замолчала даже звонко бурлившая у большого камня струйка воды.

До рассвета далеко. Только сон может сократить бесконечно долгие ночные часы. Пока я возился с костром, моя хвойная постель остыла. Ночная роса осела на ветки, и я долго согревал их своим телом. Наконец вместе с теплом пришел сон. Я постепенно проваливался в него, как в мягкую перину.

Но вот еще во сне меня охватил смутный страх. Он возник как тяжесть в затылке и постепенно распространился до кончиков пальцев. Неясный, все нараставший ужас навалился на меня каменной громадой. Я задыхался, силясь сбросить с себя этот груз, но он неотвратимо давил на грудь, вызывая ощущение беспомощности и близкого конца. Вдруг тяжкий гром потряс землю. Я судорожно рванулся и… открыл глаза.

Разбудивший меня грохот продолжался наяву. С крутой, нависшей над рекой осыпи неслась каменная лавина. В сухой дроби, которую выстукивали мелкие камни, различались отрывистые глухие удары больших глыб. Обвал стремительной массой катился вниз, и его гром раскатистым эхом отдавался в ущелье.

Я вскочил и, машинально схватив ружье, взвел курки. Сердце бешено колотилось.

Обвал, спускаясь по склону горы, постепенно терял свою силу. Лишь некоторые камни докатились до кустов стланика у края осыпи. Один из небольших камней влетел в костер, рассыпав тучу искр и разбросав угли. Меня окутало пахнущее пылью облако дыма. Затем все стихло.

Сколько я ни прислушивался, ни один звук не нарушал больше ночной тишины. Сердцебиение быстро унялось, но сон ушел. Взглянув на часы, я с удивлением увидел, что они показывали только три четверти первого. Боже, как все еще далеко до рассвета!

Томительно медленно течет время. Вороша дрова в костре, я то и дело смотрю на часы, и мне кажется, что их стрелки совершенно неподвижны. Все так же в черном небе мерцают звезды, потрескивает костер и изредка что-то бормочет дремлющая река.

Поборов внутреннее сопротивление, я вошел в темноту. Спустившись к берегу, я набрал в котелок воды и поставил его на огонь. Горячий чай ободрил меня. Зная, что уснуть сейчас невозможно, я поудобнее устраиваюсь у костра и поворачиваюсь к огню то одним, то другим боком. Хорошо, что у меня много папирос!

— Какая тихая ночь! Впрочем, это обманчивая тишина. На самом деле сейчас шумит река, шелестит ветер, трещит и стреляет искрами костер. А вот я, двинув рукой, звякнул ружьем о пустую кружку… Пожалуй, в природе и вовсе нет тишины, а есть лишь привычный шум. В городе я быстро перестаю замечать всегда включенный громкоговоритель за стеной…

Радио… Всю землю, как воздух, окружают радиоволны. В любом месте и в любой час несутся над нами неслышные звуки. Я мог бы скоротать эту ночь у таежного костра, слушая все радиостанции мира… Разноязыкая речь, русская опера, китайские песни, американские джазы, ликующие хоры девятой симфонии — все это, наверно, сейчас сплетается, кружится надо мной в беззвучной электромагнитной вакханалии!

Но в таком случае мое одиночество — иллюзия? Человек, где бы он ни был, в наше время не одинок! Ну конечно! Даже в эту беспокойную ночь на берегу реки, у которой еще нет названия, меня окружает, поддерживает и ободряет живая человеческая мысль… Стоит включить радио— и все древние ночные страхи исчезли бы как дым!

Через некоторое время я встаю и на этот раз без всякого усилия воли пересекаю теневую черту. В темноте за костром белеет вывороченное бурей корневище. Оно может гореть до утра.

Еще раз подложив дров в костер, переворошив ветки стланика, я ложусь и, чтобы приблизить сон, вспоминаю стихи. Слово за словом в памяти всплывает баллада канадца Сервиса; она словно создана для такой ночи.

Туда, где хребты могучих гор оскалились на луну, Туда, где тюленьи стада стерегут забытую богом страну, Где реки ломают зеленый лед, встречая свою весну, Где в нерушимой вовек тишине сиянье в ночи горит, Фиолетовым, розовым, желтым огнем взлетая в ночной зенит, Где в промерзшей тундре лиловый мох под снежным покровом спит, Туда, где, сползая к морским волнам, грохочут громады льда, Где в окрашенных кровью заката ручьях кипит и бурлит вода; В тот край отправляюсь я снова бродить и не вернусь никогда. Необъятные дали меня влекут и над волей моей властны; Это золота зов, это холода зов, это зов ледяной страны…

Неторопливый, укачивающий ритм стихов незаметно навеял дрему. «Это золота зов, это холода зов, это зов ледяной страны», — повторяю я, погружаясь в сон.

«Золота зов, холода зов…» Я заснул.

3.

Костер почти погас. От полуистлевших головешек поднимались тонкие струйки сизого дыма, когда предутренний холод поднял меня на ноги. Рассвет погасил звезды и окутал землю ровным серым светом, в котором маячили силуэты деревьев и скал. Склоны гор казались в этой туманной утренней завесе плоскими, как на фотографии. Трава, лежащие у костра сучья и все вокруг меня было влажным от холодной росы.

Став на колени, я собрал несколько еще теплых головешек и, разрыв толстый слой пепла, стал раздувать угли. Возрожденный огонь желтыми языками охватил валежник. Я быстро согрелся.

Через некоторое время на посветлевшем небе показались небольшие серые облака. Они медленно плыли над горами, с каждой минутой делаясь все более прозрачными и легкими. Вскоре эти тончайшие, как легкая изморозь на стекле, перистые облака засияли серебряным светом. Понемногу их холодное сияние приобретало все более теплые — розовые, затем малиновые оттенки. Во! уже и слой кучевых облаков окрасился настоящим пурпуром, а перистые облака обесцветились и сделались почти невидимыми. Небо у горизонта стало изумрудно-зеленым; наконец над взъерошенными верхушками деревьев показался край солнца. Облака быстро потеряли свои яркие краски; они излились теперь щедрым потоком на землю. Засияли, засветились деревья и каменные выступы замшевых скал; сверкнула река, заблестели росинки на траве. Где-то неподалеку весело закрякали утки.

Ночь кончилась! Да здравствует солнце!

Завтракая у полупогасшего костра, я любовался преображенным пейзажем. Где-то вдали деловито стучал дятел; пара пестрых бабочек кружилась в сложном танце над желтым цветком; на вершине саМой высокой лиственницы сидела большеголовая кедровка и громким криком приветствовала утро. С восходом солнца от ночных тревог не осталось и следа. Как пар от нагретой земли, они исчезли, растаяли в прозрачном утреннем воздухе.

После завтрака меня неудержимо потянуло ко сну. Блаженно и бездумно растянувшись на теплых ветках стланика, я проспал до восьми часов утра. Потом я тщательно залил остатки костра и, уходя, оглянулся. На полянке за кустами лежала примятая мной зеленая постель и поблескивала жестью консервная банка. Над черными углями костра вилась легкая струйка пара… Это все, что осталось там после долгих часов, которые я провел у огня наедине с ночью.

Лишь пройдя с километр, я вспомнил о ночном обвале, но сколько ни шарил взглядом по склону, так и не нашел места, откуда он сорвался.

Весь этот день я опять шел с тяжелым рюкзаком за плечами, стучал молотком на новых обнажениях, и, отмахиваясь от редких осенних комаров, насвистывал в такт шагам…

Вторая ночь прошла спокойнее первой, хотя и на этот раз я просыпался очень часто.

Третий день был целиком потрачен на обратный путь к лагерю. Мне пришлось одолеть два перевала и долго пробираться вдоль узкого, как зазубренный нож, водораздела. Справа и слева падали вниз крутые склоны. От взгляда в синеющую глубину кружилась голова. Наконец вдали на ярко-зеленой поляне показались две маленькие белые точки. Мне не надо было бинокля, чтобы угадать в них палатки.

Через несколько часов, сбросив рюкзак, я уже входил в свое полотняное прибежище.

Радостно встретивший меня Саша уже раскладывал образцы на брезенте. Они с рабочим возвратились на несколько часов раньше меня и успели сварить подстреленного накануне молодого глухаря.

Дождь.

Непогодило. Тяжелые тучи провисли до верхушек гор и, цепляясь за тонкие ветки лиственниц, сочились дождем.

Уже третьи сутки горизонт затянут холодным туманом. Дождь сеется почти без перерыва. Намокшие деревья застыли в хмуром молчании; изредка, вздрогнув от озноба, они стряхивают с себя каскады тяжелых капель.

Мы стоим лагерем на берегу Яны. Палатка скрыта меж высоких тополей на краю небольшого островка. От коренного берега нас отделяет широкая сухая протока. Когда- то по ней бежали к морю веселые воды; потом река отошла левее, протока высохла и кое-где заросла тальником, одуванчиками и иван-чаем.

Весной переполненная Яна выплескивается из русла и бросается к высохшим старицам. Зацепившиеся в кустах оголенные коряги и глыбы сухого дерна остались здесь от последнего половодья.

В субботний вечер, когда мы подошли к этой излучине, с безоблачного неба сияло катившееся на закат солнце. Посреди реки поднимался лесистый островок. Он приветливо шумел листьями и манил птиц созревшей рябиной.

Было еще жарко. В лесу звонко верещали кузнечики, из кустов голубики грузно взлетел выводок глухарей. Уставшие лошади жадно набросились на сочную траву. Мы решили разбить тут лагерь.

Выйдя на берег после позднего обеда, я обнаружил глубокую заводь с дремлющими хариусами, и вечером при свече мы подготовили с Сашей снасть. Однако ночью погода неожиданно изменилась: небо затянули низкие, набухшие водой тучи, из которых с рассвета заморосил этот нескончаемый дождь.

…Трава, деревья, земля, небо — все пропитано сыростью. Дождь монотонно стучит по туго натянутому полотну. Иногда резкие порывы ветра обрушивают на палатку ведра ледяной воды. Горящие в железной печке дрова не спасают от сырости. Как только гаснет огонь, влажная духота сменяется пронизывающим холодом. Ночью мы жмемся друг к другу, но не вылезаем из-под одеял, чтобы подбросить дров.

Сегодня меня разбудила возня Николая у печки. В палатке пахло подогретым хлебом и стучала крышка кипящего чайника. Рядом, свернувшись калачиком, спал Саша.

За полотняной стенкой хлопали копытами в мокрой глине и хрустели овсом лошади. Каюр вынес им утреннюю норму. С каждым разом она становилась все меньше, и Миша бережно подбирал с земли просыпавшееся зерно.

Натянув резиновые сапоги и накинув дождевик, я вышел из палатки.

— О черт, какая тоска!

Иззябшие лошади жадно добирают с брезента остатки овса. Особенно торопится худенькая, со сбитой спиной Зорька. Несмотря на съеденный овес, она никак не может согреться; время от времени ее сотрясает крупная дрожь.

Островок и долина совершенно утонули в тумане. Вздувшаяся от дождей река тащит листья, ветки, раскоряченные пни и всякий лесной мусор. Она уже давно стала бурой от глины и у берега вскипает грязной пеной.

— Вода в протоке показалась, Евгений Константинович, — сказал каюр. — Как бы не поплыть нам с острова!

Известие меня тревожит. Ненастье слишком затянулось и может кончиться наводнением. Наскоро умывшись мутной водой, я с ноющими от холода руками спешу обратно в палатку.

На клеенке между убранными постелями уже расставлены миски с гречневой кашей и кружки с крепким чаем.

— Саша, кажется, нам придется перебираться на берег. В протоке пошла вода.

— Эх, дьявол его забери, какая неприятность! Представляю, каково будет переводить лагерь под дождем.

— Я тоже хорошо это себе представляю, но что же делать — хуже попасть в ловушку. Ешь быстрее, и пройдем к берегу.

После завтрака, вымокнув по пояс в высокой траве, мы подошли к старой протоке. В ее каменистом русле собрались лужи воды, однако нигде не видно, чтобы она текла.

— Да это дождевая вода, — сказал Саша. — Что же ты, Мишка, поднял ложную тревогу!

— А ты погляди в начале протоки, — возразил каюр, — тогда увидишь, дождевая это вода или нет!

Скользя по мокрой гальке, мы двигаемся вверх. На плащах и телогрейках оседает тонкая водяная пыль; я поминутно слизываю с губ дождевые капельки.

Через несколько минут показалась стрелка, которой заканчивается наш остров. Вода в главном русле поднялась почти до края порога, отделяющего его от протоки. Поднимись она еще сантиметров на тридцать — и река хлынет сюда, отрезав нас от коренного склона. Просочившийся из реки маленький ручеек на наших глазах подмывал глинистый берег островка. Таким образом, в лужах протоки собиралась и дождевая вода, и вода из реки.

— Вот что, ребята, — обратился я к спутникам, — положение неприятное. Конечно, прямой опасности нет, и дождь как будто утихает, но воды в реке много, вот-вот она может хлынуть в протоку. Спокойнее сразу перебраться на берег.

— Зачем же переезжать, когда дождя нет, — возразил Николай. — Разве это дождь? Так, морось какая-то!

Он ведает упаковкой нашего многообразного имущества и подгонкой груза для вьюков. Это нелегкий труд даже и в сухую погоду, и, конечно, ему не улыбаются сборы, тем более что из-за дождя и сырости их невозможно проводить вне палатки.

— Большого дождя, правда, нет, но можно ли поручиться, что он не льет сейчас в верховьях?

— Похоже, льет! — Миша показал на плотно закрытые тучами дальние вершины.

— Тогда давайте следить за рекой, — вмешался Саша, — если она будет подниматься, мы всегда успеем удрать!

— Ну хорошо, я согласен, но с одним условием: ты, Николай, поставь на берегу размеченный колышек и, пока варишь обед, почаще посматривай за уровнем воды. Мы тем временем перейдем протоку и поищем новое место для лагеря. Пошли!

К сожалению, коренной берег против островка оказался очень неприветливым. Над заболоченной поймой поднимался старый лиственный лес с густым подлеском. Нам то и дело попадались заросли шиповника, ольхи и жимолости. И без того мокрые ноги утопали в чавкающей дерновине, мы поминутно спотыкались о полусгнившие стволы мертвых деревьев. Высокие кусты пригоршнями стряхивали на нас ледяную воду. Пробродив около часа и отойдя от реки не меньше чем на полкилометра, мы все же не нашли ни одной годной для лагеря площадки.

— Хватит, — сказал я наконец, — нельзя переносить лагерь так далеко от реки, да еще на болото. Вернемся к протоке.

Саша достал из-за пазухи измятую пачку «Беломора» и, с трудом выбрав в ней две уцелевшие папиросы, протянул их нам с Мишей; себе он взял сломанную и долго склеивал ее негнущимися от холода и сырости пальцами.

Миша осторожно чиркнул спичкой — во влажном воз дух о повис пахучий дымок. Закурив, мы молча зашагали обратно и через несколько минут оказались на берегу.

— Давайте спустимся ниже протоки. Пока не найдем места для лагеря, в палатку возвращаться нельзя.

Заболоченная пойма тянулась далеко. Когда мы поравнялись с нижним краем островка, река сделала крутой поворот влево; дальше берег постепенно повышался. Однако нам упорно не везло: спускающийся к руслу склон был густо залесен и покрыт толстым слоем изумрудно-зеленого мха. Тут не было ни подходящей поляны для палатки, ни травы для лошадей. Вздувшаяся Яна с шумом неслась у наших ног, теряясь в тумане за новым поворотом долины. Мы шли и шли. Я уже с трудом вытягивал отяжелевшие ботинки из упругого, брызгавшего водой мха.

— И черт угораздил нас стать на этом острове, — сердился Саша, — сидели бы сейчас спокойно на высоком берегу и поплевывали в воду. Это все ваша рыбная ловля. Хариусы!

— А что же ты молчал, когда мы ставили лагерь на острове?

— Он сам удочки готовил, — блеснул великолепными вубами Миша.

Лишь в полутора-двух километрах от острова мы набрели на подходящий участок речной террасы. Это была небольшая ровная площадка, покрытая ягелем. Она переходила в пологий склон, на котором среди кустов стланика росла невысокая, но густая трава. Над террасой склонились редкие сухие лиственницы.

— Вот, — воскликнул опередивший нас Миша, — тут все есть — и трава, и вода, и дрова, и ровное место!

— Да, лучшего места для лагеря не сыскать. После обеда, если подозрение не улучшится, переберемся сюда.

— Тут можно ждать погоды хоть неделю, — повеселел Саша.

— Вот беда, дождь перестал, — пошутил каюр.

В самом деле, вялый дождик как-то незаметно прекратился. Хотя воздух и почва были все так же пропитаны сыростью, туман слегка поредел. Когда мы перешли протоку и углубились в лес, подул легкий ветерок. С тополей слетали крупные капли воды, заставлявшие нас отряхиваться и втягивать шею в воротник. Прежде чем войти в палатку, чтобы погреться и обсушиться у печки, я подошел к берегу. У самой воды стоял оструганный и размеченный Николаем колышек.

— Ага, значит с тех пор вода не только не поднялась, но, может быть, даже и упала.

За обедом выяснилось, что наша решимость перебросить лагерь на новое место сильно ослабла. Особенно горячо против переезда по-прежнему возражал Николай.

— С утра вода все время убывает, — убеждал он, — зачем же разводить панику!

— Ну, убывать-то она, пожалуй, и не убывает, но и прибыли, к счастью, не заметно…

Мы остались.

Моросящий дождь много раз сменялся порывистым ветром, гнавшим тучи к морю. К вечеру у нас уже почти не было сомнений в том, что ненастье миновало. Рваные облака все еще цеплялись за горы, но туман над долиной рассеялся. Показался левый ее склон со скалистыми обнажениями. Перед закатом сквозь тучи на момент пробилось солнце и заиграло на мокрых листьях оранжевыми бликами. Похолодало.

— Если погода разойдется, — сказал Миша, — к утру, пожалуй, подморозит.

— Эх, хорошо бы, — вздохнул Николай.

Перед сном я еще раз вышел на берег. Сумрачная река катилась у моих ног. Тяжелые струи свивались длинными жгутами и закручивались убегавшими по течению воронками. В водоворотах кружились щепки, листья и клочья пены. Стремительная масса воды шуршала, шелестела и всплескивала подо мной со зловещей монотонностью. Я зябко передернул плечами и вернулся в палатку, где в печке звонко трещали отсыревшие дрова.

Спали мы неспокойно. Ребята ворочались и всхрапывали. Я часто просыпался. По привычке мне все мерещился перестук дождевых капель, но, подняв голову от подушки, я ничего, кроме шелеста листьев и шума реки, уловить не мог. В конце концов, утомленный бессонницей, я укутал голову одеялом и, повернувшись на бок, провалился в сон…

— Вода! — разбудил меня испуганный голос.

Я вскочил, как подброшенный. В палатку сочился бледный рассвет; за ним тусклой змейкой вползала вода. Она уже опоясала вьючный ящик с оплывшим на нем огарком свечи. Миша торопливо натягивал сапоги, а Саша и Николай удивленно моргали широко раскрытыми, но еще сонными глазами.

Через минуту я стоял перед палаткой. По небу мчались свинцовые тучи. Река поднялась почти вровень с берегом. Местами она проникла на остров.

Между тополями разбегались небольшие ручейки и лужи. В воздухе был слышен ровный глухой гул, — это шумела быстро прибывающая вода. Наводнение!

Лошади почуяли неладное гораздо раньше людей. Они сгрудились у палатки и тревожно пофыркивали, повернув морды к реке. Их топот разбудил Мишу, и только поэтому наводнение не застало нас в постели.

— Миша, седлай лошадей. Саша, снимите с Николаем палатку и готовьте вьюки; я взгляну на протоку и тотчас вернусь.

Спотыкаясь в примятой траве, я перебежал островок. Слава богу, опасность не так велика, как я думал.

Вода залила всю протоку, но ее еще немного — не больше чем по щиколотку. Если не задержимся с вьюками — проскочим благополучно.

Мы торопимся. Постели, посуда, одежда и всякий походный скарб лихорадочно запихиваются в мешки, укладываются в ящики, завертываются, привязываются и перевязываются. Минут через сорок на месте лагеря остается вытоптанная поляна с замешанной на грязи травой.

Тем временем воды в протоке прибавилось вдвое. Теперь это широко разлившаяся река с медленно плывущими корягами. Глубина небольшая, и поэтому коряги то и дело застревают на камнях; на мгновение они замирают на месте, затем, судорожно цепляясь раскоряченными клешнями за дно, грузно перекатываются дальше.

— Скорее, — командует Миша, — берите лошадей под уздцы — и на тот берег.

— Стой, стой, нужны палки, без палок не перебрести.

— Какие там палки! Скорее пошли! — машет рукой Николай.

Но я не слушаю и, отбежав к груде сухого плавника, выламываю длинную тяжелую жердь; так же поступает и Саша.

— Держись ближе, не отставай, — кричит Миша и входит в воду; за ним, осторожно переступая ногами и высоко подняв голову, спускается Зорька.

Я соскальзываю с глинистого берега, и мои ноги охватывает упругая сила ледяной воды; невольно вздрогнув от холода и покрепче опершись палкой о дно, я переступаю вперед. Шаг, еще шаг… С протоки все кажется иным, чем с берега. Впереди раскинулось устрашающе громадное пространство мутной, вздыбленной мелкими гребешками воды. Дальний берег вдруг отодвинулся куда-то невообразимо далеко и поднялся чуть не к небу. В голове всплывают нелепые мысли: кажется, что преодолеть эту водную преграду невозможно. С удивительной ясностью рисуются картины предстоящей катастрофы…

Однако, медленно, метр за метром, мы все-таки движемся вперед. Вот уже близка середина протоки. Глубина увеличивается. Идти становится все труднее. Вода сгруживается у ног и давящими буграми с шумом поднимается выше колен. Если бы не палка, я, конечно, уже много раз потерял бы равновесие. Впереди припадает на колени Николай. На мгновение вода покрывает его с головой. Однако, цепляясь за уздечку и гриву своей лошади, он поднимается на ноги и, отчаянно ругаясь, продолжает брести.

Перед лошадьми вода подпруживается особенно сильно, она уже доходит им до брюха и заливает вьюки. Ев сила так велика, что наша цепочка невольно отклоняется от нужного направления и все быстрее скатывается по течению.

Вот мы уже на середине протоки. Правый ее берег не кажется отсюда безнадежно далеким, но глубина и скорость воды быстро возрастают.

Прежде чем сделать шаг, я переношу палку вперед и, лишь прочно опершись на нее, переставляю ногу. В этот момент стремительная сила потока всякий раз пытается сорвать меня с камней и унести прочь. Мне приходит на память свинцовая обувь водолазов, и я жалею, что не догадался надеть на спину рюкзак с камнями; он сделал бы меня устойчивее. Так поступают опытные таежники при переходе опасных горных рек.

Шаг. Еще и еще шаг. Ледяная вода давно проникла сквозь одежду и обжигает тело холодом. Иногда подпруженная мной волна поднимается выше пояса и у меня перехватывает дыхание. Я стараюсь не смотреть ни вниз, чтобы не закружилась голова, ни на берег, чтобы не прийти в отчаяние от медленности, с которой мы движемся.

Передо мной шагает тяжело навьюченная лошадь, которую ведет Саша; я не отрываю глаз от ее мерно качающегося крупа. Лошадь гораздо устойчивее меня, и в этой устойчивости есть что-то успокоительное.

Уже перед самым берегом я попадаю ногой на большой, очень скользкий валун и едва не падаю. К счастью, в этот момент у меня под рукой оказалась шея замешкавшейся лошади. Я хватаюсь за гриву и с трудом удерживаю равновесие.

Еще несколько минут —. и мы у берега. Лошади с шумом, плеском, поднимая тучи брызг, спотыкаясь и скользя, рвутся вперед. Вот Миша осторожно вылезает на невысокий глинистый уступ, с которого свисли пласты подмытой дерновины, за ним рывком прыгает лошадь. Слава богу, перебрели!

К полудню на высокой площадке, где нам не грозило наводнение, был разбит новый лагерь. Только мы поставили печку и разожгли вспыхивающие порохом ветки сухого стланика, как по еще мокрому полотну палатки с новой силой застучал дождь. Николай витиевато выругался и стал снимать с себя мокрую одежду.

Переправа.

Переправа, переправа! Берег левый, берег правый… А. Твардовский. Василий Теркин

— Фью, — свистнул Саша, — пожалуй, здесь не перебраться!

Наш караван вырвался из цепких зарослей пойменного леса и вышел на берег. В уши ударил шум реки. Вздувшаяся от дождей Яна заполнила широкое русло и поднялась до кочковатого луга. Там, где недавно скрежетала под копытами коней сухая галька, раскинулась бурая пенистая преграда.

Я окинул взглядом долину.

— Ребята, развьючивайте лошадей, пусть отдохнут, а мы поищем брода. Поторапливайтесь, не то застрянем до утра, а то и больше.

Через несколько минут на желтой траве выросла высокая груда вьючных ящиков и брезентовых мешков. Никифор прикрикнул на заскулившего вдруг Рутила и вскочил на свою якутскую лошаденку. Я толкнул качнувшегося подо мной Серого; он неторопливо зашагал вдоль берега.

Короткий осенний день давно перевалил за полдень. Неприветливое поблекшее солнце осветило сквозь разорванные тучи правый берег реки. С крутого склона спускались редкие лиственницы и густая толпа кустов стланика. До них не больше двухсот метров — рукой подать, но попробуй доберись!

— Видите, коса, — обратился ко мне Никифор, — а за ней перекат? Лишь бы попасть на нее, а дальше через перекат хорошо пройдем.

— Да, но и до косы не просто добраться. Вон какая стремнина!

— Ничего, за несколько раз налегке переправимся.

Немного выше, за поворотом реки, виден небольшой галечный островок. — Как лезвие ножа, он разделил русло на две неравные части. Между берегом и островом в узкой протоке с глухим шумом неслась тяжелая, как чугун, масса воды; было ясно, что тут глубоко и лошади не достанут дна.

По другую сторону острова река разливалась не меньше чем на полтораста метров; там белели гривы волн над валунами и слышался сильный гул и плеск воды. И стремнина и перекат были чреваты опасностями.

Я знал, что каюр очень опытен и на его мнение можно положиться. Однако разгулявшаяся стихия требовала осторожности.

— Никифор, попробуем сперва сами перебрести на остров, а потом в случае удачи можно начать и общую переправу.

Каюр взглянул на меня своими узкими глазами.

— Ну что ж, попробуем. Только лучше бы вы побыли здесь, я съезжу один.

— Нет, нужно ехать вдвоем, это вернее.

— Ну, поехали!

Он обогнул небольшую группу заметно оголившихся кустов тальника и, поднявшись чуть выше верхнего края островка, направил лошадь к воде.

— Выньте ноги из стремян.

— Хорошо. Только не торопись, Никифор!

От нас до галечной отмели не меньше сорока метров. Струи быстрого потока то расстилаются перед глазами ровной пеленой, то свиваются громадными жгутами или закручиваются маленькими провалами воронок. Стремительная масса воды вызывает головокружение.

Хлестнув лошадь прутом, Никифор обернулся ко мне!

— Если поплывем, ослабьте повод, лошадь сама выберется.

Серый повел ушами и, наклонив голову, скосил темным глазом, как бы спрашивая: «Идти ли?» Это умный старый конь, прекрасно разбирающийся в сплетениях таежных тропинок и хитрых ловушках горных рек. Я слегка подтянул повод и тихонько толкнул коня каблуком: «Иди, ну иди же, Серко!».

Осторожно ступая, Серый спустился с берега и, подняв голову, вошел в воду. Тут же он погрузился по колени, по грудь и затем поплыл. Вздувшаяся волна ударила его в бок. У моей правой ноги закипели буруны. Быстрина тотчас подхватила нас и, развернув по течению, как щепку, потащила вниз.

Все это произошло почти мгновенно. Чтобы не свалиться, я судорожно сжал колени и опомнился лишь после того, как на берегу промелькнул рыжий, словно хвост лисицы, куст тальника. Черт возьми, нас проносит мимо острова!

Действительно, далеко справа от меня скользила уже нижняя половина галечной отмели. Не больше чем в десяти метрах слева неслась поросшая травой пойма, на которой мирно паслись остальные кони и бежали в нашу сторону Саша и Миша.

— Сюда, сюда, правьте сюда! — смутно донеслись до меня их крики.

Лошадь Никифора успела отойти от берега дальше моей, и сейчас ее тащила более мощная струя. Седок, пытавшийся было повернуть к острову, уже прекратил бесплодные усилия; теперь он лишь старался, чтобы его не снесло слишком низко. В полукилометре от нас лес вплотную подходил к реке, и за низкой травянистой поймой уже был виден метровый обрыв, с которого свешивались корни деревьев и осыпались комья земли. Если мы сейчас же не выберемся, нас затянет к обрыву, а тогда…

Обернувшись, Никифор что-то невнятно прокричал и пинками направил лошадь к берегу. Я дернул за повод; конь круто повернул туловище и, достав копытами дно, рванулся вперед. Однако сила течения была такова, что нас едва не опрокинуло; потеряв опору под ногами, Серый снова поплыл. Толчок чуть не выбросил меня из седла; уцепившись за гриву, я с трудом восстановил равновесие. Размокший сыромятный повод выскользнул из закоченевших пальцев и скрылся в пене.

Должно быть, на моем лице отразилась растерянность. Догнавший нас Саша бежал сейчас по берегу наравне со мной и кричал:

— Не бойтесь, не бойтесь! В крайнем случае бросьте коня, мы вас выловим!

Лес и обрыв надвигались со страшной быстротой. Как ни странно, то, что я испытывал, не было страхом. В голове теснились обрывки мыслей. «Если лошади зальет уши водой, она непременно утонет», вспомнилась чья-то фраза. Я приготовился к худшему; главное — не потерять головы!

Прошло две-три минуты. К моему удивлению, лошадь продолжала бороться с течением: река медленно ослабляла свою хватку. Я жив, я держусь на лошади, еще немного — и мы выберемся!

Понемногу ко мне вернулось самообладание. Перехватывая пальцами гриву, я дотянулся до повода и, осторожно подтянув его к себе, наискось направил Серого к берегу. На этот раз маневр удался. Лошадь, изо всех сил работая ногами и судорожно вытянув шею, быстро приближалась к спасительной луговине.

Несколько томительных мгновений — и вот из воды блеснула металлическая бляха нагрудника. Коснувшись дна, Серый напружинился и, вскинув корпус, одним прыжком выскочил на берег. Увы, в последний момент задние копыта лошади сорвались с обрыва, и ее круп вместе с землей и галькой стал опять оседать вниз. «Прыгать», — мелькнуло в голове. Но я не успел и шевельнуться; Серый с хрипом выдохнул воздух и, еще раз оттолкнувшись от неверной опоры, оказался на траве. Я соскользнул с седла и негнущимися от напряжения и холода ногами зацепился за кочку.

Лошадь Никифора была слабее Серого; течение протащило ее еще метров на двадцать ниже. Когда проклинавший все на свете каюр слез на землю, она, трясясь всем телом, стала жадно сощипывать верхушки с пожелтевшей травы,

Вскоре мы собрались у маленького, дымящего на ветру костра. Солнце клонилось к закату.

— Что делать будем? — спросил Никифор, протянув к огню закоченевшие руки и вороша обугленные ветки сухостоя.

— Эх, подняться бы тебе повыше, — сказал Миша, — и понесло бы вас прямо к косе.

— Черт его знал, это течение, прет как бешеное, не справиться!

— Надо было знать, — рассердился Саша. — Сплоховал, парень, плохо рассчитал, а потом струсил, вот и прыгаешь мокрый у костра.

— Иди ты знаешь куда, — огрызнулся каюр.

— Не ссорьтесь, не ссорьтесь, этим делу не поможешь.

— Ладно, вот чуть отогреюсь, опять поеду; посмотрим, кто струсит потом на переправе!

— Нет, Никифор, я думаю, повторять попытку не следует, слишком большой риск. На такой быстрине мы сейчас можем и груз утопить, и лошадей лишиться. Лучше подождем, переночуем, а утром видно будет.

Вскоре по обе стороны от груды мешков и ящиков выросли две палатки, в которых загудели затопленные к вечеру железные печурки. Прежде чем мы успели поужинать подстреленным в тот день громадным сизоголовым глухарем, спустилась ночь. В небе холодно мерцали звезды; из леса доносилось глухое уханье филина; вдоль шумящей в темноте реки дул от заснеженных гор ледяной ветер.

Засыпая, я долго ворочался на своей жесткой подстилке. Что принесет нам утро? «Переправа, переправа!».

Непостоянство — главное свойство горных рек. Маленький, мирно журчащий ручеек, может в течение часа обратиться в рокочущий камнями бурный поток; большие реки превращаются в непогоду в устрашающие мутные бездны. К счастью, вода спадает в них так же быстро, как и вздувается.

Наутро, подойдя к берегу, я с трудом поверил своим глазам. Паводок схлынул. Вода опустилась почти на пол- метра; этого было достаточно, чтобы галечный остров увеличился почти вдвое, а на перекате показались еще маленькие участки обсохшего дна.

Через два часа мы начали переправу. Как и накануне, лошади шли местами вплавь, но это уже было не опасно.

Поток потерял свою буйную силу; мы в несколько приемов перебросили свой груз сперва на остров, а затем и на правый берег реки. На этот раз несколько неприятных минут заставил нас пережить перекат за островом. Одна из лошадей, поскользнувшись на тинистой глыбе, упала в воду, и ее пришлось перевьючивать, стоя по колени в ледяной воде. Конечно, груз был подмочен. Вторая лошадь сбросила плохо привязанную печь. Кувыркаясь по камням, та стрелой полетела по течению, а затем, наполнившись водой, скрылась на дне. После долгих поисков и громких проклятий печка была найдена и водружена на место.

Лишь к обеду, голодные, мокрые и уставшие как собаки, мы поднялись наконец на высокую террасу правого берега.

Нефритовая галька.

Будущее камней не в их стоимости, а в их вечной красоте….В жизни обновленного человечества лучшие и прекраснейшие формы природы, начиная с нежного цветка и кончая самоцветом, будут сливаться в общую гармоническую картину… А. Е. Ферсман. Очерки По истории камня

Петя отодвинул от бурно вскипевшего чайника горящую ветку. К потемневшему небу взвилась туча искр. Оранжевое пламя осветило палатки и укрывшие лагерь густые кусты ольховника.

Через несколько минут мы уже дуем на горячие как огонь кружки и не спеша прихлебываем крепкий чай. Тяжелый маршрут позади. Утомленное долгой ходьбой тело блаженно млеет от тепла и отдыха. В затихшей тайге свежо и по-ночному сыро, но у костра светло и уютно.

— Мой молоток вышел из строя! — говорит Ленчик.

Ласковое имя быстро прилипло к тоненькому светлому пареньку, любимцу отряда. Я привязался к нему за истинную страсть к минералогии. Он относится к минералам не только как молодой исследователь природы, но и как художник. Такую поглощающую и даже чувственную любовь к безгранично многообразной красоте камня я встречал только у академика Ферсмана и его ближайшего сотрудника директора Минералогического музея Академии наук Крыжановского.

— Вы знаете, — продолжает Ленчик, — мне попалась жила такого плотного диабаза, что я расплющил молоток, пока отбивал образец. Не диабаз, а нефрит, да и только!

— А разве тебе приходилось иметь дело с нефритом?

— Пришлось раз отбить кусочек! — как-то нехотя отвечает Ленчик.

— Но когда же? Ты ведь не бывал в Саянах, а только там и есть у нас месторождения нефрита!

— А ему не нужно было ездить в Саяны, — вмешивается в разговор смешливый Петя, — он отбил образец в минералогическом кабинете техникума!

— Ах, вот что! Воровал, значит!

Все друзья и знакомые Ленчика знают, что он самозабвенный и при этом не очень разборчивый в средствах коллекционер минералов. Под его кроватью в общежитии стоит небольшой ящик, в котором хранятся любовно укутанные в вату камни.

— Вовсе нет! — чуть смущен Ленчик. — Я отколотил лишь выступавший угол. После этого образец стал лучше, чем был!

— И долго ты с ним возился?

— Тоже чуть молоток не сломал!

Нефрит — священный камень «ию» китайцев — действительно отличается красотой и удивительной прочностью. В старых учебниках минералогии всегда писалось о глыбе нефрита, которую не смогли раздробить паровым молотом: разлетелась стальная наковальня и лопнул молот, но глыба осталась невредимой. Этот полупрозрачный, слабо мерцающий камень разных оттенков — от яблочно-зеленого до молочно-белого — известен с незапамятных времен. В становищах древнего человека находят великолепные нефритовые топоры, лезвие которых не затупили пробежавшие тысячелетия.

Благородный цвет этого удивительного минерала, его мягкий блеск и редкая податливость резцу ювелира, позволяющая вытачивать самые изысканные по форме украшения, ввели нефрит в число полудрагоценных камней. Не удивительно, что Ленчик так горячо мечтал о нефрите для своей маленькой коллекции, что решился отбить кусочек от музейного образца.

— Увел, увел с закута чужого кочета, что уж говорить! — потешается Петя. — То-то свой сундучок на замочке держишь!

— Я никогда не ворую! — сердится Ленчик. — За кусочек нефрита я всю музейную коллекцию перемыл, перетер и этикетки подправил!

— Петр, оставь Ленчика в покое! Он заработал свой осколок нефрита! Такая большая любовь к минералам извиняет маленькое нарушение морали.

Подумав немного, я добавляю:

— Мне во всяком случае осуждать его нельзя, я сам однажды эту общепринятую мораль нарушил!

— Вот это здорово! — восхитился Петя. В глазах Ленчика тоже веселое удивление.

— Рассказать?

— Что за вопрос!

Петя подбросил дров в сразу загудевший костер. Висящие в сиреневом небе золотистые капли звезд затуманились клубами дыма. Я отставил в сторону пустую кружку и придвинул к огню сучковатое бревно.

— Я уже говорил вам о Крыжановском, крупном ученом и замечательном минералоге, в доме которого, будучи студентом, я всегда находил приют и тепло.

— Не хотите ли поехать завтра на Петергофскую гранильную фабрику? — спросил он меня однажды.

— Конечно, хочу!

Оказалось, что Владимир Ильич возглавлял комиссию, которая должна осмотреть запасы самоцветов на складах фабрики. Они создавались, непрерывно расходовались и вновь пополнялись вот уже больше двухсот лет. Комиссии предстояло оценить запасы камня и наметить потребность в сырье на ближайшие годы.

Следующим утром мы вышли из вагона пригородного поезда. Пройдя мимо раззолоченного Елизаветинского дворца, мы увидели вскоре старинное приземистое здание с примыкающими к нему длинными, как гробы, серыми сараями. Это и была знаменитая на весь мир своими художественными изделиями из цветного камня Петергофская гранильная фабрика. Всякий, кому приходилось бывать в Эрмитаже или в бывших дворцах русских царей и петербургской знати, конечно, видел удивительные по красоте и ценности изделия — колонны, камины, канделябры, гигантские вазы, поразительные по тонкости мозаик столешницы, подставки, подвески, шкатулки, табакерки и всякие причудливые безделушки из полированного, как зеркало, драгоценного и полудрагоценного камня. Во всех этих шедеврах мастерство резчика сочеталось с талантом и фантазией художника. Пожалуй, только китайцам уступали русские камнерезы в необыкновенном искусстве находить применение всем индивидуальным особенностям самоцветов. Неожиданное красочное пятно, причудливо ветвящаяся жилка, даже портящая кусок трещина, — все использовалось художником-резчиком, руки которого создавали неповторимое в своей оригинальности каменное чудо.

Вскоре мы уже поднимались по очень пологой лестнице сумрачного здания «алмазной мельницы», возведенной в 1725 году в Петергофе по повелению Петра Первого.

Шагая по гулким плитам широкого коридора, не можешь не думать о бесчисленных ногах, топтавших этот истертый серый известняк вот уже больше двухсот лет. Необъятно толстые стены эхом отзывались на шарканье лыковых лаптей, и на перестук придворных туфель с красными каблучками, и на скрип солдатских сапог, и на малиновый звон серебряных шпор на ботфортах. Текли столетия, менялись поколения, а петергофская колыбель русского камнерезного искусства все удивляла мир своими рассчитанными на вечность изделиями, несущими в жизнь пластичную красоту форм и гармонию неувядающих красок. Правда, долгое время эти каменные сокровища ума и рук были доступны только избранным. Сейчас они радуют глаз и воспитывают любовь к красоте в миллионах.

Первое, что мы увидели в тот памятный день, были оставшиеся еще от Михаила Васильевича Ломоносова запасы цветной стеклянной смальты. Главный инженер провел нас к стеллажам, где лежали бесформенные куски и прямоугольные отливки полупрозрачного искусственного камня — красного, зеленого, желтого, синего, фиолетового и молочно-белого.

Ломоносов очень увлекался смальтой и разработал в своей лаборатории несколько технических рецептов, по которым его помощники изготовили много материала для цветной каменной мозаики.

— Именно из этой смальты Ломоносов создал свою «Полтавскую баталию», — сказал Владимир Ильич. — Вы помните ее?

Еще бы не помнить это громадное мозаичное панно, украшающее вход в Большой конференц-зал Академии наук на Университетской набережной в Ленинграде. Оно завершает роскошную мраморную лестницу, занимая весь широкий простенок на верхней площадке. Это точно рассчитанный зрительный эффект: поднимаясь по пологим маршам, не можешь оторвать глаз от замечательной мозаики и видишь ее в разных ракурсах и степенях приближения. Гениальный ученый и талантливый художник, Ломоносов выбрал для сюжета самый напряженный момент решающего сражения. Шведская армия еще не сломлена. Один из полков в каре с развернутыми знаменами беглым шагом движется на укрепления русских. В голубом небе взвиваются кудрявые дымки пушечных залпов. На поле сражения мчатся лошади без всадников. Повсюду лежат убитые и раненые. Петр готовит фланговую атаку. Вздыбив громадного коня, он обернулся к зрителю и, высоко подняв длинную шпагу, кричит слова команды. Его лицо грозно и весело. За ним уже пришпорили скакунов генералы в пудреных париках. Солдаты в киверах тоже сейчас ринутся на врага. Их движения стремительны, а повернутые вполоборота лица полны воодушевления. От картины веет громом битвы и предчувствием победы…

Мы с уважением смотрим на громоздящиеся перед нами штабеля старой смальты. Удивительная долговечность человеческих творений всегда поражает мысль. Даже символ бренности — бумага надолго переживает пишущего, камень же не имеет сроков. Подумать только, что «Полтавская баталия» создавалась Ломоносовым именно из этих плиток в те времена, когда Екатерина только стала императрицей, Наполеон не родился, а его будущий победитель — Кутузов был юношей. И все-таки в наши дни, во времена торжества освобожденной и расцветшей России, мозаика Ломоносова свежа и блещет красками так же, как и двести лет назад. Такой же она будет, наверно, и через тысячу лет после нас; что значат эти тысячелетия для камня, способного сохранять свой цвет и свойства миллионы лет!

— Смальта, конечно, не расходуется? — спросил Владимир Ильич.

— Нет, мы недавно выделили немного рубиновой смальты для пробных образцов светящихся звезд в Московском Кремле; их установят вместо царских орлов на башнях.

Инженер взял со стеллажа кусок смальты цвета голубиной крови и протянул его нам.

— Вот и старик Ломоносов простер руки свои к делам наших дней! — тихо произносит один из членов комиссии. За его улыбкой видна взволнованность. Мы молча смотрим на поблескивающую огнем смальту.

Обширный двор фабрики загроможден посеревшими от дождей ящиками, деталями старых машин и большими глыбами цветного камня. Перед входом в один из складов вросли в землю два громадных обломка розового пятнистого гранита.

— Они лежат здесь почти сто лет. Это остатки от монолитов, из которых выточены колонны Исаакиевского собора, — пояснил наш вожатый.

— Какие громадины!

— Да ведь и сами колонны совершенно уникальны…

Главный инженер с горечью заметил:

— К сожалению, культура камня находится сейчас в упадке. Месторождения заброшены, заказов все меньше. Мы вынуждены сокращать производство.

— Поверьте, что упадок камнерезного искусства минует. Государство год от года богатеет, вместе с благосостоянием возвратится и потребность в цветном камне!

— Я тоже верю в это, но пока фабрика живет лишь прежней своей славой.

Мы вошли в длинный сарай, в котором пахло пылью. Справа и слева вдоль стен лежали разделенные низкими деревянными перегородками большие груды поделочного камня.

— Это склад яшмы, — сказал инженер. Взяв потрепанный веник, он обмел пыль с ближайших глыб. Перед нами запестрели причудливыми узорами и удивительными красками кремнистые камни Урала и Алтая.

Вот знаменитая пестрая орская яшма. У нее такой богатейший узор из белых, желтоватых и огненно-бурых пятен, жилок и извивающихся полос, что даже на необработанных ее поверхностях можно угадать самые необыкновенные пейзажи и фигуры. Недаром эта яшма еще в конце XVIII века была названа картинной.

А тут изумительная по благородству серо-голубовато- го тона, безузорная калканская яшма, из которой можно резать самые тонкие каменные изделия.

Здесь же рядом громоздятся большие глыбы ленточной кушкульдинской яшмы; у нее чередуются слегка волнистые полосы красного, зеленого и бурого цвета.

Петергофская гранильная фабрика на весь мир прославила все эти несравненные по красоте яшмы Южного Урала. Годы, а иногда и десятки лет трудились безвестные камнерезы, чтобы выточить и отшлифовать удивительные произведения искусства, украшающие сейчас залы наших музеев и дворцов.

В дальнем конце склада хранились запасы яшм Алтая. Мы увидели серо-стальную с розовыми пятнами — риддерскую и серо-фиолетовую — коргонскую яшму. Особенное впечатление оставляли массивные монолиты серо-зеленой струйчатой ревневской яшмы со светлым муаровым узором. Крупный рисунок позволяет применять ее лишь в больших изделиях. Именно из ревневской яшмы вырезана колоссальная эллиптическая ваза, стоящая сейчас в одном из залов Эрмитажа. Это чудо гранильного искусства. В вазе одновременно могло бы поместиться до десяти человек; и при таких же размерах нужно видеть поражающую точность формы и тонкость резьбы.

В следующем сарае находились еще более замечательные материалы. Глаза разбегались при виде собранных в громадные кучи каменных сокровищ.

В первом отсеке чуть искрился полупрозрачный нежно-розовый кварц — белоречит, попавший на Балтийское побережье из далекой Сибири. Дальше было отделение с темно-малиновым уральским родонитом-орлецом, по которому извивались бархатисто-черные жилки. (Через несколько лет орлецом и нержавеющей сталью были облицованы колонны самой благородной по архитектуре и красивой по цвету станции метро «Маяковская» в Москве.).

— Ни один камень, — сказал Владимир Ильич, — не имеет такого глубокого и мягкого малинового оттенка, как орлец, и нигде больше вы не встретите такого строгого и гармоничного сочетания цветов!

— Правда, в сочетании красного и черного есть что-то траурное, — заметил инженер, — Недаром именно родонит выбрали для саркофага Александру II в Петропавловском соборе.

— Кстати, это самый большой его монолит в мире, — сказал Владимир Ильич. — Что же касается траурности родонита, то ведь надгробья чаще всего делают из белого мрамора и, однако, никто его не называет траурным.

— Все-таки в зеленом цвете больше радости; вот посмотрите, сколько ее здесь, в отделении для малахита.

…Перед нами лежали небольшие угловатые глыбы шелковисто-зеленого малахита из меднорудных месторождений Северного Урала. По яркому то густому, то бледно-зеленому фону струилась волна отливающего шелком рисунка. Смотришь и не веришь в каменность этого камня! Мягкие переливы цвета и рисунка скорее напоминают драгоценную, сотканную руками человека парчу…

— Когда-то мы заслужили громкую славу мозаичными изделиями из малахита, — начал инженер. — Наши умельцы пилили камень на тонкие маленькие плитки и склеивали из них непрерывно вьющийся узор на поверхности больших колонн, ваз или столешниц. Иностранцы назвали этот остроумный способ русской мозаикой.

— Вот лучшее доказательство превосходства искусства над природой! — заметил член комиссии с бородкой. — Разве она в состоянии создать столь изысканный рисунок на такой громадной поверхности?

— Конечно, в природе нет подобных монолитов малахита, — возразил Владимир Ильич, — но ведь и мы в этом случае развиваем в едином рисунке лишь то, что она нам дала! Кстати, если говорить о радостном зеленом цвете, то вот где его надо искать, смотрите!

Он показал на следующий отсек, где висела скромная табличка с надписью: «Нефрит».

Здесь высокой грудой были навалены бесформенные глыбы и округлые валуны одного из самых интересных в истории человечества камней.

Владимир Ильич прав. Кричащее богатство в расцветке и узоре малахита отступило перед сдержанным благородством и задумчивой красотой нефрита. Отполированные водой гальки и матовые распилы глыб отливали бесконечно разнообразными зелеными оттенками. Тут и нежно-зеленые, как травка на весеннем лугу, и черно-зеленые, как заснеженный еловый бор, и все промежуточные тона камня — от цвета незрелой антоновки через чистый изумрудно-зеленый к голубовато-зеленому, как осенняя вода в горных потоках, или буровато-зеленому, как увядающие листья орешника.

— А ведь здесь только наш саянский нефрит. В Китае особенно ценился молочно-белый и сероватый нефрит «цвета плевка». С изделиями из такого камня связаны древние предания и таинственные поверья. Его стоимость была баснословной!

В этот момент мое внимание привлекла лежавшая поверх кучи небольшая галька травянисто-зеленого нефрита. Величиной и формой она напоминала большой пузатый огурец. Великолепно отшлифованный рекой камень тускло мерцал почти на уровне моих глаз глубоким внутренним светом. На чистом и веселом зеленом фоне были разбросаны редкие кроваво-красные пятнышки и тоненькие жилки. Никогда ничего подобного по красоте и притягательности я еще не видывал. Совершенство цвета и формы было столь велико, что я не мог противиться и, протянув руку, осторожно погладил выступавшую округлость гальки. Бархатисто-гладкая поверхность зеленого камня рождала ощущение столь нежной свежести, что невольно возникала мысль о лесной прохладе.

Меня охватило страшное искушение.

— Наши запасы нефрита, — слушал я краем уха пояснения инженера, — почти не пополнялись с середины прошлого века. Все, что вы видите, собрано трудами и упорством одного из пионеров цветного камня Сибири, уральского инженера Пермикина. С опасностью для жизни он не раз пробирался с горсткой рабочих в дебри Саян и собирал в бассейне реки Онот валуны нефрита.

Я уже взял гальку. Ее живая тяжесть оттягивала и холодила мне руку.

— В конце концов ему удалось найти и коренное месторождение камня, который ценился в те времена на вес серебра.

Я горел как в огне. Кровь шумными волнами билась в жилах. Мне казалось, что все видят мое смятение. «Или сейчас или никогда», — кипели мысли. Тяжесть камня становилась все ощутительней.

— Хотя саянские месторождения дают нефрит лишь зеленого цвета, — услышал я голос Владимира Ильича, — но зато почти нигде не встречается такой богатой гаммы оттенков. Смотрите, какой замечательный образец!

С этими словами он протянул руку и взял у меня из рук мою гальку.

Я оторопел… но почувствовал огромное облегчение. Затем оно сменилось досадой. «Трус! Упустил единственную возможность! — думал я в сердцах. — Глупая интеллигентская нерешительность! Никто никогда не считал присвоение минералов банальной кражей. Даже самые выдающиеся минералоги не страдали особой щепетильностью в этом вопросе!».

Тут услужливая память напомнила мне о Кокшарове. Известный академик и крупный минералог XIX столетия был не очень разборчив в отношении права собственности на минералы. В результате частные коллекционеры, которых в то время было очень много, зорко следили за тем, чтобы какой-либо из образцов не перешел в карман его высокопревосходительства!

Досадуя на себя, я уже почти не следил за дальнейшим и меланхолично брел в хвосте нашей небольшой группы, рассеянно смотря по сторонам.

Лишь когда мы оказались в отделении сиявшего синевой лазурита, я пришел в себя и вместе с другими остановился в восхищении. Здесь был глубокий, как вечернее мартовское небо, афганский лазурит со звездами из золотистых кристалликов пирита. Когда-то, может при Екатерине, его везли в Северную Пальмиру на берега Невы длинными и трудными путями, которые начинались на вьючных тропах Бадахшана.

Тут же в большой куче хранились запасы лазуритового камня с реки Слюдянки в Прибайкалье. Меньшая интенсивность синего цвета и обилие светлых пятен снижают его коммерческую цену, но, впрочем, не делают менее прекрасным. Скорее наоборот, некоторое отступление от безукоризненности, которой наделен всякий идеал, и в частности беспорочно синий лазурит Бадахшана, придает сибирскому камню особую прелесть. Пускай небо в лазурите с Байкала кое-где прикрыто стадами белых облаков — оно, это русское небо, выглядит скромнее, но потому и привлекательнее безоблачного бездонного неба афганской лазури.

Вдруг меня точно толкнуло. Я замер. А потом, оглядевшись, быстро отошел от нашей группы, поднял откатившийся от кучи небольшой угловатый кусочек слюдянского лазурита и, даже не посмотрев на него, сунул в карман. Бешено запрыгавшее сердце чуть не выскочило у меня из груди. Ужас при мысли, что меня могли заметить, мешался с восторгом. Я искупил родившееся во мне у склада с нефритом малодушие!

Ясно, что в моем поступке больше всего мальчишеской бравады. Тем не менее дело сделано; украденный кусок лазурита тянет карман, и я чувствую себя наполовину вором, наполовину героем!

Разумеется, мне отнюдь не хочется утаивать происшедшее. Наоборот, я с нетерпением жду конца ставшего вдруг нестерпимо длинным дня.

Едва пригородный поезд тронулся к Ленинграду, я осторожно вытащил из кармана засиявший лазурью кусочек и протянул его Владимиру Ильичу:

— Посмотрите!

Наш руководитель, насмешливо улыбнувшись, взял камень и повертел его в руках. Затем он достал минералогическую цейсовскую лупу и пристально осмотрел образец, особенно белевшее в нем пятно с маленькой пустотой внутри.

— Крайне интересно! Самое важное в вашем образце не лазурит, а хорошие кристаллики очень редкого менделеевита, сидящие в этом гнезде. В музее таких кристалликов нет!

Не выпуская лазурита из рук, он вытащил откуда-то продолговатую гальку нефрита и, протянув ее мне, добавил:

— Меняемся?

Я ахнул и, кажется, даже побледнел от неожиданности. Это была моя галька нефрита. На необыкновенно чистом зеленом фоне выделялись маленькие пятнышки и кроваво-красные тоненькие жилки!

С тех пор эта удивительная галька всегда лежит на моем письменном столе…

Я взял тлеющую головешку и, отодвинувшись от костра, закурил.

— Неужели Крыжановский?.. — разом воскликнули мои слушатели.

— Вы хотите сказать, поддался искушению? Ну, этого я и по сию пору не знаю. К тому же он мог получить эту гальку в подарок. Спросить его самого я, естественно, не решился.

Лавовая река. Справа большой лопнувший лавовый пузырь. Вдали слева виден вал коробления. Печально поднимаются над оголенной террасой мертвые стволы лиственниц («Охота»). Переправа (разумеется, спокойная, иначе фотографу было бы не до аппарата!) («Переправа»). Безмолвие этой уютной долины нарушают только птицы («Костер»). Чем выше по долине, тем неприветливее пейзаж, жестче трава и чаще пятна нерастаявшего снега («На Омолоне»). Одна за другой тянутся к горизонту суровые горы («На Омолоне»). Наледь на Омолоне — причина наших ночных тревог («На Омолоне»).

На Омолоне.

...больше, чем мне одному. Знакомясь, они называют только имена.

— Петр! Гена!

Заведующий метеостанцией и радист — все населенно поселка.

— Было двое, стало четверо! — улыбается Петр.

У него загорелое лицо и смелый взгляд. Страсть к охоте и романтика привели его в самое сердце тайги, где на сотни километров нет людей и куда добраться можно только по воздуху.

— Давно приезжали из партии?

— Пожалуй, с месяц, как были за продуктами. Сказывали, что вы прилетите в начало августа!

— Меня удивляет, что Кейвус еще не прислал лошадей. Я рассчитывал застать их уже на метеостанции.

— Видно, что-то задержало. Знаете, дело полевое!

— Хорошо знаю, да вот загвоздка: у меня в двадцатых числах вулканологическая конференция на Камчатке — нужно торопиться.

— Придут! — успокоил меня Петр.

Вот и метеостанция — единственный обжитой уголок в безлюдной тайге. Большая изба с приветливой геранью за стеклом и несколько опустевших домиков с заколоченными окнами.

— Раньше на станции было много пароду; после войны оставили только наблюдателя и радиста. Ну, мы с Геннадием вдвоем и пробавляемся.

— Скучно?

— Привыкли! Дел на станции хватает. Еле выкраиваем время на охоту. Да я еще учусь в заочном!

«Какой молодец!» — восхищаюсь я про себя, переступая порог дома. В прихожей растянута для просушки шкура небольшого медведя. В горнице с гладко выструганным столом громоздится радиопередатчик; над постелью подвешена аккуратная бескурковка.

Уже за полночь я погасил свечу и, с наслаждением зевнув, растянулся на пухлом сеннике. За дверью верещит у печки сверчок. В голове медленно ворошатся события прошедшего дня. Длительное и нервное ожидание на аэродроме, самолет, плывущие внизу пейзажи, новое знакомство…

Вечер мы провели за ужином, который весело стряпали трое парней. Бутылка московской водки скрепила дружбу и прибавила звонкости гитаре с голубым бантом на грифе. Ровно в двенадцать Петр отправился с фонарем снимать показания метеоприборов. Геннадий уселся за радиопередатчик с очередной сводкой, а мы с Сережей ушли в отведенную нам комнатку. Он мгновенно заснул; я слышу его легкое молодое дыхание.

Следующие два дня прошли в томительном ожидании. Чтобы не скучать, мы уходили вверх по реке, откуда должны появиться лошади, и у глубокого прозрачного омута удили хариусов. Ловля была удачна, но ожидание тщетно: на сбегавшей по косогору лесной тропинке никто не появлялся.

На третий день я не вытерпел и решил сам идти к Анмандыкану.

— Что-то помешало Кейвусу к сроку выслать лошадей, — сказал я Петру, — а время бежит. Пожалуй, лучше пойти им навстречу. Это может нам сберечь несколько дорогих дней.

— А если лошади еще не вышли?

— Что же, пройдем пешком до лагеря, где они сейчас должны стоять по плану.

— Расстояние немалое…

— Около восьмидесяти километров. За три дня дошагаем без труда!

— Карта у вас есть?

Петр внимательно всмотрелся в восковку с копией геологической карты верховьев Омолона. Я захватил ее на всякий случай.

— Тут не все речки, — заметил он пренебрежительно, — по такой карте можно заблудиться!

— Вам приходилось бывать на Анмандыкане?

— Не раз! Главное — не сбиться у перевала. Там расходится несколько ущелий. Нужно спускаться в среднее, самое незаметное.

Он взял карандаш и нарисовал в углу восковки схему перевала.

— Если и завтра лошадей не будет, мы отправимся. Пошли готовить поклажу, Сережа!

Увы, лошадей не было и на следующее утро. Поплотнее позавтракав, мы вышли в долгий путь. Петр и Гена, взвалив на плечи наши тяжело груженные рюкзаки, дошли с нами до дальнего поворота охотничьей тропинки.

Солнце было уже высоко, когда мы с Сережей перебрели через холодный поток и стали подниматься по заболоченному склону. Провожавшие долго стояли на другом берегу и, покуривая, смотрели вслед.

С каждым часом пути долина становилась все более живописной. На высоких, постепенно сближающихся склонах появились светлые скалы. Это очень древние вулканические породы, давно привлекавшие внимание геологов на Омолоне. Вулканические извержения, грохотавшие здесь более трехсот миллионов лет назад, наслоили огромную толщу лав и рыхлых пеплов. Перед нами простирался величественный пейзаж. Крутые белые скалы просвечивали сквозь яркую зелень лиственниц; их осколки устилали тропинку мелким щебнем.

Ремни рюкзаков, в которых упакованы одеяла, посуда и пятидневный запас продуктов, все глубже врезались в плечи. Час за часом мы шагали вперед в тайной надежде, что появятся лошади и мы наконец сбросим с плеч наш тяжелый груз. Однако день близился к концу, а тропинка была все так же пустынна и ни один посторонний звук не нарушал сурового безмолвия.

Как только спал дневной зной, в воздух поднялись тучи комаров. Они лезли в глаза, облепляли влажную от пота шею и глубоко пробирались за воротник и рукава легкой куртки. Мы спустили накомарники, но сейчас же их сбросили: за частую сетку совсем не проникал ветерок и дышать было невозможно. Не очень помогало и недавно изобретенное средство — диметилфталат. Мы смазывали им лицо, руки, шею, но он быстро смывался потом, и над нами вновь повисала звенящая пелена комаров.

…Солнце уже спустилось к верхушкам гор, когда из-за крутой белой скалы с бахромой стланика показалась широкая водная гладь. Мы останавливаемся.

У нависших обрывов беззвучно плещется озеро. Между скалами спускаются к воде задернованные склоны. Над узкими песчаными косами колышется под вечерним ветерком тростник. Косые лучи солнца бегут по воде и, преломляясь в мелких гребешках волн, расцвечивают их радужными бликами.

— Кто бы поверил, что бесцветная вода может быть и красной, и желтой, и фиолетовой, и синей! — говорит, любуясь удивительной картиной, Сережа.

— Да, многих художников обвиняли в ненатуральности красок, а ведь они старались возможно точнее изобразить на полотне то, что видел их глаз. Эту воду можно передать сейчас только разноцветными пятнами!

Мы выбираем ровную площадку между лиственницами и с облегчением сбрасываем груз. Бедные натруженные плечи и ноги горят как в огне. За нами не меньше двадцати километров пути по каменистым тропинкам. Для первого дня это совсем не мало!

— Я разожгу костер и буду готовить чай, — говорю я Сереже, — а ты наруби веток стланика для постели. К изголовью найди какой-нибудь пенек поровнее.

Через несколько минут над маленькой площадкой вырос столб смолистого дыма. Он изогнулся по склону и, цепляясь за верхушки деревьев, пополз вверх по долине. Я спустился к берегу и, наполнив котелок, повесил его над быстро разгоревшимся костром. Потом долго и с невыразимым наслаждением мыл ледяной водой руки, ноги, лицо и шею. Когда я опять вернулся к костру, вода в котелке уже бурлила ключом.

Подогревая мясные консервы и разложив на листьях папоротника жареных хариусов, хлеб, масло и сахар, я слушаю, как на берегу фыркает и плещется мой молодой спутник. Солнце окончательно уходит за гору, и на небе остаются лишь легкие, как пена, малиновые облака.

— В такие минуты усталость как рукой снимает! — говорит, подсаживаясь к костру, Сережа. Его обычно бледное лицо сейчас разрумянилось от купания, а здоровые зубы блестят в довольной улыбке.

Часа через два, натаскав громадную кучу сухостоя и сунув в костер несколько ярко запылавших комлей стланика, мы устраиваемся на пружинящем смолистом ложе. Из плащей, ватников, одеял и рюкзаков мы наладили вполне удобную постель и, лежа на спине, с наслаждением курим перед сном. Вверху светлое небо с неяркими северными звездами, внизу еще теплая от дневного зноя почва. Чего еще желать утомленному человеку?

Утром я проснулся первым. Над неподвижным озером висел прозрачный туман. Недалеко от берега плыл выводок каменушек; сзади тянулся расходящийся шлейф ряби. Прикрывавший нас большой зеленый плащ был мокрым от росы. Осторожно, чтобы не разбудить Сережу, я вылез из-под одеяла и подбросил дров в почти угасший костер.

Запахло золой и дымом. Внизу под обрывом плеснула большая рыба.

Здесь должны водиться огромнейшие хариусы! Как жалко, что у нас нет времени поудить! Если бы мы не потеряли двух дней на ожидание, можно было бы задержаться часика на два.

Треск горящих сучьев разбудил Сережу.

— Лошади не проходили? — спросил он еще сонным голосом.

— Конечно, нет! Ведь мы стоим почти на тропинке, и миновать нас они не могут. Может, они тоже заночевали где-нибудь поблизости?

Однако посланных от Кейвуса нигде нет. Сколько мы ни вглядываемся в ослепительную утреннюю даль, вьющаяся между камнями тропинка по-прежнему пустынна.

Из густых зарослей осоки поднялась небольшая стая гусей. Медленно махая громадными крыльями, они полетели куда-то в сторону. Солнце отсвечивало на серых перьях; гортанный звонкий крик разнесся над равниной.

— До чего люблю гусиный переклик!

— Правда! Вот не думал, что у гусей такой красивый голос!

— Но что же их спугнуло? Во всяком случае не мы. Может быть, по тому болоту идут лошади Кейвуса?

Мы наскоро съедаем свой завтрак и, запив его чаем, отправляемся дальше.

За озером долина неожиданно и сильно расширилась. Склоны отошли далеко в сторону и сделались гораздо более пологими. Вместо крутых белых обрывов над редкими лиственницами теперь поднимаются невысокие причудливые скалы розово-серого цвета.

— Судя по всем признакам, вулканические лавы и туфы сменились здесь гранитами, — отвечаю я Сереже, которого заинтересовало это резкое изменение пейзажа.

Действительно, когда мы, ныряя в высокотравье и безнадежно потеряв в нем тропинку, пересекали заболоченную равнину, перед нами оказался пологий склон с гранитной щебенкой.

— Вот и граниты, вернее, гранито-гнейсы. Посмотри, как они разлистованы и изменены. Это очень древние.

Породы. Их структура связана с колоссальным давлением в недрах земли, которое им когда-то пришлось испытать,

— Они намного древнее тех лав?

— О, по крайней мере на полтора миллиарда лет! Эти гранито-гнейсы относятся к архею, самому древнему периоду истории Земли.

Сережа с уважением берет в руки плоский обломок камня, рождение которого отделено от нас двумя-тремя миллиардами лет, и спрашивает:

— А есть еще более древние породы на земле?

— Да! Для гнейсов Кольского полуострова, Канады и некоторых других районов земли получены еще более поражающие цифры: два с половиной — три с половиной миллиарда лет!

Лавируя между кустами стланика, мы потихоньку поднимаемся по долине, которая опять становится все теснее, К полудню выходим из леса и поднимаемся к перевалу.

Пейзаж быстро суровел. Сперва исчезли лиственницы, потом стланик; мы вошли в чащу карликовой полярной березы и долго путались в еле достигавших колен зарослях. К счастью, вскоре между кустами мелькнула небольшая поляна, а за ней потянулась глубоко протоптанная в глинистой почве тропинка.

— Как странно, в таежной глухомани вдруг хорошая тропа!

— Я думаю, это звериный, скорее всего, медвежий путь. Видишь, как сузилось ущелье у перевала? Тут и человеку и зверю одна дорога — узенький коридор между скалами!

Еще через километр исчезла всякая растительность. Теперь перед нами поднимаются голые обрывы с щебнистыми подножиями. В густой тени северного склона еще сохранились большие поля слежавшегося снега. Кое-где стоят побуревшие лужи талой воды. Ноги скользят по оглинившимся плиткам серого гнейса. Несмотря на яркое солнце, от мрачных скал веет холодом. Даже комары сюда не залетают. Разгоряченные ходьбой, мы сбрасываем куртки и рубашки, подставляя ветру голые плечи.

На каменистом водоразделе тропинка опять исчезла. Отсюда, как и говорил Петр, расходятся три ущелья — два широких и одно узкое. Вез его схемы мы, разумеется, не пошли бы в этот еле заметный распадок и непременно сбились бы с пути! Даже и сейчас, скользя между крутыми гнейсовыми стенками, вовсе не чувствуешь уверенности в избранной дороге. Лишь найдя застрявшую между камнями лошадиную подкову, я вздыхаю свободнее и ускоряю шаг.

В тот день мы прошли не меньше тридцати километров и остановились на покрытой оленьим мхом террасе. Вдоль берега росло много голубики. Нарвав полную миску синих ягод, я сварил из них великолепное питье.

— Никогда не пробовал такого вкусного чая, — говорит, допивая третью кружку, Сережа.

Уже забравшись под сложную систему одеял и плащей, он задал мне вопрос, который, по мере того как мы приближались к Анмандыкану, все чаще тревожил и меня самого.

— Мы не встретили лошадей и сегодня. С назначенного срока прошло не меньше четырех-пяти дней; что, если партии Кейвуса вообще не окажется на условленном месте встречи?

— Не думаю… По плану он должен был перебраться к устью Анмандыкана в двадцатых числах июля. Неужели он мог запоздать больше чем на две недели? Кейвус молод, но исполнителен и методичен. На самый худой конец нам придется пройти с тобой еще около тридцати километров вниз по Омолону. Там у них была предыдущая стоянка.

— Ну, это не так уж страшно.

— Конечно, нет, спи!

Сережа, вздохнув, повернулся на другой бок. Засыпая, я все же решил сократить дневной рацион, чтобы растянуть наши запасы на больший срок, чем предполагалось.

Ночью прошел короткий дождь. Благодаря плащам мы не промокли, но шерстяные одеяла отсырели, и пришлось сушить их над костром.

К концу третьего дня показалось устье Анмандыкана. Необыкновенно привлекательная долина, пойма которой заросла парковым лесом, а на склонах поднимались причудливые скалы розового сиенита, не разогнала растущего в моей душе беспокойства. Найдем ли мы лагерь в условленном месте?

Огибая нависшие над водой скалы, тропинка взобралась на крутой левый склон; внизу открылся широкий простор. Напрягая зрение, мы обшариваем взглядом все полянки. Увы, нигде не видно ни дыма от костра, ни палаток.

— У них всего три палатки. Их можно спрятать за любым деревом, — утешаю я Сережу, который не скрывает горького разочарования. — Попробуй крикнуть погромче, авось услышат и откликнутся!

Долина Анмандыкана раскинулась не меньше чем на полтора-два километра. Сережа поднимается на большую глыбу, складывает руки трубой и, повертываясь на все стороны, кричит:

— Э-эй, э-эй, э-эй!

Звонкое эхо отразилось от скал на нашей стороне и глухо отзывается у правого склона долины.

— Никого!

— Давай крикнем оба!

Долина вновь отвечает молчанием.

— Может быть, все в маршруте?

— Невероятно! Лагерь нельзя оставлять без при- смотра!

За долгий сегодняшний день, приближаясь к цели и на ходу перебирая события последних дней, я не раз гнал подозрение, что в устье Анмандыкана нас не ждут. Все же до последнего момента во мне жила надежда. Теперь я сильно обескуражен и смущен. Вместо встречи с друзьями и отдыха после трехдневного пути мы наткнулись на пустоту и молчание. Во мне растет тревога за исход путешествия и даже за нашу судьбу. Сейчас, когда осталось сделать последний шаг к цели, я остро чувствую усталость. Сказывается долгая ходьба по таежному бездорожью, тяжесть ноши и томительная неуверенность. Кажется, то же самое испытывает Сережа. Он осунулся, в глазах исчез веселый огонек, губы плотно сжаты. А впрочем, может быть, наша тревога преждевременна?

— Крикнем последний раз, а потом спустимся к пойме. Поищем лагерь или какие-нибудь следы, которые раскроют загадку.

— Как вы думаете, может ли звук наших голосов проходить верхней частью долины, так что где-нибудь внизу его не слышно?

— Трудно сказать. Правда, многократно отражаясь от препятствий, звук идет очень сложными путями. Даже в театрах с их хорошо рассчитанной акустикой встречаются места, где звук со сцены почти не слышен.

Мы осторожно сползаем по осыпающемуся склону и, перейдя узкую протоку, оказываемся в пойме Анмандыкана. Небольшие тополевые рощицы чередуются с прозрачными лиственницами, зарослями тальника, ольхи и густым подлеском из шиповника, смородины, жимолости и голубики. Великолепное разнотравье доцветает на больших полянах, скрипят кузнечики, порхают стрекозы. Пересекая одну поляну за другой, доходим до берега реки. Впереди широко разлившийся перекат со сверкающей под солнцем и бьющейся между камнями водой.

— Какое замечательное место для лагеря!

— Да, лучше не придумаешь: трава, вода, дрова — все на месте! Был бы только лагерь!

Но лагеря нигде не видно. Мы идем вниз по течению, поглядывая в стороны и пытаясь найти хоть какие-нибудь признаки человека. Время от времени я кричу: «Э-о-эй, э-о-эй!» Сережа влезает на самые высокие деревья, вглядывается в чащу и молча спускается обратно.

На закате мы подходим к Омолону. Большая быстрая река катит мутные волны между зелеными берегами. Здесь еще пустыннее, чем в долине Анмандыкана. Я прекращаю поиски.

— Партии Кейвуса тут не было. От лагеря остается так много следов, что мы не могли их пропустить. Вернемся к Анмандыкану и заночуем, а завтра отправимся вниз по Омолону.

Через полчаса мы уже собираем сушняк для костра и готовим место для ночлега. Обманутые надежды на встречу и отдых делают нас молчаливыми. Мне кажется, что Сережа считает меня виновным в неудаче: ведь мы могли спокойно ждать лошадей на метеостанции! «Но должен же он понимать, — спорю я с ним мысленно, — что, задержавшись здесь, мы сорвали бы планы в другом месте! Кто же мог предполагать, что Кейвус так нарушит сроки работы и подведет нас! А вдруг с его партией что-нибудь произошло? Мало ли что может случиться в тайге! Тем более я должен был что-то предпринять, а не оставаться в пассивном ожидании на метеостанции!».

На рассвете, пока Сережа досматривал последние сны, я тихонько поднялся с постели. В нескольких шагах or угасшего костра, над заводью склонился ствол давно высохшей лиственницы. Еще с вечера я заметил здесь небольшой прозрачный омуток, в котором обязательно должна быть рыба. Едва проснувшись, я вспомнил про него; именно в это утро нам нужно поесть плотнее, чем позволяют наши запасы. Их немного: три банки консервов, две-три горстки риса, чай, сахар, соль и буханка черствого хлеба. Рыба к завтраку будет кстати!

Солнце еще не поднялось над лесом, хотя огненные стрелы уже бороздят розовые обрывы над рекой. В этот ранний час добыть кузнечиков невозможно, а черви в песчаном грунте не водятся. Я раскрываю заветную коробочку и выбираю маленький крючок с изящной мушкой, искусно связанной из золотистого петушиного пера и красной шелковинки. Это подарок одного из моих давних друзей, проводника-якута. Мушка великолепна. Она всегда падает на воду крылышками вверх, а жалом крючка вниз. Я бы никогда не смог сделать ничего подобного; нет навыка и слишком грубые пальцы.

Срезав гибкую тальниковую удочку и подвязав к ней леску, я осторожно подхожу к берегу. За растопыренным корневищем видна заводь, на которой медленно кружится желтый листок. Так и есть! Сквозь пелену воды темнеет спина крупного хариуса. У меня захватило дыхание. Какой великан! Я отступаю назад и прячусь за деревом. Потом, прикинув взглядом расстояние до хариуса и немного удлинив леску, пускаю мушку по течению. Увлеченная струей, она проплывает под сухим деревом и, попав в заводь, тонет неподалеку от хариуса. Я напрягаю руку и с бьющимся сердцем предчувствую стремительный бросок в живую тяжесть подсеченной рыбы.

Но хариус чуть поводит хвостом и, блеснув чешуей, лениво отходит в сторону. Неужели ему не нравится приманка? Стараюсь подвести мушку еще ближе. Хариус опять уходит от крючка и спокойно застывает в воде на дальнем конце омута. Там мне его не достать.

Я меняю тактику. Перейдя пониже и встав за кустом, забрасываю леску с таким расчетом, чтобы крючок его касался воды и висел на натянутой леске, не погружаясь. Золотистые крылышки искусственной мушки трепещут и вот-вот взлетят в воздух. Хариус сильно ударяет хвостом и молнией кидается к крючку. Я вздрагиваю и невольно отдергиваю руку; мушка вспорхнула вверх, рыба блеснула чешуей и гулко шлепнулась о воду. Проклятие!

Я громко чертыхнулся и, твердо решив сохранять спокойствие, вновь забросил крючок на воду. Хариус долго притворялся равнодушным. Еле касаясь воды, крючок плясал то прямо над его головой, то далеко в стороне. Он плавал, взлетал к небу, исчезал, опять появлялся. Наконец хариус не выдержал. Рывок! Удочка резко согнулась; я подсек, и тяжелая рыбина сверкнула над поваленным деревом и шумно забилась на песке. Я бросился к ней.

— Вот это штука! — услышал я восхищенный голос. Сережа только что открыл глаза и еще не сбросил с себя одеяло и плащи.

До следующей стоянки Кейвуса не меньше тридцати километров. Мы уже втянулись в ходьбу, и расстояние не кажется страшным, но все же я тороплю Сережу с выходом.

Около девяти часов, съев наваристой ухи и забросив на плечи полегчавшие рюкзаки, мы покинули долину Анмандыкана.

— Ну, теперь им некуда деться! — бодро улыбается Сережа. — К обеду будем в лагере!

— По Омолону проходит вьючная тропа на Охотское побережье; хорошо бы ее найти!

Однако наткнуться на тоненькую ниточку тропы в такой широкой долине непросто. Она может тянуться и по берегу, и по склону, и вдоль любой части поймы. Лишь выработанный годами опыт может подсказать наиболее вероятное ее место. Тропа всегда выбирает самое выгодное направление.

— Иди к склону, — говорю я шагающему впереди Сереже, — скорее всего она там.

Через полчаса, пройдя почти всю пойму, мы действительно наткнулись на хорошо заметную вьючную тропу. В глухой тайге она кажется столбовым трактом.

— По такой дороге дойдем к обеду запросто!.. Ура, следы! — вдруг кричит Сережа.

На хорошо утоптанной почве ясно видны затвердевшие отпечатки лошадиных подков. Мы, правда, не внаем, чьи это лошади и куда они шли, но на душе становится веселее. Тайга уже не кажется такой безнадежно пустынной; здесь недавно были люди!

К сожалению, наша радость недолга. Тропа уперлась в болотный кочкарник и вскоре исчезла. Я попытался обогнуть болото по склону, но и там идти не легче: ноги по колени вязнут в мокром мшанике. Поминутно спотыкаясь и теряя силы в цепкой трясине, мы вскоре поняли, что лучше возвратиться к пойме, и вновь, облепленные комарами, побрели по болоту. Километр, еще километр. Я бросаю тоскливые взгляды направо и налево, но всюду тянется редколесье с уныло торчащими над водой лохматыми кочками…

Борьба с болотом так изнурительна, что я все чаще сажусь отдышаться на первую попавшуюся высокую кочку. Потом мне приходит в голову отсчитывать шаги от одной кочки до другой. Это помогает: двести девяносто восемь, двести девяносто девять, триста… садись!

— Хорошо, что здесь нет настоящей топи, в которой можно утонуть. Скажи спасибо вечной мерзлоте, не оттаивающей за лето больше чем на полметра! — утешаю я измученного Сережу.

Но всему на свете есть конец. Лес постепенно густеет, почва уже не колышется под ногами, исчезает ядовито-зеленая осока. Еще немного — и, облегченно вздохнув, мы входим в тень густого пойменного леса. Под желтеющими тополями много раскидистых кустов поспевшей дальневосточной жимолости. Утолив жажду пригоршнями продолговатых темных ягод, мы долго курим у ствола толстой лиственницы.

Через несколько километров мы опять вышли на тропу. И здесь на земле следы лошадиных подков. Увы, они по-прежнему идут навстречу друг другу, а я не в состоянии определить, какие из них моложе. Иногда мне кажется, что встречный след перекрывает попутный, а несколькими шагами дальше я прихожу к обратному выводу. Ясно одно: люди неоднократно ездили в обоих направлениях.

— Эх, был бы с нами Дерсу Узала, — вздыхает Сережа, — уж он сказал бы, что за люди ехали, сколько их было и кто из них хромал на левую ногу!

Когда тень под ногами заметно удлинилась, тропа подошла к широкому притоку с большим конусом выноса и опять исчезла.

— Лагерь должен быть здесь. Сейчас мы узнаем, чьи лошади шли по тропе. Если Кейвуса — следы свернут вверх по ручью. Я поищу их тут, а ты перейди на другую сторону.

Сережа углубляется в заросли. Через некоторое время слышен радостный крик.

— Нашел! Идите сюда!

Перескакиваю с камня на камень. На левой стороне ручья во влажном грунте отпечаталось несколько подков.

— Слава богу, кажется мы на верной дороге!

— Как бы не пропустить палаток!

— Лагерь должен быть на открытом месте.

Вскоре омолонская пойма остается позади. Уже видны оба склона боковой долины, ширина которой не превышает полутора километров. Пройти мимо лагеря просто невозможно. Забыв об усталости и не обращая внимания на то, что следы опять исчезли, мы быстро шагаем вдоль ручья.

— Первому, кто крикнет «палатка», будет премия!

— Какая?

— Придумаем по возвращении!

Однако мы прошли уже не менее трех километров, а никаких признаков лагеря Кейвуса не видно…

— Зачем им забираться так высоко?

В самом деле, зачем? В моей душе опять шевелятся сомнения.

— Крикнем!

Кричим. Через минуту в отдалении слышен выстрел охотничьего ружья.

— Наши! Наши!

Судя по звуку, стреляют не дальше чем в полукилометре отсюда. Раздвигая ветки и спотыкаясь, спешим на выстрел. Вот кусты отошли к склонам, открыв огромную наледь. Двухметровая толща льда преграждает путь.

— Они здесь. Ставить палатки выше наледи незачем.

— Но их тут нет! — растерянно восклицает Сережа.

Обогнув кромку наледи, натыкаемся на следы давно оставленного лагеря. Вытоптанная трава, торчащие колышки, консервные коробки, большая куча слежавшейся золы.

Я потрясен.

— Ничего не понимаю! Мы только что слышали выстрел!

— Кейвус! Кейвус! — изо всех сил кричит Сережа.

Что за загадка, никогда такого со мной не приключалось!

— Э-эй, э-эй! — опять кричит Сережа. Издевательское эхо отзывается в скалах.

Мы огибаем холодящую массу льда, пересекаем сразу сузившуюся за наледью долину, но и здесь ничего не находим.

В этот момент где-то в стороне опять раздается короткий треск выстрела. Окончательно растерявшись, мы останавливаемся как вкопанные и прислушиваемся к зазвеневшей в ушах тишине.

— Что за чертовщина? Смеются они, что ли, над нами?

— А вдруг кто-нибудь из партии охотится в горах, а то, что мы слышим, это эхо?

— Эй, эй, эй! — кричит, надрываясь, Сережа и растерянно поворачивается ко мне. — Ну, что теперь будем делать?

Я отвечаю не сразу.

— Вот что, Сережа. Нужно готовить ночлег. Дальше идти не к чему. Мы слишком утомлены и к тому же скоро стемнеет. Переночуем тут, а завтра посмотрим: утро вечера мудренее! К счастью, у нас еще есть немного еды!

— А что, если лагерь там, за поворотом? Мы будем ночевать в двух шагах от людей и ужина!

— Не думаю. Они услышали бы нас. Боюсь, что Кейвуса нет и в этой долине…

С тяжелым сердцем мы отходим к берегу ручья и, выбрав скрытую в кустах площадку, сбрасываем мешки. Новое испытание наваливается так неожиданно, что нам трудно прийти в себя. С большим трудом я заставляю себя собрать кружку голубики. Сережа мрачно и вдвое медленнее обычного режет ветки для постели. Лишь приготовив чай, разложив перед котелком скудные остатки пищи и основательно умывшись ледяной водой, я отчасти восстанавливаю душевное равновесие.

По другую сторону ручья поднимается большое обнажение тонкослоистых песчаников. Несмотря на усталость и огорчение, профессиональный интерес берет свое. Перебравшись на другую сторону, я разбираю легко отслаивающиеся плитки; на поверхности слоев видны великолепно сохранившиеся отпечатки небольших двустворчатых моллюсков с изящной ребристой раковиной. Покопавшись в осыпи, нахожу по крайней мере три их разновидности.

Находка чуть улучшает настроение. Похвастав красивыми окаменелостями, я подсаживаюсь к костру. Мы съедаем предпоследнюю банку консервов и немного черствого хлеба, тщательно собрав с клеенки рассыпавшиеся крошки. В рюкзаке остается еще кусочек хлеба, банка консервов и горсточка риса. Чаю и сахару осталось тоже раза на два. Иначе говоря, при самой суровой экономии мы можем протянуть не больше суток. Затем нам придется уповать на природу и случай!

После полуголодного ужина не спится. Мы долго сидим у костра, пытаясь разгадать загадку и обсуждая дальнейшие планы.

— Ни продолжать поиски Кейвуса, ни возвращаться на метеостанцию тем же путем мы уже не в состоянии, — говорю я, отбрасывая докуренную папиросу. — Осталась только одна возможность.

— Какая?

— Если партия действительно стоит в верховьях этой речки, мы завтра ее обнаружим. Если их нет, нужно, не возвращаясь к Анмандыкану, подняться там же на водораздел и перевалить к Кедону.

— Не заблудимся?

— Судя по карте, мы находимся почти против Кедонского озера, где была наша первая ночевка.

— Значит, в лучшем случае нам нужно два дня на возвращение? А еды у нас на день!

— Да, второй день придется подтянуть ремни. Зато рюкзаки будут совсем легкими!

— Вы говорите так, будто уж совсем не надеетесь встретить Кейвуса!

— По правде сказать, так и есть.

— Но выстрелы-то мы слышали! Ведь это же люди стреляют! Кто они, как не наши геологи?!

— Ума не приложу. Это такая же загадка, как и пропажа Кейвуса. Ну хватит, пошли спать! Костер, пожалуй, нужно приглушить, а то и вовсе погасить.

— Почему?

— Неизвестно, кто стреляет. Мало ли какие люди могут бродить в тайге! Вся эта история кажется мне очень подозрительной. Во всяком случае не будем выдавать своего присутствия, да еще во время сна, когда нас можно взять голыми руками.

Сережа некоторое время вглядывается в темноту, а затем быстро разбрасывает костер. Горящие ветки с шипением падают в ручей и уплывают. Меркнет тусклый свет тлеющих в костре углей; опускается ночь. Мы лежим, закутавшись по подбородок в одеяло, и смотрим в беззвездное небо. Вдруг где-то совсем близко раздается громкий выстрел.

— Что это? — схватив меня за руку, прерывающимся голосом шепчет Сережа.

— Тсс, тише! Быстро вылезай из-под одеяла и обуйся. Возьми нож; у меня молоток. В случае нападения беги и прячься в кустах. Условимся встретиться на той стороне ручья.

— Отойдем отсюда!! Ведь они запомнили место, где был костер!).

— Тсс! Сиди слушай!

Стиснув зубы и взявшись за руки, мы вслушиваемся в каждый шорох. Ровно плещется ручей, изредка шелестят невидимые ветки кустов. Кажется, тресни под ногой загадочного врага тоненький сучок, и то он грянет для нас громом.

Так проходит пять, десять, пятнадцать минут. Тихо. Волнение спадает, сердце бьется ровнее, мы уже не так напряжены и, осмелев, перешептываемся.

— А вдруг это нечистая сила! — Сережа шутит, это уже хорошо! — Нет, в самом деле. Ну кому, если не черту, могла понадобиться вся эта комедия со стрельбой!

В этот момент меня осеняет неожиданная догадка. Удивительно, как это не пришло мне в голову раньше!

— Боже мой, ты знаешь что? Я думаю, нас пугает сама природа. Как это я не додумался сразу!

— Именно?

— Мне кажется, что это не выстрелы.

— А что же?

— Скорее всего трещит лед в наледи!

— Вот это здорово! — хлопает себя по лбу Сережа. Какого же дурака мы валяли тут до полуночи!

Я немного сконфужен. Ведь это мне не следовало бы валять дурака, по справедливому замечанию моего Спутника!

— Видишь ли, мне никогда не приходилось ночевать у наледей, иначе я сразу бы раскусил эту чертовщину. Скорее всего дело в перепаде температуры при заходе и восходе солнца. Если я прав, ночью стрельбы не будет, а утром таинственный охотник опять появится у нашего костра!

— Что же, будем вновь разжигать костер?

— Стоит ли? Во-первых, тепло, а кроме того, и лень!

Мы молча лежим с открытыми глазами. Затем я слышу посапывание Сережи и, сломленный усталостью, засыпаю сам.

Где-то в глубине души еще дремлет не до конца преодоленный страх, поэтому я то и дело просыпаюсь, поднимаю голову или только открываю глаза, оглядывая поляну, в центре которой мы лежим. Всюду тихо и спокойно!! Закрыв глаза, я вновь засыпаю.

Утром, едва поднялось солнце, над наледью прогремел выстрел. Вскоре последовал залп из нескольких, почти одновременных взрывов и могучий утробный вздох.

— Это оседает наледь. Пока ты варишь завтрак, схожу посмотрю!

Через несколько минут я с трудом взбираюсь на прозрачно-голубоватую стену наледи. У краев она поднимается не меньше чем на два метра; ближе к центру толщина льда, вероятно, увеличивается до трех метров. На ноздреватой поверхности наледи почти всюду тонкий слой воды. По зияющим и скрытым трещинам эта вода уходит вниз и сливается с глухо звенящим в глубине речным потоком. Некоторые трещины так широки, что нужно через них перепрыгивать. Внизу видны большие сводчатые полости, в которых громкое эхо, как в пустой бочке, повторяет любой звук. Именно под такими сводами треск льда, стократно усиливаясь, превращается в напугавшую Нас канонаду! Теперь не остается никаких сомнений в причине загадочных выстрелов, отравивших нам половину ночи.

Идти по наледи страшновато. В любом ее месте, где прочность свода недостаточна, можно провалиться на дно промоины.

«Век живи, век учись!» — думаю я, соскальзывая на гальку и возвращаясь к костру, где Сережа уже приготовил ложки и со скрупулезной точностью разделил оставшийся кусок хлеба.

— Почему появляются такие большие наледи? — спрашивает, протягивая мне миску, Сережа.

— Наша наледь не так уж велика, — отвечаю я, стараясь не расплескать ложку драгоценного супа. — В долинах больших сибирских рек есть несравненно большие. Одна из них, в долине Индигирки, имеет даже собственное имя — Улахан-Тарын, в переводе с якутского «большая наледь». То сокращаясь, то увеличиваясь, эти громадные скопления долинного льда живут многие тысячелетия.

Наледи возникают только в условиях сурового климата на очень быстро промерзающих реках. Там, где зимние холода, сковав землю и реки, ставят преграду стоку грунтовых вод, эти воды пробиваются на поверхность и тут же замерзают, покрывая русло и прилегающие берега ежедневно нарастающей ледяной броней.

В очень жестокие морозы, когда проникшая через трещины в мерзлом грунте вода мгновенно схватывается корочкой льда, образуются многослойные водно-ледяные наплывы. Они очень опасны. В них глубоко проваливаются тракторы и машины; они встают страшным препятствием перед людьми. Попавшие в такое полужидкое крошево путники могут считать себя погибшими, если поблизости нет жилья, где можно сбросить с себя промокшую и оледеневшую одежду.

— Брр! — передергивает плечами Сережа, — вымокнуть, например, в шестидесятиградусный мороз!

— Да, один из моих друзей, будучи еще молодым и неопытным, провалился в такую живую наледь и спас себя только тем, что, не останавливаясь, бежал около пятнадцати километров до ближайшего зимовья.

— А почему, собственно, наледи образуются постоянно на одном и том же месте?

— Потому что пути подземных вод тесно связаны с геологическими разломами. Там, где разломы выходят на дневную поверхность, находятся и постоянные источники воды, благодаря которым наледи нарастают зимой до толщины в добрый десяток метров.

— Смотрите, — восклицает вдруг копавшийся в своем рюкзаке Сережа, — я нашел несколько конфет! — Он протягивает на ладони около десятка просыпавшихся из бумажного кулька карамелек.

— Давай сюда. Завтра они пригодятся нам больше, чем сегодня!

Через четверть часа, вскинув на плечи мешки и окинув привычным взглядом поляну — не забыли ли чего? — мы покидаем отныне памятное место. Всюду, где человек провел хотя бы одну ночь, он оставляет частицу своей души. Еще крепче врезаются в память места, где что-то глубоко затронуло душу. Отойдя с десяток метров, мы одновременно оглядываемся назад, как бы ожидая увидеть кого-то в опустевшем лагере. От залитого водой костра поднимается легкое облако пара и дыма. Брошенная постель из веток топорщит свои зеленые лапы.

Раздвинув ветки тальника, я спрыгиваю на галечник. Впереди стеной встают замыкающие ущелье горы. Он я поднимаются значительно выше границы леса; на голых скалах, как нарисованные, видны складки горных пород.

— Посмотри налево, видишь ту слоистую толщу гнейсов? А вон как причудливо изгибается белый слой! Это, конечно, ветвящаяся жила кварца. Если бы не спешка, нам следовало бы влезть и посмотреть, нет ли в ней руды. А на том склоне почти отвесная граница между слоистой толщей и массивными породами. Видишь, как резко серые полосатые обнажения сменяются красными скалами? Это гнейсы прорваны сиенитами, которые изучает Кейвус. Удивляюсь, куда же он все-таки девался? Боюсь, как бы не пришлось нам налаживать поиски пропавшей партии.

— Разве найдешь их в такой глухой тайге?

— Почему же нет? Правда, я надеюсь, что поиски все же не понадобятся. Но если по возвращении на метеостанцию мы ничего о них не узнаем, я радирую о высылке самолета. Придется с воздуха осмотреть все долины!

Нагретая солнцем пестрая галька хрустит под ногами. Над бегущим среди камней ручьем свешиваются букеты цветущих астр. В воздухе порхают прозрачнокрылые стрекозы. Если бы не тревога и голод, можно ли представить себе более приятную прогулку!

А оснований для беспокойства немало. Начать с партии Кейвуса, судьба которой пока окутана для нас тайной. Ее отсутствие на Анмандыкане и здесь на Омолоне может быть следствием и какой-либо трагедии, и непонятной небрежности. Только возвратившись на Кедон, мы узнаем что-либо определенное.

Беспокоит меня и мысль о нашем возвращении. Я могу ориентироваться лишь с помощью клочка восковки, на котором скопирован участочек мелкомасштабной карты. Но можно ли быть уверенным, выбирая путь по карте, один сантиметр которой соответствует двадцати километрам горной местности! Естественно, что приходится рассчитывать скорее на интуицию, чем на несколько неясных черточек, изображающих на ней реки и ущелья!

Не меньше тревожит меня и нагоняющий нас голод. Уже нынче утром мы вышли из лагеря, чувствуя, что могли бы съесть за завтраком раз в пять больше. Вечером нас ждет еще более скудный ужин. На следующий день не остается ничего, кроме щепотки чаю, нескольких кусков сахару и горсти дешевой карамели. Хорошо, если нам посчастливится завтра к вечеру дойти до метеостанции. Иначе придется рассчитывать только на ягоды!

Ущелье, по которому мы шагаем, становится все более крутым. Растительность почти исчезла, но склон смотрит на юг, и здесь не так сурово, как в истоках Кедона. Время близится к полудню; яркое солнце отражается от розовых сиенитов. Идти тяжело и жарко. Все же я отбиваю молотком маленькие образцы камня и сую их в карман.

— Зачем они вам? Ведь этот массив уже должен быть заснят Кейвусом, и сиенитов у него, наверно, до черта!

— Лишний образец не помешает. Это очень интересная разновидность сиенитов с нефелином и другими минералами, которые встречаются с рудами редких металлов. Месторождения часто находят случайно. Поэтому всегда нужно быть настороже… Вот мы идем под этой скалой и как будто ничего примечательного в ней не видим, а с другой ее стороны может скрываться богатейшая жила!!

— Раз все сводится к случаю, собственно говоря, незачем быть геологом, чтобы искать руду?

— Это не так! Нужно очень многое знать, прежде чем сможешь определить благоприятный для поисков район, а в нем особенно подходящий участок. Но в конце концов именно случай либо подведет тебя к жиле, либо проведет в двух шагах от цели!

Тем временем склоны ущелья превратились в стены. Между ними бежит и прыгает стесненный ручей. Нам приходится взбираться на все более высокие пороги, с которых шумно падает сверкающая струя воды. Местами теснина совсем непроходима, и мы осторожно ползаем мимо нависающих скал. Сиениты давно уступили место белесым слоистым породам. Это та же толща вулканических туфов, что и на берегах Кедонского озера. В истоках ручья под ними показались древние полосатые гнейсы. Знакомая геологическая обстановка прибавляет мне уверенности.

Через несколько километров скалы настолько сблизились, что я могу коснуться кончиками пальцев обеих стен ущелья. Извиваясь, каменный коридор круто лезет к водоразделу. Наконец впереди блеснуло голубое небо с краешком яркого облака. Ущелье кончилось. Отсюда тянется нескончаемо утомительный подъем к седловине между двумя господствующими над местностью вершинами. Под ногами блестят чешуйками слюды плоские обломки гнейса. С каждой минутой подъема расширяется утонувший в дымке горизонт. Внизу постепенно разворачивается громадная, уходящая на север долина Омолона. Самой реки не видно, она лишь угадывается в густой полосе пойменного леса, где медленно текут ее мутные волны. Широчайшая, покрытая лугами, лесом и болотами пойма незаметно сливается с темно-зелеными склонами, что уступами поднимаются к замыкающим горизонт густо-синим горам. Гряда за грядой, вершина за вершиной они тянутся, покуда хватает взор. На юге, в верховьях Омолона, громоздятся снеговые пики, белизна которых сливается с неподвижными гроздьями кучевых облаков. Отсюда невозможно различить, где кончается линия гор и начинаются облака.

Легкий ветер доносит до нас отдаленный, но быстро нарастающий гул самолета. Неужели над этой глухоманью проходит авиалиния?

Из-за водораздела невысоко над горами показывается двухмоторный самолет. Он держит курс на восток. Солнце отражается от белых крыльев. Он пролетает прямо над нами, и в этот момент оба пропеллера черточками обозначаются в небе. Мы присаживаемся на камень и курим; шум моторов медленно замирает в тайге.

Длинный и пологий подъем в конце концов иссяк. Между обеими вершинами тянется покрытая щебнем и низенькими кустиками альпийской голубики плоская гряда. По другую ее сторону открывается широкая перспектива бассейна Кедона; здесь тоже уходят к горизонту ряды синеющих гор. Высокие хребты загородили мир со всех сторон. Голые и лесистые склоны, крутые ущелья и пологие долины, реки, ручьи и водопады — все затянуто солнечной дымкой и уходит в бесконечность. А в центре этой грандиозной панорамы мы с Сережей! Кроме нас, нигде не видно никаких признаков жизни. Ни человека, ни зверя, ни птицы! Поневоле в душу прокрадывается.

Тягостное чувство отрешенности, нетерпеливое желание чем-то нарушить безмолвие и доказать себе, что еще не растворился в этом бесстрастном пейзаже.

— До чего одиноко! — говорю я Сереже. На таких вершинах особенно остро чувствуешь свою бренность.

— Э, нет, — говорит Сережа. — Я этого не чувствую!) Скоро мы проведем сюда дороги, заселим тайгу и запросто покорим дикую природу. Разве не так?

— Мне ли этого не знать? Ведь я тоже прокладываю пути в тайгу! И все же стоит природе слегка повести плечами, как исчезают города и погружаются в океан континенты.

— Философия пессимизма!

— Ничего подобного! Протест против бахвальства? Я не меньше твоего верю в человеческий разум и в нашу способность противостоять могуществу природы. Но только неразумный забывает о неравенстве сил. Признайся, что ты и сейчас просто храбришься!

— Признаюсь, — ухмыляется Сережа. — Молчу! Тем более что криком тут не поможешь.

— Да, кричи не кричи — услышат только камни… Впрочем, кричать и унывать незачем. Давай-ка подумаем, в какое из этих ущелий лучше спускаться!

Мы подошли к краю седловины. Отсюда начинается сперва покатый, а затем все более крутой спуск. Перед нами несколько разветвляющихся ущелий. Начинаясь в одной и той же части водораздела, они могут разойтись дальше на многие десятки километров. Избрав не то ущелье, мы рискуем намного удлинить путь. Для сытого человека такая перспектива не очень страшна, но голодному и усталому она может принести много неприятностей.

Я задумываюсь. Вероятно, выгоднее спускаться по правому ущелью. Километров через восемь — десять оно, если судить по карте, должно выйти к невидимому отсюда озеру в долине Кедона. Левее видны три или четыре других распадка. Они круто врезаются в горный массив и выходят в главную долину, вероятно, значительно выше озера. Избрав первый из этих путей, мы направимся прямо к цели, второе направление прибавит нам несколько лишних часов ходу.

Казалось, раздумывать нечего. Но меня смущает крутой поворот вправо, который делает первое из ущелий километрах в полутора отсюда. Куда оно направляется дальше, мешают видеть горы.

— Я боюсь, как бы не угодить опять в долину Омолона!

— Не дай бог! — содрогается Сережа. — Не нужно рисковать. Пойдемте в один из средних распадков, и он наверняка приведет нас если не к озеру, то к Кедону!

— Чтобы не попасть впросак, давай взберемся на эти вершины и сориентируемся. Ты полезай на ту, а я на эту гору. Главное, определить место Кедонского озера. Добравшись до него, мы можем считать себя дома!

Через несколько минут Сережа еле виден на сером склоне соседней вершины. Я тоже медленно карабкаюсь по глыбовой гнейсовой осыпи. Плоские камни шевелятся, как живые. Многие из них скользят под моей тяжестью, и мне приходится балансировать, чтобы не свалиться. Наконец я попадаю на слегка утоптанную баранью дорожку, каких много в северных горах.

Тропы горных баранов огибают вершины по пологим кривым, местами расширяются в небольшие площадки- лежбища, пересекают одна другую и внезапно без видимых причин прерываются на полусклоне. Появление таких хорошо распланированных тропинок на крутых склонах безлюдных от века гор кажется совершенно удивительным. Однако даже несведущий человек сразу поймет, кто их проложил. Ему подскажет высохший бараний помет и следы раздвоенных копытец.

Бараньи тропинки — истинное благодеяние для охотников и геологов. Столетиями ходят по ним животные, выбирая наилучшее направление и постепенно уплотняя грунт и каменные россыпи.

На вершинах гор их не беспокоят комары и оводы, отсюда острое зрение позволяет загодя увидеть приближающуюся опасность.

Я останавливаюсь отдышаться на крошечной площадке, где только что лежали два диких барана. Под круто вздернутой глыбой гнейса видны два продолговатых углубления, выдавленных в твердой, как камень, почве многими поколениями лежавших здесь животных. Кучки совершенно свежих темных шариков, еще не впитавшиеся в землю зеленоватые лужицы говорят о том, что потревоженные бараны сорвались отсюда всего несколько минут назад.

Покурив, я осматриваюсь. Подниматься выше нет смысла. Отсюда хорошо видно, что самое правое из ущелий, как я и опасался, уходит к Омолону…

Таким образом, если бы не осторожность, мы рисковали бы очень многим, может быть и жизнью. Холодок пробегает у меня в груди, но тут же я облегченно вздыхаю: «Ну уж если судьба уберегла нас от этого несчастья, то нам и дальше бояться нечего!».

Какой же из трех левых распадков быстрее всего выведет нас к Кедону? Я всматриваюсь в затуманенную даль. Километрах в двенадцати вырисовывается покрытая светлыми осыпями горная гряда. По-видимому, это та самая возвышенность, у подножия которой лежит Кедонское озеро. В таком случае красноватые горы левее, где ползет сейчас густая тень облака, находятся выше озера, а массивная группа гор далеко у горизонта — это истоки Кедона и перевал к Анмандыкану. Словом, мы должны спускаться во второе справа ущелье.

Только теперь я чувствую, как тревога, долго гнездившаяся в моем сердце, постепенно рассеивается. Нам нужно поскорее добраться до озера, и тогда завтра к вечеру мы можем быть на метеостанции. Отбросив окурок, я поднимаюсь с камня и, захватив образец серого гнейса, быстро спускаюсь к Сереже.

Ползая на коленях, он обирает крошечные кустики голубики и жадно сует в рот пригоршни крупных кисловатых ягод. Только сейчас я вспоминаю, насколько мы голодны. Более чем скудный завтрак давно забыт, и наши желудки настойчиво требуют пищи. Я опускаюсь на пружинящий ковер серебристого ягеля и, переползая с места на место, тоже принимаюсь за ягоды.

— Все в порядке! Сейчас немного подкрепимся и пойдем в ту лощину. Надеюсь, будем ночевать у озера!

— С моей вершины хорошо просматривался омолонский склон, — говорит Сережа. — Это предательское ущелье сильно расширяется и уходит на северо-восток. Я не смог разобрать, где именно оно соединяется с Омолоном. Вероятно, не ближе двадцати — тридцати километров. Вот счастье, что мы туда не сунулись!

— Да, особенно потому, что вначале этот распадок показался нам наиболее подходящим. Пример вреда формальной логики в применении к природе!

— Любимая тема моего шефа! — иронически замечает Сережа.

— Конечно! Я всегда помню, что природа создана не для нашего удобства и не по правилам таблицы умножения. Надеюсь, что и ты этого не забудешь, не то когда-нибудь непоправимо ошибешься!

Голубика, даже если съешь ее много, наполняет желудок, но по-настоящему не насыщает. Поэтому, перед тем как спуститься с водораздела, я бережно достаю из кармана по паре карамелек. Мы трогаемся в путь, стараясь не разгрызать пахнущие фруктовой эссенцией конфеты. Они медленно тают во рту, и острое чувство голода на короткое время пропадает.

Этот переход был необыкновенно мучительным. Основательно ослабев от недоедания и тяжелого подъема на перевал, мы вдобавок попали в заросли низкорослой ольхи и полярной березы. Проклиная все на свете, я то высоко поднимаю ноги, пытаясь перешагнуть через дьявольские хитросплетения, то лезу сквозь них напролом. У Сережи ноги короче, ему приходится труднее; он еле поспевает за мной. Вконец измотанные, мы все же вырываемся наконец на чистое место и облегченно вздыхаем.

Набежавший из долины Кедона короткий ливень промочил нас до нитки, размочил почву, и наша стертая до дыр обувь отчаянно скользит в набухшей глине или отстает от ног под тяжестью налипших лепешек.

— Прибавь шагу! — поторапливаю я Сережу. — Нужно засветло добраться до озера. Соберем побольше дров, чтобы просушить одежду и место для постели.

— Стоит ли так торопиться? Добраться бы до Кедона, а заночевать можно в любом месте, где есть дрова!

Пожалуй, Сережа прав. Если заночуем и выше озера, не беда. Правда, завтра у нас останется более долгий путь, но мысль о близкой цели прибавит нам сил!

Конечно, мы не дошли до озера. Перед закатом показалась долина Кедона и живописная рощица, где мы уже были несколько дней назад. Стройные лиственницы и стелющиеся кусты кедра букетом поднимались на высокой террасе правого берега. Лучшего места для лагеря не придумаешь.

— Хватит! Ноги больше не идут, ночуем здесь!

Ни Сережа, ни я никогда не забудем этой последней стоянки. Когда разгорелся большой костер и тускнеющее небо осветилось снопом искр, усталость почти слетела с наших плеч. Полуголые, мы приплясываем вокруг огнедышащей горы дров, поворачиваясь к ней-то одним, то другим боком. Однако, обсохнув и отдохнув, мы с еще большей остротой чувствуем голод.

— Эх, хорошо бы краюху хлеба, — горько вздыхает Сережа, — с маслом да с большой миской каши!

Выпив по дымящейся кружке сладковатого чая, в который влит весь остаток водки, мы готовимся ко сну. Алкоголь подействовал на голодный желудок немедленно. Прошедшее и будущее рисуются сейчас главным образом в юмористических тонах. Пошатываясь и пошучивая, мы сдвигаем костер в сторону и, убрав угли, застилаем прогретую землю толстым слоем веток. Едва укрывшись одеялом и вытянув ноги на теплой постели, сразу засыпаем. Закрыв глаза, я еще слышу смолистый запах распаренных веток и ощущаю жар от горячей земли. Отстранясь на более прохладное место, я погружаюсь в полный причудливых видений сон…

До метеостанции мы добрались лишь к исходу следующего дня. Последний день нашего путешествия тянулся как нескончаемый и томительный кошмар. Собственно говоря, мы выбились из сил уже у озера, не пройдя и пяти километров от ночлега. А нам нужно было пройти еще двадцать. Мы шагали как автоматы, стараясь ни о чем не думать, никуда не смотреть и ни о чем не говорить. Никаких лишних усилий, одна цель — дойти!

Перед уходом я разделил все, что осталось съестного, — по четыре карамельки и по куску сахара. Сережа съел все сразу, я пытался растянуть свои запасы хотя бы до полудня. Однако вскоре, заметив страдальческий взгляд юноши, я отдал ему одну из своих конфет и разом прикончил остальные. Самым страшным в этот день был, впрочем, не голод — тяжелее была безмерная усталость. Измученное тело больше страдало от необходимости передвигать чугунные, негнущиеся ноги, чем от сосущей пустоты желудка!

Когда в конце этого длинного дня мы добрели до края поселка, в густых вечерних сумерках показалось какое-то движущееся светлое пятно, за ним другое. Через несколько минут мы услышали фырканье и топот стреноженных коней.

— Лошади?! — хрипло пробормотал Сережа.

…Это действительно были лошади из партии Кейвуса, Их пригнали сюда два дня назад — с недельным запозданием против срока и совсем не с той стороны, откуда они должны были бы прийти по плану!

— Будь у всех наших геологических партий походные рации, — сказал позже, отставляя кружку с чаем, Петр, — Кейвус бы радировал: дескать, обнаружил руду, поэтому изменил маршрут и запоздал с лошадьми, извиняюсь, подождите. И все было бы в порядке!

— Дайте срок, Петя, будут у нас, геологов, не только радиостанции, но и вертолеты! Однако и в таких условиях данное слово и взятое обязательство должны лежать в основе человеческих отношений. Без этого никакая техника не поможет!

Впрочем, крепкий сладкий чай и мирная под аккомпанемент сверчка беседа скоро смягчили мое сердце, и, отправляясь спать, я уже подтрунивал над втянувшимися щеками Сережи.